Марионетки и кукловоды

Михась Южик

Марионетки и кукловоды

роман (перевел с белорусского автор)

«Еще немного, и мир уже не увидит Меня;
а вы увидите Меня, ибо Я живу,
и вы будете жить» (Иоанна 14 : 19).


1

— Нет! Ну это ж невозможно больше терпеть! — вскричал главный режиссер, он же директор драмтеатра «Китеж» Аркадий Бабаевский. — Я прекращаю! Слышите, я прекращаю этот отвратительный фарс! Перерыв!

Он вскочил со своего кресла, повернулся к актерам спиной и зашагал к выходу из зала. Но вдруг, точно подстреленный, остановился, обернулся к сцене и бросил:

— Пугач, жду вас через пять минут в своем кабинете. — И пошел, уже не озираясь.

Актеры начали шумно расходиться по гримерным, а упомянутый Пугач, молодой человек лет тридцати в облачении старосветского лакея, понурив голову, поплелся в сторону служебных помещений.

Вскоре в кабинете главного произошел следующий диалог.

— Скажите, Пугач, — говорил краснолицый толстяк Бабаевский, развалившись в мягком кресле. — Скажите по совести… Вам что, надоело у меня работать? — И с откровенной нелюбовью уставился на своего подчиненного.

Здесь надо сделать некоторые пояснения. Из всей труппы только к Сергею Пугачу обращался Аркадий Григорьевич на «вы». Это официальное обращение как бы держало его на надлежащей дистанции от нелюбимого актера, спесивый характер которого раздражал Бабаевского с первых же дней их сотрудничества. Как-то, года три назад, главный на репетиции сильно накричал на Пугача, выбранил, и тот прилюдно его осадил, попросив выбирать выражения и называть его на «вы». С той поры Бабаевский, который был запанибрата почти со всеми актерами, стал нарочито обращаться к парню на «вы» и при этом сделался непомерно требователен и придирчив к служебным обязанностям Сергея. Пугач стал играть у него малозначительные, непрестижные и даже оскорбительные роли.

Вот и сейчас потешно выглядела эта пара: дородный самоуверенный Бабаевский в кресле и неуклюжий в причудливой стародавней одежде, худощавый, будто недокормленный Пугач. Впрочем, отметим, что до ролей второго-третьего плана Сергей дошел в основном по своей вине, несколько раз явившись на репетицию пьяным, а однажды сорвал и спектакль. После чего он три месяца находился вне штата, а затем был поставлен Бабаевским на роль безмолвного слуги Ивана. Прозябал он на таких Иванах и по сей день.

Пугач уже с год прилагал колоссальные усилия, чтобы найти себе место в другом театре, так как понимал, что житья ему здесь не будет. Но в столичные труппы было не пропихнуться, в провинцию же уезжать не хотелось. Он со студенческих лет был напуган рассказами русских классиков про злую участь провинциальных актеров. Надежды, однако, не терял, не прекращал поисков места под солнцем, а покамест вынужден был сносить издевательства Бабаевского, которого «терпеть ненавидел».

— Так я слушаю вас, — ядовито смотрел снизу вверх Аркадий Григорьевич на человека в облачении лакея. — Почему вы не желаете исполнять ваши служебные обязанности?

— Почему… желаю… — пробурчал исподлобья Сергей, теребя полы кафтана.

— Слушайте, Пугач, — досадливо поморщился режиссер, — вы нормальный человек или нет?

— А что такое? — насупился подчиненный.

— А то «такое», что я вас уволю к чертовой матери, если еще хоть раз полезете за рамки данной вам роли! Какого лешего вы в третьем действии прохаживались на заднем плане с умным видом, а после уселись в кресло и постукивали каблуками?!

Актер промолчал.

— Не вам ли позавчера было сказано стоять столбом… Слышите, стол-бом на задним плане и не дергаться, не нарушать тишину, так как в этот момент длится пауза в ключевом монологе главной героини. — (Главную героиню играла тридцатилетняя Танька Заремба, сожительница Бабаевского.)

— Так зачем же человек на заднем плане, если он столбом стоит?

— Мол-чать! — гаркнул главный, привскочив с кресла. — Не рассуждать! — Он скомкал на столе какую-то бумагу и со злобой вытаращился на Пугача.

Тот дерзко (так показалось режиссеру) посмотрел на начальника.

— Работа актера — тоже творчество… — заметил он.

После этих слов Бабаевский почувствовал, что кровь хлынула в голову, и не на шутку перепугался, что его разобьет паралич. Недавно врач, его хороший приятель, ввиду полнокровия предупреждал его о возможных последствиях. Конечно, Аркадий Григорьевич ненавидел этого нахала Пугача, но не во вред же своему драгоценному здоровью!

Он как-то обмяк, опустился в кресло и осторожно, дабы не спровоцировать увеличение давления в мозговых сосудах, с тихим бесстрастием произнес:

— Ступайте, Пугач… Это последнее вам мое предупреждение.

Сергей, с едва уловимой кривой усмешкой, повернулся и потопал в своем несуразном кафтане лакея к выходу. Даже со спины он казался Бабаевскому слишком спесивым и гордым.

«У, рожа! — вновь проснулся не до конца обузданный гнев, но режиссер спохватился и начал себя усмирять: — Спокойно, только спокойно…» — Он приложил пальцы к сонной артерии, боязливо прислушиваясь к сердечным тактам, что понемногу редели и приходили в норму.

Еще не хватало ему трепать нервы по таким пустякам! В свои пятьдесят лет он только и почувствовал вкус к жизни, бросив наконец осточертевшую престарелую жену и сойдясь с молодой белотелой Таней Зарембой. Поэтому здоровье теперь ой как понадобится. Тем более что ушел из семьи Аркадий Григорьевич нехорошо, со скандалом. И не в супруге тут дело: с этой психопаткой он давно, уже лет десять, как на ножах. А последние два года так хоть совсем домой не приходи — настолько замучила мелочными придирками, ревностью. Как женщина она давно ему неинтересна. А он творческий человек, между прочим! Ему нужны бодрость духа, порыв, страсть, если на то пошло. А иначе какой он к чертям режиссер! И вот тут подвернулась Заремба со своим пышным бюстом… У-ух! Прошел год их связи, а при одной мысли про эту часть тела дрожит он, пятидесятилетний глава семейства, словно юнец в пору полового созревания. Конечно, изменял он жене и прежде, изменял всегда. Не то чтобы очень часто, но были такие периоды, свойственные каждой творческой личности, когда ну ничто не веселит, не влечет, когда все опротивело. Это настроение, этот накопившийся стресс режиссера, а затем и руководителя театра он снимал не рыбалкой, не водкой — женщинами. Благо охотниц хватало, только дай знак! Но делал это Аркадий Григорьевич без всяких признаков обожания, любви, предпочитая всему телесный аспект. Посему женщин (преимущественно актрис) выбирал молодых, горячих, чувственных до бесстыдства. С ними легко было сходиться, легко расставаться, легко снюхиваться вновь. Да и не требовали они ничего, кроме этой лихорадочной возни в его кабинете — в неурочные часы, а то и в перерывах репетиций, перед спектаклями. Ради жизненного тонуса. Чтобы спорилась работа и не покидало творческое вдохновение. Такую психологическую установку, такое оправдание своим похождениям много лет давал себе Бабаевский и потому избежал он укоров совести и в глаза жене и детям смотрел открыто и искренне. Детей он любил, жену терпел и этак рассчитывал дождаться почтенной, благообразной старости.

И надо же было такому случиться, что в пятьдесят лет съехал он с рельсов настолько, что, оставив четырехкомнатную уютную квартиру и двух сыновей-студентов, переселился к тридцатилетней актрисочке в жалкую однакомнатую конуру. Влюбился, старый черт! Влюбился по-настоящему, страстно, ревниво и цепко.

А начиналось все это с того же банального тела! С того же бюста, с тех же ручек и ножек! Втрескался, вляпался, увяз по самую макушку… Стареешь, стареешь ты, брат Бабаевский. Сантиментов хочется тебе, дружище, ласки, тихих семейных вечеров с любимым человеком, лирики… Не удовлетворяют уже тебя это суетливое ныряние под юбки, торопливое срывание одежд, это звериное наваливание всем своим грузом на миниатюрных Анжел, на крутобедрых Наташек. Хочется, чтобы и по головке кто-то погладил, и приготовил что-нибудь вкусненькое, и галстук поправил перед работой, и… Короче, всего того хочется, чего уже давным-давно не додает ему законная супруга.

Так что ничего не оставалось Бабаевскому, как уйти из дому и сожительствовать со своей подчиненной. Парни подросли, рассуждал он год назад, на ноги поставлены, в институты устроены, да и деньгами он их не обидит… Но вышла оказия: прокляли его сыновья, отреклись от родного отца; да еще и в прессу этот скандал просочился. Тогда, в эйфории своего любовного увлечения, не слишком переживал по этой причине Аркадий Григорьевич. «Свинюки неблагодарные! Ну и шут с ними! — отмахивался он тогда от этой проблемы. — Погоди, попросят они у меня денег». Но не только денег не попросили неблагодарные его отпрыски, а и знать его не хотели и за год не позвонили ни разу. И Григорьевич им не звонил — не позволял гонор. Тем более что дошла до него молва, будто бы распространяют про него сыновья разные мерзкие сплетни, так возненавидели родного отца.

И вот, спустя год после разрыва с семейством, затревожился опальный его глава, не шутя задумался о своем будущем. Поневоле вставали щемящие, нелицеприятные вопросы перед пятидесятилетним Аркадием Григорьевичем. Ничто не вечно под этим небом, и когда-нибудь (а возможно, и недолго ждать) состарится он, Бабаевский, одряхлеет. Потеряет он и должность директора драмтеатра, и режиссера. Выпрут его оттуда молодые и сильные. И уже как само собой разумеющееся представлялась ему страшная перспектива расставания с молодой и прелестной Татьяной. Ибо будет ей в его шестьдесят лет всего только сорок… На кой ляд ей немощный старикан?

Эта двадцатилетняя разница между ними неотвязно угнетала Аркадия Григорьевича. Кому, как не ему, знать, на чем зиждятся тесные взаимоотношения между мужчиной и женщиной. А тут, как на беду, уже в пятьдесят лет — непростительно рано! — началось резкое ослабление его мужской потенции. А пару раз так и вовсе выходили конфузы. Приходилось путано оправдываться усталостью, недомоганием. Это ему, Бабаевскому, про «геройства» которого в кулуарах театра ходят легенды!

И забеспокоился из-за этого Аркадий Григорьевич, запаниковал, по докторам бросился. Нынче хватает всяких частных сексологов. Успокоил один, прописал таблеток дорогих заграничных, посоветовал не переутомляться, не нервничать, снизить кровяное давление… Снизать давление! Да где ж ты его понизишь, проклятое, когда такие, как Пугач, его повышают и повышают. Тут либо увольняйся, либо помирай стоя. И отступать некуда, в старую семью не примут. С ужасом, все чаще и чаще, представлялась Бабаевскому его недалекая, немощная и плаксивая, старость. Напористо рисовало живое режиссерское воображение грязную комнатку и высохшего старика, что сидит у окна, бесцельно уставив остекленелые глаза на улицу. А то вставал перед мысленным взором инвалидный дом на Дражне (Аркадий Григорьевич как-то устраивал там благотворительный спектакль). Эти пропахшие мочой, медикаментами и манной кашей коридоры, эта казенная мебель, эта живая могила… Эх, доля его горемычная. Бросит, непременно бросит его красавица Заремба, сойдется с каким-нибудь плечистым кобелем, или найдет себе нового режиссера-сожителя. И поневоле овладевала им затаенная злоба на Татьяну за ее молодость, за ее бесстыдно красивое тело, за то, что живет она с Бабаевским ради карьеры. И так далее и тому подобное.

Но ничего, он еще поборется! Только нужно себя беречь, только принять таблетку…

Воровато оглядевшись, Бабаевский налил из графина воды, выудил из верхнего ящика стола синюю пачку, достал из нее розовую капсулу, положил в рот и проглотил, запив водою. Пачку тут же спрятал в ящик и замкнул на два оборота ключа.

Это был какой-то замысловатый препарат по омоложению организма и увеличению сексуальной активности. По словам доктора, эти капсулы делают из мужчины тигра. Принимал их Бабаевский пятый день, но с тревогой отметил, что не только он тигром не стал, но и простым серым волком не сделался. Успокаивал себя тем, что прошел малый срок от начала приема, что лекарства, даже самые действенные, не могут давать моментального эффекта. Но потаенная тревога, боязнь оказаться несостоятельным и быть отвергнутым, прочно сидела в сознании и последний месяц мучительно отравляла жизнь.

2

Как только Сергей Пугач выбрался из директорского кабинета и поплелся в нелепом своем убранстве по коридору, с противоположной стороны, из выхода на лестничный пролет, высунулась женская фигура в парике и, чуть переждав, стремительно прошелестела в апартаменты Бабаевского. То была Танька Заремба.

Но прежде чем рассказать, что же произошло внутри кабинета, остановимся на этой особе.

Родом из райцентра, воспитанная в семье обыкновенных служащих, Татьяна Заремба уже в четырнадцать лет поняла, что будет артисткой. Природа не обидела Таню ни лицом, ни фигурой. Скорее напротив, слепила из нее эдакий совершенный образец женской привлекательности, порочной красоты. Была она среднего роста, с точеными плечами и шеей, узкой талией, стройными длинными ногами, в меру широким, не вульгарным, тазом. Черноволосая, с черными же хитроватыми огнистыми глазами, со смуглым румяным лицом. Все перечисленные достоинства тела сами по себе в природе не редкость, но очень редко они сочетаются в таких великолепных пропорциях, как у Татьяны. Зачастую гениальное произведение искусства — а надо признать, Заремба была гениальным творением природы — имеет небольшой изъян, неправильность, лишь придающую ему силу. Такой неправильностью была дивная, более крупная, чем того требуют классические пропорции, Танина грудь.

Именно из-за этой роскошной груди ощущала Татьяна постоянное, упорное и напряженное внимание к себе со стороны мужского пола. Уже с пятнадцати лет редко удавалось ей пройти по городу, чтобы не подвергнуться сексуальному домогательству. Клеились к ней все — от сопливых малолеток до плешивых стариков, от солидных отцов семейств до забулдыг. Это был бесконечный, безостановочный поток похотливых особей, этакая воображаемая очередь, неотступно стоящая под дверью Таниной квартиры. Временами ей делалось страшно и гадко и вся дальнейшая жизнь виделась как отчаянное отмахивание, отбивание от этой яростной очереди. И Заремба некоторое время боролась против нее. Но действительность свое взяла. На одной вечеринке она познала мужчину: почти насильно ей овладел приятель одноклассника, студент. И с первого же раза, что у девчат бывает крайне редко, Татьяна испытала все плотское наслаждение таких отношений. Спустя три месяца она уже жила напряженной сексуальной жизнью, ухитрялась иметь нескольких любовников одновременно. Заремба быстро поняла, что этот поток похотливых мужиков, которого она ранее так страшилась, не такая уж и плохая штука. Ведь иные женщины способны привадить за жизнь двух-трех мужчин — не более, и за это готовы пожертвовать чем угодно. А ей, Зарембе, все дается легко, играючи. Надо лишь умело управлять этим потоком, пускать его в нужное русло. Потому что богат он на мужчин, которые за то, чтобы лапать ее за грудь, тискать ляжки и кусать за живот, будут стелиться перед нею подстилкой, ползать на коленях, дадут денег, продадут родную мать…

Красота, поначалу приносящая Тане столько проблем, сделалась товаром, за который можно получить многое.

В основном благодаря этой красоте (а не артистическому таланту, который был посредственным) удалось ей поступить в театральный институт, успешно сдавать сессии, а затем устроиться в один престижный театр. У Бабаевского она работала только два года и уже через год сделалась фактически вторым человеком в театре, после директора. Ибо за пятнадцать лет близких взаимоотношений с мужчинами знала она про них все и управляла ими отлично.

И тем не менее, личную жизнь Татьяны Зарембы можно считать неудачной. Так нередко бывает с чрезмерно привлекательными женщинами. Поскольку слишком уж длинная, разномастная и яростная стоит за ними очередь, слишком непросто разобраться в ней и выбрать того единственного правильного, что даст и любовь, и благосостояние, и детей, и опору…

При всех своих способностях, замужем Таня была только раз. Но и этого раза хватило с гаком. В двадцать пять лет вышла она за актера своего театра, ровесника. И талантливый, и Аполлон телом. С двухкомнатной квартирой в центре столицы. И любовь такая была, что зимой стекла их спальни плавились. Но налюбившись до посинения, где-то через три месяца после загса обнаружилось, что надо ж как-то еще и жить. Что жизнь — не только постель, и не только сцена, а повседневная борьба за существование со всеми ее атрибутами: добыванием и приготовлением пищи, уборкой квартиры, стиркой белья и прочим непоэтическим грузом. А тут два холерика, два развращенные эгоиста, которые этого не только делать не любят, не хотят и не умеют, а еще не терпят никакой над собой власти и принуждения.

Уже через полгода семейная жизнь стала для Татьяны сущим кошмаром. Квартира зарастала пылью и грязью, в холодильнике было пусто, а некогда пылкая любовь превратилась во взаимоненависть, взаиморевность и взаимомучительство. Тут впервые узнала Заремба, что мужчина может не только ласкать, целовать и носить на руках, а еще и бить ее слабое тело. В пылу скандалов этот молодчик, бывало, таскал ее по квартире за волосы, запирал в ванной, выгонял голую на лестничную площадку, разбивал табуретками стекла окон. Словом, своевольничал со всем темпераментом и фантазией артиста. А потом каялся, ползал перед ней на коленях, обнимал, нес в постель и вновь любил до беспамятства.

С трудом удавалось Татьяне запудривать перед репетициями-спектаклями следы побоев. Так выдержала она чуть больше года. Потом добилась развода: шумного, буйного, через суд и общественную организацию театра, куда пришлось принести заявление с описанием некоторых интимностей.

В результате мужа уволили из театра, вскоре вынуждена была уйти оттуда и Таня, так как коллектив, почему-то ставший на сторону мужа, от нее отвернулся. С год валандалась она без постоянной работы, подзарабатывала в телевизионных массовках и одноразовых шоу. Хорошо хоть удалось полквартиры оттяпать у благоверного — было где притулиться. А по правде говоря, жила она этот год за счет мужчин разных. Был у нее и молодой художник, и благопристойный семьянин профессор, и бизнесмен средней руки и даже один богатырь грузчик.

Когда наконец нашла она работу в театре Бабаевского, уже спустя месяц, наслушавшись сплетен про падкость директора на слабый пол, знала Заремба, что его песенка спета. Однако проходили недели и месяцы, а не удавалось завлечь искушенной Татьяне в свои сети старого сладострастника. А все оттого, что работала она с другими режиссерами, и пробиться на роль к Бабаевскому не выпадало возможности. Короткие ж встречи в людных кулуарах театра результата не приносили. Но терпела Татьяна, нарочно не заводила себе любовника из молодых актеров, что с первых же дней активно ее домогались. Она знала, что рано или поздно возьмет директора с потрохами, а мужики больно ревнивы к прошлому. Поэтому жила по-прежнему с художником и профессором.

И лишь только Татьяне удалось попасть на репетицию к Аркадию Григорьевичу, судьба его была решена окончательно и бесповоротно. Бросил Бабаевский семью, был публично проклят сыновьями, за глаза осмеян труппой, переселился из четырехкомнатной квартиры в Зарембину конуру, но считал себя самым счастливым человеком на свете.

Вскоре стал Григорьевич рабом своей подчиненной. Выдохся старик уже после трех месяцев любовной жизни с молодой ядреной Зарембой. Не поспевают его возможности за его аппетитом. И, чувствуя эту вину, на все для нее готов теперь директор театра «Китеж». Главная роль в лучшем спектакле — Татьянина. Пусть завидуют коллеги, пусть заливаются желчью. Чихать ей на их любовь, ей нужны прилюдное уважение и почести. А уважают и почитают сильных, влиятельных и успешных. Пробил ей Бабаевский кинопробы в двух сериалах. Одна, правда, сорвалась — никак не захотел поверить главный режиссер в ее гениальность. Так он и в постели с ней не был! Поверил бы мигом. Ну да черт с ним. Зато в другой, еще более денежный, сериал она прошла как по маслу. Теперь ожидает начала съемок.

3

— Сколько раз я тебя просил, Танюсик, — с упреком смотрел Аркадий Бабаевский на Зарембу, — не заходить сюда в урочные часы.

Он вскочил с кресла, торопливо зашагал к двери и замкнул ее.

Татьяна, пустив мимо ушей его замечание, направилась к холодильнику, что стоял в дальнем углу просторного кабинета. Как у себя дома, она открыла его и начала шарить внутри. Вскоре выудила пачку ананасового сока, налила в фужер и развалилась в кресле, потягивая желтоватый напиток.

— У-у-ф, что-то я переутомилась сегодня, — искусственно томным голосом сказала актриса и, вдруг что-то вспомнив, добавила куда живей: — а что это Пугач вышел такой побитый?

Бабаевский сердито махнул рукой и опустился в свое рабочее кресло.

— А то, что этот живоглот в могилу меня загонит своими выходками. — Он взял авторучку и начал нервно перебирать ее в пальцах. — Вот уже где — мала куча да вонюча! Мертвого достанет…

— Ты просто к нему неравнодушен.

— Да, по мне б, хоть он под землю провались! — фыркнул Аркадий Григорьевич. — Не умеешь играть, так хоть другим не мешай. Какого лешего он только что подносом крутил, как жонглер, если в сценарии черным по белому написано: подай господам вино, поклонись и отойди почтительно?!

— Не знаю… — прищурилась Заремба. — Мне так этот его жест понравился. — Ей почему-то хотелось сейчас поддеть Бабаевского, а Пугач был его любимой мозолью.

— Ага! — вскинулся режиссер. — То-то я гляжу, как ты на него скосилась! Вместо того чтобы смотреть на собеседника, что, кстати, — он сделал ударение на последнем слове, — тебе по роли положено.

— Так я что, по-твоему, плохо играла?! — как бы возмутилась Заремба, а в действительности ей было наплевать и на эту репетицию и на мнение режиссера, настолько уверено она себя здесь чувствовала.

— Я ж не говорю, что вообще плохо играла. Но в этом элементе схалтурила. И виноват тут твой любимый Пугач!

— Почему мой любимый? — криво усмехнулась Татьяна.

— А потому, что слишком часто ты его, как я посмотрю, защищаешь, — проворчал Аркадий Григорьевич.

— Я не защищаю, а просто вижу, что ты травишь талантливого человека, гноишь его на всяких дерьмовых ролях… — Татьяна поставила пустой фужер на тумбочку, встала с кресла и снова подошла к холодильнику.

— У этого талантливого, как ты говоришь, человека было достаточно возможностей себя проявить. Разве не давал я ему ролей?! Так он мне спектакль провалил. Сволочь! — гаркнул режиссер и в досаде смахнул со стола какую-то бумагу.

Но тотчас же испугался возможного прилива крови в голову и, откинувшись на спинку привольного кресла, умолк и начал считать пульс на шейной артерии.

А Заремба тем временем шарила по холодильнику.

— Слушай, Григорьевич, — обратилась она к режиссеру, — я здесь вчера полшоколадки оставила. Не видел?

Бабаевский демонстративно молчал, подсчитывая сердечные такты.

— Я у тебя спрашиваю, — требовательно повернулась к нему Таня, прелестная в наряде средневековой барыни.

— А бес его знает. Я не ел, — отмахнулся от нее Бабаевский.

Он был крепко обеспокоен тем, что при замере пульса отметил не только учащене, но и перебои в ударах сердца. Это тахикардия, предвестье инфаркта. А тут Заремба со своим паршивым шоколадом…

Танька подошла к его рабочему столу и бесцеремонно начала рыться в служебных бумагах и папках.

— Что ты тут забыла? — огорошено посмотрел на нее Аркадий Григорьевич. — Да не мни ты документы!

— Нет, ну точно ж помню, что половину шоколадки я не доела. — Татьяна не обращала внимания на его возмущения.

Вдруг она нагнулась и выдвинула нижний ящик стола. Бабаевский обомлел, так как в верхний ящик он только что положил лекарство, про существование которого его любовнице знать вовсе не обязательно. У Аркадия Григорьевича отняло язык, и он в оцепенении уставился на Татьяну, что по-свойски копалась в этом вместительном ящике. Хорошо что он замкнул верхний! Но тут же шевельнулась в голове тревога: а замкнул ли, а точно ли в верхний ящик положил он те позорные таблетки. О Боже! И почувствовал директор известнейшего театра столицы, как по его спине пробежал предательский холодок…

А тем временем Заремба, не удовольствовавшись поверхностными поисками, стала вынимать из ящика папки с документами и вываливать их на стол, чтобы удобней было искать ее шоколадку.

— Э, да ты что, Танюсик! — вскричал Григорьевич, хватая ее за руки. — Да тут же указы министра лежат! Если что потеряется… — Он оторопело глядел на Татьяну, наклонившуюся и орудовавшую в полупустом ящике.

Безуспешно окончив там поиски, она дернула ручку верхнего ящика стола. Бабаевскому показалось, что сердце его остановилось от страха. Он уже всерьез проигрывал вариант, как — если ящик вдруг подастся — коршуном броситься на синюю пачку, дабы не дать прочитать Таньке ее предназначение…

Но ящик не подался, поскольку все-таки был предусмотрительно замкнут.

— Где у тебя ключ? — нахально повернула к нему Заремба свое смазливое лицо.

Еще не хватало ему оправдываться перед ней в своем кабинете! Это уж чересчур.

— Слушай, — взял строгий тон директор, — а тебе не кажется, что ты не тем занимаешься в рабочее время?

— Я хочу есть, — вызывающе, картинно подбоченясь, сказала Татьяна.

— Для перекусов внизу есть буфет и он, кстати, открыт на все время репетиций. — Бабаевский принялся засовывать назад вытащенные сожительницей служебные бумаги.

— А я хочу шоколада, — капризно заладила Заремба.

— Я тебе не шоколадная фабрика, а, между прочим, директор этого театра. И вообще, назначенный мной перерыв окончен… так что давай, — он нервически махнул рукой в сторону двери, — на репетицию.

— А я говорю, что я здесь вчера оставила свою шоколадку и хочу ее взять. — Татьяна начала резко дергать ручку замкнутого ящика.

Бабаевский схватил ее за руку. Завязалась борьба.

— Ну нет здесь твоего шоколада! — в отчаянии закрмчал он. — Нету, слышишь? Я, я его съел!

— Неправда! — упорно боролась с ним у стола любовница. — Ты не любишь сладкого.

И неизвестно, чем бы это окончилось, если бы не раздался мелодичный звонок директорского телефона.

— Слушаю, Бабаевский, — взял трубку запыхавшийся Аркадий Григорьевич. Вдруг его лицо обрело угодливо-ответственное выражение, вся фигура вытянулась струной, а дыхание само собой нормализовалось. — Так. Так, Матвей Лукич. Сделаем. Так. Примем во внимание. Ага. Записываю: одиннадцатого в 15.00.

Он повернулся к Татьяне, которая, воспользовавшись телефонным звонком, опять пыталась проникнуть в тайну верхнего ящика. Директор, не перестававший раболепно поддакивать министру культуры, дернул Зарембу за плечо и своим перекошенным лицом, страшно выпученными глазами, а также взмахами рук стал упрашивать ее покинуть кабинет и не мешать разговору с начальством.

Заремба, в общем-то отличавшаяся сообразительностью, поняла, что шутки кончились, и прошелестела к двери. На выходе она обернулась и скроила саркастическую гримасу. На что директор погрозил ей кулаком свободной от трубки руки. По завершении телефонного разговора Аркадий Бабаевский снова запер дверь, метнулся к столу и суетливо достал из него пресловутую синюю пачку. Затем отомкнул служебный сейф и положил таблетки туда. Секунду поколебавшись, он протянул руку к бутылке коньяка, что стояла там же, и до краев налил себе небольшую рюмку. Доктор советовал снимать таким образом стрессы, что являются первопричиной всех болезней и функциональных расстройств.

4

После репетиции, где Сергею Пугачу еще пару раз приходилось изображать ходячего болвана, он прибыл в свою гримерную в дурном настроении. Злобно сорвал с головы парик и швырнул его на крюк вешалки. Парик не удержался и упал на пол. Так же яростно сорвал с себя актер и кафтан, а после плюхнулся в кресло и принялся снимать туфли.

Гримерная — тесная неудобная кабинка — принадлежала не одному Сергею, он делил ее с Яном Тышкевичем, который с репетиции пока сюда не добрался. Пугач слышал его голос в одной из гримерок по коридору, где, судя по всему, собрались очередные посиделки.

Сергей вызволил ноги из туфель и начал обтирать грим с лица. Делал он это небрежно и даже брезгливо. Обида, нанесенная ему в очередной раз главным режиссером, не утихала. Теперь актера душила неутоленная злоба, не терпелось с кем-нибудь поговорить, пожаловаться на придирчивость Бабаевского, посмеяться над его тупостью. Но говорить столь искренне он мог с немногими — с Тышкевичем да еще с парой-тройкой актеров.

Все время, пока главный распекал его в кабинете, Сергей боролся со странным желанием молча подойти к Аркадию Григорьевичу, ухватить его за строгий галстук и медленно, через стол, потянуть на себя. Представлялось, как побагровеет его жирное лицо, как округлятся от неожиданности глаза. Пугач даже руки спрятал за спину, чтобы не поддаться этому искушению.

Такие желания давно, с раннего детства, донимали Сергея Пугача, и зачастую он давал им волю.

Однажды, когда ему было лет пять, во время торжественного многолюдного банкета в их доме какой-то ответственный человек произносил тост. Все притихли. Сергея, в принципе, за стол не пускали, но перед самым тостом он самовольно вошел в зал и взлез на колени отцу, сидевшему как раз напротив тостующего. Подействовала ли на мальчика необычайная тишина, или напряженные торжественные лица застольщиков, а только схватил он внезапно с тарелки маслину, запустил в говорящего и, дико захохотав, выскочил вон. Отец, который при воспитании сына никогда не применял рукоприкладства, наказал его тем, что запер в пустой комнате до утра.

Подобные приступы раз за разом повторялись с Сергеем и в школе. Особенно на уроках физики, которую вела суровая директриса. И чем более гнетущей и ответственной была атмосфера в классе, тем чаще подмывало Сергея выкинуть какую-нибудь штуку. На контрольных, когда все тужились над сложными задачами, а строгая учительница ходила по рядам, дабы не допустить списывания, Сергея душил хохот. Нередко он бывал наказан за это двойками, изгнанием с уроков и вызовами в школу отца. В последствии парень стал хитрить и, опережая приступ неукротимого смеха, закрывал лицо носовым платком, имитируя носовое кровотечение, и выбегал с класса. Платок он носил в кармане, предварительно заляпав красной гуашью.

Очень непросто было Сергею и во время службы в армии, где не допускалось нарушать тишину в строю перед каким-нибудь грозным полковником или генералом. Поэтому он научился всегда становиться во второй ряд, и не многие видели, что за страшная борьба происходила на его лице, какие усилия прилагал этот солдат, чтобы не разразиться своим нелепым, безумным хохотом. Пугач нешуточно боялся себя, словно сидел в нем какой-то другой, не подвластный ему человек, способный на самые эксцентричные поступки, которые никак не вязались с общечеловеческими правилами.

Только за последнюю неделю ему три раза хотелось на репетициях подскочить к Бабаевскому и залепить пощечину, два раза Сергей боролся с желанием прилюдно поцеловать его любовницу — Таньку Зарембу, один раз — дать в коридоре подножку народному артисту Доморенку, старому уважаемому человеку, а еще раз — сорвать афишу на тумбе перед театром.

…По мере того как актер снимал с себя затейливые одежды и стирал грим, проступало его настоящее обличие.

Это был светловолосый молодой человек среднего роста, неплохого телосложения, с худым и нервным лицом. Выглядел он моложе своих паспортных двадцати девяти лет. Но самым замечательным в его лице был шрам над левой бровью, полученный Сергеем еще в детстве. Он как бы продолжал эту бровь и загибал ее вверх, придавая лицу что-то мефистофелевское и одновременно комичное. Пугач сыздавна комплексовал по этой причине, ибо каких только кличек и прозвищей не вызывал на себя этот изъян. Но, возможно, благодаря шраму и поступил он некогда в театральный.

Сергей помыл лицо и руки, торопливо оделся и вышел на коридор. По пути он хотел стрельнуть пару сигарет у Тышкевича и потому направился к кабинке, откуда доносился залихватский смех и гомон актерских посиделок. Но, приблизившись к двери, расслышал там голос Альберта Сычева — своего заклятого недруга и холуя Бабаевского. Тонкий гундосящий голос Альберта, перебивая собеседников, нес какой-то вздор… «Мерзкая душа!» — выругался Пугач и прошел мимо двери.

В фойе, перед гардеробом, он встретил Людку Дробаш, молодую актрису, свою добрую приятельницу.

— Привет униженным и оскорбленным, — сказала она, шутливо ущипнув Сергея за ухо.

— Привет возвышенным и знаменитым, — ворчливо ответил Пугач. — У тебя курить есть?

— «Гродно».

— Давай перекурим.

— Я, вообще-то, в буфет собралась. Пошли, со мной посидишь.

— Уговорила.

Взаимоотношения Сергея с Людкой Дробаш были неоднозначными хотя б потому, что года три назад они пережили бурный и короткий роман. Любовь продолжалась буквально месяц, потом случилась небольшая размолвка — из тех, что обычно ведут к примирению. Но примирения не произошло, так как Людка, неожиданно даже для себя самой, спустя две недели выскочила замуж за какого-то журналиста. И, как бывает в большинстве подобных случаев, оказался этот брак неудачным. Журналист, поначалу очаровавший Людку красноречием и густыми черными усами, в действительности оказался человеком довольно пустым и ничтожным: нытиком, фантазером да еще и пьяницей. Он бросил ее через полгода, удрав в другой город, — бросил на третьем месяце беременности, а также с долгами за квартиру, которую они снимали. И вынуждена была бедная Дробаш возвращаться в свою коммунальную комнатку. Близких родственников у нее в Минске не было и потому, как ни болела душа, пришлось ей поторопиться с абортом. Вот такая история.

Людку, что раньше была попрыгуньей и хохотуньей, с год было не узнать. Она потемнела в лице, подурнела телом, замкнулась, и Пугачу, знавшему лишь про ее неудачный брак, оставалось только догадываться, какие бури бушуют в душе его прежней возлюбленной. Лишь ее игра на сцене — это тоже бросалось в глаза — сделалась куда более глубокой и драматичной. Вскоре Дробаш стали давать небывало значительные роли, ее имя зачастило на страницах газет и журналов, а спустя некоторое время она была приглашена в российский телесериал и прогремела на всем постсоветском пространстве.

Теперь Дробаш имела трехкомнатную квартиру в центре, автомобиль «Таёта», и Аркадий Бабаевский всерьез беспокоился, что она покинет театр «Китеж» с его смехотворными, копеечными зарплатами. Но Людка была (а скорее, за последние три года стала) разумной женщиной и знала, что жизнь — это ужасно изменчивая и непредсказуемая штука, что неплохо, пока там витает в небе ее журавль, иметь в руках и синицу — в виде их скромного, однако уважаемого театра, своей небольшой, но постоянной зарплаты, своего сварливого и завистливого, но привычного коллектива.

Рана, нанесенная Людке законным мужем (с которым она и по сей день официально не развелась), не зажила полностью. С той поры она возненавидела мужиков, считала их низкими, похотливыми и корыстолюбивыми существами и лишь Пугачу, перед которым как бы чувствовала свою вину, она доверяла. Сергей, в свою очередь, по-человечески сочувствовал Людкиной женской недоле и искренне восхищался ее актерским талантом. Словом, на момент, с которого начинается этот рассказ, между ними установились теплые, дружеские, беспорочные отношения.

В полупустом буфете они сели за угловой столик, предварительно взяв кое-чего за стойкой. Точнее, взяла поесть Людка, а Сергей ограничился бутылкой «Кока-колы».

— Ты б тоже чего-то перекусил, — кивнула актриса на свой полный поднос.

— Не хочу. Бабай уже накормил — кусок в горло не лезет.

— Так чего он прицепился?

— А бес его знает, — сморщился Пугач, — не с той ноги встал, наверно. Он, видишь ли, хочет, чтоб я был этаким безмолвным ослом — «подай-принеси». И не уразумеют его мозги ожиревшие, что даже слуга, лакей на сцене играть должен.

— Тебе б, Серж, к другому режиссеру перейти.

— Да пробовал, Людок, разве не знаешь! Они же все под бабаевскую дудку пляшут. Здесь каждая собака знает, что я у него в опале. А кому надо заедаться с главным!

— Ты преувеличиваешь его возможности. — Людка отодвинула пустую тарелку и принялась за новую. — Вон Фурсов — человек вполне самостоятельный…

— Ой не смеши! — аж поперхнулся Сергей «Кока-колой» и взмахнул левой рукою. — Славик Фурсов? Да первый подпевала Бабаевского, еще и трус каких поискать.

— Да ну? — удивилась Дробаш. — Девчата его хвалили…

— Не знаю, за что там они его хвалили, — фыркнул Сергей, — а только этот «самостоятельный» человек прямым текстом заявил, что он слишком дорожит своим местом, чтобы с такими, как я, связываться. Чуть удержался, чтобы ему по морде не съездить! — Он стиснул жилистый кулак на столе.

— Потому что не умеешь ты с людьми договариваться. Сразу на рожон прешь.

— Конечно! — вскрикнул Пугач, и на них обернулось несколько актеров за соседними столиками. — Конечно, — понизил он голос и наклонился к собеседнице, — не умею я договариваться, не умею льстить, не умею в баню сводить, напоить да ублажить нужного человека, не могу в постель лечь с кем надо. Этого я не умею. И, слышишь ты, — он снова возвысил голос, — не-хо-чу! Но они еще обо мне услышат. Сеется тот, кто смеется последним, Людок. — Последнюю фразу Сергей произнес с мстительной неопределенностью.

— Это в каком смысле? — с любопытством взглянула на него приятельница.

— А так. Не важно… — махнул рукой Пугач. — Просто театр для меня — ничто. Это укрытие, где я отсиживаюсь в ожидании настоящих ролей. Театр отмирает, Людочек.

— Ну, это избитая тема, — с сомнением качнула головой Дробаш. — Отмирает да не отомрет. Уже несколько десятилетий ему это пророчат…

— Отомрет, хорошая моя, отомрет. Потому что театр — это придумка античности. Он несет с собой те формы, что в современности выглядят не только наивными, но и нелепыми, как манная каша на пьяном застолье.

— Не согласна.

— Потому и бросились нынче все театры — кроме таких закостенелых, как наш, — искать новые формы, приемы, голыми по сцене прыгают, говорят сальности, чуть ли половыми органами не трясут. А все зря! — Он высосал остатки напитка из бутылки и поставил ее на стол. — Потому что это так же похоже на реальность, как детские мультики! Разве в жизни так громко, напоказ говорят, как на сцене? Разве там есть такие картинные жесты, такие паузы, заламыванье рук, ползанье на коленях?

— Есть?

— Где? Очнись, Людочек! Оглянись. Не увидишь ты этого в жизни, так как она намного более скрытная, намного проще и одновременно драматичнее, чем на сцене! Там никто своих чувств напоказ не выставляет, никто не выкрикивает на весь зал своего сокровенного, простирая дрожащие руки к зрителям. А если кто и распускает нюни, то лишь в пьяном угаре — собутыльнику.

— А отчего ж тогда театр пережил тысячелетия?

— А оттого, что не было ему альтернативы, милая. Потому что только за последнее столетие человечество сделало шаг, длиннее всей своей предыдущей истории. Мы теперь переживаем ужасное время, когда рушатся все многовековые представления человека о мироздании. И о культуре, искусстве — в том числе… Кинематограф — вот что пока может поспеть за нашим бешеным временем, лишь в кино можно сыграть приближенную к жизни роль.

— Но есть же вечные ценности: любовь, верность, сочувствие, что были и при Гомере, при Шекспире, при Чехове…

— Ха! Были да сплыли! — едко ухмыльнулся Пугач. — Ты посмотри сейчас в телевизор и сразу увидишь, какие теперь ценности.

— Ну и какие?

— Свободная любовь, то есть секс без разбора! Крутые низколобые парни с автоматами да не менее крутые и тупые «менты», которые этих бандитов ловят. Вот они — ценности и герои современности. Тебе этого мало?

— Так именно для того, чтобы противостоять этому, существует театр.

— Ну и что, противостоял он, победил бездуховность? — испытующе посмотрел на Людку Сергей. — Давай же будем честными — не противостоял, не победил, а сам этому поддается. И уже бегают по некоторым сценам голоногие девки, уже гоняются за ними голые ж мужики, уже произносятся на публику околопостельные пошлости, уже пропагандируется насилие… — Пугач перевел дух. — Театр нового времени, театр коммерческий — это языческий балаган, групповой разврат, поданный под изысканным соусом.

— А почему же у нас, где идет классическая драматургия, аншлаги? Почему же… — запнулась Людка, так как Сергей ухватил ее за локоть.

— А потому, — страстно зашептал он, — что из двух-трех миллионов всегда найдется кучка людей, чтобы заполнить наш маленький зрительный зал. Надо ж как-то досуг заполнять. Телевизор телевизором, а здесь все-таки живые шуты кривляются.

— Так пусть бы ходили туда, где, как ты говоришь, бегают обнаженные девки…

— А пока что не все до этого опустились, — парировал Пугач. — Да и, наверно, не выведутся до конца те дурни, кого интересует не только голое тело, а и еще кое-что.

5

Квартира Леонида Нилыча Пугача, Сергеева отца, была не из маленьких: четырехкомнатная в послевоенном, сталинском доме. С трехметровыми потолками, с просторной кухней и ванною. Да и человек Леанид Нилыч был незаурядный. Когда-то, еще в брежневские времена, он занял довольно высокую должность в Союзе художников и сменил свою неказистую двухкомнатную квартирку на эти хоромы в центре города. Была у него неподалеку и мастерская.

Но пришла перестройка, за ней — наш варварский капитализм, и с мастерской пришлось расстаться. Нет, Леонид Нилыч не растерялся в новых условиях. Напротив, пошел вверх благодаря прирожденной коммерческой жилке и умению ладить с людьми. И мастерскую он бы мог снять новую… Да просто для его одинокой жизни и четырех комнат квартиры было чересчур. Сергей, сын, пожелал жить отдельно от отца. Снимает, за отцовы же деньги, квартирку в Богом забытом районе. Так что две комнаты Нилыч переоборудовал под рабочие.

Жены у него нет так давно, что временами кажется — и не было вовсе.

А временами налетит, охватит тоска Леонида Нилыча, перенесет его лет этак на тридцать назад, и вновь болезненно переживет он те события…

И все было тогда не так, и все было лучше, потому что были они молоды, потому что любили, и жизнь представлялась длиннющей цветастой лентою… Он любил свою жену, во всяком случае теперь постоянно убеждает себя в этом. А тогда… Тогда была страсть, тогда были первые творческие успехи и рождение первенца — сына. И благословенно то время, когда человек не задумывается о смысле существования, о глубине своих чувств, о правильности поступков, а просто живет, просто действует, просто любит.

Они были на редкость разные с Ирой. Он художник, непоседа, любил компании. Она математик, как говорили — талантливый. Работала в Академии, писала какую-то замысловатую диссертацию, тяжело переносила застолья и шумных, развеселых приятелей Леонида. Но кто сказал, что только близкие по интересам люди создают счастливые семьи? В их семье царили покой и взаимопонимание. И прожили бы они, возможно, долгую и благодарную жизнь, и имели бы еще детей… Да, наверное, начертано было Ирине в небесных документах прожить всего двадцать пять…

А жила она, как ни странно, так, словно отмерено ей лет девяносто. Поскольку напророчила в молодости Ирине — будущему кандидату математических наук — какая-то шарлатанка долгую жизнь, здоровую старость, а в скором времени — и встречу со своим нареченным, который, оказалось, по всем признакам совпал с Леонидом Нилычем. И увлеклась с той поры Ира гороскопами, свято поверила в свою счастливую звезду. Высчитывала по ним: когда идти на ответственное дело, а когда дома отсиживаться, когда выпадет ей удача, а когда нет… Вот и подгадала себе поехать в командировку в Тбилиси, надеялась новую разработку пробить… И была уверена, что пробьет.

Однако слишком сложна Вселенная, чтобы охватить ее гороскопами… Пригласили там ее в горы на шашлыки. Возвращались затемно. И тысячу ж раз прежде пролетал над тем ущельем бывалый водитель, и еще бы столько раз проехал, да угораздило ему ошибиться именно тогда, когда в кабине, на заднем сидении с приятелями, находилась жена Леонида, его любимая Ира…

Леониду Нилычу только спустя две недели после трагедии привезли урну с символическим прахом. Говорили, что и доставать там нечего было — километровая глубина, камни. И как самое ужасное приводит теперь его память даже не внезапное известие об Ириной гибели, а то недельное стояние в коридоре урны с останками. Благо Сережка, которому едва исполнилось три года, мало чего понимал. Эх, не хотелось зарывать в землю ее прах, но и смотреть на урну было невыносимо. Помнится, объятый отчаянием, два раза убирал ее Леонид с трюмо и прятал на антресоль. И вскоре, истомившись душою, возвращал назад — к вазе с цветами.

Мучительный год прожил художник после гибели супруги. Могильными червями, днем и ночью, заедали его укоры совести. Все малозначительное и несущественное, что происходило при ее жизни, обретало теперь необыкновенный смысл. И казалось, что недостаточно ласков и чуток был Леонид с покойницей, многого не додал, во многом обидел. Да что там обидел! Как раз в последний год и начал он от нее подгуливать, типичному мужскому эгоизму поддался. Показалось, видишь ли, ему, что мало внимания стала уделять его особе Ирина — все больше за книжками и тетрадями пропадала, на конференциях разных, коллоквиумах. А когда отрывалась от наук — все сына ласкала да баловала. И не спросит никогда, как там у него, Леонида, творческие успехи. А художники — народ чувствительный, падкий на похвалу… Эх! И началось же с пустяка. Ну совсем не по своей воле изменил он супруге. Парни, в нос им перца, подставили. Пригласили в баню на выходные и не сказали, что пловчих туда заманили молодых да горячих. И вышла такая оказия, что только мужчина поймет, - нельзя было отступить, не осрамившись. Как не показать, что и ты не лыком шит. И тем не менее стыдно было потом, стыдно и больно. Месяц не мог Ирине в глаза смотреть. А она и не подозревала, бедная: все дифференцировала там на своих бумажках. А дальше… То ли во вкус вошел тридцатилетний Леонид Нилыч, то ли опять бес попутал, а только уже следующую женщину случайной не назовешь. И в рестораны он ту актрисочку водил, и романтические букеты дарил, и в окно по пожарной лестнице лазил. Как-то ночью сорвался он с той лестницы, поломал голень и два месяца на костылях проскакал.

Леонид Нилыч, на то время человек неверующий, но суеверный, воспринял это как знак, предупреждение: хватит, остановись, будет хуже. И остановился он, и зарекся не блудничать больше. Семье отдался. Видит Бог, так возлюбил жену, как во время медового месяца не случалось. Все домашние дела у нее перехватывал, на коленках с сыном ползал, в солдатики и пароходы играя. И думалось: переболел он, все прошло, забыто, будет лучше и лучше… Эх, не остановишь, не перемотаешь назад, как в кинематографе, жизненную ленту. За проступок каждый, за слово необдуманное, даже за подлую мысль — плати пожизненно.

Так грыз себя целый год Леонид Нилыч. Работать не мог, пережил творческий кризис. Теперь перед сыном, перед маленьким Сергеем, готов был он на коленях стоять за измену его матери, за недостаточную любовь к ней. И находил он в малыше милые сердцу черты лица и характера покойницы. Поклялся тогда себе Леонид, что никогда не женится повторно, что избавит Сергея от участи пасынка, что в лепешку разобьется, а сделает сына счастливым.

Слово свое сдержал — ни на ком не женился, хоть женщин обойти за последующие двадцать пять лет, известное дело, не удалось. Нет, с год, пока выбирался из душевного мрака, он на них смотреть не смотрел и ни о чем порочном не думал. Но так уж устроен человек, что не может он вечно страдать: или умирает он, или живет и стремится к радости, к счастью, к удовольствиям. Вернулись к Нилычу и творческое вдохновение, и запахи красок, цветов, листвы, женских духов. Ведь не переставал же его мощный крестьянский организм просить еды, воздуха и солнца, не перестали в нем вырабатываться определенные гормоны. Природа брала свое. Но душа! Душа его осталась там, с Ирой, и никто не занял ее места.

Оглядываясь назад, с высоты пятидесяти трех лет, видел художник как бы расколотость, разделенность своей жизни на две половины: до и после трагедии. Совершенно разными критериями и ценностями определялись они. Белое стало черным, а черное белым. Правда, впоследствии черное чуть посветлело, и посерело белое, размылись границы, притупилась боль, однако новым, поистине новым и умудренным человеком стал Леонид не теперь, не лет десять назад, а тогда — после Ириной гибели.

Прежде, до тридцати лет, шкура на нем горела: хотелось и в Союз художников, хотелось и денег и славы. И по-детски радовался он своим успехам, был чуток и ревнив к похвалам, нетерпим к критике. Важно, чрезвычайно важно было тогда, чтобы знали друзья, знали его и женины родственники про эти временные, мимолетные успехи. Была в их компании молодых художников задиристая творческая конкуренция, бравада, фатовство, показушное тщеславие, желание друг друга переплюнуть, чтобы все аплодировали.

Все ушло вместе с Ирой… И когда год спустя вышел-таки исстрадавшийся Леня на творческую орбиту, то не волновали его больше ни Союз художников, ни выставки, ни карьера, ни деньги. Но, как зачастую бывает в жизни, добиваемся мы с удивительной легкостью как раз того, к чему наименее стремимся. Потому что не переживаем за это, а именно переживания, нетерпеливая жажда достигнуть цели являются нашими первейшими врагами.

Добивался Леонид Нилыч чего-либо только потому, что твердо знал: жизнь — это движение вперед; без поступательного движения, без развития оно есть болото. Помогало Леониду и спасало его от многих невзгод то, что всегда, даже в пору честолюбивой молодости, он трезво оценивал свои возможности — не «мнил себя гением». Каким-то врожденным чутьем, еще в начале творческого пути, постиг он одну простую истину: ничто в жизни на блюдечке не преподносится, за все надо бороться, все надо брать с боем. Кому же, как не ему, хуторскому парню, приехавшему когда-то покорять столицу, было знать, что буквально все места под солнцем давно заняты в такой же неистовой борьбе, что никто их просто так не уступит. Никто не распахнет горячие объятия в восторге от его талантов, не устелит ему дорогу цветами, не попадает ниц. А наоборот, будут братья-художники, учуяв сильного конкурента, всячески препятствовать ему добраться до заветного пьедестала, дабы не отобрал он у них хлеб и славу. И насчет талантов своих надо молчать и не вякать, если не хочешь быть уничтоженным еще на своем зачатке. Надо незаметной серенькой лошадкой карабкаться на вершину общественной пирамиды и, лишь набрав определенную высоту, обретя и вес и связи, заявить людям о своих творческих амбициях. А иначе полетишь ты с этой пирамиды кубарем, нещадно разобьешься о землю.

Все это уяснил себе Леонид Нилыч. Он шел в гору исподволь, не воодушевлялся временными успехами, не горевал из-за неудач, никому не завидовал, ни над кем не злорадствовал. Он никогда не подводил ни товарищей-художников, ни заказчиков. Он считался совершенно нечестолюбивым, неамбициозным человеком, этаким старательным, хорошим ремесленником — и не более. Но именно поэтому и любили, и доверяли ему братья по кисти, избирали на различные должности в Союзе художников, пробивали ему помещения для выставок и презентаций.

Протрубила горбачевская перестройка, и здесь не опешил, не пропал Леонид Нилыч. Ведь, как оказалось, основной капитал — это не деньги, не талант, а связи. Связей же и знакомств с нужными людьми было у него предостаточно. К тому же за годы творческой деятельности сложилась своя клиентура, и бывало, что написанную за одну ночь картину удавалось продать за пятьдесят, а то и за сто долларов. Он стал модным художником, харизматической личностью. И самое удивительное, что, малозаметный поначалу, его талант как бы возрос, окреп и раскрылся. Полотна Леонида, год от года, благодаря непрестанному, усидчивому труду начали обретать все более замечательные, ценные свойства.

Особенно заметный рывок совершил Нилыч за последние пять лет, когда осмыслил процессы, столь резко происшедшие в его стране, — в контексте мировой истории. Это падение железного занавеса, спровоцировавшее поток новой литературы, новых истин, ценностей и псевдоценностей в мозги неподготовленных к свободе людей, произвело ощутимый переворот и в душе обычно рассудительного, невозмутимого Леонида Нилыча.

Он открыл, что преображающаяся на его глазах жизнь уже никак не укладывается в те схемы, по которым он привык существовать, и не подчиняется тем истинам, в которые он прежде верил; что те истины не есть аксиомы, а лишь пробные модели жизни, которые не выдержали испытания временем. Мир как бы расширился перед Леонидом Нилычем, стал тревожнее, объемнее и интересней. Получив доступ к ранее запрещенным книгам исторической, эзотерической и художественной литературы, он четко увидел, что истин, поверженных неумолимым временем, за период существования человечества была тьма-тьмущая. И только рядовая из них, не лучшая, чем все остальные, — марксизм-ленинизм.

Так где же правда? Этот извечный вопрос измучил художника после падения его идолов. Как, чем и по каким правилам ему теперь жить? И главное, зачем? Чутье подсказывало, что ответ есть. Он стал читать дальше, насыщаться базой всемирных знаний, что были подло утаены от него на протяжении сорока лет сознательной жизни. Он бросил рисовать картины и стал искать какую-либо сакральную точку в истории человечества, какое-нибудь событие, которое б ответило сразу на все вопросы, примирило противоречивые теории, прояснило б его понятие о мироздании. И пришел он туда, куда приходят, в конечном счете, все искатели — на две тысячи лет назад, на Голгофу. Так как именно там, и пока только однажды, сошлись в смертельной битве вселенские добро и зло, свет и тьма, правда и псевдоправда. Только там Побежденный стал Победителем, а Убитый — Вечно Живым…

Это озарение вошло в душу художника, спаялось с его творчеством. И по-новому, совершенно по-иному смотрел от теперь на полотна Рембрандта и Рафаэля, Шагала и Гойи. Там, где с молодости был знаком каждый штрих и мазок, сквозило то самое: Голгофа и крест со своей страшной Жертвою, место, где соединяются земля и небо, где в точку сжимается время и бежит уже в другом направлении.

6

Много знакомых, клиентов, всевозможных друзей-приятелей имел Леонид Нилыч Пугач. Он легко знакомился, сходился с людьми и сам был, что называется, человеком легким. Но только одну дружбу пронес он с молодости по сей день, лишь с одним человеком на свете был он самим собой, открытым и искренним — с Одынцом Валерием Викторовичем.

Вечером того дня, с которого начался наш рассказ, Одынец зашел к Леониду Нилычу в гости. Вечер, кстати сказать, стоял морозный и ветренный, но в просторном зале квартиры было жарко — то ли от батарей отопления, то ли от горячего спора, который вели между собой друзья.

Одынец был человеком необычным во всех отношениях. Познакомился с ним Нилыч в пору романтической молодости, во время байдарочного похода. Как-то разговорились они у костра, и сразу же поразили Леонида незаурядные и нетипично обширные для своего возраста познания собеседника, изумила его манера обстоятельно и ненавязчиво защищать свою точку зрения. А был Одынец всего лишь молодым инженером.

И беседа, завязавшаяся тогда между ними на берегу озера, словно бы и не кончается по сей день, хоть состарились приятели, хоть многое поменялось в их жизни, хоть живут они уже не при социализме, а при капитализме.

Помимо того, что Валерий Одынец всегда был для Леонида Пугача интересным человеком и надежным другом, он еще являлся как бы связующей нитью между молодостью и зрелостью, между прежним романтичным, женатым и счастливым Леней и нынешним мудрым, рассудительным, матерым художником Леонидом Нилычем.

Сам же Одынец нимало не изменился. Ветер дальних странствий по-прежнему гулял в голове этого эстета, мечтателя, идеалиста. За тридцать лет он выслужился лишь до ведущего инженера и получал в своем СКБ мизерную, жалкую зарплату. Этой зарплаты, впрочем, хватило, чтобы мало-помалу собрать одну из богатейших частных библиотек столицы, иметь завидный архив наших и заграничных музыкальных пластинок, множество кассет с песнями всевозможных бардов, несколько альбомов редчайших марок со всех концов света, коллекцию стародавних монет и много всего прочего. А умещалось это сокровище в небольшой двухкомнатной квартире.

Как ни странно, собирал все это Одынец не из пошлого азарта, не из желания прославиться, не для научных и культурологических исследований, а из банальной любви к искусству и жизни вообще.

Тогда, когда большинство граждан бывшего Советского Союза тускнело от сухих лозунгов и демонстраций, когда культурная элита страдала за так называемым железным занавесом, не чувствовал Валерий ни лозунгов тех, ни занавеса этого не видел. Ибо в его неказистой квартире всегда витал дух Шекспира, гостил Моцарт, заглядывал Мольер, постоянно проживали Пушкин, Толстой, Достоевский…

Одно досадно — не было среди них живых людей, никогда не раздавался требовательный детский крик, не хозяйничали на кухне проворные женские руки. Одынец был убежденным холостяком. Причин тому много. В первую очередь — то, что нельзя было представить меж этим чудаком и его ревниво, десятилетия собираемыми коллекциями еще кого-то третьего, четвертого, пятого… Здесь и одному-то было не повернуться между шкафами, громоздкими секциями, секретерами, между скульптурами и полотнами, которые, точно дети, требовали к себе неослабевающего внимания, ухода и любви.

Правда, однажды, давно-давно, чуть было не женился по мужской слабости Одынец, да спас его все тот же идеалистический взгляд на вещи. Полюбил он в тридцать лет одну журналистку. И вроде разумная была, развитая женщина. Можно было с ней говорить о Веласкесе и Байроне, и Шиллера его любимого она принимала как будто… А только за две недели до свадьбы, когда жили они уже как муж с женою, как-то ночью, угораздило его подругу ляпнуть, что некоторые мужчины делают что-то там так, а еще вот так и вот этак… Тех необдуманных слов хватило, чтобы молча встал Одынец с ложа страсти, молча оделся и побрел по ночному городу к своим картинам, пластинкам и книжкам…

С той поры он уже не позволял себе вплетать в светлое понятие любви телесный аспект и жил совершенным аскетом. С годами это затворничество и ненормальное избегание слабого пола превратилось в неагрессивное женоненавистничество, которое было постоянным яблоком раздора между Одынцом и Леонидом Нилычем. Поскольку художник, хоть и не «осчастливил» сына мачехой, все же не пренебрегал женскими прелестями и всегда имел подругу жизни. За что корил его Валерий Викторович и, в пылу споров, называл старым ханжой и юбочником.

Между прочим, их беседы часто носили немирный характр, и бывало, расставались друзья, прямо в дверях проклиная друг друга и наделяя оскорбительными кличками. Мирились, однако, быстро, спустя пару часов, по телефону. Потому что эти запальчивые ссоры были неотъемлемой и необходимой частью их интеллектуального, духовного существования, являлись средством для выплесков как отрицательных, так и положительных эмоций.

Валерий Викторович принадлежал к той когорте холостяков, что болезненно педантичны в делах и необычайно ревностны к чистоте и порядку. В его квартире все лежало, стояло и висело строго на своих местах, тщательно оберегалось от грязи и пыли. Одынец был прост и аккуратен в одежде и на удивление непривередлив в еде. Содержимое его холодильника и нынче, при капитализме, не отличалось обилием. В лихие же времена гайдаровского обвала холодильник зачастую и вовсе пустовал, а его хозяин перебивался с кефира на хлеб. Ведь не мог же Одынец позволить себе убивать время на беготню по городу в поисках чего-либо более питательного, выстаивать в шумных очередях. И в голодную, и в сытую пору он сохранял свою неизменную сухую комплекцию, уверенность в движениях и светлый пытливый ум.

Что наиболее удивляло Леонида Нилыча, то это неизбывная бодрость, жизнерадостность Одынца. Как ни позвонишь — в голосе его чувствуется ребячливый восторг, как ни встреться — молодо горят его глаза. Даже раздражало это подчас. Почитал же себя Леонид Пугач за сильного, прочного человека, но и он, бывало, впадал в меланхолию, поддавался унынию и скуке. Так иногда допечет жизнь — сын ли выкинет очередную штуку, напаскудит ли кто-то из недругов, с любовницей ли поругаешься, — и подкатит под горло давящий ком, и сам себе сделаешься ненавистен, и видеть никого не хочется. Тогда запирался Нилыч в своей мастерской, отключал телефон и мобильник и не несколько суток уходил в работу. Или, если уж совсем муторно, бросал все к чертовой матери, отправлялся на вокзал, садился в первую попавшуюся электричку, выходил на малолюдном полустанке и бродил, бродил по лесным и полевым дорогам, по бездорожью до темноты… И это он — человек не обделенный ни деньгами, ни вниманием общества!

Но не знал Леонид Нилыч, что в созданном Одынцом мирке волен выбирать этот чудак лишь приятных себе людей — которые не подведут, не обругают, не предадут; людей образованных, высокодуховных, благообразных. А именно авторов многочисленных романов, философских трактатов, энциклопедий, сочинителей разнообразных симфоний и опер. Потому и веселится его душа, потому и светло его настроение, потому и жизнерадостен его голос.

Есть, впрочем, и еще одна тайна у Валерия Викторовича, о которой не знает его ближайший друг. Ужасная тайна, которая, тем не менее, дает ему силы жить честно, благодарно и радостно.

Около двадцати пяти лет в загородной психбольнице живет — не живет, а медленно умирает его брат-близнец, Олег Викторович.

Когда-то Олег учился в технологическом институте и был самым обыкновенным парнем — веселым, с кучей друзей и подруг, любитель студенческих вечеринок, дискотек и прочих жизненных радостей. Однако на последнем курсе как подменили Олега. Причиной ли тому несчастная любовь, предательство ли друга, или еще какое-нибудь душевное потрясение — никто не дознался доселе. А только оборвал он все знакомства, стал пропадать в читальных залах и горами таскать из библиотек разные мудреные книги. Большей частью воинствующим безбожием, спиритизмом отдавало то чтиво. Поглощал его брат запоем, что-то писал в тетрадях, бормотал под нос, не выходил из дому и по трое, и по четверо суток. Встревожились родители, стали расспрашивать Олега. Научный труд пишу, в аспирантуру собираюсь, соврал он. Малость успокоились домашние. Да ненадолго. Как-то встретил Валера в городе Олегова приятеля-сокурсника, своего шапочного знакомца, и узнал, что уже полгода как не показывается в институте Олег, на сессию не явился, но академический не брал и посему скорее всего отчислен… А дальше — пуще: стал брат сам с собой разговаривать, а на расспросы родителей — вздор какой-то нести. Что, дескать, все мираж, что все ровно умрем, так хоть надо спасать свои души… что в преисподней нас ждут не дождутся, но он знает выход… И прочую околесицу. Испугались родители, начали психологов вызывать разных, подпольных экстрасенсов выискивать. Но только пугали они своим видом несчастного брата, лишь глубже загоняли его в пропасть безумья. Виделось уже Олегу, что охотится за ним какой-то коротконогий плешивый человек (это особенно запомнилось Валерию), что воюет тот человек с китоподобным чудовищем — демоном, в закладе у которого наши жизни, что бегает тот плешивый по туше демона и режет ее кривым ножом, а отрезанные куски оживают, в маленьких чудовищ превращаются да кусают, силясь пожрать, большую тушу. Путано так говорил Олег, визгливым голосом. И все показывал в окно, что стоит тот плешивый коротконогий то за телефонной будкой, то в двери подъезда дома напротив, то в беседке якобы прячется… Перестал брат есть, так как боялся, что подсыплет его враг отраву, перестал мыться, поскольку не вода это, а адская жидкость. Под принуждением его кормили; силком, в шесть рук, водили в ванную, обмывали под душем. А сесть в воду не хотел, потому что мнимый плешивый человек мог и под водой дышать, так затащит еще на дно и держать будет…

Короче говоря, хлебнули они лиха на всю катушку. Хоть не хотелось, а пришлось устроить Олега в психушку. За пять последующих лет, пока не загнало горе родителей в могилу, несколько раз, в часы просветления, забирали они Олега домой. Да каждый раз и месяца с ним не выдерживали…

И уже четверть века — ни один знакомый не знал этого — каждые две недели закупал Валерий Викторович сумку лакомств и фруктов и отправлялся за город, где за высокой кирпичной оградой мучил свой век его брат-близнец, его кровь, его образ и подобие…

Последний год было совсем туго: Олег уже не вставал с кровати и почти не узнавал Валерия Викторовича. Но как-то посветлел лицом, всегдашние страхи покинули его истерзанный разум, и казалось, что Бог смилуется и вскоре приберет к себе эту многострадальную душу.

Валерий Викторович мужественно нес свой крест. Он был уверен, что брат взял на себя какие-то тяжкие грехи его далеких, неизвестных предков, тем самым даровав ему ясный ум и радостное мировосприятие. Ради этого измученного бледно-синего лица, ради этой сгорбленной спины и высохших ног брата не может, ни в коем случае не может роптать Валерий на свои жизненные невзгоды и беды, а только — искать добро, собирать его по крупицам.

7

— Назад в язычество! Вот как бы я охарактеризовал сегодняшний день, — говорил, в возбуждении топая по залу, Леонид Нилыч.

Его собеседник, наоборот, утопал в удобном кресле и был как будто вовсе невозмутим. Левая его рука покоилась на мягком поручне, а правая держала фигуристый фужер с красным вином, которое Одынец потихоньку потягивал.

— Что ты имеешь в виду? — прищурился он, посматривая на коренастого бородача Нилыча.

— А то, брат, имею в виду, что происходит вокруг нас за последнее десятилетие, — с раздражением махнул Нилыч рукою. — Это ж кошмар несусветный! Моральные ценности христианства уничтожаются на наших глазах, а мы только в ладошки хлопаем: ай да демократы, ай да молодцы!

— Старая песня, — со скукой в голосе поморщился Одынец. — И не надоело тебе из пустого в порожнее переливать…

— Нет, не надоело. И не надоест, пока будут на экранах выпендриваться тупоголовые выскочки, пока будут они…

— А ты не смотри! — перебил его Валерий Одынец.

— Как «не смотри»?

— А не включай телевизор, и все тут.

— Я его, считай, и так не включаю. Нужен он мне как мертвому кадило! — горячился Леонид Пугач. — Молодежь жалко. Что ж с нее вырастет на этих пошлых ток-шоу, боевиках, порнухе? На этой мерзости, что выливается на слабые головы наших сынов, дочек, внуков…

— Те, те, те, те, — пренебрежительно отмахнулся от него собеседник. — Слы-ышали, Леонид Нилыч, всё это мы тысячу раз слышали.

— Одного не пойму, зачем было развиваться от обезьяны к человеку, веками душить в себе языческие обычаи, чтобы на пороге третьего тысячелетия от рождения своего Спасителя все отвергнуть, разденься догола и опять, как в добрые старые времена, вокруг костра прыгать?

Одынец никак не хотел подхватить эту тему и оттого еще больше распалял Леонида Нилыча.

— Ты ж посмотри, Валера, что кругом вытворяется. Я ничуть не преувеличиваю, когда говорю, что мы к язычеству возвращаемся. Люди, может быть, только потому построили цивилизацию, создали шедевры искусства, что год за годом, на протяжении тысячелетий выжимали из себя животное начало. И первый шаг к этому — одежды. Не прикрывая голое тело, нам невозможно приглушить похоть, а не приглушив ее, не можем мы мыслить, ибо похоть одуряет… Недаром же раньше даже летом люди в перчатках ходили.

— Ага! Те, кто жил за счет чужого труда. Лодыри, сволочное панство.

— Не сволочное панство, а культурное панство. Потому и мысли у них были высокие, и на женщину они смотрели как на божественную тайну, и вели себя деликатно, что тело свое под одеждами прятали. А нынче?! В школы — на занятия для постижения мудрости! — ходят в донельзя коротких юбках, в прозрачных майках. А потом сокрушается какая-то маменька, что изнасиловал ее пятнадцатилетнюю дочку одноклассник. Но невдомек ей, бестолковой, что та дочка два года разжигала его молодую страсть своим кокетством, своими оголенными ногами. И доигралась!

— Ловко завернул! — театрально хлопнул в ладоши Одынец. — Успехи делаешь, Нилыч.

— Смейся, смейся, зубоскал. — Пугач подошел к журнальному столику, налил себе полбокала вина и мигом его выпил. — Посмотрим, что ты дальше прохихикаешь. — Он опять пустился расхаживать по залу. — Так вот, добравшись до вершин интеллекта, человечество ничего лучшего не нашло, как снова повернуть к своим истокам, то бишь к язычеству. Вновь возвели на пьедестал фаллос и ему поклоняются. И руководят душами уже не литераторы и просветители, как было сто лет назад, а голопупые эстрадные звезды, плечистые герои боевиков, сексбомбы эротических триллеров…

— Благодаря твоей же цивилизации.

— Не понял… — опешил Леонид Нилыч.

— А ты подумай. — Валерий Одынец едко усмехнулся. — Помозгуй, брат прославленный художник, покумекай. И может, смекнешь наконец, что именно благодаря телевизорам, магнитофонам, интернетам и верховодят народными массами уже не мыслители, не ученые, а эстрадные выскочки. Не так ли?

— Оно так… конечно… Но не для того ж изобретались электронные средства общения, чтобы народ развращать. Уверен, ученые трудились во благо…

— Те, те, те, те. — Одынец лениво и с зевотой, с видом интеллектуального преимущества смотрел на приятеля.

— Я ж помню, сколько радости было, когда я телевизором обзавелся. Это был рывок в пространство, духовный подъем, весь подъезд ко мне сбегался. А цветной телевизор! О, как я радовался, когда увидал блестящие красные шлемы сборной СССР по хоккею: красная форма на белом льду! Да я, точно юнец, от счастья дрожал. А нынче? Этот телевизор, это окно в мир, врагом лютым делается!

— Заелся ты, стало быть. Надо, наверно, тебя опять на сталинское радио посадить да поводить на демонстрации. Тогда б оценил ты этого «лютого» врага.

— Нет, Валера, не куплюсь я теперь на него. Потому что знаю бесовскую суть этого говорящего ящика. Нечистый им овладел, осквернил, как оскверняет он все на свете: церковь, любовь, литературу. А телевизор для него, дьявола, самая лакомая позиция, поскольку в одночасье охватывает сотни миллионов душ. И пропагандирует он по всем каналам следующее: господство сильного над слабым, власть денег, насилие и циничный секс.

— И не надоело тебе штампами говорить? — В знак протеста Одынец даже глаза рукою прикрыл. — Ты ж не лектор по чистоте нравов.

— А за это, за чистоту нравов, над которой ты насмехаешься, стоит жизнь отдать! — Нилыч опять плеснул себе вина. — Ибо без той чистоты нет искусства, а без искусства нам с тобой — хана. Затопчет нас осатаневшая толпа.

— Ну, ты все сказал?

— Нет, не все! Не все, братец. Мы доигрались до того, что ни одна книга, ни один фильм не будут проданы, если в них нет вышеперечисленных «ценностей»: моря денег, насилия и голого тела. Это, что называется, финал! Приплыли, господа… — Нилыч перевел дух. — Теперь открыто, во время, когда и младенцы спать не ложатся, по любому каналу можно увидеть, как какие-нибудь толстосумы отдыхают в бане с отборными девками. Они, так сказать, претворяют в жизнь идеал отдыха: комфортное тепло, утонченная еда, курево, выпивка, а главное, бабские тела на любой вкус, которые снуют перед их похотливыми взглядами. И они, богачи, выбирают эти груди и задницы, как персики и ананасы с тарелок, что стоят тут же. Потому что за тела, как и за фрукты, заплачено. И заметь, заплачено теми же паскудными деньгами, на которые эти толстосумы учат в Англиях и Швейцариях своих сыночков и доченек, на которые одевают своих раскормленных жен и отправляют их в разнообразные круизы.

— Ну-ну.

— Где тут мораль, я спрашиваю? Нету. — Нилыч картинно развел руками. — Но им на нее наплевать. Им наплевать и на элементарную гигиену: даже животные не совокупляются там, где едят или отдыхают. А им, нашим «новым белорусам», все сразу подай! Ну, ладно, — на тебе, задушись! А дальше что? Что дальше, если ты все получил, все купил на свои деньги? К чему же завтра стремиться? А к тому, ответят они мне: сегодня креветки наши, а завтра японские; сегодня пиво немецкое, а завтра бельгийское; сегодня пышнотелая Машка, а завтра худощавую Светку хочу! И так до бесконечности, а точнее — до конца, пока их плоть в состоянии принимать эти жизненные «блага».

— Да ты, брат, философ.

Тут зазвонил телефон. Леонид Нилыч встрепенулся и проворно достал из кармана брюк мобильник.

— Слушаю… А, Макарыч! И ты будь здоров. — Он грузно опустился в кресло, стоящее с другого, напротив Одынца, края журнального столика. — Ну сделаем, Макарыч, я ж уже говорил. Подходи завтра этак… часиков в одиннадцать… Хорошо… Хорошо. Только позвони предварительно. Добро. — Нилыч вернул мобильник в карман и как-то рассеянно посмотрел на приятеля.

— Так вот слушай меня, — сказал ему тот ровным, уверенным голосом. — Все, что ты тут говорил, я называю, извини, красивыми соплями.

Пугач дернулся в кресле и уж хотел возмутиться, но Одынец предупреждающе поднял руку вверх.

— Погоди! Ты тут поумствовал вволю. Так дай и мне сказать пару слов. — Он скрестил руки на груди. — Я утверждаю, что буквально за десять минут могу твою теорию разнести вдребезги.

— Попробуй! — задиристо буркнул Леонид Нилыч.

— Но сначала ответь мне на один вопрос.

— Валяй.

— Зачем ты тут разглагольствовал, проповедуя чистоту нравов, если сам живешь с женщиной в незарегистрированном браке? Только не обижайся.

— Ну ты даешь! — аж засмеялся художник. — Кто ж виноват, что природа сделала меня мужиком, а ее женщиной! Тут ведь святой инстинкт продолжения рода.

— Ну, надеюсь, ты не станешь утверждать, что вы встречаетесь ради процветания человеческого рода?

— Не… ну… это ж другое…

— Нет, уважаемый, это как раз то самое, о чем говорил великий Свифт еще триста лет назад. А именно: что дети не обязаны благодарить родителей за свою жизнь, потому что родители в момент зачатия думали не о них, а руководствовались лишь своими страстями. У тебя ж есть взрослый сын, у нее, Марины, двенадцатилетняя дочь, и значит — свои обязанности перед природой вы выполнили…

— Мелешь какие-то глупости, — в смущении проговорил Нилыч и взял за горлышко бутылку, намереваясь пополнить бокалы. — Ну, помимо того, что есть здоровый инстинкт, существуют еще и тепло, духовная близость между…

— Духовная, говоришь? — саркастически ухмыльнулся Одынец.

— Да что ты ко мне прицепился! — с обидой, но без злобы в голосе воскликнул Пугач.

— Ну ладно, ладно, прости! — Валерий Викторович потянулся через стол и похлопал собеседника по руке. — Больше не буду. — Он сделал паузу, прокашлялся и заговорил серьезно: — Все это я начал с целью показать, что безгрешных людей не бывает, что «не суди, да не судим будешь» — это бессмертная истина. И если ты критикуешь действительность за падение нравов, то подумай, намного ли были выше нравы лет двадцать, тридцать назад.

— Выше однозначно.

— Хорошо. Так и запишем. А вот теперь слушай. — Валерий Викторович опять скрестил руки и вздернул подбородок. — Я утверждаю, что человек, по своей природе, всегда был низким, похотливым, лживым и завистливым существом. И принцип, которым он издревле руководствуется, есть достижение собственного удовольствия. Весь вопрос в том, позволит ли ему общество это удовольствие получить. Поскольку каждая из особей общества также стремится к личному наслаждению. Отсюда и естественный отбор. Отсюда и господство сильного над слабым и богатого над бедным. Отсюда и выбираем мы породистых женщин, а не всяких там уродин. А женщины, кроме физической породы, смотрят еще и на нашу жизнеспособность, умение зарабатывать деньги, а значит, содержать будущую семью. Уж в этом ты мне поверь!

— Верю! Однако не согласен с тем, что исключительно естественный отбор руководит человеческим обществом.

— Вот! Верно, — опять перехватил инициативу Одынец. — Именно потому, что существуют еще иные, духовные, ценности, мы и называемся людьми, а не скотами. Но! — возвысил он голос. — На определенных этапах своего развития общество может руководствоваться исключительно животным аспектом. Поясняю: после развала Советского Союза низверглись не только духовные идеалы, но и еды, элементарного хлеба, можно сказать, не стало. И что было делать: искать другие идеалы и помирать с голоду? Тут уж не до жиру, быть бы живу! Голодному не до книжек, не до театров, не до высокой духовности. Надо было тела свои бренные спасать. И бросилось общество добывать себе ту банальную поживу — иначе и быть не могло.

— Ну, а теперь? Теперь же времена разрухи прошли, — буравил Леонид Нилыч собеседника взглядом. — Пора, так сказать, снова людьми становиться.

— И станем! Не спеши, станем! Ты ж пойми, что семьдесят лет коммунисты мучили наши блудливые, жадные до наслаждений тела, наши свободолюбивые души угнетали они своим мракобесием. А тут — гоп! — и открылись нам свободы западные небывалые: музыка не торжественная, а развлекательная; одежды не совдеповские неуклюжие, а удобные телолюбивые шмотки; женитьба не по штампу в паспорте, а гражданским браком — живи, мол, пока любится, а разлюбил, то хоть и коленом под зад. Потерпи, Нилыч, — куражился Одынец, — дай же наесться! Мучили нас идеологиями, кормили нас вместо еды и секса обещаниями про светлое будущее, то уж не обижайтесь, что мы теперь насыщаемся. А насытившись, этак лет через двадцать, мы и про культуру подумаем, про литературу и искусство вспомним. Короче говоря, станем такими же благообразными, как американцы, французы и немцы.

— Хрен когда мы станем такими! — фыркнул художник.

— А я говорю — станем. И уже становимся, уже наедаемся мы этими боевиками, эротикой, «ужасниками». И вскоре захочется нам душевного, доброго, сентиментального. Уже — а я слежу за этим, Нилыч, — появляются молодые эстрадные певцы и певицы, несущие в массы пристойное слово и высокую музыку. И кино наше, переболев хамством и пошлостью, потихоньку поворачивается к традициям советского кинематографа.

— Не знаю. — Леонид Пугач встал с кресла. — На мой взгляд, так современная эстрада ничем не отличается от мартовских котиных оргий, когда самцы неистово зовут самок. «Приди, потому что я тебя хочу!» — вот основной мотив этих многотысячных песен. Или: «Ты бросил меня, и оттого мне плохо!» И под этот примитивизм беснуются тысячи на стадионах и пускают сопли миллионы телезрителей. Ужас!

— А я утверждаю, что и такие примитивные песни чрезвычайно полезны обществу. Поскольку они наиболее расслабляют молодежь, дают выход их природной агрессии. И, напрыгавшись под эту глупую музыку, юноша придет домой успокоенным и будет хорошим сыном, братом, прилежным учеником.

— Ой ли?

— А ты знаешь, что именно ввиду недостатка развлекательных зрелищ в советское время процветал терроризм учителей над учениками, родителей над детьми, мужей над женами? Что в каждом классе был свой подпольный пахан, серая скотинка и «опущенные» — самые беззащитные, хилые ученики. Про ПТУ я и говорить не буду! А эти драки район на район, улица на улицу между подростками? Да можно было подвергнуться избиению просто за то, что ты из чужого района, нездешний. А отнимание денег старшеклассниками у младших учеников! И все это делалось под внешней личиной благонравия, между комсомольскими собраниями и пионерскими линейками. А почему? Потому что душила эта идеология агрессивную человеческую природу, искусственно загоняла ее вглубь, не давала естественного выхода. На Западе — это спорт, различные шоу, дискотеки, концерты, любовь без предрассудков, для интеллектуалов — возможность себя проявить в науке, литературе, художестве, возможность занять в обществе место, соответствующее своему таланту и трудолюбию. А при Советах?! Все эти народные деятели искусств, про которых народ и слыхом не слыхивал! Эх, не торопись осуждать, Нилыч, не греши перед Богом. Не унижай наш несчастный народ…

— Да я сам этот народ, — досадливо передернул плечами художник, — и сам же унижен. — Он подошел к одному из двух окон зала, сцепил за спиной руки и уставился вниз — на двор.

8

Там, внизу, на окруженном домами дворе, было совсем темно. День догорал. Но на улице, кусок которой виднелся в просвете между двумя зданиями, было светлее, а на антенне одной девятиэтажки даже поблескивали последние солнечные лучи.

Двор перед домом Пугача был прямоугольный, уютный, на него выходили подъезды всех четырех послевоенных зданий. Весной и летом здесь было шумновато, хотя народ проживал большей частью приличный — художники, академики, профессора, не лишь бы какие писатели, драматурги. Правда, за последние два года подселилось несколько бизнесменов. Но бизнесмены не рядовые, не шушера копеечная, и ведут себя ненагло, спокойно. Только слишком уж часто их автомобили вопят противоугонными сиренами, когда детвора мечом в них попадет, или заденет, проказничая. Впрочем, для мячей есть неподалеку, за домом напротив, стадион. Родители здесь всё люди творческие, серьезные, не терпят шума, и потому их дети играются в основном на спортплощадках.

И еще ценен их двор тем, что не забредают сюда пьяные крикливые компании, никто не буянит, не орет среди ночи. Было пару случаев, так быстро милиция приезжала и карала хулиганов на всю катушку. Двор на особом счету у органов правопорядка.

На скамейках у подъездов или в беседках сидят тут исключительно люди уважаемые, благонадежные, интересные собеседники. Здесь никто не бьет бутылок, не выливает на двор помоев, не вытряхивает с балконов ковры и, уж тем более, не мочится в кустах и подъездах.

Теперь, из-за январской холодины, людей внизу почти не было. Сиротливо торчали голые березы и тополя. На снегу недельной давности не заметно человеческих следов, здесь никто не ходит по целине, а только — по очищенным стежкам-дорожкам. Стоит несколько машин, из одной вышел мужчина в полушубке и вскоре скрылся в подъезде.

Леониду Нилычу стало грустно — то ли от вида безлюдного сумеречного двора, то ли от темы, затронутой в давешнем разговоре. И всегда-то умеет задеть этот Одынец за больное. Романтик романтиком, а, если надо, и цинизма, старый черт, не пожалеет. Все у него складно так, обоснованно выходит. Аргументами, как горохом, сыплет. И видит же сам, что гибнет культура, дичает народ, ан нет — будет обратное доказывать. Прими сейчас Пугач его позицию, начни горячо ее отстаивать, Одынец и ее опровергнет. Вот же где сопливая философия: не клянись, не зарекайся, не осуждай, — будто боится он занять определенную позицию. Леонид Нилыч так не привык.

В этот момент в прихожей хлопнула дверь, раздались звуки шагов — кто-то затопал по коридору в направлении зала.

Художник обернулся, вопросительно взглянул на Одынца, который, хоть и смотрел в проем, продолжал невозмутимо потягивать из бокала вино…

В комнату, в зимним пальто, но без ботинок и шапки, ввалился сын хозяина — Сергей Пугач — и, не здороваясь ни с отцом, ни с гостем, двинулся к буфету.

— Привет, отпрыск! — в изумлении остолбенел Леонид Нилыч. — Что за пожар?

Сын буркнул невнятное «Здрасьте», отворил дверцу буфета, выбрал бутылку пива и ловко ее открыл.

Был он в настроении прескверном. После памятного разговора с Людкой Дробаш за столиком театрального кафе, где он ничего не ел, Сергей еще битых три часа носился по городу с какими-то делами. Он намерзся, устал, но не добился желаемого, и потому был голоден, зол и склонен к ссорам.

— Ты б хоть с гостем поздоровался для приличия, — упрекнул беспардонного сына отец.

— Давно виделись, — проворчал тот под нос, заедая теплое пиво солеными орешками.

— Это современные нравы, — прокомментировал неучтивость Сергея Одынец.

На что младший Пугач ответа не дал, а со смаком приложился к бутылочному горлышку.

Пиво быстро согревало нутро. Дососав его, парень, опять же молча, прошел мимо присутствующих к выходу, миновал длинный коридор и скрылся в кухне.

— Вот она, хамоватая наша смена! — сказал огорошенный Леонид Нилыч. — Люди, так сказать, новой формации. — Он едко взглянул на Валерия Викторовича. — Продукты твоего любимого капитализма.

Художник сел в кресло.

— Да нет, Нилыч, это как раз наши с тобой, социалистические, продукты. И причиной их разнузданности есть неправильное воспитание. А именно задавливание всякой инициативы и свободомыслия, принуждение ходить по линейке и говорить лозунгами. А отсюда — неизбывный инфантилизм в сочетании с воинствующим цинизмом и бездуховностью.

— Да брось ты, Викторович! — сморщился Пугач. — Кто его к чему принуждал. Да я же, — он понизил голос, — после Ириной смерти пылинки с него сдувал. Ни единого раза ремнем не прошелся. А было за что!

— И плохо. Меня отец лупил до четырнадцати лет. Поэтому я уважал не только его, но и всех окружающих. Потому как человек лишь страх понимает. Не были б мы сильнее своих детей, пока они еще под стол ходят, то, возможно, земля б давно в преисподнюю провалилась. Тут ведь важно не это, а то, что раб (а в советское время все рабами были), как только учует слабину, готов своего повелителя в болото вогнать да еще помочиться на его голову. Лучше, разумеется, обходится без плети. Но раз поднял ее, то уж не опускай никогда!

— Нет, здесь не то! — дернул бороду Нилыч. — Не ладится у него в театре, вот он и психует. Накостыляют там по шее, так значит — весь мир виноват! — говорил он возбужденным шепотом. — Пора уж, кажется, уразуметь тридцатилетнему человеку, что на халяву ничего не дается, что за каждый свой успех человек кровью и потом платит… К тому же и работа у актеров не приведи Бог. Из тысячи, может, один и пробьется, да не всегда самый талантливый. Там, считай, каждый обречен серой скотинкой быть, этаким подносчикам снарядов баловням судьбы. Простая теория вероятности…

— Но так же повсюду, куда ни ткнись, — усмехнулся Одынец.

— Так да не так, Валера. У артистов это особенно сложно, потому что не приходится им рассчитывать, что спустя десятилетия кто-то прочитает и издаст их гениальные рукописи, что соберет разбросанные по всему миру и ранее непризнанные картины, что кто-то придет в восторг от их сонат и опер, — как тешат себя некоторые опальные писатели, художники, композиторы. Нет, братец! Тут реализуйся, пока дышишь. Но вся беда в том, что играть и петь ты можешь только в кино или на сцене. А где ж на всех сцен набраться? Вот и идет закулисная возня за место под солнцем. И чтобы пробиться на это лакомое место, надо с десятками людей поладить. Достаточно, чтобы один-единственный из них тебя невзлюбил, и будешь всю жизнь в массовках прозябать, или сопьешься от безысходности. Артисты народ ранимый, темпераментный. Они действительно без сцены не могут.

— Так ты хочешь сказать, что настоящий талант не одолеет этих препятствий?

— А шут его знает, кто там настоящий, а кто рядом стоял. В каком-то классическом (не помню каком) литературном произведении спросил герой у Бога, кто самый талантливый полководец за всю историю человечества, и Бог указал на дряхлого сапожника, прокорпевшего всю жизнь в душной мастерской, не ведая своего призвания.

— А по-моему, так только насильственная смерть способна остановить гения на его пути. И тяжело мне представить, как бы не были актерами, например, Папанов с Мироновым. Потому что такие личности — категория мистическая, за их судьбы сам Бог печется. И подскажет им всегда ангел-хранитель, что делать, куда обращаться и как себя держать, чтобы на сцену пробиться. А если не пробился, не реализовался как артист, значит, такова твоя участь, значит, малоценна твоя судьба для Всевышнего, мало он в тебя вложил, что бы переживать за тебя.

Они немного помолчали.

— Ты посмотри, какие прежде были фильмы! — продолжал Одынец. — Через один — шедевр, да и только. А все отчего? Оттого что не делали их тяп-ляп, абы денег нарезать, а работали основательно, с любовью. Да и актеры ого какие были, режиссеры… Вон рязановская «Ирония судьбы» двадцать пять лет все рейтинги бьет. Там же каждая фраза, песня, жест — в гармонии. Там душу народную режиссер показал. Причем, невзирая на фантастичность сюжета, мне и теперь кажется, что действительно живут на той улице Строителей Женя с Надей, — настолько они правдивы.

— Да вздор это все! — внезапно раздался резкий голос. — Красивая сказка для пьяных дураков и восторженных истеричек. — В дверном проеме стоял Сергей — с раздраженным, агрессивным лицом.

В одной руке он держал солидный отрез копченой колбасы, в другой ломоть черного хлеба и надкушенный соленый огурец.

— Благо теперь не сказки снимают, — пренебрежительно покосился на Сергея Валерий Викторович, — людей на куски рубят, а мясо с кровью — детям в глаза, чтобы засыпали спокойнее. Это, по-твоему, правильно?

— Правильно. Потому что правдиво. Пускай привыкают эти детки к современной жизни, основной принцип которой — человек человеку волк. Хоть будут знать, как защищать свою шкуру. — Сергей говорил нарочито недобрым, заносчивым тоном.

— Эй, ты сюда для чего пришел — поругаться? — осадил его отец. — Так иди на базар, к бабам сварливым. А у нас тут интеллигентная беседа…

— Глупая у вас беседа, — с набитым колбасой ртом дерзил Сергей. — Сю-сю-му-сю, кисель приторный. Я этого за жизнь до тошноты наслушался. И ваших книжек сказочных начитался, и ваших лживых фильмов насмотрелся! Эти карлсоны, добрые крокодилы Гены да коты Леопольды, эти байки про чутких следователей, читающих морали ворам, и про воров, становящихся честными. Ха-ха-ха! — закатился он издевательским смехом. — И самое подлое, что я в это, на свою беду, когда-то поверил. Да только это не жизнь, — возвысил он голос и злобно уставился на отца, — это обман, фантазия. И за эту фантазию я дорого заплатил, столкнувшись наконец с реальной жизнью, которая так же похожа на фильмы и школьные учебники, как гора на камень.

— Слушай, шел бы ты жрать на кухню, — гаркнул отец. — Хочешь митинговать, иди к Дому правительства и там свои претензии изложи.

— Да зачем же, Лень, дай высказаться молодому поколению, — снисходительно сказал Одынец. — Мне так даже любопытно, чем они дышат.

— Вам любопытно! — вскричал Сергей. — Вам любопытно смотреть, как мы мучаемся! Что ж, смотрите, радуйтесь, что за жизнь вы нам построили. И фильмы ваши — дрянь, над их наивностью даже дети смеются, и книги ваши — дерьмо, с их черно-белыми героями, с их осточертевшим морализмом и идиотскими поучениями, как жить. Что, научили? Хрен чему вы нас научили!

— Вот придурок, — обернулся Нилыч к другу.

— Нет, он же правду говорит.

— Научили вы нас тому, — Сергей сгоряча так сжал рукой остатки огурца, что брызнул сок, — что мы уже ничему не хотим учиться. Надоело! Я хочу просто жить, и пусть мне никто в этом не мешает.

— Да «просто жить» не получится, Сережка, — спокойно заметил Валерий Викторович, — иначе бардак будет, иначе друг друга на куски порежете в борьбе за свое «я». Жизнь — это, брат, сложнейшая система.

— А я не желаю никакой системы! Досистематизировались, хватит! Я хочу, чтобы никто мне не морочил голову, никто не давил на психику, не лез с поучениями. Я хочу свободного самовыражения, творческого простора! И начхать мне на все остальное.

— Вон куда завернул! — взял слово отец. — А если тебе на все начхать, то зачем же ты на сцену рвешься? Вышел бы на улицу с шапкой да скоморошничал. Зачем же ты ко мне пристаешь, чтоб я тебе пробивал кинопробы? Тебе ж на всех наплевать!

Сергей со злобой смотрел отца. Его нервное лицо отображало сложные чувства.

— Так что ты, дружище, на общество-то не плюй, поостынь! — продолжал Леонид Нилыч. — А то не утрешься, когда оно плюнет. И законы людские не хай, потому что без них ты ничто — базарный кривляка, шут, пугало. Да таких, как ты, тысячи…

Одынцу на миг показалось, что сын бросится на отца, чтобы ударить по лицу. Но тот с бледным, помертвевшим лицом, заикаясь, произнес:

— Нет, отец, это таких, как ты, — тысячи. Это о тебе забудут вскоре после твоей смерти, потому что все твои выставки, клиенты — только дань моде. И авторитетный ты лишь оттого, что занимаешь высокие должности, преподаешь в академии. Ты нужен людям, можешь решать их судьбы, вот тобой и восторгаются. А творчество твое ломаного гроша не стоит…

— Откуда такая уверенность, молодой человек?.. — запротестовал было Одынец, однако Нилыч его остановил:

— Погоди, Валера. Во всяком случае, я теперь знаю причину неприязненности ко мне родного сына. Он мне завидует, — с горечью сказал художник. — Завидует моей известности, выставкам, уважению людей. Но он прав, я не Микеланджело, не Леонардо, и талант мой скромен. Да знаешь, сын, в чем основное мое над тобой преимущество: я знаю свой потолок и благодарю Бога за то, что он мне назначил. У меня нет твоего непомерного честолюбия, я не лезу на недостижимые высоты, а если срываюсь с каких-то ступеней, то не обвиняю в этом все человечество. И тебе советую, пока не поздно, так поступать. Успокойся, осмотрись, оцени наконец свои возможности…

— Что ты этим хочешь сказать? — исподлобья сверкнул глазами Сергей.

— А то, что, может, и ты — не Миронов?

На несколько секунд воцарилось неловкое молчание.

— Опустивши планку, легче жить, сынок. Ты уж поверь мне, матерому дядьке. — Нилыч подошел к сыну и хотел было положить руку на его плечо, но тот отклонился.

— Так зачем тогда жить? — не то спросил, не то констатировал Сергей. — И пока я живу, — сказал он после короткой заминки, — то, уж извини, буду ставить себе планки самые высокие и их перепрыгивать.

— Смотри, не разбейся, — серьезно сказал отец.

— А разобьюсь, так туда мне и дорога, — невесело улыбнулся сын. — Одним дураком меньше будет. — Он повернулся и вышел из зала.

— Дело твое… — задумчиво пробормотал вслед ему Нилыч и, уже совсем под нос, пробурчал: — А моя головная боль.

9

День у Анатолия Горюна, маркера бильярдного зала ресторана «Ветразь», выдался нелегкий. А точнее, такого скверного дня не было еще за четыре года его службы.

Уже третьи сутки в ресторане гулял и безобразничал одни негодяй.

Привели его с собой два местных авторитета — бандиты крупного масштаба, — что-то они там отмечали. Как всегда, устроили ужасный бардак, бросались деньгами, поили всевозможных дармоедов и проституток. В три часа ночи телохранители погрузили их в бессознательном состоянии в машины… Но только этих двух, местных. Их же товарищ (по слухам — бывалый питерский вор) в пьянке участия не принимал, а практически весь вечер и ночь провел в бильярдной.

Начинал он как будто скромно, держался весьма прилично и выгодно отличался от своих друзей, которых, кстати сказать, тем не менее очень ценил директор ресторана, поскольку во время их загулов прибыток вырастал почти вдвое.

Так вот, упомянутый господин оказался просто-таки бильярдным корифеем и опустил нескольких уважаемых завсегдатаев на крупные суммы. Как потом хвастался — всего около тысячи долларов. И по мере того как разыгрывался и богател этот гость, он все больше смелел, наглел, требовал к себе внимания со стороны ресторанной обслуги.

На другой день он заявился после обеда, заказал в главном зале три столика, куда насобирал ресторанных шлюх, мелких жуликов, наркоманов, а затем поил и кормил их на выигранные деньги целый вечер. Там билась посуда, раздавалась отборная брань, бабское хихиканье и грубый мужицкий хохот. Питерец крепких напитков не пил и почти не сидел в этой компании, поскольку целенаправленно «высаживал» из денег бильярдных любителей. В ресторанный зал он заявлялся перекусить, отдохнуть и послушать дифирамбы, которые пела ему загулявшая на его же деньги шатия. Особливо старалась Маринка, дешевая проститутка. Привычная алкоголичка, одуревшая от французского коньяка, она поймала кураж и буквально сбивала с ног официанток своими глупыми, противоречивыми заказами. Заказы она делала властным тоном, выкрикивая: «Эй, ты!», «Фью, как там тебя…» и подобное. А Пашка Сморжок, ресторанный шут, подонок, угождая питерскому корифею, своему кормильцу, то и дело подлетал к оркестру и, кривляясь, заказывал песни в его честь, выхватывал у музыкантов микрофон и называл его «батюшкой», «закадычным другом» и «милым, дорогим человеком».

Ресторанная публика была сильно недовольна таким поведением. И охранникам давно б было пора выкинуть и бильярдиста и его братию на улицу, да нельзя было эту мразь трогать, поскольку привели сюда беспокойного гостя люди, под прикрытием которых, в принципе, «Ветразь» существовал. Все сотрудники это знали, а тем более — директор, Ашот Гаспарян, давший строгое указание всячески ублажать питерца, потакать его капризам и прочее.

А гость не унимался. На второй день он выиграл еще больше и на третий кормил и поил вдвое большее количество народу, вдвое больше было шума, и обстановка делалась злокачественно нездоровой. В результате возникла ссора между одной приличной компанией и сбродом, гулявшим на деньги бильярдиста. Ссора намеревалась перерасти в потасовку, которую с трудом удалось предупредить. Да не совсем: спустя десять минут в уборной, при невыясненных обстоятельствах, кто-то расквасил нос одному парню из вышеупомянутой приличной компании. Кто-то вызвал по телефону наряд милиции, и Ашоту пришлось вести долгий неприятный разговор с лейтенантом в своем кабинете, давать деньги.

Но и это б еще не беда, начхать бы Анатолию Горюну и на ресторанных посетителей, оскорбленных поведением шатии питерца, и на Ашотовы деньги, которых у того прорва. Всё дело в том, что этот наглец с час тому назад крепко оскорбил самого Анатолия: прилюдно плеснул ему пивом в лицо, обругал «сукой» и «шмаровозом».

Анатолий, будучи человеком маленьким, тем не менее всегда болезненно переживал унижения своего достоинства. Еще в детстве, по причине разнообразных болезней, он отстал от своих сверстников в телесном развитии и неизменно подвергался физическому и моральному гнету с их стороны. Вплоть до пятого класса, день за днем, его истязал один здоровила. Поколотив несколько раз, он властвовал над волей Толика и изощренно, с безжалостной изобретательностью малолетка издевался над Горюном. Даже сейчас не может вспомнить без дрожи Анатолий, как терроризировал его тот одноклассник приказами, хамскими подколками, оскорбительными прозвищами. И всё при девчонках. Толик знал, что в их глазах он раб, безвольный пигмей, поганка. Приходилось прятаться на переменках по всевозможным закуткам школы, или вовсе убегать на улицу и бродить по району, — настолько не выносила его ранимая душа тех издевательств. Сколько раз подмывало броситься на здоровилу и колотить, колотить сжатыми до боли кулаками по ненавистному толстому лицу, ударить в пах коленом!.. А там — будь что будет. Однако знал Анатолий, что по своей трусости не то что броситься на мучителя, а даже возразить ему не осмелится. О, как ненавидел себя за это Толик! От затаенной обиды на свою физическую слабость он на переменках, тайком, искусывал до крови руки, а дома, в одиночестве, заходился истерическим плачем злобного карлика и бился лбом о стену.

В шестом классе Горюну стало особенно тяжело сносить издевательства этого изверга, который год от года лишь здоровел и уже чуть ли не вдвое превосходил Толика в весе. Рос и психологический комплекс Горюна перед своим мучителем, при одном звуке голоса которого юношу пробирала дрожь. Он всерьез подумывал о том, чтобы уговорить родителей перевести его в другую школу. Но где уверенность, что на новом месте не найдется очередной одноклассник-сатрап, что не будут там точно так же травить Анатолия? Чутье подсказывало, что так будет везде. Потому что знал, ох знал парень свою врожденную, до пота в ладонях, трусость, неспособность за себя постоять. Но жизненно важно было что-то менять. И Толик нашел выход.

Он последовательно, используя все возможные средства, начал искать себе друзей-приятелей из числа сильных, но не таких агрессивных, как ненавистный здоровила, одноклассников и учеников старших классов. В ход пошли лесть, подкуп, услужливость, помощь на контрольных; Горюн давал списывать домашнее задание нужным людям, угощал их в буфете лакомствами, а главное — старался не отходить от них ни на шаг. Его уже хлопали по плечу «крутые» парни-ровесники, весело окликали и здоровались старшеклассники, его начали ценить. И здоровила, заклятый враг Толика, вскоре отстал. Такие люди звериным нюхом чувствуют силу или слабость и не суются туда, где можно встретить отпор или получить по шее. Более того, полгода спустя Горюн наладил хитроумную интригу и, сам оставшись в тени, натравил на здоровилу двух старшеклассников, которые жестоко его отметелили. После чего заклятый враг и вовсе сделался кротким.

С той поры Анатолий всегда ставил себя на такие жизненные позиции, где менее всего можно подвергнуться насилию, физическому и моральному унижению, перед которыми все-таки имел неизбывный комплекс. Конечно, было бы предпочтительнее войти в интеллигентную среду, где преобладают не звериные, а человеческие взаимоотношения. Но, помимо всего, Горюн и умом не вышел — провалил он в свое время две попытки поступить в вуз. Тогда окончательно уяснил Анатолий, что его козыри — хитрость, предусмотрительность, умение ладить с влиятельными и сильными людьми.

Если кто думает, что место ресторанного служки, занимаемое Анатолием, есть место несолидное, непрестижное и малооплачиваемое, то это ошибка. Ресторан «Ветразь» является одним из самых известных, дорогих и приличных заведений нашего многонаселенного города. Только здесь есть бильярдный зал на пять столов, что размещен отдельно, на третьем этаже здания изящной архитекторы. Зал работает по шестнадцать часов в сутки, бывает — всю ночь, сюда собирается самая состоятельная публика и, разумеется, здесь вращаются не самые малые деньги. Зал, помимо уборщиц, обслуживает девять человек, работающих по замысловатому графику. Но в каждый момент здесь находится не менее трех высококвалифицированных маркеров. В их обязанности входит: следить за порядком и правильным подсчетом очков, предупреждать конфликты, подавать и мазать мелом кии, расставлять шары, выполнять разнообразные заказы клиентов и прочее. Одно тут строжайшим образом запрещается — приносить алкогольные напитки, включая пиво. Ибо бильярд — игра тонкая, требует безукоризненной координации. К тому же ставки здесь бывают нешуточные, а крупные деньги способны порождать крупные же конфликты, в которых алкоголь хороший помощник. Одним словом, надпись перед входом в зал «Внос спиртного строго запрещен» — святое правило не только для персонала, обслуживающего бильярдную, но и для постоянных ее посетителей, и для всех остальных граждан. Конечно, и прежде случались нелепости и недоразумения, однако их удавалось благополучно гасить.

Но недавно, час назад, произошел случай, просто невообразимый по своему нахальству и подлости.

Питерскому бильярдисту сегодня особенно везло. По приблизительным подсчетам Горюна, к девяти часам вечера он выиграл уже тысячи полторы. Вокруг него собралась уйма любопытствующих, среди которых были, судя по всему, люди денежные. Обуреваемый жаждой «нарезать» как можно больше долларов, питерец почти не спускался в ресторанный зал, чтобы отдохнуть. Часов в восемь Анатолий заметил у него в руке банку пива и хотел было сделать замечание, но не осмелился. К тому же он не отвечал за стол, где играл этот наглец; там управлялся Федька Кандыбин, который также никаких замечаний питерцу не делал.

Подогретый пивом и весомым выигрышем, бильярдист был в настроении отличном. Он явно позировал перед посетителями, скопившимися около его стола, играл на публику. Жесты его, надо признать, были элегантны, движения выверены, голос зычный, уверенный, фигура видная. Это был детина лет сорока, красномордый, упитанный, ядреного здоровья. Горюн ненавидел такой тип людей, поскольку всегда пасовал перед здоровьем и силою. А чертов питерец, словно учуяв это, постоянно, уже на протяжении трех дней, мордовал бедного Анатолия мелкими придирками, заказами и приказами. То кий ему кривым покажется, то мел мокрым, то сбегай ему вниз за сигаретами, то кого-нибудь позови, то что-то кому-то на словах передай. И именно Горюна подзывал, будто бы в зале других людей из обслуги не было. Да притом так властно, подлец, оскорбительно выкрикивал: «Эй, человек! Ну ты, сутулый!» Да за всю службу здесь никто так к Анатолию не обращался.

И вот сегодня: казалось бы, закрыл глаза Горюн и на пиво его, и на поведение излишне шумное, так не приставай же ты, образина, к человеку. Ан нет! В половине девятого затеял питерец брататься с одним бизнесменом, которого только что выставил на долларов триста. Утешал, обнимался, давал свои координаты, обещал помочь, «если что», а в добавок вызвал к себе Анатолия и велел принести два бокала пива, чтобы «обмыть сердечную дружбу». Это было уже чересчур. Горюн взял официальный бесстрастный тон и деликатно растолковал, что это никак невозможно, поскольку у них не разрешается вносить спиртные напитки в бильярдную, и что, если господин желает, то может спуститься вниз и заказать что угодно… Он не договорил, так как этот бандит страшно изменился в лице, одной рукой ухватил его за грудки и, прошипев: «Раздавлю, падло, по стенке размажу!» — выплеснул из банки, что держал в левой руке, остатки липкого пива Горюну в лицо. Анатолий готов был от обиды заплакать. А питерец ткнул его кулаком в грудь и, на смех присутствующим, приказал: «За пивом, бегом марш!» — и грязно выругался.

Обескураженный Анатолий повернулся и побрел к выходу. На ходу достал носовой платок и как мог отер лицо, рубашку и пиджак от мерзкой жидкости. Ему показалось, что вместе с пивом на его лицо выплеснулись и слюни этого подонка. «Бегом, я сказал!» — куражился тот вослед.

Горюн припустил к выходу, но направился не в зал, а в кабинет Ашота Гаспаряна, директора, с решимостью пожаловаться на питерского бильярдиста, потребовать, чтобы того призвали к порядку. Ашота в кабинете не оказалось. Анатолий спустился на второй этаж и выяснил, что директор уже уехал в неопределенном направлении. Распаленный безутешной обидой, парень набрал номер его мобильного телефона и доложил ситуацию.

Ашот, который в тот момент бражничал с приятелями, был ужасно рассержен звонком такого ничтожества, как Горюн. Он сурово отругал бестолкового подчиненного, обозвал «ослиным хвостом» и велел мчаться в бильярдную и исполнять все желания дорогого клиента, а иначе завтра Горюну не поздоровится, и так далее. В заключении пообещал, что если тот еще раз оторвет его от важных дел своими пустяками, то может искать другое место работы.

Совершенно убитый, парень прибыл в бар, налил два бокала пива и, стиснув зубы, отнес их своему обидчику. Все видели его унижение.

После этого Горюн заперся в уборной и зарыдал, как школьник. Было мучительно жаль себя, потому что жизнь еще раз напомнила Анатолию, что он червяк, которого может раздавить каждый богатый да и просто безжалостный и сильный человек. Смывая под краном слезы и сопли, парень сокрушался над тем, какой он слабый, одинокий, никем, кроме матери, не любимый человек. А мама, для кого он действительно дорогой и любимый, вот уже полгода лежит в параличе, и нет никакой надежды, что выздоровеет. А когда покинет его мама, за которой и трудно и мучительно ему ухаживать, то уж совсем ни одной близкой души на останется на земле у тридцатилетнего Анатолия. Одни враги, обманщики, злопыхатели. Он даже семьей обзавестись не сумел, потому что не любят его женщины, такого несмелого, и вынужден Горюн покупать их ласки за деньги. А хочется, ужасно хочется уютного семейного очага, детей хочется. Анатолий очень любит детей…

10

Однако теперь, через час после нанесенной Горюну смертельной обиды, неожиданно появилась возможность отмщения.

Спустившись по делам в большой зал, Анатолий увидал там одного знакомца. Да, это был он — Янис. Кроме имени, о нем в «Ветразе» знали разве то, что это классный бильярдист и крайне неразговорчивая, таинственная личность.

Янис появлялся здесь обычно около десяти вечера, не более двух раз в месяц. Он заказывал в укромном углу зала столик, куда ему приносили легкую рыбную закуску и неизменный стакан гранатового сока; причем заранее расплачивался и давал щедрые чаевые. Янис не спеша ужинал, на месте выкуривал одну сигарету и чинно поднимался в бильярдную. Столик оставался за ним. В бильярдной он проводил не больше двух часов, спускался назад, выпивал бокал «Бордо», ожидавший его на столе, выкуривал еще одну сигарету, спускался в фойе, откуда уже не возвращался. И так всякий раз.

Анатолий потому так досконально изучил повадки Яниса, что в «Ветразе» о нем ходили легенды. Первая особенность означенного господина была в том, что он никогда не проигрывал. По крайней мере, никто не припомнит подобного случая. Другая особенность — это то, что Янис исчезал так же неожиданно, как и являлся. В любую пору года он приходил в неизменной черной тройке, поэтому не имел дела с гардеробом и зачастую, выйдя на улицу как будто перекурить, пропадал бесследно. Поначалу думали, что он живет где-то поблизости. Но как-то один ресторанный завсегдатай увидал, как около Яниса, задумчиво прогуливавшегося вдоль прилегающей улицы, резко остановилась черная иномарка, тот проворно в нее вскочил, и машина рванула с места. Как выяснилось позже, каждый раз его забирает новое авто. Это еще больше подогрело интерес к Янису.

Играл в бильярд Янис великолепно. Манера его была неброская, расчетливая, холодное прибалтийское лицо не выявляло при игре никаких чувств. Рот он открывал исключительно по существу дела. Забитым шарам не радовался, из-за промахов не досадовал. Промахи, впрочем, случались крайне редко. Это был словно не человек, а совершенная, безотказная машина. Многие подозревали в Янисе заезжего профессионала, совмещающего здесь тренировку и возможность подзаработать; некоторые, учитывая его благородные манеры и молчаливую гордость, — иноземного дипломата или аристократа. Короче говоря, каких только домыслов не порождала эта поистине неординарная, притягательная особа.

И еще. Янис никогда не играл более трех партий, общая ставка в которых не превышала полторы тысячи долларов. Но мог играть и на чисто символическую, мелкую ставку. Это давало основания предполагать, что ему доставляет удовольствие сам процесс, а не конечный результат, что бильярд не есть для него основным источником доходов. Правда, некоторые завсегдатаи склонялись к мысли, что «Ветразь» — это не единственный «полигон» Яниса, что есть еще много мест в городе, где он демонстрирует свои таланты, и что будто бы кто-то видел его в других бильярдных залах.

Анатолий Горюн, который третий год наблюдал за выдающимся бильярдистом и часто прислуживал ему при игре, придерживался версии, что тот был высококлассным профессионалом. Из выигрышей Яниса немало перепадало Горюну на чай, даже когда тот непосредственно ему не прислуживал. Словом, для Горюна это был выгодный и весьма уважаемый клиент, а сейчас словно само провидение посылало его Анатолию, чтобы выпотрошить деньги из подлого питерца, сбить с него спесь и тем самым косвенно отомстить за выплеснутое в лицо пиво, за «суку» и «шмаровоза».

Горюн никогда не прощал обид. Он мог носить их в душе годами, по-мазохистски их смаковать, притом приветливо улыбался и даже дружил со своими обидчиками. Но ничего не забывал, был наготове и при первой же возможности, как только поскользнется, зашатается его враг, — Анатолий наносил неотвратимый удар. Наносил, разумеется, исподтишка, зачастую чужими руками, нередко — анонимной клеветой, наговорами. Только тогда он мог засыпать со спокойной душою, только тогда не точила его неутоленная злоба и не донимали мысли про свою ущербность, когда был его враг жестоко наказан.

…Маркёр еще раз взглянул на Яниса, спокойно закусывавшего в своем углу, окинул цепким взглядом зал и направился на кухню.

Там он приблизился к кучке официанток, что порхали около стойки, расставляя на подносы заказанные блюда. Слегка тронул одну из них, миниатюрную блондинку, за плечо и, когда та к нему обернулась, сделал знак отойти. Сам же около нее не остановился, а прошел дальше и скрылся в тесном изгибистом коридорчике. Вскоре за ним процокала и упомянутая официантка.

— Так, Лика, есть работенка, — деловито шепнул Анатолий, когда они остались наедине, и настороженно стрельнул глазами по сторонам.

— Только давай побыстрее, — также деловито ответила ему Лика Тобольчиц, девушка годов двадцати семи, — а то с ног сбиваюсь.

— Ты видала, что Янис пришел?

— Да, я сама его обслуживала. А что?..

— Ну, значит, наше счастье, — ухмыльнулся Горюн и еще раз плутовски осмотрелся. — Прибыль поделим поровну, — подмигнул он собеседнице.

Девица заинтригованно смотрела на парня.

— Слушай сюда, — Анатолий наклонился к Лике и зашептал скороговоркой в самое ухо…

Через минуту они разошлись в разные стороны.

А еще через десять минут Лика появилась в бильярдной и, виляя бедрами, решительно подошла к столу, где столпилось много народу. Там как раз завершал свою очередную партию питерский вор. Лика дождалась момента, когда удар перешел к его противнику, и коснулась рукой плеча питерца.

Тот в удивлении к ней обернулся.

— Есть человек, который хочет с вами померяться, — чуть уловимо, с загадочным выражением лица проговорила официантка.

— А кто он такой, чтоб этого хотеть? — высокомерно глянул бильярдный корифей на эту пигалицу.

— Самый сильный игрок, какие тут бывают, — нарочно громко, дыбы услышали стоявшие поблизости, ответила Лика.

Тут она попала в самую точку, ибо после этих слов заносчивый бильярдист уже не мог спасовать; за три дня, проведенных в «Ветразе», он добился полного себе поклонения, и то, что предлагала официантка, было покушением на его трон.

— Ну гони его, милашка, сюда, — небрежно махнул он рукою и, смерив стол искушенным глазом, сказал: — Я закончу минут через пять.

Его соперник как раз запорол легкий шар. Питерец взял протянутый ему маркёром кий и, уже приспосабливаясь к удару, бросил официантке:

— А деньги у него хотя б есть?

— Выиграете — увидите, — ответила та и заспешила к выходу.

— Ну-ну, — насмешливо хмыкнул бильярдист и хлестким ударом послал шар в лузу.

Вскоре, прошло минут десять, в зал вошел стройный человек в черной тройке. К нему тотчас подскочил ближайший маркер, а по залу прошелестел уважительный шепот. Многие оборачивались в его сторону, некоторые приветственно кивали, но никто не здоровался за руку. То был Янис — молодой человек лет тридцати пяти, среднего роста, с соломенными волосами и твердым подбородком типичного прибалта. Высоколобое его лицо нельзя было назвать красивым, тем более что над левой бровью виднелся небольшой застарелый шрам, вносящий странную асимметрию. Но было в этом лице что-то одухотворенное, благородное, как и во всех манерах этого господина — в его манере стоять, голосе, изящной сдержанности в движениях. Янис был из тех людей, что сразу, не весть почему, вызывают уважение. И хоть был он здесь, можно сказать, своим человеком, никто не осмеливался держаться с ним запанибрата, тыкать и, тем более, хамить, грубиянить.

Янис подошел к питерцу, который недавно закончил партию и теперь развалился в привольном кресле для отдыха.

— Добрый вечер, — сказал он с присущим прибалтам растягиванием и пропеванием гласных. — Меня зовут Янис.

— Вечер добрый, — ответил питерский вор и, неожиданно для себя, поднялся и протянул руку. — Ярослав.

Янис ответил сухим рукопожатием и с расстановкой произнес:

— Мне сказали, что вы не против провести со мной партию. Поэтому хочу прежде всего сообщить об условиях, на которых я играю. Если они вас, Ярослав, не удовлетворят, то просто разойдемся по разным столам. Хорошо?

— Почему же не удовлетворят… — хитровато взглянул на него питерец. — Давай…те, выкладывайте ваши условия. — (За три дня он еще никого не называл здесь на «вы».)

— Условия мои очень простые: я соглашаюсь играть не более трех партий, здесь все это знают. — Янис обернулся к сгрудившимся вокруг них людям.

— Да… Правда… Он играет по три партии… Это правда… — тотчас же раздались разнообразные голоса.

— Ну, три так три, — снисходительно усмехнулся Ярослав. Его начинала напрягать эта церемония, он был человек дела.

— Общая моя ставка, — как автомат продолжал Янис, — обычно не превышает тысячи долларов.

— Это мало, — решил козырнуть питерец. — Давайте по пятьсот. Три партии, по пятьсот каждая.

— Ладно, — после трехсекундной паузы согласился прибалт. — Но с одной оговоркой: первая — триста, вторая — пятьсот, третья — семьсот.

— Это еще зачем? — с подозрением посмотрел на него соперник.

— А если кто поиграет первые две, у него останется шанс почти все отыграть в третьей, — пояснил Янис. — Но, повторяю, только три партии. Вы слышали, господа? — Он опять обратился к окружающим.

— Да… слышали… три партии… чтобы все честно…

— Вы согласны с моими условиями, Ярослав? — Янис внимательно и даже строго посмотрел будущему сопернику в глаза.

— Да согласен, согласен. Давайте же начинать. — Питерцу хотелось поскорее сбить спесь с этого самоуверенного лабуса; к тому же он неуютно себя чувствовал, когда вынужден был изъясняться на приличном (не приблатненном) языке, который как-то невзначай навязал ему прибалт.

— И еще, — ровным голосом добавил пунктуальный Янис. — Право первого удара я обычно разыгрываю жребием.

— Да что за проблема! — нетерпеливо взмахнул рукой питерец. — Да я вам уступаю разбивать первому. Давайте ж только скорей!

— Нет, — серьезно сказал этот невыносимый педант, — только жребием. Так будет справедливо. Иначе я не могу начинать.

— Да ладно, ладно… — Тут Ярослав хотел ругнуться по матери, но неведомая сила его удержала, и он проворчал: — Как вам угодно.

Янис ловко снял пиджак, отдал его маркеру и остался в черной жилетке. Питерец уже давно был в одной рубашке. От большого скопления народу в чрезмерно отапливаемом зале было душно и на мясистом лице Ярослава блестели капельки пота.

Анатолий Горюн, затаившись за спинами наблюдателей, с ненавистью смотрел на это толстое лицо. Его бесило, что питерец не обтирает пот платком, как все люди, и тот периодически капает на рубашку, стол и пол.

Бросили жребий монетой. Причем монету подбрасывал посторонний человек. Упала она на сукно стола и определила первому разбивать питерцу. Прежде чем нанести удар, он придирчиво осмотрел и подправил пирамиду, затем картинно отошел от стола, присел, зажал кий между колен и энергично потер ладонь о ладонь. А после стремительно приблизился к столу, элегантно пригнулся, нацелил кий и неуловимым тычком стукнул по шару. Тот смачно врезался в пирамиду, скользнул по одному из первых шаров и направился в правую боковую лузу.

В помещении, где на несколько секунд установилась тишина, после удачного шара раздался восторженный шепот. Горюн отвернул лицо от стола и болезненно сморщился. И только Янис остался как будто совсем безучастен. Во всяком случае, ни один мускул не дернулся на его бледном холодном лице. Он лишь отошел еще дальше от стола, предоставляя возможность сопернику действовать в полную волю.

А Ярослав, воодушевленный хорошим началом, раскочегарился и стал загонять шары один за другим. Тем более что пирамида разбилась на редкость удачно, и отдельные шары раскатились на стопроцентные позиции.

Ух, как волновался в это время Анатолий Горюн. Он даже забывал про свои служебные обязанности и пару раз получил выволочку от клиентов, которые играли на соседнем столе и которых он должен был обслуживать. Руки Горюна подрагивали, не нервном лице то и дело проступали следы страшной внутренней борьбы, он даже украдкой сверлил глазами шары, которые намеревался дослать Ярослав в лузу, чтобы их сглазить. Но это не помогало. Питерец явно поймал кураж и уверенно приближался к победе.

Ему оставалось набрать лишь два очка, и как раз выпала отличная возможность для этого. Два шара стали в чрезвычайно удобные позиции — это было очевидно даже Горюну, наблюдавшему с отдаления. Но Ярослав то ли не заметил их, то ли решил козырнуть, а только перешел он на противоположный край стола и прицелился на два сближенных шара. Опытный Горюн тотчас смекнул, что питерец хочет загнать дубль, убить, как говорится, сразу двух зайцев: попав меж шарами, предполагал направить один в ближайшую боковую, а второй дальнюю угловую лузу. Это был рискованный и в данном случае малооправданный ход. Но поймавшему фарт Ярославу хотелось завершить партию с блеском.

Он налег на стол, прищурил один глаз и, как всегда, уверенно ударил.

Но тут произошло нечто странное. Направленный в дальнюю лузу шар попал в нее, даже не коснувшись бортиков. Но второй, что находился в считанных сантиметрах от боковой лузы, пополз к ней неуклюже, ткнулся в один край, во второй да так и замер, не провалясь.

Питерский вор от неожиданности даже выругаться не смог. И тут же, в гробовой тишине зала, слева от него, раздался радостно-триумфальный вскрик, мгновенно заглохший, будто человеку заткнули рот.

Разгневанный этим выкриком, Ярослав стрельнул глазами в ту сторону, откуда он донесся. Но на питерца смотрели лишь сочувственные, изумленные его промахом лица. Янис же, о котором все временно забыли, уже подходил к столу справа и, безусловно, кричал не он. Тогда кто же? Ярослав готов был морду разбить за этот ликующий выкрик.

Но рассуждать ему долго не пришлось, потому что прибалт настолько споро взялся за дело, что сначала неприятно удивил, а затем и всерьез расстроил Ярослава. Короче, Янис закончил партию в свою пользу минут за пять. Наносил удары прибалт без перерывов, не мудрствовал и особенно не примеривался к шарам. Было очевидно, что он, сидя поодаль и наблюдая за игрой соперника, досконально просчитал все возможные варианты.

Расставаясь с первыми тремястами долларами, Ярослав невольно пытался усмотреть на лице соперника какую-либо радость, насмешку. Но ничего похожего не было. Янис сухо принял деньги, кивком поклонился и отошел готовиться к следующей партии.

Зато с Анатолия Горюна радость так и струила фонтаном. Глаза его сверкали, на щеках выступил румянец, хотелось плясать и петь. Парень боялся одного — не выдать своего восторга наружностью. Поэтому, прислуживая за своим столом, всячески старался поворачиваться к заклятому врагу спиною.

Следующие две партии стали для Ярослава кошмаром. Во второй он не набрал ни одного очка по той простой причине, что его соперник не ошибся ни разу: уверенно разбив пирамиду, он, точно по ниточке, раскрутил клубок партии до победного конца. Ярослав лишь оцепенело и заворожено наблюдал, как меняет Янис свои позы у стола, как переходит из одного угла к другому, как шустрит его желтоватый кий над зеленым сукном. И при всем при этом — бесстрастное, почти безразличное выражение лица!

И что самое подлое, люди, недавно восторгавшиеся им, Ярославом, теперь вовсе о нем забыли и чуть ли не рукоплещут этому лабусу, этому автомату по загонке шаров в лузы. Вон один, толстопузый в коричневой жилетке, которого Ярослав вчера выпотрошил на триста долларов, — теперь так очевидно обрадован. А тот заморыш, которого Ярослав сегодня пивом облил? Кому ж, как не ему, мерзавцу, ликовать! «С дерьмом смешал бы!» — скрипел он зубами, взирая на сутулую спину Анатолия Горюна, который увивался неподалеку. Подмывало схватить шар и швырнуть его в эту подвижную, вертлявую спину.

Неутоленная, неукротимая ярость овладела питерцем. Пока прибалт неотвратимо вел к завершению третью партию, Ярослав чувствовал себя так, будто спутали ему руки и ноги, как барана, повалили на землю, и лишь остается ждать своей смертушки. И не крикнешь, что обжулили, одурачили Ярослава. Это не карты, здесь все на виду, все честно. Проиграл, имей мужество это признать. Ух, как же не любил он терпеть поражения!

В роковой третьей партии Ярослав, поначалу удачно разбив пирамиду, запорол уже третий шар. Притом зацепил кием стол, что для игрока его класса выглядело позорищем. И снова полоснул по ушам чей-то короткий, ехидный смешок! И опять Ярослав не уследил, кто засмеялся.

Особое унижение пережил питерец, когда рассчитывался с Янисом за третью партию. Отдав шестьсот долларов крупными купюрами, он обнаружил, что в его бумажнике одна мелочь. Пришлось шарить по всем карманам, собирать десятками и пятерками последнюю сотню. А ко всему еще — то ли от досады, то ли от боязни не расплатиться — предательски заколотились руки. И это видел не только Янис, безмолвным манекеном стоящий пред ним и ожидающий своего выигрыша, а и люди, для которых он еще час назад был неоспоримым авторитетом.

Наконец расплатившись с Янисом, подавленный поражением Ярослав спустился в бар и, что с ним случалось крайне редко, в протяжении пятнадцати минут выпил за стойкой несколько рюмок коньяка. Но раздражение не утихало, нестерпимо хотелось отыграться, и ничто другое не лезло в голову. К тому же казалось, что бармен, угодливо наполнявший ему рюмки, прячет за своими усами гаденькую ухмылку.

Да, надо было брать реванш. И Ярослав, отуманенный коньяком и подстрекаемый бесом, снова потащился в бильярдную.

— Где Янис? — схватил он за лацкан первого попавшегося маркера.

— Не знаю. Наверно, на втором этаже, — ответил тот.

— Черт вас всех побери! — Ярослав повернул вспять и, перепрыгивая через три ступеньки, полетел в ресторанный зал.

— Эй ты, белобрысая! — окрикнул он Лику, которая, заметив питерца, попыталась прошмыгнуть на кухню. — Стой, я тебе говорю! Где Янис?

— Янис?.. — изобразила недоумение Лика, цепенея от страха.

— Ну этот, такой светлый, — подскочил к ней Ярослав и в нетерпении замахал руками, — лабус, прибалт, Янисом его звать… — И вдруг вспомнил: — Так ты ж сама мне его подсунула, курва! Говори, а то сиськи поотрываю!

— А… Так он вниз пошел… вроде бы к гардеробу, — якобы вспоминала Лика, с трудом скрывая ужас перед этим детиной.

— Давно?! — злобно таращился на нее Ярослав.

— Да минут пять вроде.

— Ух! — махнул он рукой и побежал к выходу из зала.

Тут надо сказать, что за время, пока Ярослав заливал печаль-тоску коньяком, Лика успела подойти к Янису, вернувшемуся к своему столику, взять у него сто долларов (условленный процент с выигрыша) и, мало того, даже половину из них отдать Горюну, который и без тех денег был на седьмом небе от счастья.

Все сладилось привычно, справно и не заметно для окружающих.

Янис же выпил всегдашний бокал «Бордо», тихо встал и призраком выскользнул из зала, в противоположном конце которого, за стойкой бара, горевал и насасывался коньяком питерский вор.

Словом, когда питерец выскочил в фойе, Яниса уже и след простыл.

— Эй, старик! — метнулся Ярослав к пожилому швейцару. — Здесь Янис не появлялся?

— А кто это такой? — спросил хорошо обученный страж.

— Ну, прибалт, белобрысый такой, в бильярд здесь играет, — нервничал Ярослав.

— А кто его знает… — неопределенно буркнул швейцар. — Мало ли сюда народу спускается.

— Так на кой ляд ты тут поставлен, осел! — надвинулся на него питерец. — Говори, падло, проходил Янис или нет! А то враз раскрою харю. — Он схватил старика за воротник, надавил на кадык кулаком.

Обескураженный таким оборотом, малость придушенный, швейцар зашептал:

— Ну правда ж… не знаю я точно… Ну спускался… он пару раз перекурить… может, и на улицу прошмыгнул.

— Так выходил или нет? — с силой тряханул его питерский вор. — Говори, плесень вонючая!

Вокруг их собралось несколько человек, но никто не осмеливался вступиться за швейцара.

— Ну вышел. И что с того? — сипел старик. — Я ж ему не пастух. — Да отпусти ты воротник, шалый!

Питерец оттолкнул швейцара прочь и грозно обратился к окружающим:

— Кто видел прибалта?

— Молодой человек, — окликнул его кто-то сбоку трескучим голосом; это был гардеробщик. — Янис уже не вернется, он пришел сюда без верхней одежды. И всегда без нее приходит. А скандалить здесь не надо, — заговорил он уже посмелее, так как по лестнице спускались два плечистых мордатых охранника.

— Все нормально, парни, — правильно оценив обстановку, бросил охранникам Ярослав, когда те приблизились.

Он с трудом обуздал свой гнев, застегнул и поправил пиджак и снова поднялся в ресторанный зал.

— Опустили подонка… Так ему и надо… Не лезь в чужую конюшню… Молодец лабус… — заполонил фойе злорадный шепот.

Но Ярослав не слыхал этих слов.

Этот вечер он завершил катастрофически. Уразумев, что сегодня Яниса не найти, он порешил выслеживать его здесь завтра и послезавтра, а покамест подняться в бильярдную, чтобы отыграться на каком-нибудь олухе. Но выпитый коньяк и душевный разлад от позорного проигрыша сыграли не в его пользу, и удача окончательно отвернулась от питерца. За три часа он проиграл еще пятьсот долларов, и лишь поручительство местных авторитетов, к которым Ярослав дозвонился по мобильнику и связал их с Ашотом, позволило ему выбраться сухим из этой передряги: приятели пообещали за него заплатить.

В добавок ко всему — по принципу: чем хуже, тем лучше — Ярослав, всегда скверно переносивший алкоголь, перед самым утром набрался как свинья грязи, в беспамятстве был погружен в авто и доставлен в свои апартаменты в гостинице «Интурист».

В «Ветразе» его больше не видели.

11

Анжела Гольцева была женщина полная, дебелая и безвольная. В тридцать пять лет из-за дряблости тела, болезненно пухлого бледного лица и какой-то общей неухоженности вряд ли бы кто дал ей меньше сорока. А между тем еще в двадцать пять ее тело было всего лишь склонно к полноте, лицо лучилось озорным румянцем, а волосы были не редкими, как теперь, а пышными и блестящими. Развитые формы всегда привлекали к ней кавалеров, нравилась им и Анжелина покладистость: в том плане, что можно было легко к ней подступиться.

Став женщиной уже на втором курсе института, Гольцева вплоть до двадцати пяти лет не могла выйти замуж. Даже те ее подруги, у кого не было заметного успеха среди парней, одна за одной вступали в браки. А все оттого, что были они, не в пример Анжеле, хитрыми и ухватистыми.

Но наконец подвезло и Гольцевой. Правда, жених, Антон, оказался не высок ростом, не богатырь, о котором она давно и потаенно мечтала, а даже с реденькими бесцветными волосами, с проплешинами. Да и не хоккеист, не офицер, не киноактер, а всего лишь экономист — как он себя называл. А по правде говоря, заурядный бухгалтер.

Ну да ничего. Главное, он любил Анжелу, и от этой любви вскоре, и полгода не прошло после свадьбы, родился Андрейка, красивенький такой, здоровенький мальчик.

Год счастливо прожили молодые в Анжелиной трехкомнатной квартире, оставшейся ей от рано умерших родителей. Правда, не муж носил на руках Анжелу, а она готова была с него пылинки сдувать: обстирывала, обшивала его, избавляла от уборок в квартире, от беготни за продуктами и прочих неудобств. Да все сочувственно выслушивала его жалобы на безденежье, на несправедливость начальника Аксенкина, на то, никто его, Антона, не понимает.

На третий год их совместного проживания обнаружилась у супруга новая черта: стал он мучительно завидовать разным людям — тем, кто во время развала ловко сориентировался в ситуации и пошел в гору. Очень задевало его, несчастного, что многие бывшие однокурсники устроились в частные фирмы, стали главными бухгалтерами, а то и свои дела открыли. Теперь благоденствуют, черти. А он, который и умнее и честнее их, вынужден прозябать на смехотворном окладе и есть пустой борщ, который из года в год — аж обрыдло! — готовит ему Анжела.

Эти жалобы-нарекания кончились тем, что замкнулся в себе Антон, как бы озлился на всех и вся, стал поздно приходить, скрытничал. Гольцева небезосновательно заподозрила, что завел муж себе подругу на стороне. Однако переживала это затаенно: ни спросить, ни тем более упрекнуть не решалась.

А все оказалось куда как серьезнее: в один прекрасный день Антона арестовали, в квартире провели обыск и нашли на антресоли сверток с ценностями, украденными у одной состоятельной семьи: столовое серебро и золото, кольца с мелкими брильянтами. Как говорил адвокат, нанятый свекровью, и небольшая это была кража, и статья не больно-то грозная, и стоял Антон лишь на шухере, но упекли-таки его на три года — подкормиться на казенных харчах, потрудиться на пользу державы.

Первый год раскаивался, слезные письма слал. Люблю, писал, ты жди только. Анжела, глотая слезы, ждала; работая на полторы ставки, растила маленького Андрейку.

Затем, правда, письма стали приходить все реже и реже, исчезли оттуда сантименты и слезоточивость, появилось непривычное косноязычие и приблатненные словечки, засквозила подозрительность к жене: не гуляет ли, не готовит ли ему свинью в виде развода, отказа в прописке. Чувствовалась даже скрытая угроза.

И вот прошли чередой зимы и лета, да явился однажды вечером Анжелин законный супруг: какой-то похудевший, заматерелый, с настороженно-недобрым выражением лица.

Ну, обнялись, поцеловались. И сразу же, не спросив даже про пятилетнего сына, Антон зашился в комнате, где стоял телефон, и битый час говорил там со своей матерью. Ласково так называл ее: «мамочка», «родная». Это крепко задело Анжелу, поскольку со свекровью у нее были тяжелые, напряженные отношения.

За ужином разговор не клеился. Шутки у Антона были примитивные, отдавали похабщиной, в глазах зияла пустота. Гольцевой даже страшновато стало: словно пришел это не долгожданный супруг, отец ее сына, а чужой, опасный человек заявился. Пил и ел он с жадностью. Но осушив полбутылки водки, помрачнел, пить перестал, лишь рассеянно ковырял вилкой в тарелке и смолил крепкие папиросы. Пепел стряхивал в стакан. Затем придвинулся к жене, огладил суковатой рукою, на пальцах которой были вытатуированы какие-то буквы, и вдруг, обхватив левой за шею, хищно приник ртом к Анжелиным губам, погрузил правую кисть в ее роскошный бюст. Через минуту, без всяких слов и церемоний, вскинул на руки и занес в спальню. Свет в зале так и горел до утра, стол остался неубранным.

Муж мучил ее в постели целую ночь, часов семь. Только перед рассветом захрапел. Анжела же так и лежала с открытыми глазами, тупа уставясь в потолок. Уже брезжил осенний рассвет, через час надо было будить сына, кормить и отводить в садик. На работу решила не идти, взять отгул.

Когда встала с постели, болело все тело и ломило кости, а взглянув в зеркало, увидела темные мешки под глазами и пару синяков от засосов на шее. В ванной же, принимая душ, заметила несколько синих пятен на животе и бедрах, царапины на груди.

Муж продрых сном младенца да первого часа. Встав, велел выгладить ему рубашку и старый костюм. С аппетитом и почти молча позавтракал, взял у Анжелы двадцать долларов («на разжиток») и, сказав: «Вечером буду», — исчез за дверью.

Антон и правда пришел вечером. Только поздно, около часа ночи, сильно навеселе. На скулах у него выперли желваки, на рубашке была оторвана верхняя пуговица и виднелось темное пятно — вероятно, от вина; глаза колюче блестели. Он по-свойски полез в холодильник, выудил початую вчера бутылку водки и кое-чего закусить. Выпив первую рюмку, подозвал к себе Анжелу, что несмело топталась в дверях. Усадил на колени, предложил выпить. Она отказалась.

— Брезгуешь, значит! — Муж спихнул ее с колен и грязно выругался.

Допив до конца водку, Антон потребовал денег. Анжела ужаснулась и сказала, что у нее только на продукты осталось, что пусть он подумает о сыне, которого еще не повидал, — как тому жилось без отца три года.

Но муж подскочил к ней, рассчитанным тычком кулака сунул под дых и тут же, когда жена, задыхаясь, согнулась крюком, ударил коленом в лицо.

Ошеломленная, едва ли не ползком, когда из носа и губ текла кровь, дрожащими руками достала Анжела из заначки и отдала Антону последние деньги. Хорошо хоть на днях ожидался аванс, иначе б они с Андрейкой попросту голодали.

Супруг тщательно пересчитал деньги и засунул в карман. Он сразу же подобрел, скривил благодушную ухмылку и подошел к жене. Анжела, давясь слезами, отирала кровь носовым платком и стояла лицом к окну.

— Ну-ну, не обижайся, Анжел, — просипел этот выродок и игриво хлопнул жену ладонью пониже спины.

И тут же едко упрекнул:

— И ты ж не без грешков. Признайся, небось подгуливала тут без меня? А? — С этими словами муж вновь добродушно шлепнул Анжелу по мягкому месту.

— Сгинь, ненавижу! — брезгливо передернула она плечами.

— Ну-ну, Анжел, — примирительно сказал недавний зэк и вдруг обхватил ее сзади, грубо, щипая пальцами соски грудей, привлек к себе.

— Гад! — простонала Анжела, крутанулась, ударила его локтем в плечо и рванулась из кухни.

Антон настиг ее в коридоре, после недолгой борьбы, выкрутив левую руку за спину, заволок в спальню и бросил на высокую тахту, головой в груду подушек. Навалился сзади… Отчаянные Анжелины вопли тонули в душной пухлой подушке. За десять минут нахождения в такой позе она думала, что либо задохнется, либо сломаются ее шейные позвонки.

Вся последующая Анжелина жизнь обещала стать адом.

Из хозяйки она превратилась в обслугу, кухарку для своего мужа и его блатных дружков, дневавших и ночевавших в их квартире. Здесь не выветривался смрад от водки и дешевых вин, от табачного дыма у пятилетнего сына появилась бессонница. Постоянно кто-то приходил, уходил, топал по квартире.

Анжела с Андрейкой перебрались в маленькую угловую комнату и вечерами сидели, точно затравленные зверьки. Муж мог в любое время — хоть бы и ночью — вызвать жену, чтобы она кашеварила для очередного дорогого гостя, бегала в магазин за жратвою и водкой. У него появились пачки денег, пугающие Анжелу своей толщиной, и не без оснований полагала она, что деньги те мозольным трудом не зарабатывались.

Антон, когда бывал трезвым, относился к жене с сыном терпимо, даже добродушно. Но то было добродушие барина к своим крепостным, которое в любую минуту — если ему чем-то не потрафишь — готово была перерасти в пренебрежение, ненависть, агрессию. Однажды сын за ужином полез в сахарницу мокрой ложкой, так родной отец заревел на него как тигр, обругал «свинтусом» и вывернул сахарницу пятилетнему мальчику на голову. Тот заплакал. Его слезы лишь разъярили нервного зэка, и он, покрывшись багровыми пятнами, приказал Андрейке заткнуться. От страха тот разревелся еще больше. Тогда отец схватил его ручку своей лапищей, выдернул из-за стола и затащил в туалет. «Будешь сидеть до ночи!» — вынес он свой приговор и запер темный туалет на задвижку.

«Только попробуй его выпустить!» — пригрозил он Анжеле, которая была так потрясена случившимся, что даже рта не посмела раскрыть, не говоря уже про какое-либо сопротивление.

А глава семьи откупорил бутылку пива, раскинулся в кресле, положил ноги на журнальный столик и стал смотреть телевизор. Весь вечер как раз шел «Аншлаг», кривлялись юмористы, и Антон умирал со смеху.

Полагая, что он остыл и давно забыл о сыне, Анжела украдкой выпустила перепуганного посиневшего Андрейку из его темницы и отвела в спальню. Мальчика била мелкая дрожь, и он не мог слова вымолвить.

Отец, насосавшись пива, спустя некоторое время пошел облегчиться в уборную и увидел, что его осмелились ослушаться. Свирепея, ворвался он в спальню, оттолкнул вставшую на его пути Анжелу и вытащил полусонного маленького сына из постельки, швырнул его на пол и снял свой толстый, с увесистой пряжкой ремень…

Хлесткие удары обрушились на слабое тельце. Но надо было видеть лицо истязателя: какая-то сладкая ухмылка, бесовская радость проступили на нем. Анжела кошкой кинулась на мужа, уцепилась в волосы, изодрала ногтями щеки. Однако вскоре отлетела к стене, ударившись спиной о ребро батареи. Теперь ремень замолотил по ней: по животу, гряди, голове, которую она неумело прикрывала руками.

Черту известно, чем бы кончилась эта семейная разборка, если б в прихожей не раздался настойчивый, протяжный звонок.

«Замрите здесь, а иначе…» — приказал муж таким голосом, что сразу стало ясно, как может быть «иначе». Он плотно затворил спальню и прокрался к выходной двери, куда кто-то настойчиво звонил и стучал. «Кто?» — услышала Анжела его хриплый голос.

Оказалось, дружки; вызывали по неотложному делу. Они пошептались в коридоре и вскоре исчезли.

Утром обнаружилось, что Андрейка стал заикаться. Забегая вперед, скажем, что впоследствии его долго лечили у разных невропатологов, логопедов и психиатров. Залечили. Но и по сей день — минуло шесть лет — в минуты душевных потрясений с болью замечает Анжела, как срывается и вибрирует его голос, наскакивают друг на друга слова… И тогда вспоминается та страшная ночь.

Судьба смиловалась над ней, и неделю спустя мужа арестовали.

На этот раз не отделался он малым сроком, а получил на полную катушку — двенадцать лет. Отнимая деньги, отколошматил он с подельниками пожилого мужчину, а тот возьми да помри через пять дней в больнице. Одним словом, убийство с отягчающими обстоятельствами. Упекли Антона в колонию строгого режима. И это еще промолчала на суде Анжела, какой освенцим устроил ей муж за месяц совместного проживания, а то б подбросили ему годков.

Все относительно под этим небом. И жизнь, наступившая после второй посадки супруга, — жизнь одинокой матери, которую она ранее считала горьчайшей из горьких, показалась Анжеле Гольцевой едва ли не раем.

Правда, донимала свекровь. Докучливо звонила по телефону, упрекая в том, что не отвечает Анжела на мужнины письма, не поддерживает его морально. Поддерживать чудовище, которое выйдет и вновь начнет ее мордовать! Ну нет! Анжела твердо решила оборвать с Антоном всякие связи. С сыном об отце не говорили; от стал для них более чем покойником: о тех хоть время от времени вспоминают. Теперь одного хотела она — чтобы загнулся ее благоверный в той колонии, чтоб никогда оттуда не выбрался. Тем более что полтора года спустя пришло уведомление, что накинули ему еще пять лет — за поножовщину. Во всяком случае, можно было надеяться, что если выползет Антон на волю, то уже придет не героем, не молодцом, который избивает сына и насилует жену, а дряхлой развалиной, импотентом.

Но подчас бередило ее душу тревожное: а ну как убежит муж из колонии и нежданно заявится? Просто пот холодный пробивал тогда Гольцеву, и лихорадочно искал ее рассудок выход. И не находил. Именно этот цепкий страх препятствовал Анжеле сделать правильный шаг: развестись с осточертелым бандитом, поменять квартиру, попытаться найти нового мужчину, чтобы целиком все забыть. Ведь полжизни еще впереди! Тем более и подруги так советовали. Но по врожденному своему безволию, от ужаса перед возможной местью конченого зэка, от воспоминаний о его кулаках не могла решиться Анжела на развод.

Одно что сделала: вернула себе девичью фамилию — Гольцева. И не так для себя, как для сына, которому вот-вот идти в школу. Не хотела Анжела, чтобы по несколько раз на дню звучала там вслух ненавистная фамилия, чтоб окликали по ней дружки-приятели ее Андрейку.

А сын рос умным, сообразительным мальчиком, учился почти на отлично. Волновало лишь то, что слишком уж домосед он, как будто людей чуждается. Сверстники на улице дурака валяют, гоняют в футбол, а он сидит, в книги уткнувшись. Причем читает все не по возрасту. В четвертом классе до Купера и «Трех мушкетеров» добрался. Разве это нормально? И врачи говорят, что нет: играть надо больше, находиться на свежем воздухе, в школе и так мозги детям будь здоров заморочивают. Вот и зрение у него плохое, вынужден надевать очки, а в очках детям тяжелей — дразнят их безжалостные одногодки, притесняют. Хотя Андрейка не промах: и ростом удался, и силою, так что даст, если надо, сдачи. Но одиночка он, одиноким трудней живется. Кому, как не Анжеле, это знать...

После последней посадки мужа, в протяжении первых двух лет, еще делала она робкие попытки найти себе друга. И кандидаты вроде были, и легкий флирт, однако до серьезных дел с ними не доходило. Защелкнулось что-то в Гольцевой, не доверяла она больше мужчинам, боялась их. Так и прожила шесть лет одна.

12

И все же, примерно полгода назад, у Анжелы появился мужчина. Познакомилась она с ним случайно, возвращаясь с дальнего рынка, по выходу из автобуса: какой-то парень вызвался помочь дотащить до дома ее огромные сумки с продуктами. Внешности он был совсем неброской — среднего роста, со светлыми волосами и невыразительным лицом — и потому не вызвал у Анжелы недоверья, как, впрочем, и особой симпатии. По дороге, а дом Гольцевой отлежал от автобусной остановки на добрый километр, они разговорились. Оказалось, что зовут его Виталик, он студент четвертого курса политехнического института, в этом районе случайно — едет к другу.

Они бы так и расстались у ее подъезда, если бы старушки, неизменно проводившие здесь время на скамейке, громко не возмущались наглым, на три часа кряду, отключением электричества. Понятно, что лифт не работал. А Гольцева жила под самой крышей, на девятом этаже. Обходительный молодой человек, узнав об этом, не мог бросить женщину на произвол судьбы и потащил сумки наверх. Анжела же в свою очередь, без всякой задней мысли, также не могла не отблагодарить такого чуткого парня хотя бы чаем с булочками. Виталик, вяло посопротивлявшись, согласился. Пока раздевался, мыл руки, шел на кухню по узкому коридорчику, увидел, что и краны текут, и скверно функционирует сливной бачок в туалете, а переключатели света работают с серьезными сбоями. За чаем Виталик деликатно поинтересовался у хозяйки, в чем причина такого домашнего упадка, на что та вздохнула и сперва неохотно, а потом все более искренне и горячо поведала случайному знакомому о своей недоле. К тому же открыла, что управдом хам и деляга, а сантехник не бывает трезвым, и от его приходов краны текут еще больше. И так далее…

Студент посочувствовал и не колеблясь предложил — если, разумеется, ее это не смущает — свою скромную помощь: кое-что починить, привести в порядок. Правда, сейчас он спешит на лекцию, а вечером надо готовить курсовую, но завтра, после обеда, он непременно придет к Анжеле и, по мере возможности, что-нибудь сделает.

Он не подвел, пришел следующим вечером и взялся исправлять изъяны упадочного хозяйства Анжелы. Одиннадцатилетний Андрейка, сын Гольцевой, не отходил от него ни на шаг, с любопытством следил, подавал нужные инструменты. Работы оказалось пропасть. Нужно было сдвинуть некоторые шкафы на кухне и в жилых помещениях, поскольку за девять лет за мебелью накопились горы пыли и грязи. Кроме того, возникла необходимость выбить все ковры, что были прижаты к полу громоздкими шкафами, а теперь из-под них освободились. Словом, они не управились за один вечер, и понадобилось еще несколько приездов благодетельного студента, дабы привести квартиру в более-менее приличный вид.

За это время студент сдружился с Андрейкой, а самое важное, между ним и Анжелой установилась прочная симпатия. Она разрасталась при каждой встрече, и как-то субботним днем, когда Андрей был в школе, произошло то неизбежное, что случается между молодыми мужчинами и женщинами и благодаря чему тысячелетиями живет человечий род, живет и не сводится…

После этого Виталик, который был моложе Анжелы аж на двенадцать лет, стал время от времени ночевать в ее квартире. Кстати, при спокойном отношении к этому Андрейки, которому мягкий и обходительный характер маминого друга явно был по душе. Возможно, тут сработал контраст между благодушным Виталиком и свирепым, безжалостным родным отцом, которого сын и доселе не мог вспоминать без отвращения и ужаса.

Анжеле же Гольцевой мужчина был крайне необходим. Измученная одиночеством, гнетущими воспоминаниями и безрадостными мыслями душа готова была принять всякого, кто даст ей тепло, ласку и нежность. Буквально за месяц у Анжелы выправилась походка, в жестах и голосе появилось нормальное женское кокетство, вновь засветились глаза, на лице проступил румянец… И только излишняя полнота никак не спадала, поскольку от хорошего настроения возрос аппетит. Однако то была уже не полнота дряблой малопривлекательной женщины, а пышной симпатичной девицы, на которую снова стали оглядываться мужчины.

Виталик же, как вскоре выяснилось, сам имел немало проблем и тоже чувствовал сильную потребность в подруге жизни, которой можно было бы рассказать о своем наболевшем, притулившись в ночи, обогреть и душу и тело.

Был он родом с глухого местечка под Полоцком, откуда все парни, кто не хочет пропасть и спиться, удирают сломя голову. Отслужив в армии, отправился и Виталик в столицу в поисках своего счастья. Но поступил он не в театральный, не в художественный, не в медицинский, а в банальный политехнический институт, на самую малопрестижную специальность. Приходилось зубрить сапроматы и теории механизмов, корпеть над нескончаемыми хитроумными чертежами. А условий для этого не было, потому что поселили студента в самое захудалое общежитие, в комнату к самым заядлым гулякам и бузотерам. В комнатке едва умещались три казенные кровати и хромой столик, на котором не то что чертить — есть было невозможно. Сожители постоянно водили сюда пьяные компании: с пронзительными песнями, гитарой и девками. Виталику все четыре года, чтобы кое-как выполнять учебную программу, пришлось скитаться по читальным залам, библиотекам, квартирам приятелей. Нередко, поздно вечером возвращаясь в «общагу», заставал он там разнообразных Алешек, Васек и Наташек, которые преспокойно дрыхли себе на его кровати после очередной пирушки. Да и не только дрыхли…

Все это, тихо жалуясь, поведывал Виталик своей новой подруге. Впрочем, не будем много про него говорить, ибо он еще о себе выскажется. Тем более что аккурат тем морозным январским вечером, когда разыгралась драма в ресторане «Ветразь», ожидала Анжела очередного прихода Виталика.

Он позвонил в начале одиннадцатого и обещал через часок быть. Женщина очень этому обрадовалась, поскольку Виталик сдавал зимнюю сессию и начиная с Нового года не мог к ней вырваться. Обычно он ночевал у Гольцевой два раза в неделю. Чаще не мог, потому что, учитывая неблагонадежность сожителей, опасался за свое место и нехитрое имущество. Уже несколько раз, когда Виталик ездил на побывку домой, сожители самовольно селили на его кровать разномастных приятелей-собутыльников, которых затем было чрезвычайно трудно выпроводить. Эти «поселяне» спали на его кровати, ели его ложкой из его тарелки и, мало того, куролесили с девицами сомнительной чистоты на его простынях… Словом, квартира Гольцевой была заветным пристанищем для этого многострадального студента и доброго, покладистого человека.

…Часы показывали десять минут первого, а Виталика все не было. Гольцева волновалась. Она нервно топала по кухне, то и дело подходила к окну и всматривалась сквозь стекло в ночную темень. Их двор был освещен неплохо, но квартал перед автобусной остановкой, через который должен был идти Виталик, сегодня был до ужаса темным. Она беспокойно прислушивалась и будто бы слышала оттуда вопли и пьяный хохот здешних хулиганов, которые всегда наводили на нее отвращение и страх. Здесь уже дважды убили безвинных жителей, возвращавшихся ночью домой. Одного — в соседнем доме, непосредственно под Анжелиными окнами: на сорокалетнего мужчину напал какой-то выродок с арматурой в руках и наотмашь, жестоко молотил по груди, спине и голове, пока тот не упал замертво. Это видели жители, под чьими окнами происходило то ужасное преступление. Милиция, которую вызвали скоро, не только не спасла бедолагу, но и его убийца бесследно растаял в ночи.

Эта и похожие жуткие истории упорно лезли в голову бедной Гольцевой. А еще донимал Андрейка, который увлекся очередной приключенческой книжкой и никак не хотел засыпать. Мать уже два раза заходила в его спальню и велела тушить свет. Сын, бледный от чрезмерного чтения, спорил с ней и капризничал. Анжела, исчерпав все словесные аргументы, вырвала книгу из его рук, и Андрейка неожиданно закричал на нее, начал что-то тараторить и, как зачастую бывало с ним, сбился на заикание, заплакал. Расплакалась и Анжела. Она всякий раз после таких случаев вспоминала мужа, явившегося причиной этого заикания, и как будто наново переживала события шестилетней давности. А намедни ей приснился сон, от которого она и доселе не может придти к душевному равновесию. Во сне том среди ночи что-то стукнуло, скрипнуло, а затем стало непривычно тихо. Анжела болезненно вслушивалась в тишину, и ей показалось, что в квартире есть кто-то третий. Она вскочила с кровати и, превозмогая страх, на цыпочках прошла в коридор. Попыталась включить свет, но переключатель заело. И тут она увидела, что из зала, дверь в который была неплотно затворена, пробивается призрачный голубой свет. Она прокралась к щели, приникла к ней, стараясь заглянуть внутрь. Вдруг двери распахнулись сами, и Анжела увидела посреди зала своего мужа Антона, залитого лунным светом; безмолвный и страшный, он держал в одной руке кривой длинный нож, а в другой, за волосы, чью-то отрубленную голову. Голова была повернута к Анжеле затылком, но нелепая догадка пронзила ее душу: это голова Виталика! Пораженная ужасной догадкой, она бросилась из зала и побежала по коридору к спальне. Но коридор оказался бесконечным, ноги Гольцевой путались и вязли в чем-то вонючем и липком, а сзади гулко бухали неотвратимые шаги ее мужа-убийцы… В этот момент Анжела проснулась. Она лежала на левом боку, за грудиной колотилось и замирало испуганное женское сердце.

И как раз на следующий день приперлась свекровь. А до этого с полгода не показывалась и не звонила. Гольцеву как громом поразило: не зря такие совпадения. Свекруха, эта старая карга, последние шесть лет упорно одолевала Анжелу своими приходами. Заявится, бывало, без предупреждения — пои ее чаем, изобретай какие-то досужие слова, потому что про мужа Гольцева зареклась с ней не разговаривать. И странно, та тоже почти не вспоминала своего сына, а лишь с ехидной укоризною шныряла колючими злобными взглядами по квартире. Анжела знала — ищет следы мужчины, сынку своему ненаглядному площадь сберечь хочет. Сама ведь живет в коммуналке, и если вернется сынок-бандит, то ей хоть из дому убегай. Хочет, старая гадина, чтоб он к Анжеле вернулся, чтобы снова мучил ее и Андрейку. А иначе зачем ей приходить? Про внука своего единственного почти и не спросит: не болеет ли он, как учится? За шесть лет принесла ему две залежалые, покрытые белым налетом шоколадки. Анжела их выбросила в мусоропровод. И сыну велела, чтобы не отпирал бабушке, когда один дома. Однажды и не отпер Андрейка, увидел старуху в дверной глазок — и не пустил. Долго, напористо, с полчаса, звонила свекровь, терзала нервную систему ребенка. Тот вынужден был позвонить Гольцевой на работу, и она стремглав, через полгорода, помчалась домой, чтобы подрать проклятой ведьме лицо и навек отвадить от их семьи. Благодарение Богу, не застала она старуху. Несколько месяцев ее не было с того случая.

А вчера, аккурат после жуткого Анжелиного сна, и заявилась свекруха. Страшная какая-то, истощенная. Приняла ее Гольцева на кухне, кофе налила, подала кое-чего. Не прикоснулась старуха ни к питью, ни к еде. А лишь безразлично так, непривычно спокойно смотрела на невестку, путано говорила о погоде, о том, как трудно стало на пенсию жить… Спросила про внука. «К другу пошел», — соврала Анжела, поскольку перед тем как отворить дверь, велела сыну закрыться в спальне. Так бестолково и утомительно просидели они на кухне минут двадцать, потом засобиралась старуха, пошла к выходу. И уже в дверном проеме, переступая порог, неуклюже обернулась и бросила:

— От Антона тебе приветик… — Гольцева так и обмерла от этих слов.

Через несколько секунд опомнилась и крикнула вслед свекрови, спускавшейся к лифту:

— Что значит — «приветик»? Что он от меня хочет?!

Не ответила свекруха, не повернула к ней лица, а проворно шмыгнула в подошедший лифт, нажала кнопку.

Гольцева ринулась к лифту и заколотила кулаками в дверь, истошно крича:

— Отвяжитесь вы от меня, ироды! Ненавижу вас, и род ваш сволочной ненави-ижу!!!

И осеклась: а вдруг этот привет от мужа — с воли, вдруг он удрал и готовит над ней расправу, вдруг, пока она спускалась к лифту, он проник в открытую квартиру и там затаился? Руки и ноги отнялись у Анжелы от ужаса, в спину словно всадили кол и бередили им тело… Она чуть доволоклась до квартиры, лихорадочно затворила дверь и позвала сына.

Тот сразу же вышел из спальни; наверно, подслушивал их разговор через двери. «Все нормально, сынок?» — бросилась к нему Анжела и стала осыпать поцелуями. «А что случилось?» — недоуменно смотрел на нее Андрейка. «Все хорошо, сынок… все хорошо», — прошептала ему на ухо мать. Но тут же вернулась к входной двери, заперлась на все замки, навесила цепочку и спустила «собачку».

…И сейчас, в начале первого часа ночи, с тревогой дожидаясь Виталика, не выходили из Анжелиной головы ни сон тот проклятый, ни визит ненавистной свекрови, ни дьявольский «приветик», сказанный ей каким-то таинственным, злорадным и мстительным тоном. И чем дальше переваливала стрелка часов за полночь, тем сильнее разыгрывалась Анжелина фантазия. Представлялось, к примеру, что стережет сейчас ее ужасный муж Виталика в глубине подъезда, тая за пазухой кривой длинный нож… А может, уже подстерег?! И вырывалась тогда бедная женщина на лестничную площадку, и внимательно вслушивалась в редкие звуки ночи…

13

Виталик явился только в половине первого. Запыхавшийся, возбужденный, с каким-то темным пакетом в руках. Будто поднимался он на девятый этаж пешком.

— Привет, — чмокнул он Анжелу в щеку, переступая порог квартиры. — Андрейка спит?

— Должен спать. — Гольцева начала помогать ему снимать пальто. — Хотя, может быть, и читает тайком. Наверняка ж догадался, что ты придешь.

— На вот, — Виталик достал из мятого пакета шоколадку, — передай ему завтра.

— Так сам передашь. Утром же увидитесь.

— Не знаю, мне завтра рано вставать надо.

— Это еще почему?

— Не шуми, парня разбудишь, — шепотом сказал Виталик. — Сейчас расскажу. — И направился в ванную, чтобы помыть руки.

— Плохи мои дела, — сказал ночной гость, когда они сели за кухонный стол, куда Анжела выставила кое-чего поесть. — Сегодня эти черти мой сборочный чертеж похерили.

— Кто?

— Да гаврики мои, Сашка с Петькой. — (Он назвал сожителей по комнате в общежитии.) — Опять привели черт знает кого, бедлам устроили… — Виталик безнадежно махнул рукой и взял с блюдца ломтик сыра. — Вроде ж и под кровать чертежи припрятал, бумагой их обернул — все равно пивом залили.

— Я ж тебе предлагала их ко мне перенести, — упрекнула его Анжела. — И вообще, чертежи надо в тубусе хранить.

— Да что теперь задним числом говорить, — вздохнул Виталик. — Конечно, я виноват. Пришел сегодня вечером: сидят пять человек, лыка не вяжут. Распитые такие, наглые будки. Двое — на моей кровати. В комнате накурено, четыре пустых трехлитровка валяются и пивная лужа на полу. У меня аж сердце захолонуло: пропали мои чертежи! Кинулся под кровать — так и есть: мокрый скруток. Да по закону подлости сборочный чертеж, самый сложный из них, больше всего пострадал. Потому что оборачивал собой все остальные.

— Так, может, высушить его, отгладить и…

— Где там, Анжела! — воскликнул Виталик. — Я ж пробовал. Он теперь на туалетную бумагу похож. Да притом, извини, на ту, которой вволю попользовались. Ох… — Он облокотился на стол и закрыл лицо ладонями. — Кранты мне, Анжела. Я его за неделю не восстановлю, к экзамену меня, естественно, не допустят. А если буду чертить (а другого выхода нет), то провалю и остальные экзамены. Э-эх… Пропадать, так с музыкой. — С этими словами он достал из пакета, который все время держал на коленях, бутылку портвейна емкостью 0,7 литра.

— Ну вот еще! Нашел время, — изумилась Гольцева. — Разве это решение проблемы? Напьешься, как будешь завтра работать?

— Так то ж завтра, — с отчаянным безразличием сказал студент, открывая бутылку. — Ненавижу алкоголь и, веришь, никогда в жизни не снимал стрессы с его помощью. Но и редко ж мне было так скверно, как сегодня…

— Ты поешь хоть, Виталик. Легче станет. — Гольцева подвинула к нему тарелку с нарезанной вареной колбасой и ветчиною. — Хочешь, яичницу приготовлю?

— Нет, Анжела, кусок в горло не лезет. Подай лучше пару стаканчиков, будь добра.

Гольцева с неохотой поставила на стол два громоздких аляповатых бокала. Виталик налил себе полный, ей — половину.

— Выпьем не чокаясь. — Он одним махом проглотил низкокачественный напиток, сморщился.

Анжела лишь пригубила.

— И что ты теперь думаешь делать?

— Ай! — мотнул студент головою. — Утро вечера мудренее. Как-нибудь выкручусь. Чертежи я к Ивану занес. Я тебе говорил, есть у меня приятель из местных. Хороший человек. Обещал мне комнату и полный комфорт на неделю.

— А зачем же к приятелю? Ко мне б ехал… — сказала Анжела.

Она ничего не ела, а лишь сочувственно смотрела на Виталика, который, хоть и сказал, что «кусок в горло не лезет», вдруг принялся живо уписывать колбасу, ветчину и сыр, отрывал от ломтя крупные куски хлеба и запихивал в рот. Видимо, портвейн вернул ему аппетит.

— Так ведь Иван живет в двух шагах от института, а мне нужно туда периодически заскакивать. У меня ж и по другим предметам хвосты.

— И по другим?

— А ты думала! Правда, коротенькие.

Когда Виталик склонялся над тарелкой и длинная прядь волос падала ему на глаза, он заученным движением отбрасывал их влево. Но через несколько секунд непослушные волосы опять спадали со лба. И так раз за разом.

Гольцеву всегда смешил этот жест Виталика. Так часто делают эстрадные певцы: намеренно отпускают длинный чуб, который то и дело закрывает глаза, — чтобы элегантным взмахом сбивать его в сторону. Но это делается на публику. У Виталика же была другая причина: волосы зачесывались набок, чтобы скрыть застарелый шрам над краем левой брови, которого парень почему-то очень стыдился.

Анжела однажды не утерпела и спросила про этот шрам и про привычку прятать его под волосами движением, похожим на нервный тик. Хоть тогда была ночь и комната освещалась лишь слабым торшером, Гольцева заметила, как покраснело лицо Виталика. После неловкой паузы он все же рассказал, что в детстве столько натерпелся из-за этого шрама от сверстников, что комплексует и старается всячески этот изъян прятать. Виталик даже открылся, что из-за постылого шрама у него до двадцати лет не было подруги, потому что считал себя уродом и боялся девчат. Хотя и в книжках читал, и от людей слышал, что шрамы на мужчине лишь делают ему честь, — ничего с собой поделать не мог.

— Ну что — давай еще по чуть-чуть? — Виталик плеснул в свой бокал портвейна, добавил и подруге. От выпитого его нос покраснел и как-то обвис, в голосе появились живые, задиристые нотки.

— Давай выпьем за то, — студент поднял бокал, — чтоб все-таки меньше было зла на земле, чтоб подлецов поубавилось.

— Давай, — с грустью сказала Анжела и неожиданно для себя выпила все налитое.

— Я знаю, меня многие презирают за мягкость мою, добродушие, — сказал Виталик, пережевывая соленый огурец. — Меня даже слабым человеком считают. По крайней мере — те молодчики, что сегодня мой чертеж пивом залили. Они б только тогда зауважали меня, если б я кому-нибудь из них морду за это начистил. Но давай реально, Анжела. Что я мог сделать, кроме как собрать свои манатки и уйти, так сказать, униженным и оскорбленным? А ведь обидно! Ох как обидно было… Я даже спиной ощущал, как они надо мной насмехаются…

— Да ладно тебе, что за разговор… — успокаивающим голосом начала Гольцева; ей, честно говоря, хотелось закругляться и идти спать.

— А дело, милая моя, в том, — Виталик потянулся за бутылкой и налил уже только себе, — что такие, как они, меня считают ничтожеством, комаром, которого можно раздавить одним пальцем. И раздавили бы, посмей я возмутиться насчет чертежей, от которых, может быть, вся моя жизнь зависит. Это ж недочеловеки какие-то! Сидят пятеро харь, одна другой шире, с вот такими челюстями, — он показал ладонями размер, — и железобетонными лбами. Этакие сытые, упитанные бульдоги. И самое страшное, Анжела, что они — студенты! Пусть себе не гуманитарии, не музыканты, но они будущие инженеры — строители, так сказать, европейской державы. Они не ходят на лекции, никогда не делают курсовых, не готовятся к экзаменам, а тем не менее благополучно сдают сессию за сессией, получают дипломы… А я, — Виталик нервно отбросил волосы со лба, — и на лекции хожу, и библиотеки посещаю, и над курсовыми горбачусь, а в результате вылечу из института я, такой прилежный, а не они, кому на учебу начхать и нас…ть.

— Ну как-то ж они учебную программу сдают.

— Сдают, известное дело. Отчего ж не сдавать! Курсовые они покупают за деньги, а на зачеты и экзамены ходят до той поры, пока преподавателю не опостылеют их тупые физиономии и он не подмахнет им по «трояку». И выходят через пять лет из нашего института инженеры, которые за это время вволю попили пива, всласть поимели женщин, напрыгались на дискотеках, но не прочитали ни одного учебника! Про художественную литературу и говорить не стану — они ее просто ненавидят. И вот идут они в жизнь. Хорошо если не по специальности. Скорее всего — это будущие дельцы, прохиндеи, бандиты. Но некоторые, ничтожная из них часть, устроятся в СКБ и начнут проектировать механизмы, дома, мосты и дороги. Какие у нас дома и какие дороги, я думаю, тебе не нужно напоминать. — За разговором Виталик уже размахивал руками; помимо носа, у него теперь покраснели и щеки.

— Давай я тебе чаю налью. — Анжела всерьез опасалась, что ее друг совсем съедет с рельсов.

— Не хочу чаю, и портвейна больше не буду. — Виталик с гадливостью отодвинул локтем бутылку, она пошатнулась и упала бы, если б Гольцева ее не подхватила. Бутылку она решительно спрятала в холодильник.

— Где ж им знать про опорные конструкции, — продолжал взвинченный студент, — когда вся их опора — пиво, водка и бабы. Вот чем они все пять лет промышляют. А не будет у них этой поживы, так они человека прибьют, а свое отхватят. Я тебе, Анжела, не говорил, а у нас полтора года назад произошел жуткий случай. Перед летней сессией одолжил один из таких «суперменов» деньги у приличного студента. Подошел срок — не отдает, собака. А тому парню деньги позарез нужны: пришла телеграмма — с отцом плохо, надо срочно лететь домой. Пошел он к своему должнику, а там сидит примерно такая компания, как и у меня сегодня: пьют, жрут, заливаются смехом три безмозглых скота. Тот и так, и этак упрашивал вернуть деньги, да разве может человек с обезьянами разговаривать? Я подробностей, конечно, не знаю, но разозлил он эту пьяную шатию, и кто-то сгоряча заехал ему бутылкой по голове. Парень упал, потерял сознание. Те в пьяной одури подумали, что убили его. Заметь, только подумали! Но чтобы не рисковать, они вот что сделали: заволокли беднягу этажом выше (а были они на двенадцатом), разбили окно на лестничном пролете и сбросили человека с этакой верхотуры. Дескать, сам сиганул.

— И что? — вытаращив глаза, с ужасом прошептала Гольцева.

— Разумеется, насмерть. — Виталик сжал кулаки на столе, и по его лицу пробежала судорога. — А может, его только оглушили бутылкой? Как теперь дознаешься?..

«Смотри ты, как совпадает! — испуганно думала Анжела. — И сон мой жуткий, и свекруха приперлась, и теперь этот рассказ…»

— Вот как лихо эти молодчики распорядились судьбой человека! Гоп — и нету двадцатилетнего парня… Да мало того, никто ничего не доказал, хоть последний олух в «общаге» знает, как это было. Сожители того парня знали, кому он одолжил деньги, к кому в тот вечер отправился… «Самоубийство» — констатировало правосудие, потому что родители у этих выродков оказались не промах и подкупили всех кого надо. Ходила молва, что у одного из этих троих даже особняк в провинции продали, чтобы выплатить взятку. Правильно! Чего не сделаешь ради спасения драгоценного своего отпрыска! Только хотел бы я посмотреть, — скроил страшную улыбку Виталик, — как нынче живут эти нелюди: не пропал ли у них аппетит, не мучит ли их ночами бессонница? Нет! — трахнул он кулаком по столу. — И не глядевши, знаю, что и жрут они с аппетитом, и с наслаждением баб топчут, и даже простуда их не берет.

— А они сейчас учатся?

— Нет, полгода назад успешно получили дипломы. И, уверен, заняли не последние места в нашем обществе. Потому как мораль: умри ты сегодня, а я завтра — она самая верная.

— Это не мораль.

— Нет, Анжела, для них — мораль, то есть жизненные принципы, которых они неуклонно придерживаются. Если нужно им будет друг друга пожрать — и сожрут, не беспокойся… — Виталик обхватил голову руками. — Тут же страшно что — безысходность. Безысходность в том, что нам с ними жить, и никуда тут не денешься… Более того, быть нам до скончания века под их властью, потому что такие горлохваты — всегда наверху, всегда верховодят, их нельзя представить подчиненными, какими-нибудь там мелкими клерками. Даже при полном отсутствии мозгов — они начальники, они чиновники, они властители наших судеб. Даже если и не вылечу я из института, даже если как-то зацеплюсь за город (что очень проблематично) — все равно буду рабом таких вот скотов, человеком на побегушках. До смерти. А вылечу, вернусь домой — тогда совсем мне хана! Сопьюсь, как мой отец с братом. Братан мой старший, я тебе раньше не говорил, теперь инвалид, одноногий. А каким удальцом был! Все водка… Раньше трактористом работал, девок имел сколько душе угодно; в местном клубе, если какая ссора или драка, — он первый. И просила мать, и молила его: женись, Сергей, — все впустую. Глянет на нее, улыбнется глупо — и к магазину. А там дружки, блатхата, шлюхи… Притащится домой перед рассветом, пару часов подрыхнет, здоровый бугай, и — на работу, за руль. Так ежедневно. Разве это нормально для тридцатилетнего человека?

Анжела молча и не слишком внимательно слушала.

— Пока не доигрался Серега наш… — уткнув взгляд в стол, говорил Виталик. — Как-то зимой напился до чертиков и завалился в сугроб у забора. Так до утра и пролежал, бедняга… Одну ногу отморозил — отрезали по колено; другую, слава Богу, спасти удалось. А еще — двустороннее воспаление легких. Словом, три месяца братан мой по больницам провалялся, на костылях вышел. А тут: весна, апрель, зелень так и прет, зацветают вишни, птицы прилетели… И как бы — не для него это все. Привык же мой Серега надо всем властвовать, все силой да нахрапом брать; за здоровьем своим богатырским и не замечал он, как этот мир прекрасен, сколько в нем и без водки, и без баб смысла содержится… — Виталик вздохнул. — Теперь уже второй год инвалидствует. Тяжело ему, поскольку не приучился он за жизнь ни читать, ни головой думать. Лежит, хорошо если телевизор включит. А больше — в потолок смотрит, тоскует. Попивает, но тихо теперь, без буйства, с отцом на пару. Отец же мой, Анжела, тоже не дурак выпить. Обычно не много пьет, во хмелю поговорить любит, политику обсудить, футбол… Но несколько раз в год так запивает, что не дай Бог. Электрик он, специалист, каких в нашем городке нету, оттого и не гонят его с работы, терпят… Короче говоря, и инвалидность брата, и отцовы запои, и мое безнадежное студенчество — все на мамины плечи ложится. Они же свои деньги вконец пропивают, и кабы не домашнее хозяйство, которое мама тянет практически одна, то я бы, Анжела, учиться не смог. Стипендии теперь смехотворные. А так то сала, то колбасы свойской мама подбросит, то еще чего. Правда, если б я один жил, а то сожителей корми — Сашку с Петькой, — аппетиты ж у них будь-будь, особливо если под чаркой. А под чаркой они всегда. Эх… — Виталик потер осовевшие глаза ладонью. — Но как бы ни скверно мне жилось в институте, все-таки буду за него зубами держаться. Потому что как представлю себя в нашей хате, с братом-инвалидом да с престарелым запойным отцом, то хоть вешайся. Бедная, бедная моя мама…

Несуразный, пронзительный в ночной тишине телефонный звонок донесся из коридора. Гольцеву аж передернуло; она мгновенно подхватилась с места и бросилась из кухни, боясь, чтобы звонок не разбудил и не напугал сына.

— Ало! — нервно шепнула она в трубку.

Молчание. Зловещее молчание было ей ответом. Странный, мистический страх сковал Анжелу. Ей показалось, что кто-то ухватил щипцами ее желудок и жестоко выкручивает.

— Ало… — с трудом вымолвила она. — Кто это?

И тут, словно отвечая на повторный вопрос, в трубке раздались короткие, бездушные, как сама смерть, гудки.

«Щипцы» отпустили ее желудок, но под ложечкой ныло, сердечные такты было слышно в ушах, а ладони гадко и трусливо вспотели… Гольцева на цыпочках подошла к выходной двери, приникла к ней, с минуту болезненно вслушивалась в тишину. Затем тщательно проверила замки и засов, посмотрела в глазок: слабо освещенная пустая площадка, напротив — черная обитая дверь с номером «156», около нее — добитый детский велосипед без одного колеса…

«Какой невыносимый, какой отвратительный день!» — прошептала Гольцева себе под нос и потащилась на кухню.

Виталик стоял у окна и задумчиво смотрел на неприветливый ночной микрорайон. Теперь лишь редкие окна светились в телах громоздких многоэтажек.

— Кто это так поздно? — не оборачиваясь спросил он.

— А никто. — Анжела придала своему голосу искусственное безразличие. — Видимо, на линии сбой, или ошиблись номером…

— Слушай, — произнес Виталик. — Ты прости, что я тут тебе разнюнился. Но правда, нет у меня человека ближе, чем ты… Кроме мамы, конечно… Я больше не буду.

— Что ты… — Гольцева ласково обняла его сзади. — Что ты, хороший мой человек…

14

Морозным январским утром по еловой аллее, протянувшейся от дачного поселка к лесу, двигались две фигуры: Леонид Нилыч Пугач и его подруга, Марина Поспелова. Они уже отдалились от жилой зоны на полкилометра и были на аллее одни, если не считать желтого лыжника, маячившего далеко впереди. Леонид Нилыч и Марина о чем-то оживленно беседовали: художник вскидывал руки, жестикулировал, женщина то и дело замедляла шаг, останавливалась, хватала спутника за рукав полушубка и что-то горячо ему доказывала. Время от времени они прерывали разговор, шли молча, и тогда под косматыми заснеженными елями раздавались лишь мерные скрипы шагов.

Прежде чем рассказать, что привело этих людей в еловую аллею дачного поселка и о чем они так горячо беседовали, нужно поподробней остановиться на личности Марины Поспеловой. Так как с Леонидом Нилычем — известным художником, отцом актера Сергея Пугача — мы уже знакомы достаточно.

Марине на данный момент было тридцать восемь лет, четыре из которых она находилась в гражданском браке с Леонидом Пугачом, который был на пятнадцать лет ее старше. Но не следует думать, что Поспелова купилась на его славу и деньги и являлась банальной содержанкой. Нет. Она была женщина достаточно независимая как в своем материальном положении, так и во взглядах на жизнь, свободе суждений и мыслей. Марина работала главным дизайнером крупного издательского дома, имела квартиру и машину «Volvo». Ее дочери Виктории шел двенадцатый год. Что касаемо взаимоотношений Поспеловой с Леонидом Пугачом, то они были весьма неординарны хотя бы потому, что жили любовники врозь и встречались лишь время от времени. И это при том, что Марина была в разводе уже шестой год и ничто вроде бы не мешало им съехаться.

Марина Поспелова, помимо вышеприведенных качеств, была еще и высокой, видной, красивой женщиной. Но первое замужество, несмотря на возможность выбирать и перебирать кавалеров, получилось у нее настолько неудачным, что навсегда отбило охоту регистрировать браки и проживать под одной крышей с особами мужского пола.

Марина в девичестве не стремилась поскорее выскочить замуж. В окружении неутомимых ухажеров она кончила архитектурный факультет, поступила в проектное бюро и проработала там полных три года, прежде чем поняла, что природу не обманешь и положение замужней женщины, как ни крути, наиболее прочное и уважаемое в нашем обществе. К тому же внимание кавалеров различных мастей становилось все более невыносимым. Чтобы отделаться от назойливых ухаживаний, хотелось нацепить на свою руку амулет в виде обручального кольца и наконец, впервые за последние десять лет, зажить спокойно. Но надо было сделать правильный выбор, не прогадать и выйти за человека, так сказать, на человека подобного. Ибо за десять лет, прошедших с поры полового созревания, знала девушка, что на самом деле нужно от нее многочисленным ухажерам. За словами о возвышенных и чистых чувствах, которые адресовали Марине красивые высокие парни (а преимущественно такие и добивались ее благосклонности), научилась она видеть одно: допотопное желание зверем броситься на нее, сорвать одежды, повалить на кровать, пол или стол и мять, тискать, елозить ее нежное тело.

Поэтому и вышла Поспелова в конце концов за человека не очень красивого, даже немного ниже ее ростом, но спокойного, степенного, благообразного. Иван Иваныч Скубач был семью годами старше ее и на то время занимал весьма влиятельную и перспективную должность в министерстве. Он происходил из семьи потомственных «номенклатурщиков», а посему имел собственную трехкомнатную квартиру в центре города, служебную машину. У родителей его, помимо четырехкомнатной, были еще и две дачи: одна около города, другая на озере Нарочь. А если сказать, что Иван Иваныч был их единственным отпрыском, то понятно, что перспективы для молодой семьи Скубачей вырисовывались симпатичные.

Сразу после замужества Марина испытала и оценила, что значит не жить на сторублевую зарплату, не толкаться в общественном транспорте, не стоять в длиннющих очередях за паршивыми макаронами, а мчаться на черной «Волге», отовариваться в спецбуфетах разнообразными деликатесами и роскошествовать в удобной просторной квартире с видом на чистый сквер у реки. Все это было непривычно, удивительно и отрадно. Тем более что в скором времени появилась на свет здоровенькая девочка, названная родителями Викторией, жизнь которой, как повелось в роду Скубачей, обещала быть безмятежной и сытой.

Если бы кто-то сказал тогда Марине, что семь лет спустя она возненавидит и солидного мужа своего, и все эти блага до такой степени, что снова переберется к престарелым больным родителям, она бы просто весело рассмеялась.

Однако не прошло и года сытого благоденствия, как начала Поспелова раздражаться, досадовать. Это выражалось в периодическом снижении работоспособности, приступах безразличия и, наоборот, в излишней жизненной активности, временами доходившей до истеричности. И причиной тому стали Иван Иваныч, его благонравные родители и вообще весь их образ жизни, куда неотвратимо втягивалась сама Марина.

В семье Скубачей существовали свои незыблемые правила, которым те беспрекословно подчинялись и благодаря которым неизменно находились на вершине общественной лестницы. Правила эти сильно отличались от бытийного уклада, к которому привыкла Марина Поспелова с детства и который господствовал в их скромной семье; они вызывали невольный протест, раздражали. Скубачи стали представляться Марине некоей кастой заоблачных людей, которая не только не подчиняется обычным людским законам, но и открыто брезгует как-либо с этими обычными людьми пересечься.

На дворе вовсю шла горбачевская перестройка, телевизор демонстрировал низвержение закостенелых догм и норм, призывал к свободе и демократии, затем распалась целая империя, а в их семье, как и в других «номенклатурных» семьях, царствовал непоколебимый покой. Иван Иваныч по-прежнему ездил на работу на черной «Волге», решал судьбоносные для страны задачи, по-прежнему полнился их холодильник деликатесами, по-прежнему отдыхали они по льготным путевкам на Юге бывшей империи. И это в то время, когда пустовали магазинные прилавки, а рядовой обыватель не получал зарплаты по два, три, по четыре месяца…

Впрочем, сменилась табличка на министерстве, где работал Иван Иваныч, изменилось и одно слово в названии его должности.

Еще до развала Советского Союза, сразу по выходе Марины из декретного отпуска, устроил ее супруг в горисполком. Она не хотела, противилась, говорила, что она архитектор и не может быть простым секретарем при самодуре чиновнике. Уговорил, убедил, заставил. А три месяца спустя узнала Марина, что закрылось то проектное бюро, где она с интересом проработала три года, — закрылось и ликвидировалось как бесперспективное. Мистический страх перед Иваном Иванычем поселился в ней с той поры. Представлялось, что и не с человеком она живет, а с каким-то к Богу приближенным, всесильным и во всем сведущим существом.

Она исподволь стала отдаляться от мужа, боязнь и трепет перед его авторитетом постепенно переросли в устойчивую неприязненность. Злили ее самоуверенные суждения Ивана, которые он выказывал всем и всюду безапелляционным, опротивевшим ей тоном. Дома муж был педант и зануда. Никогда не повышая на Марину голоса, он придирался к каждой мелочи домашнего хозяйства и неуклонно настаивал на своем: будь то мытье полов или варка супа. Он ворчал и пилил ее нервную систему до тех пор, пока не было все исполнено правильно, безукоризненно, как надо. Он знал, какие продукты полезны для здоровья, а какие нет, и ценил в еде не вкус, а количество калорий и витаминов. В одежде — не красоту, а прочность, немаркость и соответствие установленным нормам. Все это он навязывал и жене и дочери. Если же его не слушались, предупреждал, что может произойти нечто дурное, и это дурное не заставляло себя ждать. Однажды зимой он посоветовал Марине не одевать сапоги на высоких каблуках, так как теперь гололед, можно поскользнуться и покалечиться. Они долго спорили в коридоре, жена не послушалась и вышла за порог на высоких каблуках. Вдогонку он крикнул: «Поломаешь ногу, будешь сама виновата!». В этот день она действительно поскользнулась, сломала ступню и два месяца промучилась на костылях. Черная, немая злоба на Ивана затаилась в Марининой душе. Все проведенное на костылях время ей казалось, что муж, несмотря на внешнее сочувствие и внимание, внутренне доволен эти несчастным случаем: дескать, будет тебе, бестолковой, наука.

А сколько раз он ворчал на дочь, чтобы та не ела мороженого, от которого можно подхватить ангину, или корил за промоченные ноги и недостаточно теплую для сезона одежду! И буквально через день у Вики поднималась температура, появлялись сопли и кашель. Словно порчу наводил на нее отец своими запугиваниями.

На пятый год совместной жизни Марина вздрагивала от одного голоса Ивана, поскольку он устойчиво ассоциировался с поучениями, назиданиями, упреками и уговорами. Невыносим стал и его внешний вид. От чрезмерного аппетита супруг растолстел и походил на самодовольного лавочника. В будние дни он являлся в шесть вечера и долго, основательно и с наслаждением ужинал на кухне. Марина проглатывала свою еду за несколько минут и затем битый час должна была наблюдать, как насыщается эта прорва сырами, красной рыбой, как двигаются при жевании его румяные щеки, как поблескивает вспотевшая лысина. Да если б только это! За едой без умолку, занудливо и поучительно звучал его сухой, безжизненный голос. К концу ужина Марине казалось, что это не голос, а дубина, мерно и неуклонно бьющая ее по затылку.

«Гибнет жизнь! Он меня засушит, замаринует! Надо что-то делать», — такие мысли все чаще приходили на ум.

Даже супружеские обязанности этот сухарь исполнял бездушно, словно по правилам: в определенное время, три раза в неделю, ни больше, ни меньше. Будто не любовью он занимался, а осуществлял очередной прием пищи или справлял естественную надобность в туалете. Вследствие этого на пятом году замужества у Поспеловой развился стойкий невроз: с приближением времени интима ее начинала бить дрожь, холодела кожа, обручем сжимались виски.

Невольно рисовался ей образ молодого, стройного, страстного любовника, который любил бы ее не по расписанию, а восторгаясь ее душевной красотой и телесными прелестями.

«Гибнет жизнь! Гибнет жизнь!» — днем и ночью стучала в голове Поспеловой страшная фраза.

А еще Марина боялась за дочку: чтобы не росла она этаким мини-Скубачом; и для того беспокойства были основания, потому что как-то сухо и прагматично, по правилам воспитывал ее отец. С четырех лет начал мучить Вику разнообразными преподавателями, пытавшимися отыскать у нее какие-нибудь художественные способности. Дочь силком сажали за пианино или мольберт, которые та вскоре возненавидела всей душою. Даже для немузыкальной Марины было ясно, что у дочки начисто отсутствует слух и есть очень посредственные способности к рисованию. Но жуликоватые наставники, которым Иван Иваныч щедро платил за уроки, заверяли, что у девочки есть несомненные художественные способности и, если прилежно и усидчиво с ней заниматься, то в перспективе, спустя несколько лет, эти способности раскроются и расцветут. Однако и в шесть с половиной лет Вика так же негармонично лупила по клавишам и производила на листах и полотнах убогие аляповатые фигурки, как и в четыре. Причем было очевидно, что девочке это страшно не нравится, что она отбывает тяжкую повинность, а неймется ей поскорее выскочить на двор к подружкам и играть в обычные куклы или рыться в песочнице.

Но упрямый отец не унимался и, подстегиваемый преподавателями, строго следил за выполнением домашних заданий, заставлял дочку часами корпеть над нотными тетрадями, пианино, рисунками. За проявленную на занятиях небрежность, за плохие оценки Иван Иванович строго наказывал малолетнюю Вику. Нет, он никогда не применял физическую силу. Наказание заключалось в том, что отец лишал дочку просмотра очередной серии мультиков, игры с приятельницами, пирожного за обедом, — словом, всего того, что доставляло ей удовольствие. Причем не забывал ни единой провинности и безжалостно, невзирая на плач и слезы, исполнял приговор.

Марина с беспокойством замечала, что у Вики от чрезмерных занятий бледнеет лицо, снижается аппетит и появляется ненормальная для этого возраста апатия. Несколько раз она пыталась убедить Ивана Иваныча избавить дочку от ненужных ей рисования и музыки. Но тот заводил свою всегдашнюю воркотню, от которой пухли уши и хотелось убегать из дому.

«Убегать из дому!» — появившись раз, эта мысль прочно засела в Мирининой голове, терзала сознание и подсознание и наконец переросла в уверенность, что иного выхода нет, как только забрать Вику и переселиться к своим родителям.

Так она и поступила в один памятный летний день. Дочери тогда не исполнилось и семи.

Наверно, не стоит описывать здесь подробности развода и становление Марины Поспеловой как самостоятельного, независимого человека. Скажем только, что проявила она при этом и твердость, и мужество, и психологическую устойчивость. Помогли и добрые люди. В частности, институтская приятельница, муж которой возглавлял одно издательство, устроила ее туда на должность дизайнера. Марина освоила компьютерные программы, и книги, оформленные ей, пользовались спросом и быстро расходились. За пять лет издательство осуществило прорыв на книжном рынке, называлось уже издательским домом, а Марина из рядового дизайнера выросла до главного.

Это, пожалуй, все, что имели мы сообщить о женщине, двигавшейся рядом с Леонидом Нилычем Пугачом по еловой аллее морозным январским утром. Было воскресенье, и художник с подругой приехали сюда просто отдохнуть от городской суеты, побыть на природе. Машина стояла в дачном гараже Леонида Нилыча, в домике топилась буржуйка, а они решили покамест пройтись, побеседовать, подивиться на зимний пейзаж.

15

— Слышишь, Марина, — говорил Леонид Нилыч, — как меня сын за доброту отблагодарил. Заявляет недавно, что еще сделал мне великую милость, когда на отдельную квартиру съехал. А что я то жилье оплачиваю, так это, по его словам, я от него откупаюсь. Во как завернул!

Поспелова шла, опустив голову, и слушала.

— Для меня та квартира — копейки, — негодовал художник, — не в деньгах же дело. Я ему десять таких квартир сниму, лишь бы только он человеком сделался, лишь бы не говорил родному отцу таких подлых слов… Эх, да что там говорить! Не складываются у нас с сыном отношения.

— Да нормальные у вас отношения, — взглянула на него Марина, — обычный конфликт поколений.

— Не конфликт поколений, а непонимание между нормальным человеком и инфантилом, между трудолюбивым художником (прости за нескромность) и ленивым, с неустойчивой психикой актеришкой. Ух, как презираю я это скоморошье племя! — Нилыч со злости поднял ногой фонтан снега.

— За что так сурово? — усмехнулась этой вспышке гнева его спутница.

— А потому, что это не люди, а паразиты. Не все, разумеется, но большая их часть — уж точно. Они и часа не проживут, чтобы какой фортель не выкинуть. Паразитируют на наших эмоциях, живоглоты. Кстати говоря, по сыночке моем с пяти лет было видно, что станет артистом. Так всегда и норовил соврать, разыграть, обморочить. Причем натурально так лгал, не краснея. А в школу пошел — и вовсе от него правды не добьешься. В четвертом классе у него двойной дневник был, вернее — два дневника: один для учителей, другой для меня. И главное ж, так удачно, стервец, подписи подделывал, что я, художник, не заметил. Только через три месяца, на родительском собрании, открылось, что мой сын — двоечник и хулиган, а не образцовый ученик, как явствовало из ложного дневника. — Леанид Нилыч тихо рассмеялся.

— Наверное ж, сам виноват, — тоже рассмеялась Поспелова, — научил его рисовать на свою голову, вот он и решил применить, так сказать, свое умение на практике.

— Ох, Маринка, — вздохнул художник, — да если б имел он к рисованию охоту, я б только радовался. Сколько усилий к этому мной прилагалось. С пяти лет с ним бился. И способности же были у человека! Все впустую. Не было у Сергея основного — усидчивости и заинтересованности. Сидит, рисует, пока я над ним стою, а чуть отошел — шмыг и побежал по квартире. Или выводит карандашом правильную форму, ну приятно смотреть, и вдруг, черт знает отчего, как завернет какую-то кривую несуразную линию. У меня аж волосы вздыбятся. «Что же ты творишь! — кричу. — Разве так можно!» Потупится он, помолчит, послушает мои упреки — будто все осознал. А не далее как завтра то же самое отчебучит. Эх… Как теперь понимаю, это порочное семя артиста в нем от рождения сидело. И ничего тут не поделаешь.

— Да за что же ты артистов не любишь? Что они тебе такого сделали?

Нилыч поморщился. Не мог же он сказать Марине про ту актрисочку, что двадцать пять лет назад вскружила ему голову, заставив духовно и телесно изменить его любимой жене, его Ирине, светлую память которой художник чтит беззаветно. Не мог.

— А потому что словно не люди это, а фантомы какие-то, — ответил Леонид Пугач после короткой заминки. — Никогда не знаешь, чего от них ждать. Никогда не знаешь, с человеком ты разговариваешь в данную минуту или с очередным их персонажем. Нет у них стержня, за который можно было бы ухватиться и сказать: вот это хороший человек, а вот это негодяй. Расплывчатые они какие-то, как медузы.

— Не знала я, Нилыч, — игриво глянула на него Поспелова, — что ты такой артистоненавистник. Это что-то для меня новенькое…

— Не новенькое, а старенькое — проворчал художник в бороду. — Просто у каждого человека должна быть какая-то основа, какое-то мировоззрение и нравственные принципы, которых он придерживается. Будь то даже дурная, неверная, преступная основа! Тогда выбираешь: дружить тебе с этим человеком или нет; любить его или нет; иметь деловые отношения или держаться от него подальше. Вот мы с тобой уже пятый год и, если не все, то многое друг про друга знаем. Разве так ли?

— Так, так, Нилыч. Не горячись.

— Да не горячусь я. — Пугач сунул руки в карманы полушубка. — А просто хочу быть в человеке уверен. И если прогуливаюсь с тобой, то знаю, что не отмочишь ты какую-нибудь глупость, не скажешь нелепости, не оскорбишь меня без причины. И уже одно это для меня радость. Не то с артистами! Поскольку они почему-то считают, что кривляться и скоморошничать — это самое достойное занятие.

— Ты так говоришь, будто всю жизнь только с артистами и общаешься. Есть же разные люди. И разные актеры — тоже. Хорошие, плохие, удачливые, опальные, счастливые и нет… Зачем же огульно на всех нападать?

— А затем, милая, что это самый опасный народ. Никто так, как актер, не способен завладеть нашими душами. В особенности теперь, в век тотального наступления телевизора на человека. И если дана ему такая способность, то и ответственность на него громадная возлагается. Одно дело, если господствуют над миллионами человеческих психик бородатые мыслители, а другая — если какие-то архаровцы, молокососы, недоделанные актеришки, пользуясь возможностями средств массовой информации, пропагандируют в народ антимораль.

— Что такое антимораль, и где ее критерии?

— Критерии все, голубушка, в Библии. А поскольку ее мало кто читает, то и критериев добра и зла у народа попросту нет. Оттого и зомбируется он всякими паскудными сериалами, где все вертится вокруг того, кто с кем переспал и кто от кого забеременел.

— А это немаловажно, — улыбнулась Поспелова.

— Тебе все шуточки! А я серьезно хочу говорить. — Нилыч достал руки из карманов и стал ими размахивать. — Я утверждаю, что аморальный, развратный артист значительно опаснее для общества, чем даже талантливый подлец писатель. Чтобы того прочитать, надо по крайней мере книжку купить и потратить на нее несколько часов кряду. Книги не так зомбируют, как телевизор и кинофильмы, потому что на экране все разжевано — только разваливайся в кресле и получай наслаждение от голых ног, от насилия, от бесстыдных сцен и пальбы.

— Что-то ты разошелся, Леня. Приехал отдыхать и сам себя заводишь. — Марина любовно стряхнула с его шапки снег, постоянно осыпавшийся на них с елей.

Вдруг художник остановился и в изумлении уставился перед собой.

— Смотри, — коснулся он Марининого плеча и простер руку вперед.

Спутница подняла глаза и увидела впереди, метрах в ста пятидесяти, отдаляющегося от них лыжника в алом спортивном костюме. Он шел как-то странно: то и дело менял лыжню, перескакивая с накатанной, пролегающей по центру аллеи, на старую разбитую, которая прижималась к правому краю и по которой сейчас шагали Леонид Нилыч с Мариной. На голове у лыжника была белая шапочка с алым шариком, игриво болтающимся на бегу.

— Тебе он никого не напоминает? — спросил Пугач.

— Кто его знает… — задумалась Поспелова. — Может, и напоминает… Наверняка кто-то из поселка.

— А тебе не кажется, что это сын мой, Сергей? — взглянул на нее Леонид Нилыч так, будто сам не верил в сказанное.

— Да что за вздор! С какой стати ему здесь быть… — Марина внимательней присмотрелась к лыжнику, который, все так же меняя лыжни, проворно отдалялся от них. — У него что, есть такой спортивный костюм?

— Нет вроде… — Художник озадаченно смотрел вперед. — И на лыжах я его уж лет пять как не видел… И тем не менее — это мой сын. Чушь какая-то… Серге-ей, эй, Сере-ега!!! — крикнул художник и ускорил шаг, словно пытаясь догнать стремительного лыжника.

А тот никак не среагировал на этот крик, а, вздымая снежную пыль, гнал и гнал вперед.

— У тебя уже глюки начинаются, Нилыч. — Марина с беспокойством взглянула на друга. — Да с чего бы ему здесь быть?

— Может, и правда у меня шарики за ролики зашли… — Леонид Нилыч запустил руку в бороду и задумался.

— Это все от переутомления. Слишком много работаешь…. — Марина взяла его под локоть.

— Послушай, нас же никто не обгонял? Или мы за разговором этого не заметили?

— Вроде не обгонял.

— Так как же он тогда появился перед нами, не понимаю. — Леонид Нилыч обернулся назад, обернулась и Поспелова.

Длинная прямая аллея сужалась в перспективе, и начало ее скрывалось за нависшими еловыми лапами. Сзади не было ни души.

Когда они опять повернули вперед, таинственный лыжник исчез, хотя до леса, куда упиралась аллея, было еще метров триста.

— Чертовщина какая-то, — прошептал художник и в сердцах сбил с ближайшей еловой ветки тучу снега.

— Да что ты нервничаешь по пустякам! — успокаивала его Марина. — Ну выскочил какой-то лыжник с боковой дорожки, а потом на боковую же дорожку завернул…

— А ты видела, как плотно посажены тут деревья? Сквозь них не протиснешься…

— Слушай, Нилыч, ты, видимо, детективов начитался. — Марина попыталась перевести разговор в шутливое русло; хоть саму ее тоже удивило неожиданное появление и затем исчезновение алого лыжника.

— Ладно, черт с ним. — Леонид Нилыч взял себя в руки. — Так на чем мы остановились?

— Когда?

— Ну, о чем мы говорили, пока лыжника не увидали?

— А… Да артистов ты почему­-то распекал — за безнравственность…

— Ну с этим довольно: не стоят они того, чтоб из-за них копья ломать. Я вот что хотел сказать. Как-то был я в дурном настроении (сынок очередной раз нахамил по телефону) и, дыбы отвлечься, включил телевизор. Шел там хоккей, а я к нему с детства неравнодушен. Но даже хоккей, может впервые в жизни, меня не развлек, а напротив, поразил своей глупостью. Смотрю: бегают какие-то мужики, неизвестно почему облаченные в доспехи, каски да еще и на коньках; толкают друг друга, стучат палками по льду, гоняются за черной точкой; притом делают это серьезно, с увлечением, страстно; и находящаяся на трибунах толпа орет-надрывается. А я смотрю и думаю: зачем, для чего все это? И страшно сделалось мне, Марина! Оттого страшно, что открылась бессмысленность не хоккея только, а всей, насквозь всей жизни — с ее добыванием и потреблением пищи, с ее играми и политикой, с ее чувствами, поэзией, искусством. И подступило отчаяние… Потом, когда прошла моя временная депрессия, я, конечно, понял, что это было следствием моего угнетенного состояния, что не хоккей, не жизнь бессмысленны, а только мой мозг неправильно их воспринимал. Но камень, какой-то давящий камень залег с той поры в моем сердце. И не дает покоя мне мысль, что действительность — это обман, подстроенный под наше сознание… Понимаешь?

— Смутно, — призналась Поспелова.

— Ну как бы тебе сказать, Марина… — Художник наморщил лоб и погладил рукой бороду. — Это, в принципе, извечный вопрос бытия: зачем. Без него и человек — не человек. Весь прогресс на нем зиждется, на этом «зачем». И приходит оно к нам, стучится в наши сердца не однажды. Но мы его или не слышим, или не хотим, боимся его услышать. Потому что жить, существовать как биологический организм, значительно проще, если такой вопрос тебя не терзает. Однако назвался человеком — отвечай. Я, может быть, себя и помню именно с того времени, как начал задумываться о смысле мироздания… Но никогда, никогда так остро не вставало передо мной это «зачем», как в упомянутом случае с хоккеем.

— Ну теперь понятно, куда ты клонишь, Леонид Нилыч, — улыбнулась Марина. — Я такой вопрос себе тысячу раз задавала, но не с целью подвергнуть сомнению значительность мира, а по причине своей немощи перед его тайнами, с благоговением, если хочешь. А если все-таки возникает шальная мысль о бессмысленности мироздания, то ее надо гнать в три шеи. Она от лукавого.

— Это так… — Нилыч задумчиво смотрел перед собою. — Но дело в том, что человек готов обозвать бессмысленным все вокруг, кроме себя самого. Во всем разочаруется: в любви и дружбе, в величии природы и государства; все готов проклясть и уничтожить — пожалеет лишь свое «я». Ибо это для него — центр вселенной, через него он ту вселенную видит, через него узнает о вещах и душах. Свое «я» — это самое для человека святое. Без «я» нет для него ничего. И тут парадокс: опровергая значительность жизни, человек неизбежно упирается а себя, в свое драгоценное «я», оспорить важность которого он никак не осмелится. Понимаешь?

— Ты хочешь сказать, что, не оспорив свое «я», человек не может окончательно разочароваться в жизни?

— Примерно так. В этом парадоксе заключается и смысл существования. Это охранный механизм мироздания. Потому что каждый беззаветно любит себя, а поскольку он есть кирпичик мироздания, то миру ничего не угрожает, и извечный вопрос «зачем» в конечном счете приводит нас не к отчаянию, а порождает творческую энергию. Каждый из нас чуточку бог, или маленький бог, по крайней мере так о себе мнит. А Бог есть всеобъемлющее, бесконечное, беспрерывное творчество.

— Лихо сказано, — шутливо взглянула на художника Марина. — Еще так погуляем несколько раз, и философский трактат получится.

— А вот теперь шутки в сторону, Марина, — упавшим голосом произнес Леонид Нилыч и показал рукой на лыжню: от нее отделялся новый лыжный след, сворачивал в сугробы и скрывался под нависшими еловыми лапами. — Вот здесь он повернул.

— Ну и Бог с ним. — Поспелова увидела, как болезненно побледнело лицо ее спутника. — Что ты на нем зациклился!

— А тебе не кажется странным, что человек бросает накатанную лыжню, сворачивает в сугробы и прет на колючие ели? — уставился на нее художник. — Давай сходим посмотрим.

— Еще чего! Чтобы набрать полные ботинки снега?

— Ну тогда подожди. — Леонид Нилыч решительно ступил на свежий след лыж и тотчас увяз по колени.

— Вот ненормальный! Ну прямо как дитя… Нилыч!

Но художник уже пробрался сквозь снежные завалы к строю елей.

— Странно, — кричал он Марине, — здесь в одном месте снег на метр не доходит до веток, и след аккурат в эту арку проныривает. — Нилыч нагнулся, запыхтел и нырнул под еловые лапы.

Поспелова растерянно наблюдала за его действиями.

Леонид Пугач вернулся только минут через десять, Марина уже всерьез волновалась и несколько раз ему безрезультатно аукала. Причем вылез не из того места, где исчез, а метрах в десяти впереди. Был он раскрасневшийся, запыхавшийся и раздосадованный; на всклокоченной бороде лежала снежная пыль, штаны и полушубок были белыми.

— Ничего не понимаю, — развел он руками, подходя к Марине. — Метров пятьдесят проволокся по следу… там кочки одни, плотный подлесок, в некоторых местах сугробы по грудь, а след по ним — хоть бы хны… Чертовщина какая-то.

— Как дитя, ей-богу, Нилыч, — укоризненно смотрела на него Поспелова.

— Ай, ладно… — с досадой мотнул головой художник и начал обивать с одежды снежный бисер; Марина ему помогала.

Вскоре они опять двинулись вперед. Лес виднелся в конце аллеи.

Сначала шли молча, затем Леонид Нилыч заговорил:

— Так вот, Марина, я не сказал главного. А именно, что после того случая с хоккеем, когда открылась мне бессмысленность жизни, уперся я в свою драгоценную особу и, как всегда бывает, начал ее всячески оправдывать. Мол, все вздор, кроме моего любимого занятия — рисования. Потому что художник, рассуждал я, постигает тайны природы и делится этим с людьми, он идет впереди человечества… Словом, понес и понес я подобную ахинею. И тут будто по голове меня щелкнули: я лишь открываю уже существующие тайны, которых, вероятно, тьма-тьмущая. А кто их создал?! Кто создал это небо, этот великолепный лес, — он показал на сосновый бор, до которого оставалось метров сто пятьдесят, — этот снег, который почему-то холодный?.. Не говоря уж о том, что мы с тобою, Марина, сложнее самых современных компьютеров и механизмов, причем несравнимо сложнее! Стоп, сказал я тогда себе! Ты что, этого не знал? Знал, отвечаю, но одурманенный техническим прогрессом, увлеченный собой, возвеличивший себя, забыл я, бедняга, что сам создан из праха, что в любую секунду могу опять в тот прах перейти. И я, этот ходячий прах и вместе с тем сложнейшее существо вселенной, осмеливаюсь подвергать сомнению смыл бытия! Разве может сравняться моя жалкая мазня на холстах с этими елями, вырастающими из ничтожных семян, или с небом и солнцем, благодаря которым живу? Как никогда прояснилась мне тогда моя малость, Марина, и не только моя, а всей оравы ученых, философов, поэтов и романистов, воображающих себя утонченными творцами, властителями природы и человеческих душ. Мы же, слепцы, только пользуемся ничтожной частью природных сил, а думаем, что являемся великими творцами! А сколько от нас скрыто, сколько мы не познали и, вероятно, никогда не познаем вследствие нашей заносчивости…

— Но подожди, Нилыч, — вступила в разговор Поспелова. — Творчество, насколько я понимаю, это всегда восторг перед Всевышним. Если оно нормальное творчество… Большинство картин Рафаэля, Микеланджело — на евангельские сюжеты. Творчество Достоевского…

— Э-э-э, — болезненно сморщился Пугач. — А сколько безбожников было между Микеланджело и Достоевским! Сколько поставлено похабных драм и комедий, сколько написано романов и поэм, где воспеваются лишь межполовые отношения, а человек подается этаким высокомерным героем, разочарованным в жизни эгоистом, которому скучно жить без войны, любви, игры в карты. Проклятый байронизм! Чуть ли не на полтысячи лет творцы о Боге забыли. Вспомнили в конце девятнадцатого века, в России, да поздно — коммунизм навалился, все сокрушил. Только теперь кое-какие проблески набожности появляются. И то — осторожненькие такие, хилые. Потому как немодно нынче интеллигентному человеку в Бога верить, по крайней мере высказывать это в своем творчестве. Религия ограничивает свободу самовыражения, вопят эти вшивые интеллигенты. Самовыразиться им дай да положь! Видали мы таких самовыразителей… — сердито бурчал художник. — Только они об одном забывают, что миру на их самовыражение начхать, он и без них проживет. А не проживет он без христианской морали, без которой эти супертворцы попадут в очередной ГУЛаг и там сгниют заживо…

— Зря ты так заводишься, Леня. — Они не заметили, как дошли до конца аллеи, повернули и двигались назад. — Если предположить, что Вселенная имеет разумное начало, то человечество — это воплощение космического разума. Я так думаю, что человек, и особенно человек творческий, чрезвычайно важен для Космоса хотя бы потому, что является носителем знаний о величии мироздания, осознает его и передает свой опыт потомкам… Ведь птицы и деревья дальше себя не смотрят, а Вселенной важно, чтобы кто-то ее разумно оценивал. Так ведь?

— Красивая сказка, — скептически хмыкнул художник. — Но реальность указывает на то, что большой ум, если он не стоит на религиозной морали, как правило, порождает большие беды — как для носителя того ума, так и для людей, с ним общающихся… Творцы, а артисты в первую голову, возомнили себе, что им все дозволено, раз они такие одаренные. Заметь: одаренные! Кто-то ж их одарил! Но они даже этого не замечают и вопят со своих сцен, картин и книжек: я великий, любуйтесь мной и цените! я гений, в первопроходец, я вас поведу!.. Как опротивело мне эти многообразные «я» слушать… Нынче уже считается дурным тоном публично сказать, что я восхищаюсь творчеством Толстого или Солженицина — засмеют, гадливо скривятся твои критики. Теперь модно восхвалять Маркеса, Борхеса, которые, по одной природе своей, не могут быть близки белорусу или русскому. Потому что это люди другой культуры, другого менталитета, других задач, если хочешь. Как непонятен славянину бразильский карнавал, так непонятно ему и творчество южных писателей. И это естественно. Нужно сперва себя постигать научиться, себя полюбить, тогда, может быть, и другие народы полюбишь…

Нилыч умолк и сердито месил ногами снег.

— Иной раз, — снова заговорил он раздраженным голосом, — подмывает вытащить какого-нибудь заносчивого оратора с трибуны за шиворот и несколько раз тюкнуть головой о стену, чтобы выбить из него самовлюбленную одурь, чтобы заставить здраво себя оценить. А то развелось учителей человечества! Умники… чертово вымя. — Хмуро помолчав, он добавил: — Истинное творчество, да и вообще созидательная деятельность, Марина, не могут начинаться иначе, как с осознания собственного ничтожества, с покаяния. И еще важно, чрезвычайно важно знать то, художественное творчество нисколько не выше любого другого явления природы. Текут весной ручейки, смывают снег, поят почву, пашет крестьянин землю, рубит плотник избу — все это нужное, необходимое, жизненно важное творчество!

…Перед дачным поселком Леонид Нилыч как бы выдохся, замолчал, и по улице они шли в сказочном морозном безмолвии. Было часов одиннадцать утра. Мглистое солнце поливало мягким багрянцем заснеженные и оттого неуклюжие домики, огромные сугробы вдоль заборов, поблескивало на узорчатых стеклах и заиндевевших деревьях. Поселок, такой живой летом, сейчас почти не подавал признаков жизни, лишь над тремя трубами вился слабый дымок.

Проходя один из домов, художник остановился, осмотрел двор и с грустью сказал:

— Странная все-таки штука — жизнь… Вот уже второй раз приезжаю сюда, вижу этот дом пустующим, и мне не по себе… Здесь же старый скульптор зимой и летом живет. Чудак, ушел из семьи, затворничает. Я с ним почти незнаком: поздороваемся кивками, и все. Одно знаю — Геной его зовут…

— Я помню его. Такой худощавый, с седой бородой… Всегда в телогрейке заношенной ходит.

— Вот-вот. Как ни приедешь — в мороз, метель, слякоть, — знаешь, что Генка здесь, и теплее делается на душе… не один ты, стало быть, посреди леса. А сейчас пустой этот двор, нечищенный, и беспокоюсь я за него, как за близкого человека. Как же все связано на земле…

Они еще немного постояли перед безжизненным домиком скульптора, поделились предположениями и двинулись к своему дому, до которого теперь было совсем недалеко.

16

Понедельник выдался для Аркадия Григорьевича Бабаевского днем беспокойным. Впрочем, утренняя репетиция прошла без особых сбоев. Были небольшие недочеты в игре некоторых актеров, но их можно признать несущественными.

Аркадий Григорьевич вошел в свой кабинет с мыслями о предстоящем вечернем спектакле. Эта постановка была его козырем, шла она только четыре раза и всегда с большим успехом. Хвалил министр культуры, который был на премьере. Одно омрачало сегодняшнее хорошее настроение: на пятничной репетиции этого спектакля случился гадкий эксцесс, и виновником его явился все тот же Сергей Пугач.

Опять заелся с ним Аркадий Григорьевич, не сдержался. Показалось главному режиссеру, что отвлекает Пугач внимание потенциальных зрителей своей малозначительной ролью и что делает это намеренно. Как-то тушевалась в одном эпизоде Таня Заремба: хоть стояла на переднем плане и говорила большей частью она, но показалось Бабаевскому, что не очень-то убедительно это делала — не так, как он задумал. А виной тому был ненавистный Пугач, слишком броско действующий на заднем плане.

Сгоряча, толком не разобравшись, Бабаевский выскочил на сцену с криком «Не так! Ну не так же!», стал махать руками, бестолково объяснять, сбился и в конце концов просто обругал Сергея Пугача, пригрозил снять с роли за самовольство. И тут, что самое досадное, подлетела к нему эта гордячка Дробаш, вступилась за Пугача и наговорила Аркадию Григорьевичу много дерзких и обидных слов. А он, неожиданно для себя, почувствовал, что не только не может ее оборвать, поставить на место, но и всерьез возразить боится. Потому что подспудно опасается, что оставит Дробаш его театр, а на ней все успешные постановки держатся. Это надо признать. Давно подозревает Бабаевский, что Дробаш лишь зацепку ищет, чтобы с ним распрощаться и перейти на более выгодное, денежное место.

Смолчал тогда Григорьевич, обуздал свой норов. Но обида и неутоленная злоба на Людку точили его в выходные дни, и решил директор, поскольку не может теперь ничего поделать с Людкой, отыграться на Сергее. А именно придирчиво наблюдать в понедельник за упомянутым эпизодом спектакля и, если опять увидит какое-нибудь самовольство со стороны Пугача, дать ему выволочку на всю катушку, официальным приказом снять с роли.

Бабаевский как раз перебирал в памяти пятничный случай, когда в его кабинет притащился народный артист Алесь Доморенок и, как оказалось, не по делу, а с целью пожаловаться на свои семейные невзгоды. Старчески плаксивым, занудливым голосом он битый час жаловался, что замучила его беспутная дочь со своим гулящим, запойным любовником, что нет ему, Доморенку, жизни и хоть из дому от этих людоедов убегай… Двадцатипятилетняя дочь его, оказывается, без памяти влюбившись в какого-то красавца, в одночасье бросила мужа, с которым безбедно прожила пять лет в его квартире, и привела нового друга к престарелым родителям. Что поделать, пришлось селить их в одной из трех комнат и, как вскоре выяснилось, кормить и всячески ублажать. Поскольку новоявленный любовник — типичный альфонс, промышляющий любовью пылких и безмозглых барышень, а таковой и была дочь Алеся Ефимовича Доморенка. Красавец не зарабатывал ни копейки, а тем не менее ходил по квартире гоголем, спал до половины дня, жрал от пуза да еще ухитрялся вечерами где-то пропадать и являться пьяным. От чего в их квартире через день происходили душераздирающие скандалы, которые устраивала своему сожителю ревнивая дочь Алеся Ефимовича.

Все это, то и дело сморкаясь в нечистый платок, надрывно рассказывал Бабаевскому несчастный отец. Аркадий Григорьевич хмуро поддакивал, говорил нескладные сочувственные фразы и с очевидным нетерпением посматривал на наручные часы; при этом демонстративно поднимал кисть к уровню лица и отводил рукав пиджака. Наконец директор устал от слезливых жалоб старика и, попросив извинения, сказал, что ему надо сходить к декораторам. Из кабинета они вышли вместе. К декораторам Бабаевский не ходил, а выждал за углом коридора, пока надоедливый Доморенок свернет на лестницу, бегом вернулся назад и заперся на ключ.

Однако не успел Бабаевский собраться с мыслями, как снизу позвонили и доложили, что его приема добивается Геннадий Холопук — драматург, с давней поры сотрудничавший с их театром. Пришлось пропустить, принять, выслушать.

Семидесятилетний Геннадий Петрович пришел узнать, читал ли главный режиссер его пьесу, услышать окончательный вердикт. Когда-то, лет двадцать назад, пьесы Геннадия Петровича с успехом шли на сценах республики. Холопук был тогда весьма популярен. Но с течением времени, как поблек и подурнел некогда высокий красавец Геннадий Петрович, так же поблекли и постепенно потеряли художественные достоинства его произведения. Все труднее становилось пробивать их на сцену Холопуку, все более сопротивлялись и кривились режиссеры, все чаще просили доработать или вовсе переделать некоторые эпизоды. Помогало прославленное имя драматурга. Но и оно не спасало горемычного Геннадия Петровича последние пять лет, в течение которых он сумел пропихнуть в столице лишь одну пьесу; да и та продержалась на афишах недолго. Холопук, привыкший жить роскошно и приучивший к этому две свои семьи с многочисленными детьми и внуками, болезненно переживал этот факт. С завидной юношеской энергией он продолжал осаждать театры столицы в надежде быть понятым, поставленным и прославленным, как он привык. Он внушал себе, что это временные неудачи, что он переживет творческий кризис и тогда… Словно забывал Геннадий Петрович, что не тридцать, не сорок и даже не пятьдесят ему лет, а все семьдесят, и что это не творческий кризис вовсе, а неотвратимая, болезненная и ворчливая старость. Он безнадежно отстал от современности, жил застарелыми химерами и догмами и не только не хотел, а попросту не мог воспринимать нынешнюю искрометную жизнь такой, какая она есть. А публика, жаждавшая нового и необычного, в свою очередь не могла воспринимать его пьесы, даже если бы они были успешно поставлены. Но пьесы, может во благо престарелому драматургу, никто не ставил, тем самым невольно сохраняя ему доброе имя. Чего никак не хотел понять Геннадий Петрович, который с наступлением творческой старости не утратил охоты писать и, что самое досадное, предлагать свои произведения в театры.

Вот и сейчас он ставил в неловкое положение Бабаевского своим приходом, принуждал того лицемерить и подбирать гладенькие, успокаивающие, необидные фразы, чтобы убедить упрямого драматурга предложить свою пьесу в другой театр. Хотя знал Аркадий Григорьевич, что если и примут это произведение к постановке, то никак не в столице, а в каком-нибудь замшелом провинциальном театришке. Гонорары же там такие, что Холопуку не то что на многочисленных сыновей, дочерей и внуков, — себе на кефир не хватит.

Еще две недели назад, когда Геннадий Петрович торжественно и одновременно с заискивающим выражением лица вручил Бабаевскому рукопись, тот, мягко говоря, не обрадовался. Когда же прочел первые пять страниц, то уж был однозначно уверен, что пьеса не пойдет ни под каким видом. Но учитывая славное имя драматурга, он вынужден был просмотреть пьесу целиком, хоть в каждом абзаце так и подмывало закричать станиславское «Не верю!» и отринуть рукопись прочь.

Это был затертый, избитый, заезженный сюжет семидесятых годов, это был неестественный, приглаженный и облагоображенный, мертвый язык. Коротко: в приличной семье растет сын-оболтус, насмехающийся над родительской старомодностью, отстаивающий свободу мышления, поведения и половой любви; в результате он снюхивается с дурной компанией, пристращается к алкоголю и грязным девкам и попадает в тюрьму за ограбление; кульминацией автор считает сцену в суде, где отец берет слово, читает мораль своему сыну и едва ли не отрекается от него; конец. Отец в своей речи настолько не по-христиански злобен и непреклонен, настолько не соответствует своему же, выведенному ранее, характеру, что смутил бы даже нынешнюю, ко всему привычную публику и наверняка бы провалил пьесу… если б она и была поставлена. Но ставить ее Аркадий Григорьевич не собирался и не менее часа убеждал Холопука попробовать ее отнести… и называл ряд столичных режиссеров, которым, он уверен, пьеса понравится. На вопрос расстроенного и обиженного Геннадия Петровича, почему не берется за постановку сам Бабаевский, Григорьевич смотрел в сторону и заводил пространные рассуждения о загрузке материалом, о диких вкусах современной публики и о никудышной продаже билетов.

Но и выпроводив Холопука, не обрел директор театра «Китеж» покоя. Буквально через десять минут раздался телефонный звонок от Бориса Дымшица, продюсера сериала, в котором намеревалась сниматься Таня Заремба. Известия от Дымшица были нерадостные: один вероломный спонсор в последний момент отказался от своего участия в съемках, и они отодвигаются с конца января на неопределенный срок. Причем объявил об этом срыве Борис каким-то несерьезным, озорным тоном, что в особенности рассердило Бабаевского. Он знал, что Заремба печенки ему за это отъест.

Аркадий Григорьевич долго думал, как помягче сообщить Таньке неприятную новость, однако не измыслил ничего лучшего, как заявиться в ее гримерную перед спектаклем. Разъяренная срывом съемок любовница наговорила ему кучу несправедливых и оскорбительных слов. Выгнала вон.

Опечаленный Бабаевский решил было выйти в прилежащий сквер, успокоиться на свежем воздухе. Директор даже выбрался на крыльцо, как по мобильнику его достал администратор Володько, как всегда — по неотложному делу. Пришлось спешить назад в свой кабинет и полчаса воевать с администратором по телефону, держа перед глазами документы, доказывать ему свою правоту.

Аркадий Григорьевич так разволновался за спором с въедливым Володько, что вынужден был выпить полрюмки лечебного коньяка и десять минут просидеть в кресле, подсчитывая пульс. Удары сердца были нехорошие, сбивающиеся.

А еще напомнил о себе голод: за делами он так и не пообедал, как привык, в ресторане напротив. Пришлось спуститься в буфет, чтобы чего-нибудь перехватить. И наглость! — там даже его любимого кефира не оказалось. Удовольствовался жиденьким молоком с булочками. Так как имевшийся в продаже кофе мог вызвать сердцебиение и напряжение в нервах, а на спектакле надо быть спокойным.

Директор умял в пустом буфете штук пять булочек с двумя стаканами молока и поднялся наверх. Тотчас, словно поджидая своего хозяина, затрещал телефон. За пронзительным, каким-то нервным звонком Аркадий Григорьевич заподозрил новый докучливый разговор и потому не поднял трубку. Но кто-то с упорством его добивался и звонил не переставая. Бабаевский в очередной раз помянул недобрым словом секретаршу, что была на больничном и тем самым вынуждала его самого отвечать на многочисленные звонки, чертыхнулся и выскочил из кабинета. До спектакля еще было далековато, и он решил, чтобы все-таки успокоиться, выйти в сквер и походить по набережной. Надоедливый мобильник оставил у вахтера.

Но в сквере Бабаевский встретил знакомого критика, который принялся взахлеб, назойливо рассказывать о новой постановке в соседнем драмтеатре, на которой он вчера был. Критик слишком уж хвалил главного режиссера спектакля, не ведая, что Аркадий Григорьевич его недолюбливает и немного, самую чуточку, ревнует к его славе и успешности.

Одним словом, прогулка не подняла Бабаевскому настроения.

Однако в свой кабинет Аркадий Григорьевич вернулся раскрасневшийся от январского морозца, с нормализованным дыханием и пульсом. Он сел и восстановил в памяти узловые моменты будущего спектакля, отметил силу и яркость некоторых сцен; представил аплодисменты зрителей, увидел даже себя в почетной ложе — солидного, в безукоризненном костюме и галстуке, в окружении высокопоставленных гостей… Впрочем, серьезных гостей сегодня не предвиделось. Но это и к лучшему — можно расслабиться и получить эстетическое наслаждение от самого действа, внимательно проследить за игрой актеров и на завтрашней репетиции внести кое-какие поправки. Это, надо признать, дело необходимое. Поскольку спектакль молодой, как следует не обкатанный и некоторые шероховатости, безусловно, будут время от времени обнаруживаться. Важно их заметить самому и безотлагательно исправить, пока не раскричались в газетах театральные критики. Бабаевский знал, что некоторые недоброжелатели прямо-таки охотятся за его постановками, выискивая слабые места. Надо быть начеку.

До спектакля оставалось с полчаса. По своей давней привычке, в это время Аркадий Григорьевич уже не заходил за кулисы — за порядком следили помощники и докладывали ему по телефону. Вот недавно позвонили, успокоили, сказали, что все на мази. Хорошо. Сам же он не будет зря нервничать, а появится в ложе только после второго звонка.

17

Без пяти минут семь Аркадий Григорьевич последний раз подошел к зеркалу, поправил галстук, снял соринку с плеча, проверил, нет ли порезов на лице после бритья, и направился к выходной двери. Он крутанул барашек внутреннего замка и дернул дверь за ручку. Но она не поддалась. Озадаченный этим, Бабаевский опустил правую руку, которую было поднес к переключателю света, и все внимание сосредоточил на дверном замке. «Заел, окаянный! — шевельнулась в голове досадна мысль. — Слесаря повесить мало…» Григорьевич взялся за барашек, чтобы еще его прокрутить, но скоро выяснилось, что дело тут не в верхнем замке. Дверь не пускало что-то другое. И этим другим был нижний замок, который директор, на свою беду, недавно велел врезать. Бабаевский присел и отчетливо рассмотрел в щели между дверным щитом и стояком стальной язычок. Что за черт! Аркадий Григорьевич не запирал этот замок.

Грязно, по-люмпенски выругавшись, директор достал из кармана брюк связку ключей, быстро нашел нужный и ткнул его в скважину. Тут он почувствовал, как похолодели щеки, а в ногах появилась предательская слабость: ключ не пролазил! Вернее, пролазил, но лишь на одну четверть. Ему что-то мешало.

Бабаевский дрожащей рукой зажег спичку и поднес ее к скважине. Она не просвечивалась насквозь. А это говорило о том, что с обратной стороны в скважину вставлен еще один ключ. Проклятие! Григорьевич вмиг обессилел и опустился на корточки. И тут, точно издеваясь над ним, в висящем над головой динамике раздалась переливистая трель последнего звонка. Спектакль начинался. Эта озорная трель вывела директора из минутного оцепенения. Он вскочил и бешено заколотил кулаками в дверь. Но она, по приказу самого же Бабаевского, была обита с двух сторон толстенным слоем дерматина. Звуки ударов почти не проникали в коридор. Поняв это, узник начал стучать кулаками, а затем ногами по стояку. Однако результатом стало лишь то, что он рассадил до крови два пальца. Никто не отзывался на его клич.

Немое, бессильное отчаяние овладело Аркадием Григорьевичем. Он заревел, как раненный лев, и заметался по комнате. Подскочил к одному, к другому окну, затем шарахнулся к рабочему столу и, наконец, его озарила спасительная мысль: телефон! Телефон… Как же он сразу не догадался! Сейчас Григорьевич позвонит вахтерам, а тогда… Тогда уж он разберется, кто засунул ключ с той стороны. Он наведет в этом притоне порядок…

О, Господи! Телефон, эта последняя его надежда, молчал. Бабаевский в ярости бряцал гашеткой, пытаясь выжать из аппарата гудки, но трубка не оживала. Так вот хрен вам: мобильник! Он ухмыльнулся и показал фигу в сторону двери. И тотчас же, как последний аккорд этой драмы, вспомнил несчастный директор, что нет при нем и мобильника, этой тоненькой ниточки, что связала бы его с внешним миром. Так как собственноручно, спасаясь от докучливых звонков, отдал его вахтеру. Эта была немыслимая, дикая насмешка судьбы. Но в нереальной надежде на чудо Бабаевский еще минут пять хлопал по всем карманам костюма, затем обыскал кабинет. Тщетно.

Обессиленный и потрясенный, дотащился директор до окна. Небо было темное, беззвездное. С третьего этажа открывался прекрасный вечерний пейзаж: виднелись освещенные фонарями дорожки сквера, пустынные скамейки; заснеженные стройные ели живописно сверкали в искусственном свете. Правее вытянулась набережная с заваленным сугробами парапетом, с лестницей, ведущей к воде. Точнее, не к воде, а ко льду, который толстым слоем уже второй месяц покрывал реку. Кое-где прогуливались отдельные люди, пары.

На миг возникла мысль взобраться на подоконник, открыть форточку и позвать кого-нибудь на помощь. Но тут же представилось, как нелепо будет выглядеть он в проеме окна, как сорвет голос, пока хоть кто-то обратит на него внимание, как бестолково будет объяснять Аркадий Григорьевич, что ему надо. А если вдруг кто-нибудь вызовет милицию, то назавтра он станет посмешищем для всего города, газеты запестрят заголовками типа: «Запертый директор», «Заговор в театре «Китеж», «Кто замкнул Бабаевского?» и подобными. Ну нет, дудки! Не дождутся. Не такой он дурак, чтобы давать пищу злопыхателям. Бабаевский готов хоть ночь здесь просидеть. Тем более что, уверен, уже в антракте кто-нибудь сюда прибежит — ведь непременно заметят его отсутствие. И тут, странно что только сейчас, он вспомнил, что от нижнего замка всего три экземпляра ключей: один у него, второй на щите у вахтера, третий у Таньки Зарембы. Стало быть, это вахтер, старый хрыч, виноват! «Уволю, завтра же уволю шелудивую псину!» — Аркадий Григорьевич ударил кулаком подоконник и ойкнул: он сбил кисть еще давеча, о стояк, когда звал на помощь.

По-собачьи зализывая побитое место, он вернулся к столу и снова взял трубку. Нет, телефон безнадежно молчал. Бабаевский тщательно исследовал шнур, который шел по плинтусу, стояку и проникал в крохотное отверстие. Шнур нигде не был перерезан или поврежден.

За долгие годы сидения в этом кабинете телефон портился лишь пару раз. И надо же случится такому подлому совпадению: замок, телефон, начало спектакля… «Совпадение? — тревожно и вместе с тем злобно подумал Бабаевский. — А совпадение ли это?» Неужели кто-то осмелился над ним насмеяться? Если так, то этот кто-то пожалеет, что родился на свет! Лицо Бабаевского исказила свирепая гримаса.

Но сейчас не время злобствовать. Надо шевелить мозгами, как выбраться. Аркадий Григорьевич грузно опустился в кресло, стал рассуждать. Однако в голову, как на грех, приходили не спасительные мысли, а всякая гадость из прошлой жизни, о чем не задумываешься в вихре стремительных дней. Припомнилось недавнее выступление в прессе его сына Пашки, младшенького. Этот сопляк, за которым Аркадий Григорьевич пеленки от дерьма вымывал, которого непомерно все время баловал, теперь оскорбляет отца в интервью. Говорит, например, что для директора драмтеатра любовь молодой и прелестной особы важнее, чем супружеский долг, чем судьба его сыновей; что он, Пашка, дескать, понимает это и не имеет никаких претензий к отцу, раз уж он так влюбился. Словом, весь тон той статьи насквозь саркастичный, язвительный, оскорбительный для Аркадия Григорьевича. Больно ударил его потомок… Паршивец! «Подожди, — утешал себя Бабаевский, — допечет тебя жизнь, придешь ты ко мне». Воображение живо нарисовало картину Рембрандта про блудного сына, на место которого Григорьевич с наслаждением поставил Пашку.

Но такой приятный расклад отравила новая мысль: таблетки, которыми Аркадий Григорьевич исправлял потенцию, оказались никчемными, не помогли. Три дня назад он высказал свое неудовольствие доктору, в гневе наорал на того, и они расстались. С того времени Бабаевский обратился к новому лекарю. Тот, узнав про лекарства, принимаемые клиентом прежде, возмутился своим коллегой и обозвал его шарлатаном; он срочно выписал Григорьевичу новые таблетки, которые непременно помогут. А еще рекомендовал пожилой солидный врач бассейн, легкие пробежки или, на худой конец, прогулки на свежем воздухе. Свежий воздух! Ух, как нужен сейчас Бабаевскому свежий воздух — вместо опостылевшего кабинета, где он заперт по прихоти судьбы.

Директор вскочил с кресла и подбежал к окну. Все тот же вечерний пейзаж, тот же сквер, фонари, набережная. Только людей стало меньше на дорожках, да опускается потихоньку на землю морозная мгла…

Новый, сильнейший приступ страха нахлынул на Аркадия Григорьевича: а ну как никто к нему не придет? А это вполне вероятно, поскольку на третий этаж, где только служебные помещения, после спектакля заходят редко, по случайным делам. Правда, по инструкции должен обходить этажи сторож, но директор знает, как выполняются инструкции в их театре. Проклятие! Но должен же быть выход…

И тут, осененный новой идеей, Григорьевич подскочил к переключателю и потушил свет. Затем зажег снова. Да, он будет сигнализировать на улицу включением и выключением люстры. Мигающие окна, только два на всем этаже, непременно привлекут внимание прохожих. Кто-то захочет разобраться, доложит вахтеру, и тогда он спасен! Кабы так… А если милиция, а если разглашение в прессе? Эх, черт с ними, не прозябать же тут всю ночь. Будет еще глупее, если его обнаружат здесь утром.

Григорьевич решительно засигналил мощной люстрой. Поначалу он просто периодически тушил и зажигал свет, минут пять кряду. Затем стал менять интервалы и мигать затейливыми комбинациями. Тут он пожалел, что некогда в кружке юных техников плохо учил азбуку Морзе.

Прошло минут десять, на помощь никто не спешил. Директор несколько раз бросал выключатель и подбегал к окну — понаблюдать реакцию прохожих. Но редкие фигуры преспокойно двигались по своим маршрутам, никто не остановился перед зданием театра. «Сволочи! Безразличное быдло!» — выругался Бабаевский и принялся еще яростнее нажимать переключатель. Однако вскоре что-то бухнуло, и комната погрузилась во мрак. Это вылетели предохранители электричества. Несчастный Григорьевич обомлел и едва не разрыдался от безысходности: электрощит был выведен на коридор; теперь даже торшер не включишь.

До темноты он привык минут за десять. К тому же фонари сквера частично освещали его кабинет. Но именно в этом призрачном свете и узрел Аркадий Григорьевич на своих часах страшное: прошло первое действие спектакля, закончился антракт, а главного режиссера, выходит, не спохватились… Ноги опять обессилели, Бабаевский доволокся до кресла и повалился в него. В немом оцепенении он просидел неизвестно сколько времени. В голове образовалась пустота, которая не перемежалась ни злобой, ни страхом.

Но то, что вывело его из этой прострации, было намного страшнее, чем все предшествующее, — страшнее испорченного звонка, телефона и отсутствия света: резкий спазм скрутил низ живота господина директора. Он похолодел. Похолодел не столько от боли, сколько от предчувствия возможных последствий этого кишечного спазма.

«Спокойно, главное — оставаться спокойным, — молитвенно зашептал Бабаевский, боясь пошевелиться. — Это мне показалось, это просто от нервов… не надо волноваться… то была обычная нервная судорога… Все будет хорошо. Я тут тихонько посижу, скоро кто-нибудь придет, откроет дверь, а там… там, в десяти метрах, спасительная служебная уборная…»

При слове «уборная» новый, куда сильнее предыдущего, спазм пронзил нутро директора. Аркадий Гигорьевич застонал и в отчаянье сжал мягкие подлокотники пальцами. Не нужно шевелиться, движение провоцирует перистальтику кишок, думал горемыка. Надо неподвижно посидеть, и все пройдет. И не думать, не думать о боли в животе, не давать ей оснований возобновиться. Хорошо бы вспомнить что-то приятное, например… Но ничто приятное не лезло в голову, страх перед новым приступом боли парализовал сознание Григорьевича. Уважаемый директор драмтеатра «Китеж» и кишечная боль, этот заклятый враг человечества, подстерегающий всех — от стариков до малолеток, от бомжей до президентов супердержав в разных неудобных местах, — как бы затаились, настороженно ожидая первого шага противника. Так прошло пару минут. И боль вернулась, вернулась целой серией ужасных, мучительных спазмов, простреливающих живот Бабаевского, словно пули. Судороги шли справа налево, сверху вниз и переходили в предательское, такое знакомое с младенческого возраста нытье в промежности. Нытье сделалось постоянным, и казалось, что сама природа борется с организмом бедного Аркадия Григорьевича, как бы пытается разорвать его тело надвое.

Теперь директор держался за живот в две руки. Он пробовал гладить его, массировать, но это лишь порождало новые и новые, нестерпимые, ужасающие своей безысходностью спазмы. Почему-то подумалось, что подобные муки терпят роженицы, но природа всегда оказывается сильнее их и принуждает хоть умереть, а долг свой отдать. Извечный зов природы, а вернее, неудержимый позыв наружу вступил в состязание с телом Бабаевского, а в этом бою человек неизменно проигрывает.

Воспользовавшись короткой передышкой между двумя приступами, Григорьевич встал с кресла, доковылял до дивана и осторожно прилег на него. Он знал, что в горизонтальном положении боль не так мучительна, можно ее задобрить, как бы законсервировать и дотерпеть таким образом до окончания спектакля… Спектакля! А если никто, как и в антракте, про него не вспомнит? Или подойдет к двери и пройдет мимо, не узнав о его горе? Надо подползти к дверям, приникнуть к замочной скважине и прислушиваться! Он сделал движение, чтобы встать, но очередной спазм прострелил живот и прибил директора к дивану.

«Проклятая буфетчица! — заскрежетал зубами Аркадий Григорьевич. — Жирная свинья, это она подсунула мне несвежее молоко… Они там его водой разбавляют… Всех уволю! Уволю к чертовой матери…» Боль уже стала такая, что слезы застили глаза, голова сделалась чугунной, а в уме засела одна неотвязная мысль: облегчиться, облегчиться любой ценою. Но как? В кабинете стоит одна урна для бумаг, прозрачная, из проволоки, — она явно не годится для такой цели. Хотя, если заслать стенки толстым слоем бумаги… Что за низкая, что за пошлая мысль! И так рассуждает он, знаменитый режиссер, директор известнейшего театра… Григорьевич с гадливостью отверг такой вариант. Однако сокрушающая боль, от которой не потемнело, а покраснело в глазах, опять вернула его к необходимости действовать. Затуманенный взгляд Бабаевского остановился на огромном фикусе, а точнее, на горшке, в котором это растение стояло. Григорьевич с вожделением уставился на него… Да, он вытряхнет фикус из горшка вместе с землею… Но это в последний, крайний момент, а пока — терпеть, терпеть, как бы там ни было.

Прошло еще несколько минут, спазмы в животе не то уменьшились, не то Бабаевский к ним привык. Но добавились тахикардия, боль за грудиной и удушье; бешено стучало в висках. Несчастного вдруг испугала мысль, что его сейчас разобьет паралич или случится инфаркт — и он потеряет сознание, утратит контроль над собой и обделается по самые уши. Хорошую же картину увидят тогда люди: парализованный директор театра на диване в луже дерьма. Тогда уж лучше помереть сразу… Помереть! Ну нет, он не собирается умирать, он ненавидит смерть, эту старую каргу, это небытие, черноту, безмолвие… У него есть любимая работа, любовница, наконец дети… Дудки! Смерть никак не входит в его планы.

Превозмогая боль, которая, казалось, охватила все тело, директор с кряхтением поднялся с дивана и грузно поволокся к двери. По пути он сбросил на пол пиджак, опустил подтяжки — чтобы при экстренной надобности удобней было стащить штаны… Перед дверью Григорьевич стал на колени и прильнул ухом к замочной скважине. Тишина, безнадежная, как сама смерть, проникала в его мозг, парализуя волю. Он уже не делал попыток подойти к телефону: вдруг тот исправился, — он не думал, успеет ли достичь горшка с фикусом, если невмоготу будет терпеть. Он просто стоял на коленях и стонал… Затем опустился и, как собака, лег на пол.

Неизвестно, сколько минут прошло, а только почудилось Аркадию Григорьевичу, что кто-то шагает по коридору. Он хотел закричать, но так ослабел от боли, что из его рта вырвался лишь хиленький, почти беззвучный хрип. Он хотел колотить по стояку кулаками, однако руки не поднимались… И тут что-то заскрипело, зашевелилось над его головой: кто-то снаружи пытался открыть дверь. Несказанная радость избавления вернула Бабаевскому последние силы, он поднялся, навалился на стояк и отчаянно закричал: «Это я! Я здесь, открывайте!»

Наконец дверь подалась на него, директор отклонился и в блеклом дежурном освещении коридора увидел женскую фигуру. То была Танька Заремба. Она в изумлении смотрела на Аркадия Григорьевича. Он хотел что-то сказать, но боль с небывалой силой пронзила низ его живота — та боль, которую уже не снести…

Бабаевский метнулся в проем, оттолкнул огорошенную Зарембу и в одной рубашке, с подтяжками, болтающимися на толстом заду, помчался по коридору в сторону уборной. Благо, кроме любовницы, никого поблизости не было.

18

По причине слабого слуха Янина Петровна не расслушала, как отворилась входная дверь. Уловила она уже только шаги по коридору: в комнату вошел Костя, молодой человек двадцати семи лет, приходу которого престарелая хозяйка давно ждала.

— Здравствуйте, милая Янина Петровна, — Гость стремительно подошел к старухе, галантно взял ее руку и, наклонившись, поцеловал. — Ну, погода, я вам доложу, сегодня прямо-таки пушкинская. Не «мороз и солнце, день чудесный», а «вьюга мглою небо кроет» — уж точно.

— Холодно? — Хозяйка сидела на диване и смотрела на молодого человека снизу вверх.

— Не холодно, Янина Петровна, — звонким, жизнерадостным голосом ответил Костя. — Самый легкий морозец. Зато какой снег, какой снег!

— И я вот сижу и в окно посматриваю. Такого снегопада еще этой зимою не было…

— Да, не было… Это вам. — Гость торопливо достал из кожаной сумки, которую держал в руках, кипу газет и протянул старухе. — И это тоже вам. — Он извлек полиэтиленовый пакет с мандаринами.

— Ой, Костя, ведь я вас просила не смущать меня подарками, — с укоризненной благодарностью посмотрела на парня Янина Петровна. — Вовсе вам не надо на меня тратиться…

— А я, может быть, не на вас, а на себя трачусь. — С этими словами парень выудил со дна сумки бутылку сухого вина и поставил на журнальный столик. — У меня сегодня хорошее настроение, вот и хочу его с вами отметить.

— Ой… — старушка в смущении смотрела на принесенные угощения. — Ну, во всяком случае радостно за ваше хорошее настроение.

— Вот так, Янина Петровна, — Костя выпрямился и благодушно смотрел на хозяйку, — сегодня гуляем. Но, как говорится, делу время, потехе час. Я там на кухню продукты перенес. Пойду чего-нибудь приготовлю, уборку сделаю…

— Думаю, убирать сегодня не стоит. Я по мере сил подмела, пыль вытерла.

— Ну, посмотрим, Янина Петровна, посмотрим… — Молодой человек положил сумку на стул и бодро двинулся в сторону кухни; в коридорчике он остановился и крикнул: — Может быть, вам телевизор включить, чтоб скучно не было?

— Нет, Костенька, я повяжу пока.

Петровна, между прочим, вторую неделю вязала своему помощнику носки. Но он про это не знал.

— Ну я мигом. — Через минуту парень уже хозяйничал на кухне: бряцал кастрюлями, хлопал дверцей холодильника, включал и выключал водопроводный кран.

Старушка же достала из ниши меж диваном и подоконником вязание и всецело им занялась.

Янине Петровне Мачульской шел восемьдесят второй год. Она была человеком больным и одиноким, но прожила честную, праведную жизнь и потому могла смело смотреть в лицо уже недалекой смерти.

Одиночество ее не пугало, поскольку была спутником Мачульской по крайней мере половину жизни. Женщина привыкла к нему. Страшно подумать, вдовствует он шестьдесят лет, с лета сорок первого, когда война разлучила их с мужем — молодым офицером, лейтенантом Максимом Егоровичем Тарасенко.

Когда в Гродно, где они жили до войны, ворвались немецкие войска, Максим находился в части, на боевом дежурстве. Да, они не виделись с первого же дня войны — никогда больше не виделись… Хотя впоследствии, за лихоносные годы немецкой оккупации, мало-помалу стало известно, что некоторые советские части сумели отступить, не были до конца разбиты.

Всю войну Мачульская тешила себя надеждой, что спасся ее Максим, что воюет и бьет врага, что только не может перекинуть ей весточку через линию фронта. Так легче было выживать…

Однако кончилась Великая Отечественная, нормально заработали почта и адресный стол, а о судьбе муже по-прежнему не было ни слуху ни духу. Не объявлялся он, не искал письмами и запросами свою Янину и, что самое убийственное, не написал и во Львов, к своему отцу и сестре, которые уцелели в войну и жили на старом месте…

Прошло еще пять лет, и стало очевидно, что Максима нет в живых. Стало очевидно уму, но не сердцу. Сердце как прежде было с ним, возлюбленным молодым офицером, с которым пожила Янина всего год до войны. Зато как пожила! Любили они друг друга безмерно, какой-то романтической, преданной, ненормальной любовью. Так нынче не любят.

И поэтому решила Янина ждать. Ждать своего милого. Ждать если не для живого человека, то хотя бы ради его светлой памяти. Пока не придет документального подтверждения Максимовой гибели.

Подтверждения не приходило. И жила Мачульская одна, замирая от каждого нежданного звонка в дверь, от каждого письма с незнакомым адресом, от нового голоса по телефону.

Шли годы. Янина переехала в Минск, поселилась на квартире у незамужней тетки, поступила на завод. Родители же ее друг за другом умерли еще в сорок четвертом в Гродно. Тетка Ксения осталась, по существу, единственной ее родственницей. После смерти тетки, в 1961 году, квартира перешла к Янине, а вместе с ней — и неизбежное одиночество. В сорок два года мало было надежд найти себе спутника жизни, да Янина и не хотела — привыкла к вдовьей участи, притерпелась. Старалась гнать от себя мысли про одинокую больную старость, погружалась в работу. Кстати сказать, она заочно окончила институт, стала инженером.

Но старость пришла. Пришла, невзирая на то, что целых десять лет переработала после пенсии Янина Петровна. Как ни ценили ее, как ни не хотели отпускать, а сама почувствовала, что всё — истощились ее возможности, не поспевает она за молодыми. И ушла.

До семидесяти четырех она держалась молодцом: бодрилась, не теряла оптимизма, перезванивалась и встречалась с бывшими сослуживцами, подругами, хлебосольно принимала гостей. Но постепенно узился этот круг. По той простой причине узился, что стали умирать ровесники, а с ними — сплывали в небытие куски Янининой жизни. Теперь лишь в памяти можно было их воскрешать — болезненно, с благоговейным трепетом.

Особенно огорчило Петровну, когда перестала отвечать на письма подруга юности — Тамара Хомич. Они целых полвека не виделись: вскоре после войны вышла подруга замуж и уехала в далекий Иркутск, там они осели; работали, родили троих детей, имели семерых внуков и двух правнуков. Обо всем этом в подробностях знала Янина, так как не менее двух раз в месяц переписывалась с Тамарой. А тут — враз оборвалась та переписка, и навалилась гнетущая мысль, что нет больше Тамары, не живет она теперь среди нас… не живет. Страшно стало тогда Янине. Не оттого страшно, что скоро самой умирать, смерти она не боялась, потому что воспитывалась в семье строгих католиков, — страшно было услышать слова безжалостной правды от ее мужа, детей. Не смогла Янина набрать номер иркутского телефона подруги…

И стала Мачульская с той поры недомогать, прихварывать. Не то чтобы определенными болезнями, а просто слабела, чахнула, теряла ощущение действительности. Бывало, примется с живостью убираться в квартире, а через десять минут замрет с тряпкой где-нибудь перед окном и бездумно смотрит на улицу. А то стряпает на кухне, задумается — и перекипит, пережарится у нее пища.

Раньше из года в год наряжала Янина Петровна Новогоднюю елку, по-детски наслаждалась ее красотой, хоть всегда встречала этот праздник в одиночестве. А после утраты подруги юности впервые не захотелось ей возиться с шарами и гирляндами. Просто подобрала около универсама пару куцых еловых веточек, принесла домой, поставила в вазу на телевизор и обсыпала их бисером. А несколько шаров повесила на книжную секцию. Так те шары вплоть до следующего Нового года висели… И висели они одни, в опустевшей квартире, потому как попала хозяйка в больницу.

В начале января разбил Янину Петровну паралич. Случился он на рассвете, в постели. Отнялся язык, занемело тело — и ни крикнуть, ни доползти к телефону она не могла. Лишь молитвы читала недвижимая старушка. Не жизни просила, а легкой смертушки. Услыхал Янину Всевышний, однако положил жить и страдать. В полдень позвонила в дверь соседка по какой-то надобности, насторожилась, что нет ответа. Спустя некоторое время вернулась, еще позвонила и постучала. А через час уже ломали дверь сантехник с милиционером… Еще бы чуть-чуть — лежать бы Янине Петровне не на больничной койке.

Хоть диагноз был неутешителен и перевалило больной за семьдесят пять, все же начала она поправляться. Медленно, но отживали левая рука и нога, целиком вернулся голос. Семь месяцев пролежала в разных местах старушка. Только соседка Лариса — внешне грубый, но очень сердечный человек — к ней наведывалась. Она же и кошку Люсю у себя приютила. Жаль, не дождалась престарелая кошка хозяйку, спустя полгода издохла. А еще Лариса отвадила каких-то дельцов от старухиной квартиры: начали было шастать по их подъезду и выпытывать о Мачульской быстроглазые шустрые дядьки, определенно хотели оттяпать жилплощадь с помощью махинаций. Здорово пуганула их Лариса милицией — чуть унесли ноги.

Так что в середине лета вернулась выздоровевшая Янина Петровна в свою двухкомнатную. Отворила окно… Сиреневый куст колыхался от дуновений теплого ветра, трава пестрила летними цветами, по небесной сини важно плыли бело-розовые облачка. В грудь лилась жизнь.

Но вместе с тем понимала Мачульская, что теперь придется смотреть на эту красоту в основном через оконные стекла. Не спуститься ей уже со своего третьего этажа по крутой лестнице. И тем более — не подняться.

Летом она страдала от жары и духоты. Конец сентября и октябрь, пока не включат отопления, мерзла, простужалась, болела. Короткими зимними днями старушка устраивалась в кресле перед окном, закутывала ноги шалью и подолгу наблюдала, как резвится детвора на лыжах, санках, воюет в хоккей, снежки, строит крепости. Снежные зимы были для Петровны любимой порою. Тогда она дни напролет не включала телевизор, не слушала радио, не читала газет, а просто любовалась детьми, радовалась их непосредственности и жизнелюбию.

Осень и лето, напротив, были для Янины Петровны грустными порами. Потому что в осеннее ненастье дети игрались меньше и не так увлекательно, как зимой, — преимущественно бухали мячами по стенам и гонялись друг за другом с игрушечными автоматами и пистолетами… Петровна не выносила войны, даже ненастоящей.

Летом, особенно в июле и августе, двор пустел, притихал, зарастал травою — дети разъезжались по местам отдыха, и только птицы без умолку щебетали под окнами. Эти благозвучные трели изредка прерывались выкриками какой-нибудь пьяной молодой компании; иногда молодежь бушевала до утра, вызывая у Янины Петровны бессонницу. Назавтра болела голова и одолевала слабость.

В квартире было мало книг. До пенсии не пристрастилась Янина к чтению — всё работа, общественная нагрузка, общение с живыми людьми, которые много интереснее книжных героев.

Однако оказавшись в вакууме одиночества, еще до болезни, жадно схватилась Петровна за немногочисленные томики на полках, перечитала все в несколько месяцев. Покупать новые книги не позволяла скромная пенсия, записаться же в библиотеку она постеснялась: зашла и побоялась, что будут над ней посмеиваться молодые образованные библиотекарши; так и вышла ни с чем.

Выписала газету. Но грянула горбачевская перестройка, и газеты с известными названиями, как то: «Комсомольская», «Советский труд», «Факты и аргументы» — резко поменяли свое содержимое и несли в массы уже не идеалы коммунизма, а реалии нового времени: подробнейшие рассказы о сексуальной жизни знаменитых людей, о качестве презервативов, прокладок и памперсов, о бесконечных браках и разводах эстрадных звезд, о том, как похудеть, убрать лишний жир или, наоборот, увеличить объем груди и сделать ее упругой.

Янина Петровна читала и не понимала, что сделалось с человечеством. Вещи, о которых раньше было не только недопустимо, но и стыдно рассказывать даже законному мужу, ныне начали выставляться напоказ миллионам людей. Чтобы те радовались, например, что некая знаменитая богатая особа купила себе мужа, моложе ее на пятнадцать лет, или обзавелась очередной усадьбой в экзотической стране.

Телевизор так и вовсе пугал бедную старушку. Конечно же — не сам телевизор, не этот допотопный черно-белый «Горизонт» с барабанным переключателем, а то, что в нем жило и беспредельничало. Все до единой программы наводнились криминальными сводками, где показывалось, как свирепствует «братва» в дележе советской собственности; крикливыми сенсационными новостями; фильмами, где с наслаждением рубили людей на куски, где проливалось море крови, где главные герои неистово любили друг друга (любовь они понимали как бесстыдный, технологичный секс). На смену глубоким советским фильмам пришли латиноамериканские сериалы, поражающие числом внебрачных связей и любовных треугольников; актеры там играли, точно в упадочным провинциальном театре, — манерно, с напыщенной фальшью.

Лишь изредка удавалось Янине Петровне найти в программе любимые фильмы 50—70-х годов, где восславлялась дружба, романтическая любовь и самопожертвование, где на человека смотрели не как на материал, не на груду мускулов, а как на духовную сущность. Но даже эти картины нельзя было спокойно смотреть, ибо через каждые десять минут они беспардонно прерывались рекламой трусов, прокладок, тампонов, шампуней и зубных щеток. При этом породистые девицы крутили задами, трясли грудями и волосами, а мужики-атлеты демонстрировали бицепсы и здоровые белоснежные зубы.

За пять минут такой рекламы Мачульская забывала, на каком кадре прервался фильм, и затем не сразу включалась в его канву, так как мозг после перенесенного инсульта работал замедленно. Но чуть только она сосредотачивалась на любимых героях, как очередной рекламный блок врывался в ее сознание пронзительными, демоническими звуками.

Трудно было старухе после болезни перед телевизором, но еще труднее сделалось, когда он испортился. Вызвала мастера из ателье. Тот пришел гоголем, поковырялся минуты три и заявил, что ничем не может помочь. Сгорели лампы, которые уже несколько лет как сняты с производства. «А что же делать?» — спросила расстроенная Петровна. «Сухари сушить! — остроумно ответил молодой красавец и, смягчившись, посоветовал: — Выкиньте вы, уважаемая, этот гроб на свалку. Третье тысячелетие на носу: теперь вся аппаратура на микросхемах». Довольный собой, вышел. Не забыв, впрочем, взять по тарифу за вызов.

Пыталась Янина Петровна звонить по частным ателье. Там подтвердили, что такие детали не выпускаются, однако это не значит, что их невозможно достать. Надо походить по радиорынку, поискать. И вежливо назвали его местонахождение — в гиблом районе, на другом конце города.

Словом, оставила старушка попытки отремонтировать свой «Горизонт». смирилась с судьбою. Только пыль три года с него вытирала. Слушала же радио — тоже старинное, приделанное к кухонной стене еще в шестидесятых годах. Включив его на полную громкость, за скрипом и треском все-таки можно было расслышать и голос диктора, и мелодию, и даже прогноз погоды послушать.

Запомнилось Мачульской встреча Нового года, когда сидела одна-одинешенька на кухне, пила чай с куском пирога (что принесла соседка) и несколько часов подряд слушала новогодний симфонический концерт в трескучем динамике. Скучновато было. Ведь за последние годы привыкла Петровна смотреть в этот вечер по телевизору «Голубой огонек» или фильм «Карнавальная ночь» Э.Рязанова… Но пережила она и войну, и разруху и знала, что отсутствие телевизора — не самое страшное испытание.

По хозяйству помогали работники из Отдела социальной защиты. Они же и продукты приносили из магазина. Слыхала Янина Петровна, что часто бывают среди них чуткие, внимательные люди. Да, видимо, не повезло ей с такими. За семь лет четыре женщины у нее поменялись, и все — какие-то необщительные, бездушные, даже брезгливые. Сделают свое дело — и торопятся уйти, не хотят поговорить с одинокой старушкой. Наверное, боялись, что жаловаться она начнет, плакаться. А кому нужна чужая боль? И правильно: молодому древу — цвести, а старому — сохнуть. Очевидно было, что работали те женщины в Отделе соцзащиты лишь по необходимости, из-за куска хлеба, и что при первой же возможности готовы бежать оттуда сломя голову. Дабы не видеть чужих страданий.

Здесь Петровна немного ошибалась. Ибо как врачу непозволительно близко переживать болезни своих клиентов — иначе не сможет нормально лечить, — так и соцработники не выполняли бы как следует своих обязанностей, если бы излишне сочувствовали одиноким старикам и калекам. Чеховский доктор, который готов заразиться дизентерией, спасая больного, — все-таки исключение; к тому же он умер…

19

Прошло сем лет после инсульта. Жизнь Янины Петровны Мачульской как бы сжалась в точку, а время остановилось: дни походили на дни, ночи на ночи; внешние события искрометного мира почти не проникали в ее квартирку. Иногда находило на старуху затмение, и не могла она вспомнить, какой сейчас день, месяц и год на дворе. Тогда смотрела в окно и видела, например, как облетает яблоневый цвет. Стало быть, середина мая… Или валил снег, напоминая, что зима в разгаре. Только какой месяц? Декабрь, январь или февраль? Тогда ковыляла Петровна на кухню, садилась под стареньким радио, которое никогда, кстати говоря, не выключалось. И слушала, слушала, слушала, пока не назовет кто-нибудь из дикторов год, месяц и день…

Одна осталась отрада у Янины Мачульской — рассматривать фотоальбом. С пожелтевших невзрачных карточек смотрели на нее любимые лица мамы, папы, улыбался в молодцеватые усы высокий лейтенант — муж Максим. Были здесь и более поздние фотографии — послевоенный Минск в руинах; а вот Янина перед Вечным огнем, на площади Победы; а это благодатное море под скалами — Ялта… в пенистых волнах, по пояс, — Янина с подругами; вот она на банкете в честь своего пятидесятилетия… Всё, с того времени не фотографировалась больше Мачульская. Хотела остаться в истории молодой и красивой. Хотя… кто будет те карточки рассматривать?

Полгода назад, летом, позвонил Янине Петровне незнакомый молодой голос, представился служителем Дома милосердия прихода, название которого она не запомнила, и предложил свою помощь. Удивилась кроткая старушка: откуда он про нее узнал? Ответил, что их Дом собирает информацию о больных одиноких людях, чтобы поддерживать их, — это одна из его задач. Голос был настолько вежлив и приятен, что Петровна, которая хоть и разуверилась в подобной помощи, не могла усомниться в искренности молодого человека.

Вечером он заглянул к ней. Назвался просто Костей. «А как по отчеству?» — поинтересовалась Мачульская. «Я сирота. Воспитывался в детдоме. Так что называйте меня просто по имени». — И обаятельно улыбнулся. На вид ему было лет двадцать семь. Среднего роста, светловолосый, с добрыми голубыми глазами.

Весь вечер Костя увлеченно рассказывал о своем приходе, о том, с какими трудностями они строили Дом милосердия, какое это небывалое по своему замыслу учреждение и как оно теперь будет помогать обездоленным людям. Хвалил отца Александра, мудрого, высокодуховного и одновременно деловитого человека, сумевшего обратить внимание государства на свой объект и добиться нормального финансирования строительства.

Расспрашивал и о Янине Петровне. С неподдельным интересом слушал ее рассказы про войну, про мужа, — про все то, что было для нее наболевшим и сокровенным. Ушел Костя в тот вечер поздно. А назавтра, часов в десять, явился снова и затеял основательную уборку квартиры. За неделю он навел образцовый порядок, отнес в прачечную кучу белья, отремонтировал телевизор, наполнил холодильник такими продуктами, о существовании которых Мачульская лишь догадывалась. «Не волнуйтесь, это по гуманитарной помощи, — отвечал на ее недоуменные вопросы молодой человек. — Наш дом заграничные посылки получает».

А главное, Костя оказался едва ли не первым за последние годы, кто отнесся к больной Янине Петровне с душою, кто с ней живо и заинтересованно разговаривал, кто видел в ней не инвалида, а человека. Приходил он два-три раза в неделю, звонил ежедневно, узнавал про здоровье и настроение. Парень как бы вдохнул жизнь в квартиру Мачульской. Вещи и предметы обихода, которые она считала старьем и хламом, теперь ожили и снова влекли к себе. Петровна садилась перед трюмо и подолгу рассматривала отцовы пепельницу и трубку, после войны перевезенные из Гродно, раскрывала старую затейливую шкатулку, доставала оттуда дешевые бусы и кольца, чистила их шелковым платком, любовалась блеском, который обретали после этого металл и камешки. В одной из коробочек отыскала старенький медальон с выцветшей фотокарточкой и вдруг встрепенулась: прелестная светловолосая девушка, смотрящая на Петровну сквозь многолетнюю пыль, была ее мама! Лет тридцать как забыла Янина про этот медальончик, так он и лежал среди пуговиц, бус и сережек. Дрожащими руками поднесла старушка его к губам, поцеловала, расплакалась и на некоторое время стала она маленькой… маленькой девочкой Яниночкой, которая так любила сидеть у мамы на коленях, прижиматься к мягкой груди, слушать ласковый голос. И как никогда почувствовала тогда Петровна, что не умирают любимые люди, всегда они среди нас: с каждой ничтожной вещи, с зеркал, с небесной синевы и примятой травинки смотрят на нас их глаза…

— Янина Петровна, — прервал раздумья хозяйки Костя; он стоял перед ней со шваброй в руках. — Вы меня просто обижаете.

— Я? — удивилась Мачульская.

— Ведь я вас просил, не стирать в ванной свои вещи. Вам же нельзя нагибаться после инсульта, чтобы кровь к голове не приливала. А вы…

— Ну, Костенька, — смутилась Петровна, — не хватало, чтобы вы моим бельем занимались. К тому же я в раковине стираю, на над не сгибаться не надо…

— Янина Петровна, — с серьезным укором взглянул на нее парень. — Я вас прошу, чтобы этого больше не было. Мне даже невыносимо такие слова слушать.

— А вы думаете, как я жила все семь лет, пока с вами не познакомилась? Все по квартире своими руками делала. Мне только продукты приносили и пылесосили раз в месяц. А я ведь тогда куда слабее была, чем теперь.

— Что они там делали, так Бог им судья. А я отвечаю за себя и за вас. И потому убедительно прошу вас не выполнять тяжелую работу. — Костя стал на колени и шуровал шваброй под диваном.

— Так что же мне, совсем засесть и смерти дожидаться? — обиделась старушка. — Неподвижность в моем состоянии еще страшнее…

— А никто вам не говорит не двигаться. Но надо разумно, в меру, соответственно своим возможностям. Вы же подумайте, если с вами что случится, как мне потом жить на земле. — Он поднялся и испытующе посмотрел на Петровну. — Например, проживу я еще полвека, а все буду думать, что по моей вине вы… Эх! — взмахнул он рукой. — Даже и говорить об этом не хочется.

— Так мне же все равно умирать. И скоро.

— Всем умирать, милая моя Петровна. А скоро — не скоро, про то один Бог знает. Про то молчать надо. Как говорит наш отец Александра: благодари сегодняшний день, а думай о вечном. Живи, говорит он, так, будто вовсе не умрешь, поскольку с Христом в душе не умирают.

Немного помолчали.

— Сотри ты, как метель разыгралась, — кивнув на окно, сказала хозяйка.

Костя отставил швабру и подошел к подоконнику. Уперся лбом в стекло.

Слово живое существо, бушевала на дворе метель. Рои снежинок шарахались в разные стороны, набрасывались на яблони, телефонную будку, стекла. Люди шли, вжимая головы в плечи, некоторые поднимали воротники. Был только двенадцатый час дня, но из-за снеговых туч стемнело, как вечером.

— Красиво все это смотрится из-за стекол, — задумчиво произнес парень. — Но на дворе не очень-то хорошо: ветер, колючий снег… Когда я сюда шел, не было еще такого сильного ветра.

— А по мне, так хоть самый лютый мороз — все равно на улице лучше. Я уже даже забыла, как снег скрипит и чем зима пахнет. — Петровна с умилением смотрела в окно: сквозь снежную пелену едва проступало очертание соседнего дома.

— Если б я, Янина Петровна, за вас не боялся, давно бы на двор вывел. Но это лучше по теплому времени делать. Как повесите на себя зимнюю одежду — сразу же на сердце нагрузка. Спуститься мы еще спустимся, а вот наверх…

— Да ладно, — улыбнулась Мачульская. — Это я просто к слову. Знаете, когда безвылазно дома сидишь, то свыкаешься как-то и иногда ловишь себя на мысли, что или не хочешь, или побаиваешься открытого пространства.

— Все, Янина Петровна, решено, — оживился парень, — как потеплеет, будем на двор выбираться: к птицам, к цветам, к ласковому ветерку…

Оба на минуту примолкли, и было слышно, как стучится в стекло метель.

— А все-таки нет для меня ничего лучше зимы, — сказала старушка. — Это как другой мир, волшебство. Правда, зимы теперь совсем не такие, как прежде. В детстве, помню, на нашей улице сугробы заборы заваливали… Что ты!

— И я очень люблю зиму, Петровна. Морозную, снежную… Особенно когда солнце по свежим сугробам гуляет. Тогда — на лыжи и в лес. И чтобы непременно один… А бывает, просто сижу дома, как мы сейчас, и не снегопад любуюсь. Тогда вспоминаются любимые стихи. К примеру, такой:

Снег идет, снег идет,

Снег идет, и все в смятенье:

Убеленный пешеход,

Удивленные растенья,

Перекрестка поворот.

— Что-то знакомое, — задумалась Петровна и вопросительно взглянула на Костю: — Это же песня такая есть?

— Есть и песня. А стихотворение это — Бориса Пастернака, — ответил собеседник. — Нет поэта, который бы более тонко и выразительно зиму изобразил. У него словно сама душа из снега родилась. Послушайте:

Небо сверху любуется лепкой

Мертвых, крепко придавленных век.

Все в снегу, двор и каждая щепка,

И на дереве каждый побег.

— Разве это не чудо! Живи и не умирай после таких стихов, — с воодушевлением продолжал парень. — Эх, Янина Петровна, а давайте-ка сейчас с вами выпьем за то, — он взял со стола бутылку, — чтобы лишь любовались мы на зиму, а не мерзли, чтобы грелись мы на солнце, а не мучались от жары, чтобы дожди питали землю, а не вызывали наводнения и неурожаи. И чтобы человек, в свою очередь, не портил своей алчностью окружающую среду, чтобы не отравлял он реки и озера, чтобы берег воздух и почву от различных отбросов цивилизации…

— Ну, за это стоит выпить, — поддержала старушка.

Парень пошел на кухню и вернулся с двумя бокалами и штопором.

— Мне только чуть-чуть, — предупредила Петровна.

— Само собой, — кивнул Костя и налил ей четверть бокала. — Вот так в самый раз будет… Это «Алигате» — безобидное белое вино. — Он наполнил свой бокал, поднял до уровня груди. — За красоту, Янина Петровна, и за доброту человеческую.

Осторожно чокнулись, выпили.

— Послушайте, Костя, — после небольшой паузы спросила старушка. — Можно вам задать один деликатный вопрос?

— Думаю, можно.

— Вот вам лет… двадцать семь…

— Двадцать восемь, — уточнил Костя.

— Тем более, — продолжала Петровна. — Парень вы симпатичный, хороший… Но неженатый. Если не секрет, есть у вас любимая девушка?

— Нету, — с чистосердечной простотой ответил молодой человек.

— Почему? Не искали?

— Знаете, Янина Петровна, я не чувствую, что рожден для семейной жизни.

— Как так? — удивилась старушка.

— Как говорит наш отец Александр, каждый человек должен прислушиваться к своему внутреннему голосу и в какой-то момент определить, для чего он живет. Если этого по разным причинам не происходит, то Бог посылает нам испытания, чтобы вразумить и наставить на путь истинный. А если человек глух и упорно не хочет жить своей жизнью, может случиться трагедия… Я не знаю еще, Янина Петровна, своего призвания, но предчувствую, что путь мой будет нелегким и сложным. Быть может, в конце концов приведет он меня в монастырь… Во всяком случае, вряд ли я когда-то женюсь.

— Какие-то вы странные вещи, Костя, говорите. Вот же перед вами пример человеческого одиночества сидит. Думаете, я от того счастлива?

— Вам жизнь война поломала, Янина Петровна. А путь вы избрали верный. Для вас он — замужество, дети… Что они не родились, не ваша вина. Зато вы сохранили верность памяти героя. Бог знает о вашей жертве и про вас не забудет. — Он немного помолчал. — У меня же другой случай. Я уважаю женщин, мне, конечно же, нравятся девушки, но полюбить я не могу, потому что любовь — это страсть, а страсть для меня — погибель. Заболев любовью, я не смогу выполнить то, для чего рожден, хоть — как это ни смешно — еще не знаю, для чего. Полюбив кого-то исключительно, не христовой любовью, я не смогу относиться с любовью ко всему человечеству, так как та единственная, исключительная перетянет на себя мою сущность, сделает пристрастным, требовательным, эгоистичным. Нет больших эгоистов, чем влюбленные.

— Но… Как же… — с недоумением начала старушка, но не нашла слов.

— Простите, Янина Петровна, — виновато взглянул на нее Костя, — что возмутил вашу душу… Простите.

Вскоре разговор перешел в иное русло, Костя выпил еще вина, повеселел, цитировал зимние стихи Пушкина, которых знал немыслимое количество. Оживилась и Янина Петровна.

Ушел гость за полдень, когда немного улеглась метель. Перед уходом включил телевизор и настроил его на какую-то развлекательную передачу.

20

Перед десятым подъездом дома №24 по улице Жавлая, несмотря на морозную ветреную погоду, было шумно. Здесь в разгар рабочего дня собралась компания лодырей-переростков. Человек шесть.

Эти молодчики были бичом дома №24 уже несколько лет кряду. Конечно, не именно те, что сейчас дурачились перед десятым подъездом, а эта шатия в целом. Ее ежегодно пополняли подонки микрорайона — те, кто перерос школу, дальше учиться не может, а работать не желает. День и ночь, зимой и летом задиристые парни и развратные девки сотрясали окна мирных жителей топотом, диким хохотом, шумом потасовок и теми допотопными кличами, посредством которых в древности собирались наши пращуры в стадо.

В особенности страдал от этой молодежи десятый подъезд упомянутого дома. Именно здесь в основном толклись эти тунеядцы, бузили, распивали спиртное и залихватски разбивали бутылки об асфальт и ступеньки крыльца. По-видимому, их привлекало соседство телефонных кабин, установленных около подъезда №10.

Не однажды просыпались по ночам здешние жильцы от жутких воплей и вынуждены были слушать, как некий Ванька кроет матом какого-то Федьку, а какая-то Наташка хихикает до упаду. Обитатели дома №24 боялись возвращаться домой темными вечерами, поскольку приходилось миновать эту неистребимую, нагло-самодовольную компанию.

Управы на хулиганов не было, так как в ближайшем милицейском пункте к ним относились благодушно и снисходительно. Дескать, пусть лучше дурачатся на виду, чем тайком грабят квартиры или «ширяются наркотой» по квартирам-притонам. И только изредка, после настойчивых звонков и жалоб, посылалась из опорного пункта бригада милиционеров, чтобы разогнать наглецов, а вернее, просто отогнать от подъезда. Лишь только милиционеры уходили, эта шушера возвращалась на свое место сборища и с новым азартом принималась мучить добрых людей.

Один раз кто-то, отчаявшись добиться тишины, набрал в большой полиэтиленовый пакет горячей воды и сбросил его с верхотуры на головы негодяям. В ответ те подняли небывалый крик и в отместку включили магнитофон на полную мощность.

В холодную или дождливую погоду паршивцы собирались прямо в подъезде. Там они обгаживали батареи отопления плевками, мочились и оправлялись по-серьезному на лестничном пролете, около отверстия мусоропровода. Их крикливая болтовня, бывало, продолжалась ночь напролет, усиливалась отличной акустикой подъезда и даже жильцам девятого этажа казалось, что кто-то бушует за их стеною.

Раньше кое-как усмирял шалопутов один пятидесятилетний мужчина, жилец второго этажа. Он спускался вниз и натравливал на них свою свирепую овчарку. Выгонял вон. Но он был человеком занятым и не мог целый день сторожить подъезд от этой напасти. Молодежь же имела времени сколько угодно, и когда этот решительный мужчина внезапно умер от инфаркта, жильцам стало совсем невмоготу. Подъезд мало-помалу превратился в клоаку. В лифт невозможно было зайти, не зажав нос пальцами. На ступеньках неизменно валялось битое стекло, горы окурков, презервативы и прочие отходы жизнедеятельности переростков.

Скамейку перед подъездом они добили вконец, потому как сидели на ней не так, как нормальные люди, а ногами на сидении и задами на спинке. С сидения они понемногу, просто потехи ради, повыдирали все доски, и от него осталась одна бетонная основа.

Старушки, чтобы пообщаться на свежем воздухе, вынуждены были идти к соседним подъездам, где еще уцелели скамейки.

Вот и сейчас две пожилые женщины стояли и с отдаления наблюдали, как озорничают у их подъезда шесть «сынков» — детин примерно семнадцатилетнего возраста. Лица престарелых гражданок выражали неудовольствие.

Недавно утихла метель, навалившая горы снега, и это вызвало у парней неукротимое желание дурачиться, толкаться, бросаться снежками, просто падать и вскакивать. У такого рода людей именно свежесть, новизна и белизна провоцируют условный рефлекс разрушения. Вследствие этого они не медля исписывают внутренность нового лифта скверными словами, ковыряют ножиком пластиковое покрытие школьных парт, бьют стекла дверей и вырывают с корнем трубки в телефонных будках, швыряют на метенный тротуар обертки, плюют в автобусе, выдирают страницы из новых библиотечных книжек. Сейчас их разрушительную энергию привлек свежий снег.

С гиканьем и хищным ревом носились они друг за другом по площадке перед подъездом, запрыгивали на скамейку, становились ногами на спинку, сваливались от толчков вниз, сбивались в клубки тел и разлетались в разные стороны. Этакая демонстрация силы и ловкости.

Прохожие, намеревавшиеся пройти под арку за подъездом №10, вынуждены были делать крюк и направляться к соседней арке — чтобы не быть сбитыми с ног буйной компанией.

От этих молодчиков, которые в детстве гадили в штаны и мимо горшков, которые в отрочестве были двоечниками, а с юности и по сию пору еще ничего созидательного не делали, — от этих лодырей и ничтожеств страдали честные трудолюбивые люди. Эти люди добывали от земли пищу, шили одежду, производили телевизоры и магнитофоны, возводили здания для того, чтобы упомянутые «сынки» калорийно питались, красиво одевались, проживали в теплых квартирах и наслаждались различными телезрелищами. А в благодарность, за свою сытую и беззаботную жизнь, «сынки» горланили под их окнами, бросали в стекла снежки, оскорбляли и делали их существование невыносимым.

Вот из двери подъезда показалась одна старушка с палочкой. Увидала, что творится визу, и замерла в нерешительности. Она бы спустилась, да крыльцо было наполовину заметено снегом, и можно было споткнуться. Из парней же, хохочущих и бегающих перед крыльцом, никто на нее внимания не обратил, никто не предложил помощь. Потопталась старушка под навесом, позябла и повернула назад. Когда проходила в дверной проем, в ее спину угодила случайная снежка, брошенная одним из хулиганов в товарища.

Вот вышли две женщины из-под арки и тоже остановились, не зная что делать, поскольку кричащий клубок тел перекрыл им дорогу. Женщины все же двинулись через эту компанию. Парни в пылу потасовки несколько раз их толкнули и обсыпали снежной пылью.

— Ну, молодые люди, — попробовала возмутиться одна, — вы бы чуть поосторожнее, что ли…

На что толстяк в полушубке, по кличке Федул, повернул к ним свое разгоряченное упитанное лицо, ухмыльнулся, показав ряд здоровых зубов, и тупо захохотал во все горло.

С таким же успехом женщина могла делать замечание орангутангу.

Впрочем, обезьяны лишь нечленораздельно кричат, а изо ртов этих удальцов все-таки вылетали как отдельные слова, так и словосочетания. Как то:

— Сука, Федул… Иди сюда, жирное мясо!

— Хрен тебе, Макарон… Полижи у меня задницу! Хе-хе.

— Эй, держи Сыча, Джексон! Подножку ему, сволотине…

— Падло, Федул! Га-га-га.

— Кол тебе в рот, Лупаты. Кишка у тебя тонка.

(Читатель должен понимать, что общались парни посредством значительно более колоритных слов, но рамки художественного произведения ограничивают эту палитру.)

Тут шестой, некто Металлист, отлучавшийся в магазин, притащил сумку с пивом. Бузотеры тотчас метнулись к нему и, толкаясь, стали хватать бутылки. Каждому вышло по две, кроме Лупатого, одна бутылка которого в толкотне упала и тюкнулась о бетонную основу скамейки.

Лупатый долго ругал матом Федула, по вине которого он остался с одной порцией пива, и требовал, чтобы тот с ним поделился. На что толстяк посылал Лупатого далеко-далеко и ловко выливал содержимое бутылки в свой бездонный желудок.

Пиво еще пуще распалило парней, и они начали травить похабные анекдоты, то и дело взрываясь хохотом. Затем Сыч, субъект с лицом бывалого алкоголика, повел подробнейший рассказ о своих любовных подвигах. Говорил такое, во что, учитывая его рябое сизое лицо и неуклюжую фигуру, невозможно было поверить.

Федул возгорелся этой тематикой и стал рассказывать, как он намедни добился бывшей учительницы географии. Причем свершил это на лестничной площадке, по-ковбойски, и молодая учительница, по словам Федула, была им очень довольна.

— Врешь ты, толстомясый, — выразил сомнение долговязый Макарон. — Тебя, медведя, бабы не любят. Вот я так…

— Кого не любят, меня? — взъярился Федул. — Да я в неделю по три штуки меняю, мне только свиснуть — бабы мигом сбегаются…

Все ехидно захохотали после его слов.

Федул со злобой обвел взглядом дружков и внезапно бросился на Макарона. Тот вьюном увернулся от него, а Джексон, стоявший рядом, дал толстяку подсечку, и он шлепнулся на утоптанную площадку. Макарон скомкал снежку и залепил Федулу в лицо.

Товарищи издевательски заржали.

— Суки вы, суки поганые! — чуть не плакал Федул; он встал и обивал снег с полушубка. Вдруг он выпалил: — Давайте на спор, что любую бабу враз закадрю. Тогда посмотрите…

— Ха-ха, гы-гы-гы, хе-хе-хе, — на все лады глумились сообщники.

— Что, недоноски, слабо вам?! Сас…ли? — перешел в наступление разобиженный Федул. (Отношения с противоположным полом были его ахиллесовой пятой — женщины и правда обделяли толстяка ласками.)

— Кто сос…л? — хорохорился Макарон. — Давай, закадри! А мы посмотрим. Ух-хе-хе…

— Падло ты! — Федул зачерпнул горсть снега и сыпанул в товарища. — Давай на три бутылки водяры, что первая же молодуха со мной пойдет!

— Все слышали?! — оживился Макарон. — Давай по рукам, парни?

Они сошлись и разбили заклад при свидетелях.

— Не подкачай, толстопуз! — не переставал насмехаться едкий Сыч.

— Давай ты, погань драная, — повернулся к нему Федул, — сам мне деваху и укажи!

— Так уж и любую? — расплылся в похабной ухмылке Сыч.

— Слабо?

Сыч малость смешался и осмотрелся по сторонам: в отдалении стояли две старухи, которые при всем желании не могли стать объектом любовных домогательств Федула; вот какой-то мужик прошел в телефонную будку… Тут хищный взгляд Сыча упал на девушку, энергично шагающую по заметенному тротуару в сторону телефонных кабин. Она была метрах в пятнадцати от подельников.

— Вон та, — как хан на наложницу, указал на девушку Сыч.

Федул ощупал похотливым взглядом ее фигуру и оценивающе кинул:

— Годится.

Он выждал, пока жертва поравняется с подъездом, и быстро двинулся в сторону телефонной будки.

— Эй, красавица, погоди чуток, — с игривой развязностью окликнул толстяк девушку.

То сверкнула на него большими красивыми глазами, в которых появилось беспокойство. Она не остановила ход и не ответила на его окрик.

— Ну ты, малая! — рыкнул рассерженный ее безразличием Федул. — Остановись-ка на пару слов. — Он ускорился и нагнал девушку.

Она была довольно высокого роста, и даже под дубленкой вырисовывались соблазнительные, правильные формы ее тела. На голове была вязаная шапочка, из-под которой выбивались длинные темно-русые волосы и спадали на плечи. Шея была кокетливо обвязана белым шарфом.

— Это вы мне? — неблагосклонно посмотрела а толстяка красавица.

— Тебе, птичка. — Сальная улыбочка искривила его и без того уродливое лицо.

— Что тебе надо? — также перешла на «ты» девушка.

— Чтобы ты меня полюбила. — Он нелепо подморгнул. — Пошли повеселимся.

— А не слишком ли будет? — с нескрываемой ненавистью фыркнула девушка.

— А ты попробуй, — куражился Федул, — я горячий…

— Ты не в моем вкусе.

— Почему, малышка? — опять несуразно подморгнул домогатель.

— А зад у тебя толстый. Не люблю.

Дружки, стоявшие неподалеку и внимательно прислушивающиеся, так и взорвались хохотом.

— Во как отделала! Уступай, Федул! Обос…ли тебя, бедолагу. Ха-ха! Гы-гы-гы…

И тут толстяк, взъяренный этими насмешками, схватил девушку за шарф и рванул на себя.

— Пойдешь со мной, курва! Я твою задницу в клочки порву.

Девушка залепила ему пощечину.

Тогда Федул, не выпуская шарф, уцепился второй рукой за ее воротник и рывком пригнул книзу. Девушка отчаянно сопротивлялась, но их весовые категории были несравнимы.

В этот миг молодцеватый Федул почувствовал, как кто-то стальными холодными пальцами стиснул его ухо, выкрутил… От страшной боли агрессор отпустил жертву и попытался выпрямиться, но не смог и лишь заметил: за ухо его держал парень лет двадцати пяти.

Парень находился в открытой телефонной кабине, когда увидел нападение толстяка на девушку, и явился для насильника неожиданностью.

— Слушай меня, пузатый, — суровым голосом сказал парень, все пригибая Федула за ухо одной рукою; в другой он держал кожаную сумку, — беги к своим архаровцам, и чтоб через десять секунд я вас здесь не наблюдал. Уяснил?

Толстяк молчал, бездействовали и его соратники, обескураженные таким поворотом.

— Ладно, ступай! — парень великодушно выпустил ухо Федула. — Иди, я сказал.

Толстяк наконец-то выпрямился; он морщился и тер защемленное ухо. И тут он увидел, что противник на полголовы ниже его, а в плечах — отнюдь не Геракл. Брезгливо и победно взирала на Федула недавно насилуемая им девушка, с немой насмешкой, как показалось, смотрели на него товарищи. Стало нестерпимо стыдно за себя, и Федул, охваченный мгновенным порывом, рванулся на своего обидчика и взмахнул огромным кулаком, метя в голову…

И тут все остальные увидели, как парень ударил его на опережение — в шею, молниеносным тычком руки. Удар был нанесен фалангами пальцев, под кадык. Толстяк всхлипнул, схватился за горло и медленно осел на землю. Противник толкнул его ногой и брюхатый завалился навзничь: с багрово-черным лицом, с вытаращенными глазами…

— Да что ж это, а?! Наших бьют, братаны! — прорезал тишину клич Сыча.

Это пробудило остальных, и они ринулись на подмогу поверженному товарищу.

Девушка зажмурила глаза от страха, а ее спаситель выступил вперед и, когда первые двое — Макарон с Джексоном — приблизились к нему, выхватил из кожаной сумки какое-то змееподобное приспособление, взмахнул ей в воздухе и хлестанул нападавших по коленям. Вскрикнув от резкой боли, оба повалились как подкошенные. Макарон попытался было подняться, но тут же ойкнул и лег, потому как парень ударил его своим оружием (это были нунчаки) по тыльному коленному сгибу.

— Лежать, сопляк! — Он поставил на спину Макарону ботинок и новым взмахом оружия, для страху, сбил с него шапку. — Лежать, а то зубы повыбиваю.

Макарон распластался по земле, бесславно уткнув лицо в снег.

Джексон же проявил больше ума и, получив первый удар по коленям, упал и не шевелился.

На остальных подельников нунчаки подействовали устрашающим, гипнотическим образом. Они так и замерли в трех метрах от парня, который время от времени выделывал своим оружием затейливые круги и, останавливая, зажимал под мышкой.

У Сыча в руке была пустая бутылка, которую он схватил для нападения, но сейчас не знал, бросить ее или держать дальше.

— Еще вопросы? — победоносно обратился к бузотерам парень. — Чего приуныли? — И задорно кинул: — Вот ты, в красной шапке, иди сюда. — Он указал сложенными нунчаками на Сыча.

— Я-я? — заикающимся голосом промямлил тот.

— Ты-ты, щенок, — подтвердил парень. — Подойди ко мне.

Сыч, посматривая как кролик на удава, нерешительно потопал к парню. В руке он по-прежнему нелепо держал пустую бутылку.

— Слушай, ублюдок, внимательно. Я сегодня добрый, и поэтому вам повезло. Но сделайте так, чтоб я вас никогда в этом дворе не видел. А я здесь хожу ежедневно. Понял?

— Понял, — кротко ответил некогда отважный Сыч.

— Так действуй.

Сыч повернулся и хотел идти.

— Стой! — окликнул его парень. — А про героя своего забыли? — Он показал нунчаками на Федула, который хоть немного и прочухался, но безмолвно сидел на снегу и держался за горло; Макарон с Джексоном уже доползли на карачках до скамейки.

Сыч нехотя подошел к Федулу, согнулся и что-то спросил шепотом.

— Иди ты в болото! — злобно фыркнул на него толстяк.

Парень с нунчаками тем временем повернулся к девушке, о которой все на некоторое время забыли.

— Ты здешняя? — спросил он смягченным голосом.

— Нет, я от подруги шла… Я из центра.

— Так давай доведу до остановки, — предложил парень.

Девушка, согласившись, взяла его под руку, и они гордо двинулись с поля брани.

Противники с трусливой ненавистью глядели им вслед.

Старушки, женщины и отдельные дети, ставшие невольными очевидцами вышеописанной сцены, получили несказанное удовольствие.

— Проучили наконец-то подонков… Нашлась и на Мамая секира… Теперь будут знать… Надо было еще всыпать мордатому… Я бы их совсем постреляла… — шелестели над сугробами радостные голоса.

21

— Тебя как звать? — спросил парень, когда они завернули за угол дома.

— Света. А тебя?

— Сергеем.

С минуту, пока спускались с пригорка по заметенной снегом лестнице, они молчали.

— Ты пару недель постарайся сюда не ходить, — сказал Сергей, — чтобы они о тебе подзабыли.

— А я все равно здесь редко бываю. — Девушка, шагая рядом, краем глаза присматривалась к новому знакомцу. Это ей не слишком удавалось, повернуться же и рассматривать парня попристальнее было неловко.

— С этими паршивцами только палкой можно разговаривать. Иначе не понимают… Ничего, если я закурю? — Он остановился и запустил руку под зимний плащ.

— Ничего, — улыбнулась Света.

Парень извлек из внутреннего кармана пачку «Космоса», подкурил и вернул сигареты в карман. За это время девушка наконец рассмотрела своего спутника: неброское, худое, но волевое лицо; из-под шапки высовывается светлая прядь волос; одет в скромный серый плащ, такого же цвета брюки и коричневые ботинки. Ничего особенного. Лишь взгляд, который Сергей пару раз бросил на нее исподлобья, был чрезвычайно выразительный — шутливо-серьезный, пронизывающий. Словно иронизировал этот взгляд и над ней, и над собой, и над всем окружающим.

— Слушай, а ты с этими дубинками всегда ходишь? — Света кивнула на сумку.

— Не всегда, но часто. И, как видишь, не зря. Хотя надо бы не с нунчаками, а с пистолетом или автоматом ходить. Ты же видела, они еще колебались, когда я толстопуза положил. А если б пальнул с какой пушки, они бы мигом обделались. Ладно. Пошли… Тебе на эту остановку? — Он показал рукой на навесь, стоявший метрах в ста впереди.

— Ага, — сказала Света и взяла парня под руку.

По тротуару, еще не натоптанному после снегопада, они продвигались медленно. Снег в некоторых местах был чуть ли не по колено.

— Так говоришь, в центре живешь? — спросил Сергей, когда они приблизились к остановке.

— Да. Недалеко от цирка.

— Так-так… — Парень посмотрел на кучку людей, ждавших автобуса, затем ступил на проезжую часть и огляделся по сторонам. — Ну что, Света. Плохи наши дела — сейчас обеденный перерыв, автобуса полчаса прождать можно.

И правда, на этом районе с транспортом было туговато. Он и в час пик ходил не слишком-то плотно.

— Ну, подождем. — Светлана поправила на плече сумочку. — Или как?

Ее спутник не ответил, поскольку все всматривался в вереницу легковушек, немного замедлявших свой ход перед остановкой, за которой стоял светофор.

Через минуту он громко свистнул и замахал руками. Тут с общего потока машин выделился красный «жигуль» и подъехал к бровке. Сергей важно подошел к нему и отворил переднюю дверь.

— Шеф, до цирка подбросишь? — услышала Света.

Вскоре они, устроившись на заднем сидении, мчались по заснеженному городу.

— Смотри, — сказал Сергей, — сколько уже проехали, а ни одного автобуса не видать. Вот где совдепия подлая! Не любят у нас простой народ, что ты будешь делать!

— А я, бывало, сразу на кольцевую шла, там легче можно сесть…

— Это… три остановки назад? — удивился Сергей.

— Ага.

— Ну, ты молодая, ты можешь… А что ж нам, старикам, делать? — перевел он на шутку и тут же обратился к водителю: — Правда, шеф, не любят наши власти людей…

Пожилой водитель промолчал.

— Ну да тебе ничего. Тебе еще и лучше, чтобы транспорт пореже ходил. Твой хлеб…

— А ну его — такой хлеб, — проворчал дядька. — Больше бензина сожжешь, чем наколымишь. Да попробуй-ка посиди двенадцать часов крюком.

— Это еще что! — разговорился Сергей, чем немного смущал Светлану, не привыкшую к такой развязности. — А как сядет сзади какая гадина да на шею — удавку, да тело — в кювет… Ха-ха-ха! Народец нынче не приведи Господи. Вот Светка знает. — Он подморгнул девушке.

— Волков бояться — в лес не ходить… — мудро ответил водитель. — Помереть и от простуды можно.

— Верно, шеф, говоришь. Однако неприятно, если сзади какая-то харя сидит и молчит не по-доброму. Я бы не смог. Не для моих это нервов.

— А у меня нервы железные.

— Завидую… А знаешь, что в цивилизованных странах водитель от пассажиров непробиваемым стеклом отгорожен? — не унимался Сергей. — Это же красота: едешь и только посвистывай. Да и пассажирам удобнее: болтай там про что угодно, с женщинами целуйся, — он опять подморгнул спутнице. — А то неловко как-то бывает, когда один сядешь. Не будешь же всю дорогу молчать как бирюк. Оттого и мелешь языком, стираешь водителю уши… Ха-ха! Ты не обижайся, шеф. Люблю я поговорить.

И действительно, болтал он всю дорогу. Свете даже немного обидно стало, что про нее, молодую и привлекательную, Сергей как бы и вовсе забыл. Он приставал к водителю, который по причине своей несловоохотливости ему почти не отвечал. И говорил же парень всякие глупости. Что-то там о глобальном потеплении климата, о том, что зимы, дескать, теперь не такие, как прежде… Как же не такие, думала Света, когда именно этой зимой снега по плечи нападало. И сейчас, кстати, лишь только вырулили они из микрорайона, возобновилась утренняя метель. Снегопад буквально залеплял лобовое стекло, «дворники» с ним не справлялись, и девушка удивлялась, как водитель ориентируется в бурном автопотоке. Их «жигуль» то скрипел тормозами, то ревел двигателем, то визжал при резких поворотах, рискованных обгонах, которые то и дело затевал рисковый дядька. Их же, кажется, еще никто не обогнал. Света почти не отличала столбы снега, бившие в лобовое стекло «жигуленка», от облепленных снегом встречных машин. Изредка из-за белых туч проступали размытые очертания киосков, зданий, более-менее четко виднелись огни светофоров.

И все это под неумолкаемую болтовню ее нового знакомого, который только мешал водителю и мог стать причиной дорожного происшествия.

Вдруг, прошло минут пятнадцать. Сергей повернулся к ней и спросил:

— Ну, под какую арку заезжать?

— Уже приехали? — встрепенулась Света. — А я ж ничего не вижу…

За снеговой завесой, справа, просматривалась серая стена, вдоль которой медленно двигалась их машина.

— Так это ж твой дом! — показал парень на стену. Он еще раз переспросил у нее адрес. — Ну правильно, дом №75. Да ты приоткрой свою дверь, посмотри.

Света отщелкнула замок, подала дверь вперед и высунула голову. В лицо ринулись колючие снежинки…

Дом и правда оказался ее родным домом. Лишь нужную арку они уже проехали. Девушка хотела было поблагодарить и пойти пешком, но Сергей воспротивился, усадил ее назад и велел «шефу» рулить во двор. Там они долго выкручивались и буксовали, пока добрались до спрятавшегося в глубине двора Светиного подъезда.

Бросив водителю: «Обожди», парень выскочил наружу и провел Свету до самой двери. Все он делал как-то суетливо, точно торопился куда-то. Еще в салоне заметила девушка, что он то и дело, впрочем не прекращая болтать, посматривал на наручные часы.

И сейчас, когда уже прощались, совсем неожиданно для Светы и без какого-либо стеснения он попросил ее дать номер своего телефона. Аргументировал это тем, что в спешке даже не разузнал про нее ничего, кроме имени, и что будет очень обидно разойтись и навсегда пропасть в двухмиллионном городе.

Светлане, честно говоря, тоже было обидно расстаться насовсем с таким решительным и немного чудаковатым молодым человеком, поэтому она не колеблясь дала ему свой номер. Лишь удивилась, что он его не записал, а сказал, что запомнит. «Не запомнит. Жаль», — невольно промелькнуло в голове, когда уже подымалась по лестнице.

Подъезд был темный, с крутыми ступеньками и замысловатыми поручнями. После ослепительного снега на улице здесь был совсем мрак. На другой этаж пришлось идти почти ощупью. Перед дверью №41 Света остановилась, достала из сумочки ключи, повозилась с замками и проникла в квартиру.

Жили они вдвоем с мамой, Нелей Александровной. Мама сейчас на работе.

Девушка разделась и, побывав в ванной, прошла на кухню. За узким окном валил снег, побелевшие ветви клена колыхались под порывами ветра, стряхивая вниз излишки пушистой ваты. Дерево заслоняло от нее три четверти двора.

Кухня была маленькая, но чистая и уютная. Света поставила на плиту чайник, села на лакированную деревянную скамейку, стоявшую вдоль стены, грустно задумалась.

Думала она сейчас о том, как бездарно проходят очередные студенческие каникулы, которых она так ждала. Снова — одиночество, отчужденность от всего мира, ощущение себя как самой несчастной из людей. Несмотря на двадцатилетний возраст, привлекательную внешность, пытливый ум, у Светланы не было ни жениха, ни просто близкого парня. Возможно, именно ум тут и помешал… А впрочем, целесообразно будет открыть, что после распада их семьи, произошедшего три года назад, в ее душе образовалась трещина. Незаживающая рана. Этот шокирующий уход некогда любимого отца… Эта ненависть, которая заменила любовь, — ужаснейшая штука. Тогда начинаешь понимать, что ничего нет прочного на земле, что все обман и предательство, вероломство и эгоизм. Тогда откровением является тебе то, что нельзя никого любить и доверять нельзя никому. Дабы в один миг не оказаться у разбитого корыта, лицом к лицу с пустотою…

С той поры стала Света чуждаться парней, резко и грубо противостоять их ухаживаниям. А то, бывало, доставляло ей странное удовольствие привлечь кого-либо, подпустить — да отвергнуть. А затем смотреть, как мучается этот отставленный поклонник, как слезно (или угрозно) звонит ей с утра до вечера, унижается… «Ага! — дергалось что-то в Светиной душе. — Тебе больно! А какого черта ты ко мне приставал? Терпи, братец, терпи подлое племя мужское…» Однако внутренний голос не спал и нашептывал Светлане, что так поступать негоже, что зло множится злом, что это для нее не выход…

Но шло время стремительно, и все прелестнее становилась Света, взрослела, поступила в технологический институт, где семьдесят процентов — парни. Куда же денешься от их ухаживаний, от этого назойливого приставания в коридорах, от этих нескончаемых предложений сходить в кино, театр, кафе? А дискотеки! Институтские дискотеки, куда нельзя не ходить — чтобы не подумали о тебе Бог весть что подруги. Но от тех танцплощадок за версту разит распаленной животной похотью, зудом агрессивных самцов, рыскающих в поисках самок. Этакое дикое игрище, устраиваемое еще сотни миллионов лет назад динозаврами, ящерами, а ныне — змеями, птицами, зверями и человеком…

Сколько раз зарекалась Света не ходить на дискотеки, получив отвращение от этих потных липучих рук, от ухмыляющихся алчных лиц ухажеров. Там каждый так и норовит поплотнее прижаться, вожделенно ощупать формы, плюнуть в душу… А словам, что произносятся за танцами, лишь бы не молчать, она нисколько не верит. Да просто и не слушает тех слов — пошлые, никчемные шуточки или псевдосерьезная болтовня…

В каждом мужском лице угадывает она ненавистные черты своего отца, Леона Михайловича, в каждом мужском телодвижении — его повадки. Повадки вруна, предателя, лицемера.

Вот краткая история их семьи, которую теперь уже нельзя не поведать.

22

Еще четыре года назад это была самая обычная семья. Можно даже сказать, что хорошая. Леон Михалыч Стречень любил жену и дочь, жил домашними заботами. И Свету, единственного ребенка в семье, наиболее баловал как раз отец. Мама была построже. Михалыч же и невыученные уроки, и двойки дочке прощал, и по два раза в неделю водил в кино на новые фильмы. Зимой брал с собой на лыжи в лес, а с шести лет научил Свету на коньках кататься. И ходили они зимой каждые выходные в парк Горького на открытый каток. Возвращались румяные и жизнерадостные, с завидными аппетитами. От регулярных занятий физкультурой и спортом у Светы было устойчиво хорошее настроение, она никогда ничем не болела.

Летом же они по обыкновению ехали на месяц в Крым, на Кавказ или озера Беларуси, в дома отдыха. Уж там и плавали вволю, и по горам лазили… В сентябре одноклассники всегда удивлялись Светиному шоколадному загару, заслушивались ее рассказами про отдых в местах далеких и незнакомых. Кстати говоря, Леон Михалыч каждое лето вез семью на новое место — терпеть не мог повторений. А потому и в Батуми побывали они, и в Сочи, и в Ялте, и в Евпатории.

Да, хорошая это была семья. И тянулись к ней люди: на праздники их дом полнился разнообразными интересными гостями. Часто ходил в гости и родители, нередко и дочь с собой брали. А там — дети, увлекательные игры, веселье и радость…

Разумеется, как в каждой семье, случались и конфликты между родителями, недоразумения. Но как-то не помнит Светлана, чтобы доходило это до слез, проклятий и воплей, не было, чтобы в знак неприязни не разговаривали между собой Леон Михалыч с Нелей Александровной. Нет, мирились они быстро, потому что незлопамятными, добрыми были людьми.

Мама всю жизнь работала учительницей географии, отец — в конструкторском бюро на заводе, в сорок три года дослужился до начальника отдела, зарабатывал хорошо и ни в чем не отказывал любимой дочери. Одета была Света всегда прилично, модно, в холодильнике даже в смутные времена развала империи не переводились качественные продукты. Но нет, главным было не это. Значительно важнее выглядели отцовы внимание, покладистость, ласка и нежность. Вплоть до двенадцати лет вечерами усаживалась Света к нему на колени, шептала на ухо разные пустячки, и оба радостно и глупо смеялись…

Но однажды осенью, четыре года назад, пришел Леон Михалыч домой в странном возбуждении и, энергично жестикулируя, стал рассказывать за ужином про каких-то верующих, что выступали в клубе их предприятия. Поскольку Светлане было тогда лишь шестнадцать лет и в голове бурлили проблемы отнюдь не религиозные, то не запомнилось ей, о какой именно христианской секте шел разговор. Однако уже тогда с тревогой заметила наблюдательная девушка необычный, какой-то оголтелый блеск в глазах Леона Михалыча. Она даже приревновала отца к тем сектантам, так как слишком уж пылко, взахлеб, рассказывал он про их мудрые речи, про их любовь к ближнему, простоту и доступность. Помнится, упоминал православных священников, бранил их за надменность, за отдаленность от народа, за алчность. И вновь принимался хвалить, споря с мамой, проповедников, выступавших сегодня в их клубе, — какие они молодцы. Сказал, что взял адрес их прихода и непременно пойдет в воскресенье на встречу с этими интересными, высокодуховными людьми. Затем извлек из дипломата кипу цветных, отлично изданных буклетов, брошюр, журналов. Разложил их на столе и до ночи любовался картинками на евангельские сюжеты, зачитывал вслух некоторые премудрые места из помещенных на страницах статей.

Свете вначале это было любопытно, она тоже рассматривала цветные рисунки. Особенно нравились ангелы с ажурными крылышками, сидящие на розоватых облачках. Затем, правда, ей позвонил одноклассник, и девушка, уединившись в спальне, быстро забыла за телефонной болтовней и про буклеты, и про отцовский рассказ о каких-то там верующих.

Но в воскресенье Леон Михалыч тщательно побрился, принял ванну, спрыснулся одеколоном, облачился в парадный костюм и направился в далекий конец города, где в какой-то школе арендовала помещение та религиозная организация. Звал туда и супругу, но она сослалась на головную боль.

С той поры стал Михалыч посещать упомянутые собрания по два раза в неделю. Приходил оттуда каким-то просветленным, подолгу делился с Нелей Александровной своими впечатлениями от этих мероприятий. Пытался навязаться с рассказами и дочери, но та, интуитивно учуяв недоброе, под различными предлогами уклонялась: то уроки надо доделать, то позвонить кому-то, то фильм интересный по телевизору…

Спустя три недели, в субботу, раздался в их квартире неожиданный звонок. Когда Света открыла, то испугалась: перед ней стояли два солидного вида мужчины и спрашивали на ломаном языке, дома ли Леон Михайлович. Были они беловолосыми, белолицыми, чрезвычайно опрятными и приветливыми. Раздеваясь в прихожей перед взволнованным отцом и его дочерью, непонятно за что благодарили и просили прощения за принесенные неудобства. Вскоре они уединились с Леоном Михайловичем в зале и повели беседу, длившуюся не менее двух часов. Бубнеж их ровных, прекрасно поставленных голосов, поначалу вызвавший любопытство у Светы, через час стал на нее действовать самым угнетающим образом. Будто положили ее голову на наковальню и мерно били молотом. Через плотно закрытую дверь зала доносились лишь низкие частоты: «Бу-бу-бу, бу-бу-бу…» — бес конца!

Как потом выяснилось, это приходили американские миссионеры, основатели филиала их секты в Минске — Билл и Джек. Эти «славные парни», как называл их Леон Михалыч, посетили его с целью провести подготовительное собеседование, после чего он будет рекомендован для вступления в их общество.

Услыхав это, мама схватилась за голову, а дочь подумала, не снится ли ей все это. Нет, не снилось. Этим же вечером, первый раз в жизни, Неля Александровна, истомившись убеждать мужа одуматься, серьезно поссорилась с ним и ночевала в комнате дочери.

Но это, как показали дальнейшие события, были только цветочки. Посещения миссионеров сделались регулярными и все более продолжительными. А в те вечера, когда Леон Михайлович с ними не беседовал, он пропадал в молельном доме.

В декабре, после экзамена, его приняли в секту, о чем с гордостью и сообщил отец своим домочадцам. А заодно и объявил, что Билл и Джек уже не будут ходить к нему с проповедями, ибо он сам теперь проповедник низшего ранга и сам должен приобщать к их праведной вере заблудшие души. Теперь уже он будет, на пару с каким-то Симоном Францевичем, ходить по домам и беседовать с кандидатами на вступление.

В скором времени отец выступил с получасовым обращением к супруге и дочери, где провозглашалось, что от сего времени он вынужден порвать всякие связи с прежними друзьями-приятелями, поскольку они ведут греховную жизнь, в частности — употребляют алкогольные напитки, что категорически запрещено их верой. Это раз. Вторым, и самым ужасным, было то, что Леон Михалыч сообщил про озабоченность руководства секты неприобщенностью к ней Нели Александровны и Светланы. Это у них недопустимо, так как существуют мероприятия, где появляться без семьи — великий грех. И предложил отец домашним серьезно задуматься над этим вопросом. Сроку он им дает — месяц.

И буквально через день случилось происшествие, просто шокировавшее несчастную Свету.

В субботу, перед обедом, она, мама и Леон Михалыч возвращались с рынка. На выходе из метро, проходя подземный переход, отец внезапно отделился от них, подскочил к нищему, что сидел у стены, подобрав под себя ноги, и стал на него кричать. Нищий был нестарый, замусоленный, жалкий мужичок — с грязным испитым лицом, заскорузлыми руками, вонючий. Сытый и дородный, досмотренный Леон Михайлович начал орать на весь переход: ругал мужичка за попрошайничество, обвинял в жульничестве, корил за то, что он — молодой и здоровый — не работает и морочит людям головы. При этом тряс руками, в которых были сумки, набитые мясом, рыбой, сырами и фруктами.

У Светы внутри точно порвалось что-то. Она остолбенела и с ужасом уставилась на отца. Мать же подбежала к нему и пыталась унять. Тщетно. Приходя во всю большую ярость от вида грязного мужичка, отец кричал, топал ногами, а затем, в очередной раз отмахнувшись от жены, ударил ногой по нищенской шапке, лежавшей на земле. Из нее полетели, закружили в воздухе бумажные деньги.

Но наиболее поразило Свету то, что никто из находящихся поблизости людей не вступился за несчастного нищего, не осадил разошедшегося Леона Михалыча. Помнится, Светой овладело нездоровое желание, чтобы какой-нибудь крепкий мужчина подскочил к ее отцу, залепил кулаком в лицо, сбил с ног и начал метелить ногами. Но не оказалось таких решительных заступников… В лучшем случае кто-то останавливался и с любопытством наблюдал, что же будет дальше. А большинство так и вовсе спешило поскорее обойти место конфликта.

В отчаянии побежала Света вверх по ступенькам. Не помнит, как домчалась до дома, как очутилась в квартире, где с ней случилась продолжительная и сильная истерика. Мама, подоспевшая минут через пять, вызвала «скорую». Врач сделал девушке успокоительный укол, привел в чувство.

С того дня мама переселилась жить в комнату дочери, оставив отца сходить с ума в одиночестве.

Эта жизнь с чужаком в двухкомнатной квартире была невыносима. Хоть Леон Михалыч, погруженный в обязанности проповедника и спасителя душ, теперь редко бывал дома, но когда приходил, то начинал свои нескончаемые навязчивые говорения про бренность тела, про бессмысленность земных утех, про истинную веру в Господа, которую только и дает людям их секта.

Чтобы пореже встречаться с отцом, Света на выходные убегала к подругам, а в рабочие дни старалась не бывать дома по вечерам. Когда не было куда и с кем пойти, то просто бездумно и одиноко бродила по городу. Однажды к ней привязались два пьяных парня и едва не затащили в подворотню. Спас какой-то старик с овчаркой, на счастье проходивший поблизости.

Но столкновений с предком избежать не удалось. Один раз, по приходу со школы, привычно плюхнулась Света на свою тахту, включила магнитолу и опустила руку в картонную коробку, где хранились кассеты… Коробка была пуста. Не оказалось кассет и в других местах комнаты. Девушка поначалу подумала, что, возможно, мама куда-нибудь их убрала. Но зачем? Чем и кому могли помешать ее любимые кассеты?

И хоть Света старалась себя успокоить, занять голову другими мыслями, что-то тревожное все-таки закралось в душу. И не зря. Где-то через полчаса, обедая на кухне, открыла девушка тумбочку, чтобы выбросить в ведро объедки, и обомлела: на дне почти пустого ведра, поверх картофельных шкурок и яичной скорлупы, лежала гора искромсанных кассет. От неожиданности, от вопиющей чудовищности этого факта у нее закружилась голова, на глаза навернулись слезы. В отчаянии повалилась Света на пол и зарыдала навзрыд. Душевное состояние было такое, что подмывало броситься в комнату отца и бить, ломать, крушить все подряд. Однако она, сама не зная почему, сдержалась, зашилась в спальне и, лежа на тахте, бездумно смотрела в потолок. Так прошло время до пяти часов, пока не явился отец. Леон Михалыч в последний месяц всегда возвращался с работы на час раньше обычного, так как звали его неотложные дела миссионера: ежедневно на пару с таинственным Симоном Францевичем он посещал с душеспасительными беседами два-три дома.

Света ворвалась к отцу с упреками как раз в тот момент, когда он переодевал рубашку перед зеркалом. На истошные вопли и слезы дочери он даже не повернул головы и стальным, отчужденным голосом сказал, что да, это он изломал и выбросил кассеты, поскольку не может допустить, чтобы его дочь слушала эту безбожную, сатанинскую музыку. А если уж она без этого умирает, то пусть идет на дискотеки, в клубы, к друзьям и подругам. «В моем доме этой порнографии не будет», — спокойно заключил Михалыч, с любовью повязывая строгий галстук.

— Да ты… — начала было Света, но захлебнулась от негодования и слез. — Да как ты посмел!.. Да я… тебя… за это… — Лицо ее побледнело, мимика его была ужасна. И тут, как бы решившись на что-то отчаянное, она заломила руки и выкрикнула тонким пронзительным голосом: — Сектант!

— Молчать! — резко повернув к ней упитанное лицо, гаркнул отец. — Молчать и мне не перечить! — Он воздел вверх кулаки и сделался страшен. — Лахудра, блудливая девка, не сметь мне тыкать, не сметь никогда мне тыкать! — Леон Михалыч тряс огромными кулаками над головой. — Только на «вы» ко мне всегда обращаться! Только на «вы»! И стучаться, стучаться в мою комнату, если хочешь войти! А теперь — вон! Вон!! Вон!!! Поганка!

Он схватил ее за руку, больно выкрутил плечо и вышвырнул из зала.

Света рыдала в спальне до самой ночи. Мама ее утешала как могла, поила валерьянкой и обещала дать деньги на новые кассеты.

В это же время Леон Михалыч, с иголочки одетый, опрятный и светлый душою, проповедовал по квартирам их микрорайона. Склонял на путь праведный новые и новые души.

Следующий месяц был для Светы сущим кошмаром. Доходило до того, что она всерьез думала отравить родного отца — настолько ненавистными стали его физиономия, фигура, голос… И невыразимо полегчало у нее на душе, когда в один прекрасный день Леон Михалыч сообщил матери, что съезжает от них, чтобы сойтись и жить с хорошей женщиной. Забрал он не только свои манатки, но и телевизор, и дорогой сервиз, и столовое серебро. Основной причиной своего ухода называл он невозможность жить под одной крышей с людьми, плюющими на Христовы заповеди, погрязшими во лжи и разврате; он же бессилен наставить их на правильный путь… «Только в том я грешен, — несколько раз повторил отец, — что покидаю вас в неверии вашем… Только в этом».

Но вера верой, а и про тело не забывай, и как-то так вышло, что новая сожительница Леона Михалыча оказалась лет на двадцать моложе его. Как потом выяснилось, была та женщина одной из активисток их прихода, тоже истово верующая. В первые три года подарила она Леону Михалычу аж трех сыновей, причем два родились близнецами уже через семь месяцев после того, как Михалыч начал жизнь новую и праведную. О чем и похвалился отец Неле Александровне в пространном письме, в котором, кстати говоря, заявил, что разводиться с ней не собирается, потому что не считает штамп в паспорте за истинный брак, а истинным считает он только брак, осененный благодатью Господней, то есть освещенный их церковью.

По этой причине и алименты он не платил на Свету целых полтора года — пока ей не стукнуло восемнадцать. Взыскать же с отца по закону не представлялось возможным, так как он уволился из СКБ и стал одним из руководителей прихода. Там, по-видимому, и кормился.

А еще писал отец, что он неизмеримо счастлив теперь, ибо нашел смысл существования человека на земле. Писал, что не может нарадоваться на своих карапузов и любимую жену Юлю, которая омолодила его лет на десять, дает ему энергию и духовную силу. В конце письма сбился на морализм и поучал, что его судьба может стать им примером, как истинная вера приносит счастье, душевный покой, является опорой в тяжелых жизненных испытаниях. Не надо отчаиваться, заканчивал письмо Леон Михалыч, надо любить, надеяться и верить, надо молиться, делать людям добро, и тогда Бог поможет.

23

Свой день рождения Леонид Нилыч Пугач на этот раз отмечал довольно скромно. Со всего множества друзей, товарищей и знакомых он пригласил только сына, Марину Поспелову и, разумеется, Валерия Викторовича Одынца.

С закусками художник тоже особенно не размахивался и привез кое-какую еду из ресторана, где предварительно сделал заказ. И хоть яств было не много, зато все они были весьма изысканны и питательны.

На небольшом приземистом столике, окруженном четырьмя креслами, помимо закусок, стояли бутылка армянского коньяка и две — французских вин. Коньяк, кстати говоря, был уже открыт, и хозяин с единственным пока своим гостем — Одынцом — потихоньку его попивали.

Леонид Нилыч с нетерпением ожидал остальных приглашенных, потому что было уже семь часов вечера, а и сына и подругу он настойчиво просил приходить не позже половины седьмого. К тому же он забегался с самого утра, пережил поздравление на кафедре от студентов и преподавателей, многочисленные звонки по мобильному, сильно устал и всерьез хотел есть.

Валерий Одынец, напротив, был в самом безмятежном состоянии духа, в настроении между прочим поспорить с именинником, пофилософствовать. Они сидели уже с час, и за это время не раз приводил Одынец своего горячего друга в раздражение, поднимая злободневные, болезненные для художника темы.

— Не говори, слышишь, никогда не говори при мне плохо о простых людях! — кипятился Леонид Нилыч, ерзая в кресле. — Они намного лучше нас хотя бы тем, что ценят сам процесс жизни, а не выдумывают там разные стишки да рисунки. И в этом их сила.

— В тебе говорит неизжитый марксист, ленинец, — поддергивал Валерий Викторович собеседника, — те тоже любили рабочий люд. И до чего долюбились? То, что произошло восемьдесят лет назад, — это обычное восстание рабов. Из ряда тех, что вспыхивали тысячекратно за историю человечества. И заметь, никогда до добра не доводили.

— Да при чем здесь восстание, — возмутился Леонид Нилыч. — Что ты все время обостряешь!

— Я не обостряю, а просто предостерегаю тебя от типичнейшей ошибки интеллигента — от ошибки распустить нюни и умиляться работягами. Не дай Бог!

— «Роботягами», — передразнил его художник. — И ведь слово какое подобрал: оскорбительное, унизительное, грубое. А известно тебе, интеллигент-умница, что на этих, как ты говоришь, работягах мир держится. Потому что они несут через тысячелетия весь опыт ремесел, благодаря которым мы с тобою не бегаем на четырех лапах, а сидим лютой зимой в тепле и коньячок потягиваем. Об этом ты подумал?!

— Ну-ну, — лукаво прищурился Валерий Викторович, пригубил коньяк.

— Нукает он! — фыркнул Леонид Нилыч и нервно взглянул на часы. — Я вон, на что уже не белоручка, на хуторе рос, с детства над бороздой гнулся, а как три года назад полетел у меня дверной замок, то я не знал, как к нему подступиться. Поркался, торкался — даже старый достать не сумел, не говоря уже, чтобы новый замок вставить. И это я, который сотни скульптур налепил, тысячи холстов кистью испачкал! А пришел молодой парень, слесарь, и в полчаса замок так приладил, что залюбуешься. И причем не считал это великим делом, каким-то там утонченным творчеством. Пришел, сделал, получил деньги и попрощался…

— А потом взял на те деньги чернила, нажрался до одури и начал жену за волосы таскать и детей своих колошматить, — продолжил за него едкий Одынец.

— Да что ты все опошляешь! — треснул Пугач кулаком по столу. — Зубоскал гребаный. Я с ним всерьез говорю, а он все со шпильками да с подколочками… Ты знаешь, что такое для цивилизованного человека дверь? Это не кусок дерева размерами метр на два, а целая философия. Дверь — это щит, за которым начинается духовный мир человека. Дверь — это интим, семья, творчество. Это то, что святее всего охраняется законами общества. С двери, если хочешь знать, сам человек начинается.

— Человек начинается изнутри.

— Э нет, братец! — воскликнул Леонид Нилыч. — Нормальный человек начинается с дома, с семьи, с мамы и папы, которые отграничиваются от бурлящего мира все той же банальной дверью. А ее изобрели, усовершенствовали, донесли до нас из глубины веков не мыслители, не ученые, а ремесленники, мастера и умельцы. И если портится эта святая святых человечества — дверь, — то чинить ее опять-таки бегут простые люди. А мы, интеллигентная погань, лишь сопли жуем и хныкаем: «Помогите!»

— Отчего ж ты так интеллигентов не любишь? — спросил Одынец, повольготней разваливаясь в кресле. — Зачем же тогда художником стал? Шел бы кайлом махать.

— И пойду! — запальчиво вскричал Нилыч и выплеснул в рот остатки коньяка. — И пойду, если это понадобиться. Не переживай, я к мозольному труду приучен. А интеллигентов не люблю потому, что хилый это народ, паршивый какой-то. Почти все невротики, психопаты, шизофреники и самоубийцы из интеллигентной среды выходят. А это говорит как раз про то, что неправильно, не по Богу они живут. Нет у них внутренней гармонии.

— А то у работяг она преогромная, — саркастически усмехнулся Валерий Викторович.

— Огромная не огромная, а лучшая, чем у нас с тобой, однозначно. — Нилыч потянулся за бутылкой коньяка, налил себе на донце и предложил Одынцу; тот отказался. — Работяга в петлю полезет, только когда допьется до белой горячки. Потому как в трезвом состоянии он до такой блажи не додумается, для него, простого человека, нет ничего дороже жизни своей. Его с работы увольняют, ему зарплату не платят месяцами, от него жена уходит — а он ничего, он бодр, энергичен и даже жизнерадостен. Он пойдет напьется с товарищами, он будет за бутылкой ругать и правительство, мучающее его бедностью, и жену, что гуляет напропалую, но никогда не придет ему в голову улечься лицом к стене в гнилой меланхолии, а потом вены себе порезать — дескать, все подлецы и жить с вами я не желаю. Нет! — хлопнул ладонью о ладонь художник. — Он людей любит, он жизнью дорожит.

— Вздор! — высокомерно не согласился Одынец. — Немыслимый вздор говоришь. Во-первых, вены себе он не вскроет потому, что в его мозге извилин на это не хватит, а вовсе не из жизнелюбия, тобой выдуманного. Животное тоже никогда себя не убьет. Постой! Не перебивай, — вскинул руку Викторович, завидев, что Нилыч раскрыл рот возразить. — Не перебивай, я тебя выслушивал… Так вот. Во-вторых, он, работяга, любит не жизнь в твоем понимании — с его поэзией, живописью, красотой природы и прочими украшениями. Нет! Он любит себя, а все окружающее для него — среда, с которой он вынужден сражаться за выживание и из которой должен зубами выдирать пропитание, женщин и многообразные развлечения. Конечно, он свое «я» чтит и в трезвом уме не пойдет на самоубийство. Что он — дурак, если можно взять чашку да повалить Машку?

— О, как же ты все упрощаешь! — вскинул вверх руки Пугач. — Как же ты все сводишь к пошлому примитивизму! Для тебя трудовой человек — это некая скотина, которая должна таких умников, как мы, обслуживать…

— Я так не говорил.

— Нет, именно это ты все время подразумеваешь. Какой абсурд! И это говорит человек, который сидит на мягком кресле, изготовленном руками рабочих; который пьет коньяк, сделанный из винограда, собранного крестьянином; который греется в двадцатиградусный мороз в доме, возведенном строителем. А дом этот, между прочим, отапливается кочегаром, да — тем чумазым кочегаром, что дежурит в грязной котельной целые сутки для того, чтобы нам было тепло и уютно…

— Согласен. Не заводись, Нилыч, не заводись… — примирительно начал Одынец. — Только не забывай и ты, что кресло это мягкое спроектировано в СКБ каким-нибудь меланхоличным интеллигентом; что производство и доставку к тебе коньяка организовали люди с высшим образованием; что чертежи и дома, и котельной также выполнены инженерами. А иначе это были бы не здания, а груда камней. И творил бы ты не в удобной мастерской, а сидел в пещере и в лучшем случае высекал бы свои рисунки на гранитных плитах.

— Да ну тебя! — Нилыч нервно дернул бороду и вскочил с кресла. — Тебя не переспоришь, казуист гребаный. — Он подошел к окну, прижался лбом к стеклу и обиженно замолчал.

Одынец, ухмыляясь в усы, невозмутимо сидел и время от времени подносил к губам рюмку.

Так прошло минуты три.

— Нет, ну разве они не паршивцы! — прервал тишину хрипловатый голос Нилыча. — Час назад подойти попросил. И это, заметь, не из пустой прихоти, а по случаю моего дня рождения.

— А ты позвони. У Марины же мобильный есть.

— Не хочу, — ворчливо ответил Нилыч. — Мое дело пригласить, организовать закуску-выпивку, а там — как им угодно. А не придут, то и без них посидим. Вот на зло сегодня напьюсь.

— Да не переживай ты так.

— А кто переживает! — гордо сказал художник, хоть в голосе его определенно слышалась досада, и даже обида.

Помолчали еще несколько минут, в течение которых Нилыч не отходил от окна и понуро смотрел на двор.

— Вот же зима нынешняя: то мороз за двадцать, то снегопады! И ни одной оттепели еще не было, — произнес наконец Леонид Нилыч.

— А на черта они сдались — оттепели? С ними одна простуда и скука.

— Нет. Я же не говорю, что морозы и снег — плохо. Я просто удивляюсь, что так редко бывает, чтобы…

Тут благозвучно запиликал мобильник, висевший у художника на ремне. Нилыч стал суетливо доставать его из чехла, завозился и едва успел ответить.

Звонила Марина Поспелова. Звонок, как и предчувствовал Пугач, был неутешителен: у Марины заболела дочь, и она сегодня не придет.

Все это Леонид Нилыч выслушал спокойно, изредка вставляя только «Да» и «Угу». На прощание пожелал Марининой дочери скорейшего выздоровления и сказал, что еще позвонит.

— Ну что, Валерка, начнем помолясь? — подмигнул художник приятелю, усаживаясь за стол.

— Сергея не будем ждать? — Одынец подвинул кресло поближе к закускам.

— А зачем? — буркнул Нилыч, ловко открывая бутылку белого вина. — Придет — нальем. А нет — то ему же хуже. — Он полнехонько налил в бокалы. — Давай, брат, без тостов, по-дежурному.

Они чокнулись. Нилыч мгновенно осушил свой бокал и жадно накинулся на еду. Валерий Викторович выпил половину налитого вина, взял нож и вилку. Ел он неторопливо, степенно.

— Слушай, — сказал Одынец спустя некоторое время, — какую я недавно книгу прочел.

— Валяй, — одобрил его хозяин. Сам он непрестанно жевал и накладывал на тарелку новые и новые порции.

— «Психологические суждения» некоего Сокрасова. — Тут Викторович многозначительно ухмыльнулся. — Сам я подобным чтивом не увлекаюсь и, тем более, не трачу на него денег. Но есть у меня сотрудница, которая повернута на эзотерической литературе. Скупает все, что под руку попадется, читает запоем, искренне всему верит и затем взахлеб рассказывает каждому встречному-поперечному об очередной «гениальной» книге. — Одынец взял бокал, допил остатки вина, вытер салфеткой губы и откинулся на спинку кресла. — Так вот, неделю назад принесла он а мне этого Сокрасова и настоятельно посоветовала его прочесть. Честно говоря, взял я ту книжку только из вежливости, предполагая лишь пролистать. Но, неожиданно для себя, той же ночью прочел от корки до корки. И знаешь почему?

— Ну? — промычал, активно жуя, Пугач.

— Потому что не уму автора я поразился, а напротив, ученой его глупости. Со мной такое бывает: крайне бездарное и крайне тупое привлекает меня не меньше, чем гениальное. Ну вот, принялся я читать те «Психологические суждения», и поначалу они мне даже понравились. Не новизной мысли, разумеется, а своей незлобивостью, неагрессивностью, что ли. Начал автор за здравие: все наши беды, мол, внутри нас; жизнь не меняется, а меняется наше ее восприятие; если мы светло настроены, то и мир поворачивается к нам лицом; надо любить людей, и тогда они тебя полюбят… Словом, в таком духе на страниц двадцать размазал. Даже схемы рисовал в подтверждение своих выкладок, строил графики. Тут бы я, из-за банальности его высказываний, те «Психологические суждения» отложил и благополучно о них забыл, но задела меня одна страница. После этой мягкой постели, после этого любвеобильного киселя вдруг заявляет автор, что не надо, дескать, ждать, пока счастье свалится с неба, а надо самому себя счастливым делать. Насторожился я от этих слов господина Сокрасова.

— Почему? — удивился Пугач. — Верно говорит твой автор: сам счастье и завоевывай.

— Ай, ну перебиваешь же, Лень! Ты же слушай, куда я клоню.

— Валяй.

— Насторожился я именно этому резкому переходу — от слащавых слов про любовь и человечность к «эго» конкретного человека. Как же, думаю, он будет себя счастливым делать? Посмотрим. — Одынец взял ломтик колбасы и закинул себе в рот; пережевав, продолжал: — Стал я читать внимательнее. И вот что услышал. Объявляет этот уважаемый автор, этот ученый-психолог, что человечество может быть счастливо лишь тогда, когда каждый человек будет счастлив. А посему, заключает Сокрасов, надо каждому поставить себя в центр мироздания и сражаться за себя всеми силами. Хитро! — воскликнул тут Одынец. — Еще больше заинтересовала меня та книга. Читаю дальше и через пару страниц натыкаюсь на утверждение, что для достижения личного счастья любовь надо разбить на приоритеты. Не любить, мол, все и вся поровну, а любить так: наиболее — женщину, свою жену; немного поменьше — своих детей; еще меньше — родителей и бабушек-дедушек; еще меньше — постороннего человека; и уже совсем мало — котиков-собачек, птичек и растения. Как тебе?

— Ну… — засомневался художник. — Полагаю, что ты здесь что-то перегибаешь… либо чего-то не договариваешь…

— «Не договариваешь»! — вскинулся собеседник. — Да здесь, кажется, господин Сокрасов все договорил. До того даже договорился, что Христову любовь рассек на приоритеты. После этого я уже, можно сказать, успокоился, поскольку догадывался, что будет в той книге дальше. И не ошибся. Короче, сформулировав рецепт личного счастья, автор призывает нас брать в руки оружие и за него сражаться. Причем приохочивает нас тем, что, если мы добудем личное счастье, то внесем свою лепту во вселенную, сделаем и ее счастливее. Но коль скоро автор выставил на передний план любовь самца к самке, а по-научному — половую любовь, то сразу же представились мне ряды агрессивных самцов, которые выйдут на охоту. Этакие шеренги фаллосов — непреклонных, суровых, эгоистичных, к тому же обнадеженных автором, что эта охота есть святым делом продолжения человеческого рода. — Валерий Викторович гадливо сморщился. — Вообрази себе, Лень, армию самцов, каждый из которых сейчас ринется добывать себе самку.

— А почему нет? Так и есть.

— Ага, так и есть, — кивнул Одынец. — Только одного не учел господин автор, что каждый из этих вояк-фаллосов будет стараться завоевать себе самую породистую женщину. А поскольку таких — породистых — далеко не сто процентов, то в этом процессе не миновать столкновений между фаллосами, кровавого дележа — с мордобоем, поножовщиной, трупами. И благословение на то кровопролитие дает не кто иной, как господин Сокрасов, ученый, кандидат психологических наук. Круто?

Леонид Нилыч насуплено промолчал и взглянул на наручные часы. Одынец налил себе красного вина, промочил горло и продолжал:

— Что ж, я читал дальше этот научный трактат, хотя с определенного момента имел только одно желание: взять ту книгу и отхлестать ей уважаемого Сокрасова по щекам. И, откровенно говоря, даже почувствовал какое-то мазохистское наслаждение, когда автор обвинил православие в бедной и горькой жизни русского народа — что, дескать, это из-за долготерпения, прививаемого верой. Если бы не терпел народ, а сам сражался за свое счастье, то, по Сокрасову, жил бы он теперь куда богаче и лучше. Как тебе? Но и это еще не все. В конце разошелся уважаемый автор до того, что начал бранить не только православие, а и христианство вообще. Оно, говорит, виновато в том, что человечество за последние две тысячи лет не достигло всеобщего счастья! И как последнюю точку знаешь, что залепил?

— Ну?

— Что идея христианства, оказывается, мало чем отличается от идеи марксизма-ленинизма, потому что основные положения у них тождественны. Так утверждает этот писака! И еще: на всем протяжении его трактата просматривается какая-то нездоровая тоска по язычеству. А иной раз и прямым текстом говорит нам автор, что при язычестве уважались желания человеческого тела, а это здорово, это нормально, это научно обоснованно. Недурно бы, по словам Сокрасова, и теперь перенять что-то оттуда. И все это, заметь, он советует нам ради достижения всеобщего блага человечества. Не больше, не меньше.

Валерий Викторович сильно разгорячился за разговором и поэтому на сей раз налил себе не вина, а лимонада и с наслаждением выпил.

— Что я тебе могу ответить, — взял слово Пугач. — Вроде верно ты все излагаешь… Однако резковато, как-то неблагосклонно, что ли… и односторонне, теряя объективность. Чувствуется, извини, твоя неприязненность к этому… как его… Сокрасову. Будто он тебя лично обидел…

— Так! — опять завелся Валерий Викторович. — Он и есть личный мой враг. Таким людям надо руки поотбивать, чтобы писать неповадно было. Да от таких книг просто смердит сатанизмом, а господин Сокрасов — типичнейший лжепророк, которых в истории человечества была тьма-тьмущая. Они всегда гладенько и мякенько начинали. И незаметно, невзначай делали одно-единственное отступление, а именно переносили центр тяжести на человеческое «эго». И всё! — вскричал Одынец. — И этого было достаточно, чтобы вызвать на земле хаос, разбой, кровопролитие. Достаточно сказать: ты, человек, есть бог и потому имеешь право взять все желаемое. Только беда в том, Леня, что желания всегда у нас чересчур велики, а при отсутствии критериев добра и зла они, желания, ведут опять-таки к ораве воинствующих фаллосов, готовых на все, лишь бы быть счастливее. Отсюда — и войны, и революции, и даже природные катаклизмы исходят… Потому что жаден человек, непомерно жаден и честолюбив. И если не провести ему черту добра и зла, не ограничить в правах и не застращать законами, то он шар земной подорвет. Не для того ли приходил Христос, чтобы дать нам ориентир и, если хочешь, опустить с небес на землю? Чтобы сказать: не ты, человек, есть Бог, а Я; на меня и равняйся. А если нет этого равнения, Нилыч, то тогда — конец человечеству. По крайней мере — в том виде, в котором мы его, человечество, себе представляем. Без Бога люди есть стадо, бегающее по земле в поисках поживы, — не более.

Валерий Викторович затих, ожидая, что скажет друг. Но Пугач был не слишком-то склонен спорить. Он надувшись отмалчивался и время от времени посматривал на часы. Был видимо обеспокоен тем, что сын куда-то пропал и не звонит.

Наконец Леонид Нилыч встал и сердито заходил по комнате, набирая по мобильному номер.

Ему долго не отвечали. Впрочем, гудков через семь на том конце линии неожиданно отозвались.

— Ну ты что, совсем оскотинился?! — вдруг рявкнул Пугач в трубку. — Сколько, я спрашиваю, сейчас времени и когда я тебя попросил подойти?! А? Да мне наплевать, что ты устал! Устал он… Ты что, не мог позвонить и сказать? Тебе не пришло в голову, что я беспокоюсь?! Не говоря уже о том, что нормальный сын хотя бы поздравил отца с днем рождения… Ах, ты ненормальный?! — Лицо Нилыча сделалось багровым. — Что?!. Да как ты смеешь так говорить! Сволочь ты после этого! Иди в задницу! — Выкрикнув это, художник поднял телефон над головой, и Одынцу показалось, что он намеревается разбить его об пол. Однако, своевременно одумавшись, хозяин швырнул мобильник на мягкий диван и в бешенстве затопал по комнате.

— Ну, каков подлец, а? — апеллировал Нилыч к другу. — Слыхал, Валерка? Его светлость, оказывается, отдыхают! У него, оказывается, настроения не было сюда идти! Вот сволочь! — Нилыч в ярости то засовывал, то вынимал руки из карманов тесного жилета.

— Да ладно тебе, Лень. Может быть, у парня проблемы, — утешал его друг.

— Проблемы! А позвонить он не мог? — Пугач сердито уставился на Валерия Викторовича, будто тот в чем виноват. — У него что, телефона нету?

И тут, охваченный внезапным порывом, Леонид Нилыч подскочил к бару, резко открыл дверцу и достал непочатую бутылку водки. Дрожащей рукой он открыл ее на столе и, к изумлению Одынца, налил себе полный бокал «огненной».

Таким образом, день рождения Нилыча был непоправимо испорчен. Валерий Викторович, хорошо это понявший, посидел для приличия еще минут двадцать, разбавляя скуку малозначительными словами, и распрощался.

…На дворе было морозно, игриво сияла луна, предавая пейзажу призрачно-голубые тона. Когда Одынец шагал к ближайшей остановке, было безлюдно и в окрестной тиши снег скрипел под ногами так, словно каркал старый ворон.

24

Этим же лунным вечером, часов в одиннадцать, бизнесмен Геннадий Марушкевич возвращался из ресторана домой. Правда, не совсем домой вез его личный водитель Сашка. А еще точнее, совсем не домой, так как на заднем сидении, помимо самого Марушкевича, располагалась расфуфыренная особа — ресторанная танцовщица Альбина. Бизнесмен намеревался содержательно провести с ней ночь, а посему направлялся на свою запасную квартиру, которая предназначалась именно для таких мероприятий. Знали про эту квартиру только Геннадий и его верный водитель.

Сегодняшний рабочий денек оказался вовсе не рядовым для тридцатипятилетнего Марушкевича. Поскольку именно сегодня он наконец разрешил вопрос, томивший его два года: оттеснил от дела Мишку Загорского, товарища, сокурсника по институту, с которым они в начале девяностых основали небольшую торговую фирму. Кто же тогда мог подумать, что дело пойдет так успешно, и из вечно голодного невзрачного студента Геннадий Марушкевич превратится в одного из крупнейших бизнесменов города. Ну, крупнейших не крупнейших, а серьезную компанию сотовой связи он возглавлял. Возглавлял, повторимся, с сегодняшнего дня, оттеснив от дела своего компаньона.

Теперь можно вздохнуть свободно. А то за последние два года, когда их бизнес стал особенно успешным и деньги потекли к ним немыслимым потоком, даже одной ночи спокойно не поспал Геннадий Марушкевич, даже не пообедал ни разу с аппетитом. Потому что овладело им жуткое подозрение, что позарится напарник на общие деньги, и пристрелят его, Марушкевича, с какого-нибудь высокоточного оружия. Ей-богу, не по себе сделалось. И стал всерьез подумывать Геннадий, как бы это безболезненно оттеснить Мишку Загорского от корыта, да чтобы без шуму, без пальбы, по-доброму. И разработал он план, которому бы и военные стратеги позавидовали.

Короче говоря, ровно неделю назад вызвал лучший друг и подельщик Мишку в парк на «важный разговор» и на прогулке, под припорошенными снегом соснами, выложил ему все свои козыри. Давал Марушкевич Загорскому хорошего отступного — на те деньги хоть новую компанию открывай. А если вдруг, налег на эти слова Геннадий, тот не захочет, то… И раскрыл папку с копией документов, при виде которых приятель и смутился, и опешил, и сделался покладистым. А чтобы совсем его успокоить, добавил Геннадий, что подлинники этих документиков лежат в надежном месте и что одному известному юристу поручено ими в скором времени заняться… Кстати, в том же месте и кассета одна притулилась, где отличный семьянин, отец троих детей Михаил Загорский занимается гаденькими делишками с не вполне совершеннолетними девушками… Но это уже больше для его супруги.

Дал Марушкевич своему товарищу на раздумье и на подготовку «отступных» бумаг всего лишь неделю. И вот сегодня, к огромной его радости, все было кончено. Именно по этому случаю и пировал давеча Геннадий в излюбленном своем укромном ресторанчике, именно поэтому и вез оттуда танцовщицу Альбину, на которую пару недель назад положил свой вожделенный глаз.

Девица была не промах: высокая, худая, гибкая и подвижная, черноволосая, с узкими бедрами — такие всегда, с незапамятных времен волновали воображение Геннадия Марушкевича. Однако как раз такие до недавнего времени и были для него недоступны. Вся беда в том, что рост Марушкевича был всего 161 см, а фигура — в точности как у бегемота: без талии, с толстым вислым задом. К тому же — щекастое лицо и маленькие невыразительные глазки… А еще потел Геннадий так, что никакие дезодоранты не помогали. И так с самого детства. Когда разбитные его сверстники увивались около фигуристых и высоких одноклассниц, разве не обидно было Геннадию? Когда Витька Махнов, сожитель по институтскому общежитию, заядло водил в их комнату долгоногих путан, разве не больно было Геннадию? А когда жена того же Мишки Загорского Алена имеет внешность топ-модели, а его, Марушкевича, Олька — неуклюжей коровы?..

Еще до замужества Олька казалась Геннадию (женился он рано — в двадцать один год) вполне даже приличной подружкой. И талия была, и формы тела выразительные, и лицом симпатична… Но как только родила ему двух дочек, то и расползлась донельзя. Последние пять лет ужасно стыдился Геннадий ее толстых ног, чрезмерной груди и редких, точно повыдранных, волос. Перестал с ней на людях бывать… Уж два года как не живет он с Ольгой, как должен жить муж с женой. Одно что из-за детей не развелся. Живет она в его особняке, словно прислуга, и давно не дает ей Геннадий отчетов о своих поздних возвращениях домой или вовсе ночных отсутствиях. Их спальни находятся на разных этажах.

Много натерпелся из-за своей мешковатой внешности Геннадий Марушкевич от красивых, высоких и стройных женщин, которые долгие, мучительно долгие годы были для него недостижимой мечтою. Сколько ногтей погрыз от злобы и вожделения! Но пришел праздник и на его улицу, и вот уже три года как положение на любовном фронте кардинально изменилось. Ибо перешел Геннадий Марушкевич в статус крупного бизнесмена и влиятельного человека, а таких, независимо от внешности, любят женщины всех мастей и сортов.

Наконец-то смог он изжить постылый детский комплекс перед высокими красавицами, и теперь уже он их выбирает, он ими повелевает и властвует над ними безмерно! Вот и длинноногая двадцатилетняя Альбина, еще час назад извивавшаяся на сцене под похотливыми взглядами мужиков, вскоре будет извиваться и стонать в его объятиях, под его пятипудовым весом. В особенности тешило его самолюбие то, что будущая партнерша почти на голову выше его. Вишь ты, выше, а едет с ним, пузатым карликом, а не с каким-нибудь молодым атлетом, которых, кстати говоря, сегодня в ресторане хватало!

Плавно покачиваясь на мягком сидении, Геннадий то и дело благодушно трепал Альбину по плечу, говорил пошлые пустячки и под девичьи хихиканья проигрывал в уме знойно-фантастические хитросплетения грядущей ночи. Глупая сальная ухмылка кривила его лицо. Это был один из лучших дней его жизни…

Они долго выруливали меж невзрачными пятиэтажками, пока не заехали в нужный двор. Следует сказать, что свою квартиру свиданий Марушкевич намеренно купил в заброшенном и нереспектабельном районе, в аляповатой блочной «хрущевке». И не только для конспирации. Он любил наблюдать изумление очередной подружки, когда она, поднявшись на третий этаж по заплеванной узкой лестнице, проникнув за облезлую серую дверь, вдруг попадала в невероятную роскошь. Тайная квартира Геннадия Марушкевича состояла из двух- и трехкомнатной, замысловато соединенных между собою, перепланированных отличным архитектором и оборудованных опытнейшим дизайнером. Переходы из комнаты в комнату там были выполнены в виде арок, и каждое помещение, без преувеличения, можно было назвать шедевром — настолько со вкусом там сочетались цвета стен, узоры паркета, мебель и настенные украшения. А гордостью Геннадия была ванная, сделанная по мировым стандартам — с подогревом пола, с душем, регулируемым электроникой, с небольшим бассейном. Бизнесмен чрезвычайно любил плескаться в нем с кем-нибудь на пару.

…Из машины они вылезли молча. Марушкевич не дал указаний водителю — Сашка и так знал, что назавтра, ровно в семь часов утра, он должен стоять с горячим мотором под окнами, чтобы отвезти девицу домой, а затем вернуться за хозяином. Так у них было заведено. Если же предполагались какие-то изменения, то Геннадий их сам предварительно сообщал.

Сегодня они не подъехали, как обычно, к самому подъезду, поскольку после вчерашней метели двор был сплошь завален сугробами. Вдоль подъездов была проторена узкая дорожка, по которой могла ехать только одна машина. А так как перед их №4, являвшимся в этом доме последним, уже стояла легковушка, то Геннадий велел водителю не заезжать на упомянутую дорожку, а остановиться от нее метрах в десяти.

И сейчас, отправив машину, Марушкевич с Альбиной, державшей его под локоть, стремительно пошагал наперерез двора к своему подъезду. Дымил сигаретой.

Двор был пустынен, протоптанная тропинка повиляла меж сугробов, обогнула группу мусорниц, уперлась в металлический гараж инвалида и пошла вдоль него. И тут из-за угла гаража вынырнула фигура мужчины, а хриплый голос тихо, но отчетливо приказал:

— Стоять! Кто крикнет — кишки повыпускаю.

От этих слов душа Марушкевича ушла куда-то в желудок, ладони предательски вспотели, а в самое ухо словно кто-то шепнул: «Загорский навел. Это конец». И надо же было так по-детски попасться: поблизости — ни души, гараж надежно отгораживал их от окон пятиэтажки, ряд мусорниц заслонял их от соседнего дома. В голосе же незнакомца, помимо гортанного кавказского акцента, явно прозвучали жестокие, кровожадные ноты.

После его окрика, от неожиданности, спутница Марушкевича взвизгнула и шарахнулась в сторону.

— Молчать! — приглушенно рявкнул злодей и выдернул из-за пазухи пистолет, на дуле которого выразительно сверкнул длинный цилиндр.

Альбина больше не вскрикивала, а с неожиданной силой вцепилась в плечо Марушкевича.

«Это конец», — еще раз шепнул кто-то в ухо Геннадия, и в памяти восстал образ престарелой матери, которая уже, наверно, никогда не увидит своего сына. На миг стало больно от того, что как раз сегодня Геннадий запланировал съездить на выходные к ней, в деревню, Он, собственно, давно думает перевезти старуху в город…

— Сейчас, мужик, слушай внимательно, — вернул его к действительности кавказец и сделал пару шагов к своим жертвам. — Эта штука стреляет без треска. И не дай вам аллах меня разозлить.

Теперь Марушкевич мог рассмотреть, что у лиходея была широкая черная борода, сливавшаяся с те мной зимней курткой. Темными были и штаны мужика, и сапоги, и напяленная на самые глаза шапка. Бала видна только часть лица — от скул до впалых глазниц: контрастируя с бородой и шапкой, она поражала своей нездоровой, призрачной бледностью.

— Если дернется твоя лярва, — указал кавказец пистолетом на Альбину, — то первая пуля тебя в голову. Понял?

— Угу, — лишь мыкнул Геннадий, потому что от страха отнялся язык.

— А теперь — доставай бумажник. — Злодей навел пистолет ему в лицо. — И все из карманов. Быстрей! — В последних словах Геннадию послышалась какая-то болезненная злоба.

— Ага… конечно… сейчас… — вернулся к нему дар речи. — Все отдам… сейчас… — Марушкевич закопался в нагрудном кармане, так как окаянный бумажник за что-то зацепился, застрял. — Все… все отдам… — Наконец бумажник был извлечен, и Геннадий, воодушевленный подленькой радостью, протянул его незнакомцу и даже, оттолкнув Альбину, подался в его сторону…

— Стоять! — вполголоса гаркнул тот. — Стоять, а то развалю череп!

— Так я же… я только хотел отдать… — оправдывался пронзенный ужасом бизнесмен. — Вы же сами сказали…

— Замолчи, вонючий ишак! Замолчи! — прошипел сквозь зубы кавказец и приблизил дуло к лицу Марушкевича. — Бумажник — на снег.

— Куда? — затрепетал Геннадий.

— На снег, ослиное вымя! Под ноги, под ноги себе бросай!

Бумажник полетел на снег около Марушкевича.

— А теперь: часы, кольца, брелки — на снег! — приказал злодей свирепым голосом. — Шевелись!

Трясущимися пальцами стал снимать Геннадий кольца, нашейную золотую цепочку с медальоном, браслет с толстого запястья. Все полетело до кучи.

— Все достал? — с угрожающей подозрительностью спросил кавказец.

— Все… кажется, все… правда же… — залепетал Марушкевич. — Да берите… Мне же не жалко… берите… — Он с малодушной угодливостью показывал рукой на землю.

Про Альбину они как будто забыли. Девушка стояла за спиной Геннадия и с немым ужасом смотрела на эту сцену.

— Сейчас делай три шага ко мне, — сказал злодей.

— К вам?

— Бысрей, вонючка!

Марушкевич сделал три шага, переступив через бумажник и украшения.

— Поворачивайся лицом к своей лярве. Ну!

Марушкевич повернулся.

— Расстегивай ширинку, — раздался его четкий приказ.

Однако Геннадий ушам своим не поверил.

— Что?..

— Ширинку расстегивай, — более-менее спокойно повторил лиходей.

Бизнесмен управился с пуговицами штанов.

— Доставай причиндалы и мочись на бумажник.

От этих слов Марушкевича, несмотря на нешуточный страх смерти, передернуло. Он взглянул на Альбину, стоявшую от него шагах в пяти; стояла она, гадливо отвернув голову в сторону.

— А з-з-зач-чем? — заикаясь, пролепетал несчастный.

Но не успел он закрыть рот, как злодей подскочил к нему и ударил меж лопаток чем-то очень твердым. От этого удара вдоль позвоночника словно пробежал ток и стрельнул в поясницу. Ноги обессилели. Однако к чувству его вернула ледяная сталь дула, смертоносно упершаяся в шею.

— Мочись, дерьмо, ровно на бумажник. Ну! — прошипел в самое ухо неумолимый приказ. — Мочись! — И дуло вжалась в пухлую шею Марушкевича.

Не жив не мертв, справлял Геннадий малую надобность на свои деньги, кольца, браслет и золотую цепочку.

Как на беду, мочи оказалось много, и он простоял около двух минут, повернутый лицом к прелестной Альбине за этим сверхинтимным занятием.

Причем где-то в середине дела кавказец, заметив, как стыдливо девушка отворачивает голову, скомандовал:

— Эй ты, длинноногая! А ну смотреть на своего хахаля!

Та не послушалась. И тогда Марушкевич получил повторный удар рукояткой пистолета меж лопаток и услышал приказ:

— А ну скажи ей, чтобы не отворачивала рыло! Ну! — И дуло еще сильнее влезло в шею Геннадия.

— Смотри сюда, тварь! — с неожиданной для себя яростью вскричал бизнесмен; однако голос вышел не столько угрожающим, сколько тонким и трусливо надрывным. — Смотри, слышишь, смотри на меня, б…ь, а то зенки повыдираю!

Альбина с нескрываемым отвращением повернулась к Геннадию лицом и, словно на зло, цинично уставила взгляд в район его ширинки. «Прибью за это скотину!» — шевельнулась в голове Марушкевича мстительная мысль.

Благо он скоро закончил.

— Теперь — собирать все назад! — велел лиходей.

— Что делать? — искренне не понял бизнесмен и получил третий удар меж лопаток.

— Живей, падло, собирай манатки со снега!

— А!.. конечно… я просто сразу не понял… я… — Марушкевич послушно нагнулся и под пристальным взглядом Альбины, под надзором кавказца стал собирать обгаженные вещи. Склизкие от подмерзлой мочи, они выпадали из рук, бизнесмен снова сгибался и поднимал их.

— Что стоишь, как ишак! — рявкнул на него кавказец, когда Геннадий наконец собрал свои вещи со снега. — Возвращай все туда, где было. Даю тебе две минуты.

Марушкевич лихорадочно стал натягивать отверделую цепочку на шею, надевать кольцо на палец, а браслет — на руку… В две минуты он уложился.

И тотчас прозвучала новая команда злодея:

— Становись на карачки и ползи, сучий потрох, к своему подъезду. Минута тебе! Время пошло.

Бизнесмен бухнулся на четвереньки и пополз.

Кавказец уступил ему дорогу, отойдя в более глубокий снег. Но пистолет все время был нацелен Марушкевичу в голову.

— Минута тебе, свинья! — напомнил кавказец, когда несчастный волокся мимо. — И не вздумай встать на две лапы. Мамой клянусь, пристрелю!

— Да нет… я ч-что же… я-я чес-стно… — бормотал Геннадий, торопливо перебирая околевшими руками.

Завернул за рог гаража. До подъезда было метров семь. Не так и далеко. Но путь оказался мучителен: конечности отяжелели — будто в кошмарном сне, в том каждому известном сне, когда убегаешь от адской твари, а ноги западают в вязкий грунт. К тому же он все время ужасно боялся пули. Да, беззвучной смертоносной пули, которая с легкостью разорвет и полушубок, и пиджак, и рубашку, которая со смаком войдет в тело. От этого жуткого предчувствия саднило спину — саднило под левой лопаткой…

Уже перед самым подъездом он попал в битое стекло, распорол правые кисть и колено. Причем в кисти осколок так и застрял. Но это Марушкевич обнаружил уже позже, значительно позже… Под прицелом кавказца он не чувствовал боли.

И еще: очень уж неудобно было подниматься на карачках на обледеневшее высокое крыльцо. Два раза бизнесмен кучей с него свалился. И каждый раз думал, что это конец. Кроме того, в этот момент из соседнего подъезда кто-то вышел и остановился на крыльце, наверно наблюдая за несчастным Марушкевичем, Бизнесмен не видел этого случайного человека, но всей душой возненавидел за то, что тот долго, до неприличия долго взирал на его мучения. Ему даже показалось, что этот пристальный любопытный взгляд мешает вскарабкаться на крыльцо…

О, с каким облегчением и радостью ввалился он во чрево подъезда. Но это еще не все! Надо было бежать, проворно бежать на третий этаж — чтобы незнакомец не настиг его здесь со своим пистолетом… Однако силы стали окидать Геннадия: ноги словно отнялись, он не смог на них встать. Как слепой котенок, ползал он в темном подъезде, натыкаясь на стены, на батареи отопления, на дверь… Дверь! За ней — смерть! В отчаянии схватился Геннадий за дверную ручку, судорожно сжал ее пальцами. Все еще коленопреклоненный, отклонился он всем корпусом назад… Но поздно! — дверь уже тащили снаружи. Неумолимо, неотвратимо тащили на себя… Марушкевич не в силах был противостоять этой внешней силе. Он жалостливо застонал и, от очередного рывка, повалился на порог…

— Геннадий Кирилыч! Геннадий Кирилыч, как вы?! — в проеме черной тенью стояла Альбина.

— У-у-у… — только и мог он вымолвить в ответ.

— Надо вызвать милицию, Геннадий Кирилыч… Вот ваше кольцо… на снегу… я подобрала… давайте вставать… Геннадий Кирилыч… — сквозь мутную поволоку беспамятства долетали до Марушкевича отдельные слова Альбины.

Геннадий чувствовал, как настойчивые руки шевелят его, мнут, силятся передвинуть…

Это было последнее, что он услышал за сегодняшний день.

25

Уже три часа Света Стречень не находила себе места. Она то нервно вышагивала по комнате, то садилась в кресло и пыталась читать, то вскакивала с него и подбегала к окну, за которым властвовала глубокая зимняя ночь. Окно выходило на неширокий переулок, который и днем-то был почти всегда пуст. По другую его сторону тянулся высокий бетонный забор фармацевтических складов. Тольки изредка переулок освещался фарами автомобилей. И всякий раз Света вздрагивала, прижималась лицом к стеклу и всматривалась-вслушивалась в бездну февральской ночи. Она ждала Сергея.

Конец января и половина февраля прошли у нее под знаком любви. Они не прошли — пролетели стремительно и незаметно. Одно, что запечатлела память, — это белозубая улыбка дорогого лица, жар его губ и напористая сила мужских рук, от которой она таяла и млела, от которой не было спасения.

Когда, уже на третьем свидании, он властно обхватил ее стан и привлек к себе в полумраке подъезда, Света впервые в жизни почувствовала невероятно сладкую слабость, ту слабость, в которой она себе не принадлежала. Он делал тогда с ней все что хотел, и захоти он большего, возжелай он ее до последней межи, Света бы противостоять не смогла. И эта она, которая никогда не теряла голову с парнями, к которой никто так близко не подступался!

Что это, спрашивала у себя девушка на следующий день, — любовь, страсть, одуренье? И не находила определения тому чувству на родном языке. А только до боли помнили ее душа и тело следы вечерних поцелуев на шее, устах, волосах, мочках ушей; помнили ласковые и вместе с тем нахально-бесстыдные ладони Сергея, властвовавшие над ней целые полчаса…

После этого они встречались через два, через три дня, и всякий раз их свидания кончались пылкими объятиями в ее подъезде. Впрочем, говорились там и слова, но слова были лишь дополнением к тому происходящему между ними важному и неотвратимому, неукротимому действу. Он был смел с ней, очень смел… Но, странно, ни одно его действие не оскорбляло целомудренной девичьей души, а напротив, было приятно и невольно хотелось его повторения… Чего никогда не было при общении с прежними ее кавалерами: после поцелуев некоторых из них хотелось вытереть платком губы или прополоскать рот. Не то — Сергей. Это мужественное волевое лицо с небольшим шрамом над левой бровью! Она так любила отыскивать в темноте и целовать этот шрам. А мягкость его светлых волос, которую света ощущала на своей щеке, когда Сергей припадал губами у ее шее…

В этом волшебном сне прошло три недели. И совсем не удивилась Света, когда Сергей сказал, что придет к ней сегодня ночью. Он сказал как бы безапелляционно, зная, что отказа быть не могло. Она ничего не ответила, а лишь стыдливо и кротко посмотрела ему в глаза. Она не знала, что говорить. И тут он залез в свою сумку и достал полиэтиленовый непрозрачный пакет. Протянул Свете.

— Это лестница, Светик. — И, выудив из пакета веревочный скруток с тонкими планками, показал петлю, которую надо будет зацепить за батареи отопления. — В половине второго я у тебя. Сможешь отворить окно?

— Смогу.

…Лестница уже множество раз раскладывалась, проверялась и опять сворачивалась в скруток возбужденной Светой. Временами ее охватывало сомнение, выдержит ли эта с виду непрочная веревка Сергея. А иногда находило беспокойство: что, если он просто пошутил, что, если он не придет! Кому может придти в голову лезть в пятнадцать градусов мороза по веревочной лестнице? И зачем, когда можно бесшумно отворить дверь? Мама бы и так не услышала, потому что последние две недели принимает снотворное. Какая-то нелепость, глупость…

И тут же представлялось ей, как перевалит минутная стрелка за половину второго, приблизится к трем, перейдет и эту отметку, а она, несчастная, будет сидеть и ждать. Потом заплачет, будет метаться по комнате как оголтелая. И так всю ночь, потому что уже не сможет заснуть. А завтра Сергей не позвонит, не позвонит и послезавтра… Страх накрывал ее душу черным крылом: не позвонит! Казалось, ничего более ужасного не может случиться на белом свете. Что она будет делать тогда?! Он и адреса своего не оставил, он звонит, когда ему вздумается, он приходит, когда пожелает. А она стала его рабой. Она без него не может…

Светин взгляд рассеянно скользил по вещам, казавшихся сейчас чужими. Вот письменный стол, где она уже лет двенадцать готовит домашние задания; вот уютное кресло, в котором она любит слушать магнитолу; вот книжная полка, с которой она часто достает что-нибудь почитать; картина над кроватью со смешными зверушками… Но все это не имеет сейчас для нее никакой ценности, все это -- тлен, если не придет ее любимый.

Девушка несмело подняла глаза на настенные часы: двадцать пять минут второго. О, Боже! Еще пять минут, и ее сердце не выдержит. Оно и теперь колотится так, что вот-вот грудную клетку разломит…

И тут Света вспомнила, что не заперла дверь на задвижку, как просил Сергей. Она стремглав бросилась к ей, замкнула, затем отомкнула, высунула голову в коридор, прислушалась. Тихо. Вход в зал, где спит Неля Александровна, находился в другом конце коридора. Но дверь в зал (так показалось девушке) на это раз приоткрыта. Да, приоткрыта на несколько сантиметров. Надо подкрасться и закрыть! Нет, нет, нет… нет больше времени.

Света снова заперла свою дверь на задвижку. До половины второго оставалось около двух минут. «Он не придет!» — почему-то уверенно стукнуло в голове. «Как не придет! — едва не вскрикнула Света, словно обращаясь к кому-то реальному. — Как же не придет!!» Но тишина была ей ответом. Лишь мерно тикали часы.

Девушка подбежала к окну. Переулок утопал в ночном полумраке. Ни звука, ни движения внизу. Она в оцепенении приникла к стеклу щекой и простояла так Бог весть сколько времени. Она не хотела поворачивать головы к часам, боясь сойти с ума от отчаянья. Но вдруг переулок озарился светом фар: какой-то автомобиль приближался справа. Так, легковушка протарахтела мимо ее окна. Однако не притормозила, не остановилась… И опять навалилась гнетущая тишина. Хотелось плакать.

Удерживая рыдания, девушка подбежала к тахте, упала на нее ниц. Но нервная сила тотчас же вынудила ее сесть. Сесть и прислушиваться. А над головой тикали неумолимые часы. Сколько же показывал этот изверг? Света отвалилась на локти и посмотрела вверх: тридцать семь минут второго!

Легонько звякнуло стекло окна. От этого внезапного звука сердце выбросило в артерии огромную порцию крови, и руки на мгновение онемели. Затем онемели и ноги. К счастью, это длилось всего секунду, и вскоре Света была у окна. Она вставала на цыпочки, косила глаза вниз, но, разумеется, никого там не увидела. Надо было высунуться на улицу, а для того отворить створки. С этим девушка управилась быстро, так как еще два часа назад несколько раз прорепетировала — для чего пришлось аккуратно поддеть ножом утеплительные полосы бумаги, оторвать их от клея.

Холодом обдало ее лицо, руки и грудь под домашним халатиком. Света высунулась чуть ли не по пояс: под окном стоял человек в темной шапке и, насколько было видно, в какой-то темной форме. Он поднял к ней лицо и молча взмахнул рукой. Это Сергей.

Вскоре лестница была опущена вниз, и он стал проворно подниматься. Однако, когда ночной верхолаз достиг подоконника, Света почувствовала страх. Она не поняла его причину, но машинально бросилась от окна к двери, лихорадочно проверила задвижку. Приникла ухом к щиту. Но все заглушали удары собственного сердца. Девушка опять метнулась к окну. В этот миг Сергей бесшумно спрыгнул на пол. Затем они вместе, очень аккуратно и осторожно, закрыли створки, опустили нижние засовы, оставив незадвинутыми верхние.

Сергей был в темной камуфляжной форме армейца, в вязаной черной шапке. Все это он сбросил на кресло. На нем оказался синий шерстяной свитер, синие спортивные штаны.

Он подошел к ней, мягко обнял и чмокнул в щеку.

— У тебя в шкафу много одежды? — шепнул он в самое ухо, цепко осмотрев комнату.

— А что? — удивилась девушка.

— Если вдруг будет стук в дверь, то я шмыгну туда. — Он подошел к шкафу, тихонько отворил дверь и заглянул внутрь. — Нормально. Давай, Светик, сюда мою одежду сунем.

Света взяла его штаны и куртку, понесла к шкафу. Повесила. Сергей тем временем возился за ее спиной.

Девушка закрыла створку, повернулась и обомлела: он стоял перед ней в одной майке, стоял почти вплотную. Света растерянно замерла и посмотрела ему в глаза. И тут, только сейчас, до нее во всей полноте дошло, что это не шутки, что сейчас, возможно через пару минут, случится то, о чем тайно мечтает каждая девушка. Но почему же ей так страшно? Почему же стало так не по себе, если все через это проходят? Нет, уж лучше оно случится сейчас, в двадцать лет, а не позже, — с любимым, очень ей любимым человеком…

И он, точно опережая Светины боязливые мысли, обхватил ее за талию и не привлек — бросил на себя так, что она встала на цыпочки. Приник к ее губам своими. Он прижимал ее с такой силой, что Светина грудь расплылась по его мускулистой груди, девичий живот ощущал на себе кубики его брюшного пресса…

— Я люблю тебя. — Чтобы вымолвить это, он на мгновение оторвался от ее уст. — Милая… — И приник, жарко приник снова.

Этот жар через шею, грудь, живот пополз вниз по Светиному телу. И тут она ощутила, что руки Сергея, которые вначале были на ее талии, уже гладят бедра, причем орудуют не по халату, а под ним, по самому телу. Ай! — его ладони очутились на ее ягодицах и уже даже не гладят, а мнут, углубляются в их мякоть. От этих настойчивых грубых движений было бы, наверно, больно, если б не стало так приятно. От их Светина плоть словно превращалась в кисель, глаза затянуло поволокой. Она даже не видела лица возлюбленного, который непрестанно ее целовал…

Вдруг, когда жар в низу тела достиг необычайной силы, Сергей с неожиданной легкостью — а Света была отнюдь не худосочная и почти одного с ним роста — оторвал ее от пола и вскинул на лечо. Его мускулистая рука обручем сошлась на ее бедрах, как бы спутав. «Господи, неужели это все?» — встрепенулось что-то в девичьей душе, и Света отчаянно дернулась в руках Сергея, подняв корпус под самый потолок. И сразу же, словно осознав тщету сопротивления, бессильно опустилась на его спину. Она теперь походила на космонавта, который уже оторвался от земли, и всякое сопротивление полету может привести только до катастрофы. Покорная закону всемогущей природы, лежала Света животом на плече Сергея. Он нес, решительно нес ее к тахте… Нельзя было ни вскрикнуть, ни слова вымолвить. Все должно было происходить молча и как можно тише.

На тахту он ее не опустил, не положил, а сбросил в какой-то неукротимой ярости. Стремительно навалился, подмял, обжег поцелуями лицо, шею, грудь… Света почти не заметила, как ласковые и вместе с тем настойчивые, умелые руки стащили с нее остатки одежды, успевая при этом приподнимать нужные части тела от тахты, успевая ласкать и нежить… Волосы его груди щекотали ее соски, а ладони неутомимо трудились над бедрами и ягодицами. Там было нестерпимо, ужасно жарко! А затем этот жар пронзила ошеломляющая короткая боль, и с этого мгновения они стали уже одним животом, одной грудью и одними губами… Сладкая истома обволокла Светино тело, теплые волны ритмичных толчков качали ее в океане нежности. Временами она погружалась в полусон, временами слезы застили ей глаза.

Лишь отрывками запомнила Света ту ночь. Помнит, как лежали они обнявшись, как плакала, а он ее утешал ласковыми словами. Помнит, как хотелось спать, как забирала в свои сети усталость. А Сергей не отпускал, принимался вновь целовать, гладить, тискать, ворочать и опрокидывать ее разомлевшее тело. Помнит, как опять было жарко, сладостно, больно…

Он ушел только без пятнадцати шесть.

26

Сколько раз проклинал Леонид Нилыч этот Богом забытый район, где по своей дурацкой прихоти снимал квартиру его сын Сергей. Это же не район — а катакомбы какие-то. Мало того, что от центра до него шуровать и шуровать, так еще и спланирован он так, что сам черт заблудится.

И сейчас, сидя за баранкой авто, то и дело чертыхался Пугач-старший: клял замысловатое сплетение улиц, холмистый рельеф микрорайона и нечетко обозначенные номера на зданиях. Один раз он заехал не в тот двор, буксовал в сугробах, путался в подъездах и арках, а затем с трудом оттуда выдрался.

Наконец он достиг нужного дома. Кирпичная пятиэтажка неуклюже ютилась на невысоком пригорке, причем с одной стороны здания окна первого этажа едва не доставали земли, а с другой находились на уровне трех метров. Этакая аляповатина, а не дом.

Леонид Нилыч немало покрутился в тесном заснеженном дворике, прежде чем вбил свою легковушку между рядом мусорок и видавшим виды «жигуленком» неопределенного цвета. Недоверчиво огляделся вокруг, тщательно запер дверь и включил сигнализацию. Неподалеку, по утоптанной дорожке перед подъездами, четверо мальчуганов заядло гоняли в хоккей и могли, в принципе, залепить шайбой в стекло машины Нилыча. Однако другого места для парковки в этом убогом дворе попросту не было.

Перед одним из четырех подъездов, невзирая на мороз, хохотала кучка молодежи, и слух прославленного художники невольно ловил отборный мат этих молодчиков. Впрочем, там были и девчата, немногим уступавшие в красноречии своим приятелям. Пугач гадливо поморщился и направил стопа в соседний подъезд. Крыльцо было неосвещенным, высоким и скользким, перила отсутствовали. Обшарпанная дверь с неприличными надписями скрипнула перед его носом, отворилась, и изнутри вышмыгнула тщедушная фигура неопределенного пола, от которой шибануло нечистотами и алкоголем. Фигура резво сбежала вниз и посеменила напрямки к соседнему дому. Леонид Нилыч с любопытством посмотрел ей вслед, но так и не определил ее половую принадлежность. Это почему-то неприятно подействовало на художника, и по лестнице он взбирался нахмурившись.

Вот и дверь на пятом этаже с номером двадцать девять. Вот и звонок, чуть державшийся на одном шурупе. Все это было хорошо знакомо Леониду Нилычу, хотя за последние полгода лишь однажды посетил он сие жилье. Сергей никогда не приглашал сюда отца. И сегодня не приглашал…

Нилыч потянулся к звонку, нащупал в полумраке кнопку указательным пальцем… и передумал. Вместо этого он расстегнул полушубок, пошарил на поясе и достал мобильный. Включил подсветку, набрал номер. На том конце линии довольно быстро, после четвертого сигнала, отозвались.

— Ало, слушаю, — услышал художник сонный и, как показалось, неприветливый голос сына.

— Слушаешь? — бодро рявкнул Пугач-старший. — Хорошо слушаешь? Ну тогда отворяй — я под твоей дверью.

Прошло не так и мало секунд, прежде чем сын впустил отца в квартиру.

— Здоров, мозгокрут! — хлопнул Леонил Нилыч Сергея по плечу, проникая в переднюю.

— Привет… — вяло ответил сын; он явно не принимал отцова панибратского тона. — Что случилось?

— А что должно случиться? — все еще с искусственной веселостью сказал Нилыч.

Не дожидаясь приглашения, он ловко сбросил и полушубок и шапку на тумбочку и прошел в единственную комнату этой неказистой квартиры.

Да, квартира была неказиста. В чем художник еще раз убедился, окинув взглядом комнату. Ну просто-таки берлога, а не жилье человека. Ветхие безвкусные обои местами отстали от стен. Особенно заметно это было под окном, справа, — там, по-видимому, когда-то натекала дождевая вода. Подоконник имел грязный вид, на нем стоял стакан-пепельница, около него валялось пару окурков и вроде бы — один черный носок. Второй носок висел на спинке стула, стоявшего здесь же, под окном. Бардак был и на письменном столе, слева от окна. Здесь, конечно же, давно ничего не писали, зато громоздилась очень дорогая на вид магнитола с акустическими колонками. Причем колонки стояли друг на друге, да так, что верхняя готовилась упасть. Около магнитолы лежали наушники, микрофон, кассеты, какие-то книги, большей частью используемые как подставки-подпорки для микрофона и еще кое-каких непонятных художнику принадлежностей. Здесь же стояла чашка, сахарница, валялось пару чайных ложечек и перочинный нож. На тахте, стоявшей справа от окна, постель была почти неубрана: часть простыни высовывался из-под небрежно посланного поверх нее покрывала и подметала собой пол; подушка с несвежей наволочкой лежала на покрывале; сбитое в кучу верблюжье одеяло было отброшено к стене. Судя по всему, сын самозабвенно дрых на этой тахте, когда позвонил отец. А было, между прочим, только восемь часов вечера и для сна рановато.

А главное, что прежде всего бросилось в глаза Леониду Нилычу, — это огромная боксерская груша, которая свисала с потолка, держась на крюку, предназначенном для люстры. Люстры же вообще не было, и комната освещалась мудреной системой лампочек в стеклянных колпачках, размещенных на стыке потолка и стен, по периметру. Такого раньше не было. лампочек Нилыч насчитал восемь, однако горело только четыре — через одну. Упомянутая боксерская груша была явно не новая, разбитая, кое-где даже порезанная, что ли.

— Так что у тебе за пожар? — прервал сын отцовы любопытные разглядывания. — Что за блажь — звонить не в дверь, а по телефону. Да и вообще, можно бы было предупредить…

— Предупредить, говоришь? — резко, с суровым лицом повернулся к нему Леонид Нилыч. — А может, мне еще прошение об аудиенции тебе написать и заказным письмом отправить?

— При чем тут прошение, — поморщился сын. — А вдруг бы меня дома не было? Напрасно бы бензин жег…

— А тебе всегда дома не бывает, когда отец звонит. Может, ты только избранных пропускаешь… черт тебя знает.

— Когда я тебя не пускал?! — Сергей достал из кармана пачку «Космоса», вытащил зубами сигарету, щелкнул зажигалкой.

Отец схватил его за руку.

— Ты можешь хоть пять минут не смолить эту мерзость?

— А что такое?

— Знаешь ведь, что не выношу я табачного дыма. Неужели нельзя без этого потерпеть? Небось не каждый день я у тебя бываю.

— Да что ты, в самом деле, хочешь! — возмущенно воскликнул сын, однако бросил сигарету на стол. — Ворвался как смерч, разбудил да еще к пустякам придирается. Я, может быть, устал и спать хочу…

— Спать он хочет! Вот как раз про этот твой сон нескончаемый я и пришел говорить. Так наберись-ка терпения, послушай.

— Э-э-э, отец, — скривился и как-то безнадежно махнул рукой Сергей. — Да слышал я уже твои поучения, сыт ими по горло. — Он направился к дивану и залез на него с ногами. — Если по делу какому пришел — говори. А на гнилую твою философию у меня нет времени…

— А на спанье в семь часов вечера в тебя время есть?! — гаркнул запальчивый Леонид Нилыч и подскочил к сыну. — На это бездеятельное валяние в мерзкой своей конуре ты время находишь?! Слушай, сын, — тут он так же резко понизил тон и заговорил поспокойнее, — ты вообще понимаешь, что с тобой происходит? Ты хоть чуточку себе представляешь, до чего может довести твоя жизненная позиция, или не представляешь?

Сын со скукой посмотрел на отца снизу вверх, передвинулся к самой стене и поджал ноги. А затем, дерзко сверкнув глазами, бросил:

— А я просто живу.

— Как просто живешь?.. — на миг опешил Нилыч.

— А так — просто живу, — подтвердил сын и добавил: — Просто живу и не позволю, что бы мне мешали в этом процессе. Не жалею, чтобы меня поучали и наставляли, как жить. Не желаю выслушивать твои нравственные проповеди — я их до тошноты наелся. А посему, если это все, с чем ты ко мне пришел, то я поступаю вот так. — Тут Сергей схватил одеяло, деловито его расправил и, приняв горизонтальное положение, накрылся им и отвернулся лицом к стене: он демонстративно лег спать.

Нилыч в изумлении наблюдал за его действиями. Прошла целая минута, прежде чем он произнес:

— Хорошо, сын. Спасибо тебе за радушный прием, за уважение к родителю. Спасибо. Я, конечно, уйду и не буду тревожить твою славную личность, не буду мешать отдыху — ты потрудился сегодня на совесть, а потому спи…

— Вот только не надо иронии, — буркнул сын через подушку.

— Ладно, отбросим иронию, и, коль скоро уж я потратил время на дорогу, то на прощание все же скажу тебе пару слов… — Лицо Нилыча за последнюю минуту обрело нездорово-багровый цвет: художник давно страдал полнокровием и повышенным кровяным давлением.

— Зря стараешься — я слушать не буду. — Сын натянул одеяло на самую макушку. От этого показались его ступни в драных носках.

— Не слушай, если ты такая свинья. Но если в тебе осталась хоть капля человеческого, то что-то из моих слов все-таки дойдет до твоего ума. По крайней мере я на это надеюсь.

Сергей не отвечал.

— Так вот. Мне надоело терпеть твои проделки и выходки, мне надоело бездеятельно наблюдать, как мой единственный сын загоняет себя в духовный мрак и погибает на моих глазах. Погибает как человек. Мне невыносимо смотреть, как он изображает из себя супермена, как он плюет и чхает на людские законы, как он живет в отвратительной вонючей конуре, вместо того чтобы жить среди людей, в нормальной квартире. Все это мне надоело.

Леонид Нилыч достал носовой платок и отер взмокший лоб. В комнате был горячий застоявшийся воздух.

— Ты в двадцать девять лет не создал семью, и даже потуг твоих в этом направлении не видно. Разве это нормально для здорового мужика? Разве я тебя родил уродом, и от тебе девушки шарахаются? Разберись в себя, сынок, — голос отца немного смягчился, — разберись. Не бегай от людей, это путь в никуда. Прими мир таким, как он есть, и тебе полегчает. Бог помогает лишь доброму сердцу, от злых отворачивается. Вот ты сейчас натянул одеяло на уши, спрятал лицо в подушку и думаешь, что отворачиваешься от меня. А на самом деле отвернулся от всего мира. Это не решение проблемы, сынок. От мира не отвернешься. Более того, он не изменится по твоему хотению, а будет таким, как всегда: суровым и ласковым, правдивым и лживым — всяким… Никто не придет в восторг от твоего, пусть и неплохого, таланта, если в сердце твоем нет любви, а наоборот, все восстанут против тебя. Полюби людей, сынок! А иначе… — голос художника опять возвысился, — иначе и в самом деле пролежишь всю жизнь лицом к стене, а к жизни — задницей: нераскрывшийся, непринятый, всеми забытый, никчемный…

— Замолчи! — внезапно вскрикнул Сергей и рывком сел на тахте; бледная гримаса злобы на его лице не оставляла сомнения в том, что он чутко прислушивался к словам отца, что они его больно изранили. — Замолчи!! — вскрикнул он во второй раз, задыхаясь от гнева.

Отец осекся и с какой-то брезгливой жалостью посмотрел на сына.

— Не хочу… Не желаю выслушивать твои подлые упреки… Да ты сам… ты сам всего лишь ханжа, принимающий мерзкие законы этого общества, чтобы только не быть затоптанным этим быдлом, этим табуном ошалевших коней… Ты просто холуй у богачей, которым вздумалось обставлять свои квартиры красивой мазней, которые жаждут увековечить на портретах свои хищные рожи!..

— Что ты несешь, дурень! — схватился за голову художник; теперь у него было красным не только лицо, но и белки глаз.

— Ага! — злорадно воскликнул сын. — Не нравится?! Правда уши дерет?! Да у всех вокруг, и у тебя в том числе, мешок грехов за плечами. Таких грехов, в которых даже самому себе гадко признаться. И оттого прячете вы их за гладенькими криводушными штампами: любовь, семья, долг, человечность… Тьфу! А сами только и смотрите, чтобы свой куш урвать, чтобы друг друга надуть, сожрать заживо! Ненавижу вашу мораль! Да для меня вор в законе в тысячу раз симпатичнее, потому что живет он по желаниям своей животной природы! Он хотя бы не ханжа!

— Идиот! — вскричал Нилыч. — О, Господи, мой сын идиот!

— Да любой идиот лучше тебя, такого уважаемого, хорошего и правильного. Потому что у него душа чистая, детская, он никогда ей не кривит! А ты… небось не один скелет в шкафу держишь, ханжа!

Тут уже художник не совладал с собой, надвинулся на сына, ухватил за грудки, рванул на себя.

— Замолчи! — Он резко побледнел, дышал со свистом и не мог больше выговорить ничего членораздельного; лишь крутил рубашку на груди сына.

Сергей попытался освободится, но не справился с сильными пальцами художника — те словно приросли к рубахе. Лицо отца в гневе было ужасно.

И тогда сын с какой-то наглой смелостью взглянул ему в глаза и произнес:

— Что, отец, и впрямь есть у тебя грешок, если так обозлился?

Услышав это, Нилыч неожиданно обмяк, ослабил захват, но Сергей уже не вырывался, а продолжал смотреть ему в глаза. В безмолвии они простояли с минуту.

Взгляд отца был потерянным, невнимательным и как бы обращенным назад — в свою душу. Наконец он отпустил сына, отступил на пару шагов и упавшим, не своим голосом проговорил:

— Да, я грешен… Я много в чем перед тобой грешен… Но лишь одно помни, Сергей: пока я и живу, пока держат эти руки кисть, — он поднял свои натруженные кисти к уровню лица, — я все для тебя сделаю. Потому что нас на земле только двое… — Нилыч вздохнул. — Однако помни, сын, и то, что мне уже за пятьдесят. Я могу прожить еще столько, а могу и умереть в любую секунду. И все это будет выглядеть как естественная смерть. С этого возраста, сынок, природа уже за меня не отвечает. Так что, я тебя просто прошу, если есть у тебя какие проблемы (а они определенно сеть), давай их решать сейчас, пока я в силе.

Сергей не ответил и сидел, потупив взгляд. Много бы сейчас дал отец за его ответ…

— Ну, до свидания, сын. И прости, если что не так… — Леонид Нилыч положил ладонь Сергею на голову; тот продолжал сидеть понурившись и молчал.

И только, когда Нилыч уже пересекал порог комнаты, чуть слышно, с хрипотцой в голосе произнес:

— До свидания.

Душевное состояние Леонида Нилыча после этой встречи было таким скверным, что он добрался домой на автопилоте. А затем, зная, что не сможет заснуть, принялся рисовать новую картину и провозился с ней до рассвета. Там были горы с поросшими лесом склонами и заснеженными вершинами, о подножье которых бились вспененные волны; низкое вечернее солнце погасало на горных вершинах. Людей, зверей и птиц там не было…

27

Вчера, в половине десятого вечера, когда Татьяна Заремба была дома одна, раздался телефонный звонок. Незнакомый голос сообщил, что для нее имеется письмо до востребования на одной из почт (назвал номер отделения) и что завтра она может его получить. Как только Татьяна попыталась добиться объяснений, незнакомец повесил трубку.

Первое, пришедшее тогда на ум, было то, что письмо не может содержать отрицательную информацию. Сообщения о трагедиях, внезапных кончинах родственников и прочих неприятностях, как правило, доходят через телеграммы, в крайнем случае — через заказные письма. Все это приносится почтальонами домой, под расписку получателя.

Нет, тут, слава Богу, что-то другое. Причем, скорее всего, приятное. Что ж, Заремба любила такие сюрпризы. Правда, ей довольно часто приходилось получать разные записки и писульки, анонимные письма с признаниями в любви, со страстными просьбами о свиданиях, с обещаниями золотых гор и прочими мужскими глупостями. Нельзя сказать, что Заремба напрочь отказывала своим поклонникам. Даже за последний год, уже сожительницей Бабаевского, она дважды откликалась на послания, подброшенные ей в гримерную неизвестно кем. И одна из встреч закончилась довольно весело, в гостиничном номере «Интуриста». Но теперь ей было не до развлечений: Заремба сильно переживала из-за срыва съемок сериала, который сулил ей и славу и деньги. Съемок скорее всего вообще не будет, а это никак не входило в Танины планы.

Да, ей сейчас не до любовных приключений, и она бы не пошла сегодня в то отделение связи за упомянутым письмом, если бы не предполагала получить что-то более серьезное: любовные записки все-таки редко высылаются до востребования.

Отбыв утреннюю репетицию, где она пару раз накричала на несчастного Аркадия Григорьевича, Заремба быстренько выскользнула из театра, взяла такси и минут через десять была у нужного почтового отделения.

Блеклая сухая почтарьша — по-видимому, старая дева — буднично выбросила ей письмо через окошко выдачи, предварительно попросив расписаться. Уже при первом взгляде на конверт Татьяну охватило разочарование: конверт был по Беларуси, более того — стоял минский обратный адрес. Писал некто А.Б.Шарпович. А чего можно ожидать от частного послания Шарповича, как не очередного признания в любви и предложения встретиться? Осточертело!

Татьяна, однако, подошла к свободному столику, присела и, поморщась, разорвала конверт: послание было отпечатано на качественной розоватой бумаге. Вот что она прочитала.

«Уважаемая Татьяна Евгеньевна!

Сразу прошу у Вас прощения, что обеспокоил этим письмом, что так хитроумно с вами связался. Не верьте обратному адресу и можете тотчас же выбросить этот конверт. Адрес ничего не значит. Также прошу Вас, в наших общих интересах, уничтожить и сам текст, а лишь запомнить нижеследующее.

Я являюсь сотрудником одной (не буду пока называть) серьезной американской кинокомпании, которая имеет намерение через месяц начать съемки широкоформатного двухсерийного кинофильма. Фильм будет сниматься на российском материале, на российский сюжет середины девятнадцатого столетия, в Санкт-Петербурге.

Однако у нас возникла следующая проблема. В последний момент главный режиссер (а это известнейшее имя Голливуда) пришел к заключению, что не сможет задействовать в одной из главных ролей американскую актрису, как это предполагалось ранее. Он считает, что здесь должна действовать местная актриса, с типичной славянской внешностью. Признаюсь, что на этой почве произошел конфликт между главным режиссером и первым продюсером, и встала угроза срыва съемок. Придется платить неустойки, а это миллионы долларов.

Одним словом, компания поручила мне заняться поиском подходящей актрисы на эту роль, так как я гражданин Российской Федерации и, разумеется, легче других могу сориентироваться в нашей культурной среде. Скажу откровенно, уже за неделю я нашел в Санкт-Петербурге аж три кандидатуры на эту роль. Я даже отослал по Интернету фотографии актрис главному режиссеру, и он, в принципе, их одобрил как кандидаток на кинопробы. Но, уже после этого, находясь по служебному делу, также связанному с грядущими съемками упомянутого фильма, я оказался в Минске. Совершенно случайно друзья пригласили меня в Ваш театр, на спектакль, где Вы играете главную роль.

Уважаемая Татьяна Евгеньевна, не стану говорить Вам банальных комплиментов (вроде того, как я был очарован Вашей игрой и прочее). Скажу по-деловому и кратко: я понял, что на вышеупомянутую роль нашего фильма нужна как раз такая актриса — с Вашим страстным взглядом, с Вашей выразительной мимикой и жестами, с Вашими женственными, по-славянски пышными формами. Простите, если допустил некоторую вольность в последнем предложении, но по-другому не мог выразить обуревающих меня чувств… Ну да ладно.

Теперь о главном. Уже через день я завладел двумя десятками Ваших цветных фотографий (думаю, Вы простите мне это самовольство), отсканировал их и выслал по Интернету главному режиссеру. Он ответил немедленно, причем его мнение целиком совпало с моим: внешне Вы идеально подходите на эту роль. Впрочем, главному необходимо посмотреть Вас в деле, провести кое-какие кинопробы. Полагаю, Вы понимаете, что без этого невозможно. Однако могу заверить, что шанцев у Вас несравнимо больше, чем у остальных двух кандидаток (одну актрису главный, получив Ваши фотографии, сразу же вычеркнул). Итак, у Вас есть реальная возможность сняться у одного из крупнейших мировых мастеров, в фильме, обещающем стать сверхкассовым. А это огромные деньги, уважаемая Татьяна Евгеньевна.

Но, опять же, перейдем к делу. Кинопробы намечено провести ровно через две недели, в Санкт-Петербурге. И если Вы согласитесь принять в них участие, то сердечно прошу Вас быть сегодня ровно в половине восьмого вечера около цирка, а именно у правой афишной тумбы. Я к Вам сам подойду, и мы направимся в ресторанчик, где в отдельной кабине спокойно обсудим детали.

Вы можете спросить, кто я, и как вы меня узнаете. Не беспокойтесь, уважаемая Татьяна Евгеньевна. Мое скромное лицо, полагаю, хорошо Вам знакомо по еженедельной передаче одного из главных российских телеканалов. Я там ведущий.

Что ж, до встречи. Татьяна Евгеньевна? Надеюсь, все у нас получится.

И последнее. Думаю, не стоит говорить, что наше свидание должно остаться в тайне. Не следует до времени, пока не подписан контракт, давать огласку в газетах и порождать кулуарные сплетни. К тому же снимки будут продолжаться до лета, и Вы целых три месяца не сможете принимать участия в работе Вашего театра. Полагаю, это не очень понравится его директору. А там — кто знает — может, будет новый контракт, новый фильм?..

С нетерпением жду встречи.

Простите, что не подписываю своей фамилии».

В сложных чувствах выходила Татьяна из почтового отделения. Это было болезненное сочетание радостного экстаза и напряженной подозрительности. «Не может такого быть, — говорила себе Татьяна, — это слишком хорошо, чтобы быть правдой».

Опустив голову, с письмом в руках побрела Заремба по тротуару. Но почему — не может? Почему это не должно быть правдой? Разве не заслуживает в конце концов она, Татьяна, всех тех добрых слов, того восторга, что выразил в своем послании незнакомый продюсер? Нет, Заремба с детства знает, что это так, что она рождена для лучшей участи, чем прозябать в постылом Минске, в этом задрипанном драмтеатре. Быть может, это пробил ее час? Быть может, дошла она наконец до той долгожданной судьбоносной точки? Заслуженной, заметьте, заслуженной точки!

Татьяна заглянула в кафе на углу, прошла к укромному столику у окна, заказала чашечку кофе. Да, надо посидеть и спокойно обмозговать то, что произошло. Легко сказать: спокойно! До спокойствия ли тут, когда с незапамятных времен мечтала Заремба стать звездою. Неважно какой — актрисой, певицей, телеведущей…

Не очень качественный, но горячий и достаточно крепкий кофе еще больше возбудил ее нервную систему. Ну ладно, думала Татьяна, пусть все выяснится только сегодня вечером. Но почему бы не пожить этим мгновением радости, зачем отравлять себе душу подозрениями, недоверчивостью? У нее и так было мало отрадного в жизни, непростительно мало в сравнении с тем, чего она заслуживает своей красотой, способностями. Судьба всегда была скуповата с ней, и отчего бы не допустить, что именно сейчас исправляется эта несправедливость? Да, теперь все станет на свои места! К черту театр, к черту Бабаевского! Заремба и так запланировала сожительствовать с ним не более пяти лет. Да за эти пять лет предполагала выжать его как тряпку: заполучить ведущие роли, создать имя, сняться в нескольких российских фильмах. Ха, российских! Да они попросту пигмеи рядом с настоящим, американским кино, снявшись в котором, ей не то что Минск — Москва будет убожеством! Благодаря российской прессе, этим горлопанам и снобам, она, Заремба, лишь только начав сниматься в Питере с американцами, прославится на все постсоветское пространство. Ее будут молитвенно добиваться лучшие театры Москвы… Но Москва — только бледная тень Голливуда… Голливуд! Одно это слово заставляло ее трепетать с самого детства от восторга и зависти. Однако уже тогда, просматривая в своем паршивом провинциальном кинотеатришке киноленты с Монро, знала Заремба, что она сделает все возможное и невозможное, чтобы занять место этой пышнотелой блондинки… И теперь уж это время не за горами.

Объятая такими благостными грезами, Заремба даже не заметила, как вышла из кафе и бредет вдоль улицы. Причем двигается не в нужном направлении, а в противоположном. Спохватившись, Татьяна взмахнула рукой, и первая же легковушка остановилась у ее ног.

— В центр, — развалясь на заднем сидении, пренебрежительно бросила она пожилому водителю.

И все-таки все оставшееся до свидания время Заремба провела в тревоге. Сладостные мечты о быстрых и счастливых переменах в ее жизни то и дело пресекались сомнениями, неуверенностью, черными подозрениями. Временами казалось, что рассудок не выдержит этой борьбы. А раздеваясь в театральном гардеробе, заметила Татьяна, как нездорово блестят ее глаза, как безобразно раскраснелось лицо. Она даже прошмыгнула перед обедом в гримерную и забелила эту излишнюю красноту.

Обедала она, по обыкновению, вместе с Бабаевским в ресторане неподалеку. Чтобы скрыть чрезвычайное волнение, чтобы чем-нибудь не выдать своих сокровенных дум, Заремба бала с ним, как никогда, разговорчива и любезна. Хвалила новую постановку, за компанию ругала нелюбимого директору Пугача, строила совместные планы на лето: куда они поедут отдыхать. И только нервический — к месту и не к месту — смешок, слишком часто вылетавший из ее уст, указывал на странное возбуждение. Аркадий Григорьевич даже поинтересовался, почему она такая веселая.

Что ж, он скоро об этом узнает!

…В половине шестого Татьяна сказала, что у нее болит голова и поэтому она поедет домой. Это не выглядело подозрительным, так как она редко оставалась смотреть спектакли, в которых сама не задействована. Аркадий Григорьевич, бранившийся в этот момент по телефону, лишь одобрительно кивнул.

Два часа Заремба слонялась неподалеку от цирка. Еще за полчаса до свидания с незнакомцем она высмотрела оговоренную им афишную тумбу. Это было действительно подходящее место для встреч, ибо находилось в стороне от циркового крыльца, в стороне от путей, по которым подходят зрители. А в половине восьмого, спустя полчаса от начала вечернего представления, здесь вообще должно быть безлюдно. К слову, свой мобильник она предусмотрительно отключила.

И вот, ровно в назначенное время Татьяна заняла свое место у тумбы — тут было не до девичьих кривляний, когда намеренно опаздываешь на свидания с мужчинами, чтобы набить себе цену. Мимо нее шмыгали троллейбусы, автобусы и легковушки, двигались немногочисленные пешеходы. Как раз напротив, через проспект Скорины, находилась остановка общественного транспорта. Заремба невольно направляла туда взгляд. Что за глупость! Ведь не на троллейбусе будет добираться сопродюсер американского фильма. Но на чем же? Татьяна отошла на пару шагов от тумбы и посмотрела по сторонам: и слева и справа приближались разные люди. Но они были какие-то несолидные, в основном простые обыватели — парами, тройками, с детьми…

Наручные часы неумолимо показывали сорок минут восьмого, сорок пять… пятьдесят… ровно восемь… И с такой же неумолимостью становилось для Татьяны очевидным то, что не только никакой продюсер не подойдет к ней, а еще и насмехается над ней, хохочет, сгибаясь пополам, какой-нибудь зложелатель, который и устроил все это. Стоит он, возможно, вон за тем киоском, смотрит на нее, дуру, и потешается. А назавтра поползут по театральным углам сплетни-пересмешки…

Лютая, человеконенавистническая злоба обуяла Зарембу. Захотелось броситься на проклятую тумбу, содрать с нее афишу, с наслаждением порвать на клочки. А затем обругать прохожих ослами и сволочами. Но нельзя было показывать виду, нельзя было давать пищу вероломному наблюдателю. Она засунула руки в карманы пальто и сжала кулаки так, что длинные ногти вошли в ладони и погнулись. В глазах помутнело. Татьяна наугад двинулась прочь. Хотелось разодрать уже не афишу, а свое лицо — лицо дуры и идиотки. На дне правого кармана лежала пачка сигарет. Заремба на ощупь, не доставая пачки, попыталась извлечь сигарету, но запуталась пальцами в обертке, помяла ее, а затем, вконец взбесившись, сжала с комок, раздавила, истерзала безвинные сигареты. От этого капельку полегчало. Но только капельку…

В беспамятности добрела она до какой-то подворотни и там, в полумраке арки, приткнувшись к стене, неверными пальцами достала злополучное письмо, достала зажигалку и отдала свою обманную мечту пламени… Пока бумага не прогорела вся, пока не ожгла ей кончики пальцев, Заремба безучастно смотрело на огонь. А затем беззвучно, густо и безутешно заплакала.

28

Вечером того же дня, около шести часов, Аркадий Григорьевич Бабаевский увидал на своем столе голый конверт. Голый в том смысле, что не было на нем ни адресата, ни обратного адреса, ни каких-либо комментариев. Это неприятно удивило директора, заставило прервать работу со служебными бумагами и взять конверт. Да, повертев его в руках, Григорьевич не нашел никаких пометок. И тем не менее письмо было плотно заклеено.

Директор нажал кнопку переговорника, взял трубку и обратился к своей секретарше:

— Нина, что это за конверт у меня на столе?

— Конверт?.. А-а… Да это, наверно, от утренней почты, — вспомнила секретарша.

— Так я же его только сейчас увидал!

— А я его вам пятнадцать минут назад и принесла. Вы еще тогда по телефону кричали. Помните?

— А почему только сейчас? Почему не со всей почтой? — приставал Бабаевский, явно раздосадованный безымянным письмом.

— Сама не знаю… — смешалась Нина. — Мне казалось, я вам все занесла. А недавно гляжу — какой-то конверт лежит… Подумала — с утренней почты выпал.

— Ну ладно… — буркнул Аркадий Григорьевич и выключил переговорник.

Он небрежно разорвал конверт. Текст был выведен на принтер, причем затейливым, вычурным шрифтом.

«Высокоуважаемый Аркадий Григорьевич, — читал директор, — пишет Вам постоянный, многолетний, преданнейший зритель Ваших постановок. Безмерно ценя Ваш дар режиссера, а также осознавая Вашу значимость в белорусском культурном процессе, хочу выразить озабоченность тем, что актриса Татьяна Заремба, которая небезразлична Вам не только как исполнительница ведущих ролей, но и по вполне понятным сердечным причинам, не ценит Вас надлежащим образом и ведет себя аморально. Пользуясь безмерным доверием и простодушием гениального человека, эта особа, к сожалению, не хранит женской верности, о чем с грустью и болью недавно узнал. Дабы не показаться голословным, скажу, что в данный момент, когда вы напряженно готовитесь к спектаклю, Заремба находится на свидании с одним российским продюсером, которого также намеревается захомутать в своих корыстных целях. А именно получить место в его дорогостоящем и престижном фильме. Вы, конечно, можете сейчас набрать номер ее мобильного телефона и удостовериться, что он коварно отключен. Однако лучше всего послушайтесь моего дружеского совета и бросьте, бросьте совсем эту ничтожную личность, эту жалкую интриганку, вернитесь в семью и радуйте в дальнейшем зрителей своим режиссерским талантом.

Всего Вам доброго, уважаемый Аркадий Григорьевич, и простите, если немного Вас огорчил. Но невозможно было молчать.

Благожелатель».

Минуты три просидел Аркадий Григорьевич недвижимо. Тупо и рассеянно смотрел на письмо. Затем встрепенулся, схватился за телефонную трубку и тут же, как ошпаренный, отнял от нее руку. Обхватил голову, в которой не было никаких конструктивных мыслей — словно ударили Бабаевского по затылку мешком с овощами. Вскочил, торопливо и бесцельно заходил по комнате. Сел на диван, выудил из кармана мобильник, стал лихорадочно нажимать кнопки. Но не набрав до конца, как-то трусливо выключил аппарат и воровато спрятал его назад в карман.

Наконец мозг начал оценивать произошедшее. Вернулась и возможность действовать. Бабаевский подлетел к столу, включил переговорник и с деланным спокойствием произнес:

— Нина, зайди ко мне.

Затем оббежал стол, плюхнулся в рабочее кресло и стал ждать. Руки, лежавшие на столешнице, не находили себе применения и хватали то очки, то карандаш, то авторучку. Причем заметно подрагивали. Григорьевич спрятал их вниз.

Нина что-то закопалась и не приходила. Это рассердило директора и еще раз напомнило о том, что надо все-таки сдвоить их кабинеты и сделать общий вход — чтобы все посетители проходили через секретаршу, а он, в свою очередь, мог ее, как говорится, рукой достать. Заметим, что этот вопрос беспокоил Аркадия Григорьевича по меньшей мере последние два года, но не давало его разрешить одно важное обстоятельство: как быть с интимными свиданиями в кабинете, к которым, как к наркотикам, пристрастился Бабаевский? И как найти компромисс? А пока суть да дело, приходилось аукаться с секретаршей посредством переговорника и, вот как сейчас, ждать, пока она выйдет из соседнего кабинета, замкнет его и только тогда достигнет директорской.

Наконец Нина, как всегда без стука, нешироко открыла дверь и проскользнула в кабинет Бабаевского. Это была сухощавая рыжеволосая женщина лет сорока пяти, не красавица, мать троих детей, верная жена. А самое главное — прилежный работник и человек, безмерно преданный Аркадию Григорьевичу.

Секретарша деловито приблизилась к директору и вышколено замерла.

— Слушай, Нина, ты точно помнишь, что этот конверт пришел с утренней почтой? — спросил Аркадий Григорьевич, необычайно, как заметила секретарша, взволнованный; конверт он держал в руках.

— По правде говоря, не могу утверждать, — призналась Нина. — Я увидела, что лежит письмо и решила, что оно вывалилось из общей кучи… Вы же знаете, сколько у меня бумаг на столе. Ведь он мог упасть на другую стопку и затеряться… Тем более — белый, без надписей.

— Так… — в задумчивости мял щеки пальцами Бабаевский. — Ну хорошо. А почту ты сама забирала?

— Конечно. Как всегда — у вахтера. Мне только заказные письма прямо в кабинет доставляют.

— А подбросить этот конверт не могли? Кто к тебе после обеда заходил?

— Ну, скажете тоже! — улыбнулась секретарша. — Да человек тридцать было, Аркадий Григорьевич. Ведь вся документация через меня.

— Из чужих кто-нибудь заглядывал?

— Да. — Нина попробовала вспомнить несколько человек.

Затем перебрали актеров и режиссеров, которые по делу и без появлялись в секретарской после обеда. Оказалось — чуть ли не треть театра.

— Ладно, Нинок, — сказал Бабаевский. — Я только прошу тебя в дальнейшем не принимать никаких анонимных писем. Серьезно прошу, — он сделал ударение на слове «серьезно». — Ты слышала, что в Америке письма с зараженным микробами порошком присылают?

— Да… — испуганно взглянула на него Нина.

— А поэтому приказываю тебе их не вскрывать, а нести в мусорку, что на заднем дворе. Уяснила?

— Ага…

— Ну вот и лады. — Бабаевский поднялся с кресла. — Иди занимайся, если сеть дела. Если нет — можешь идти домой.

Нина кивнула, повернулась, как солдат, и мерно процокала к выходу.

Аркадий Григорьевич, чуть только она вышла, устремился к двери и два раза крутанул барабан верхнего замка. Вернувшись к столу, уселся на рабочее место, снял телефонную трубку и набрал номер своей квартиры. Квартира молчала. И вот только сейчас со всей выразительностью дошло до него то, что вовсе не важно, кто и как переслал ему анонимное письмо, а важно, что все сказанное там — правда. Невидимый обруч сжал виски директора. От неизбывности этой чудовищной правды, от ее вопиющей жестокости захотелось спрятаться под стол, закрыть глаза и зажать уши ладонями.

«Она ведь сказала мне, что пошла домой. Как же так?» — растерянно, по-детски наивно повторял про себя Бабаевский, раз за разом набирая домашний номер — будто бы число наборов что-то меняло. Затем схватил окаянное письмо и еще дважды его перечел. Мобильник! Там сказано про мобильник». Ну конечно, она просто вышла в магазин за хлебом, у них как раз кончился вчера хлеб — они еще, помнится, из-за этого поссорились. Обнадеженный Григорьевич набрал номер Татьяниного мобильного телефона. Но незнакомый благозвучный голос сообщил, что «номер сейчас недоступен для приема или отключен». От слова «отключен» Бабаевского охватило смятение. Он еще раз уставился в анонимное письмо и быстро нашел: «Вы, конечно, можете сейчас набрать номер ее мобильного телефона и удостовериться, что он коварно отключен», — так советовал незнакомый доброжелатель.

Все, что происходило с Бабаевским в последующие несколько часов, не подлегало никакой логике. Его вело одурение.

Где-то без пятнадцати семь, невзирая на спектакль и приглашенных им же высокопоставленных гостей, выбрался директор из театра через черный ход и, расстегнутый, без перчаток и шапки, помчался в сторону проспекта. Поймал такси и взял направление на свой дом. А вернее, не свой, а Зарембы. Причем эта однокомнатная, если верить письму, очень скоро может закрыть для него свою гостеприимную дверь. Но о том директор не думал. Ужасная, сокрушающая ревность душила его. В подъезд он ворвался ураганом и едва не сбил с ног старушку, спускавшуюся ему навстречу.

Достигнув двери, Аркадий Григорьевич дал продолжительный непрерывный звонок, а после замолотил по ней кулаками. В дикарской ярости он даже забыл про ключи. Затем все-таки выудил связку ключей и долго не мог отыскать нужные, долго не мог попасть в скважину… Квартира была пуста и точно в таком же виде, в котором утром оставил ее Бабаевский. Но именно это и давало основания полагать, что Танька здесь не появлялась. Не было ни ее пальто, ни сапог, не было вообще никаких следов прихода его сожительницы. «Она меня обманула, — депрессивно зашептал Бабаевский. — Она же сказала, что пойдет домой. Как же так?» Он без сил опустился на диван и с полчаса просидел в вялом бездумье.

Встал с дивана директор постаревшим лет на десять — не злой, не обуреваемый жаждой мести, а какой-то квелый и безразличный. Вышел из квартиры и начал спускаться по лестнице. И тут что-то словно стукнуло ему в затылок: Григорьевич обернулся и посмотрел на дверь. «В последний раз», — уверенно прозвучало в его голове, и вдруг со всей отчетливостью представилось, как в следующий раз встретят его перед этой дверью два его чемодана — черный и рыжий, большие выпуклые чемоданы; а выставит их какой-нибудь задорный молодой здоровяк. Хорошо еще, если тумаков не навешает.

Простоволосый, в расстегнутом пальто, брел Бабаевский куда глаза глядят. А привели его они сначала в какую-то рюмочную, за стойку со спиртными напитками. Григорьевич еще довольно сносно помнил, как заказал два раза по сто граммов водки. Закуски не брал. Дальнейшее запечатлелось неопределенно и какими-то беспорядочными отрывками. Помнит только, что очутился возле него сочувствующий товарищ — низкий невзрачный мужик в потертой куртке, — которого директор поил, угощал, которому жаловался на жизнь. Стояли они, кажется, за стойкой бара, потом сидели за столом, потом опять стояли за другой стойкой, вероятно — уже в другой рюмочной. Затем ехали на такси, долго и тряско ехали… Смутно проступал в сознании продуктовый магазин на широченной улице, затем — подворотня и мрачный подъезд, бутылка, которую они пили с мужиком в очередь с горлышка… А потом произошло что-то невообразимое: сочувствующее лицо собутыльника внезапно сделалось отчужденным и злым, он схватил Аркадия Григорьевича за отворот пальто и стал что-то требовательно кричать. Бабаевский вслушивался и не воспринимал задурманенным умом, чего мужик хочет. Тогда собутыльник рванул его на себя за отворот, ударил лбом в зубы и тут же, не медля, — в пах ногою. От пронзительной боли сознание вернулось на миг к Бабаевскому, он выпрямился и обрушился на невзрачного мужика всей своей массой, подмял… Но что-то навалилось на него с боков и сверху, чьи-то кулаки замолотили по голове и спине. Его свергли вниз и били ногами…

29

Сегодня, в последний день февраля, Валерий Викторович Одынец в обед сорвался с работы и поехал домой. Причина была та, которой он больше всего боялся за последние три месяца: Одынцу позвонили из клиники для душевнобольных и сообщили, что его брат, Олег Викторович, находится «в критическом состоянии». Что означало — при смерти. К этому шло давно. От длительной неподвижности возникли проблемы с почками, к тому же отказывало сердце, а многочисленные пролежни отравляли кровь, истощая и без того донельзя ослабевший организм несчастного Олега.

Валерий Викторович сделал крюк и заехал домой. Он долго и бестолково переодевался, доставал какие-то мешки и сумки, несколько раз пересчитал в кошельке деньги и только тогда понял, что это ему не нужно, что он просто тянет время от страха перед недалеким свиданием. Он опустился на диван и рассеянно уставился на книжную секцию, занимавшую противоположную стену от пола до потолка. Все мудрецы, жившие и живущие на земле, мысли которых были собраны на этих полках, вряд ли смогли бы утешить сейчас Одынца. Не смогли бы по той простой причине, что сами смертные. А Валерий Викторович должен был ехать сейчас на свидание со смертью — он со всей неотвратимостью предчувствовал это.

Лишь одна книга привлекла его внимание, — та книга, которая никогда не ставилась им в один ряд с остальными. Она и сейчас лежала на тумбочке, в изголовье дивана. Одынец взял ее в руки, раскрыл и, не листая, тут же прочел следующее: «Еще немного, и мир уже не увидит Меня; а вы увидите Меня, ибо Я живу, и вы будете жить» (Иоанна 14 : 19).

Вскоре он уже трясся на маршрутном автобусе по городу, который с приближением календарной весны и не думал избавляться от снега. И хоть мороз был слабый, градусов пять — не более, чувствовалось, что люди и птицы, витрины и киоски, тротуары и улицы сильно устали от зимы.

На окраине Валерий Викторович пересел на другой маршрут, вывезший его за город и в скором времени домчавший до привычного высокого забора клиники для душевнобольных. Эта каменная стена, а также и двор и строения давно уже перестали смущать Одынца. Он был здесь постоянным посетителем. Не мог только спокойно смотреть на больных, встречавшихся ему на территории и в коридорах клиники. Валерий Викторович невольно прищуривал глаза и видел только их размытые фигуры, слышал голоса, на лица же взглянуть не отваживался. Ему хватало и измученного лица брата, уже четверть века, день за днем, стоявшего перед ним. Он при всем желании не смог бы забыть это лицо, потому что то был, по сути, сам Валерий Викторович Одынец — близнец больного Олега.

Но сейчас, как никогда страшно, поразили Валерий Викторович бледность лица брата, слежавшиеся реденькие волосы, синие круги под глазами. Олег находился в реанимационном боксе. Он полулежал на нескольких подушках, подоткнутых под спину и голову, в больничной пижаме, накрытый казенным одеялом по грудь; тонкие руки были вытянуты вдоль тела, поверх одеяла. Поражала скелетная худоба пальцев брата, а также костистость лица. Валерий Викторович и сам был человеком сухощавым, но никогда не думал, что имеет такой уродливый угловатый череп, такой острый нос, такую выпяченную вперед нижнюю челюсть.

Брат лежал один, соседняя койка была аккуратно застлана. На тумбочке Олега стояли два пустых и один полный баллоны для капельниц. Стойка капельницы возвышалась по левую руку от брата. Воздух в боксе не показался несвежим, однако сильно пахло хлоркой и лекарствами.

Олег вяло перевел взгляд на Валерия Викторовича, и — удивительно! — впервые за последние два года в нем мелькнула радость. Так по крайней мере показалось Валерию.

— Это я, Олежек, — тихо сказал он, приблизился и стал над братом.

— Сядь, Валерка, — слабым, но, как показалось, вполне вразумительным голосом произнес Олег и показал глазами на табуретку, стоявшую у самой койки, по правую руку от него.

Валерий Викторович хотел ответить, но в горле образовался давящий комок. Он насилу не разрыдался. Сел на указанное братом место.

— Что там на дворе? — все тем же слабым и непривычно внятным голосом спросил брат.

— Последний день зимы, Олежек, — механически пробормотал Валерий; за два года — с той поры, как брат впал в беспросветное сумасшествие — он разучился с ним общаться как с равным.

— Зима… — раздумчиво произнес брат. — Я забыл, как она выглядит…

«О, Господи, дай мне силы сдержаться», — подумал Валерий, так как надрывный спазм сжал носоглотку.

— Зато я вижу снег… Вон, в окне. — Олег показал глазами на узкое высокое окно, снизу, на три четверти, закрашенное под зеленый цвет стены. — Снег шел вчера, и три дня назад… Три дня назад он был особенно красив… Знаешь, Валерка, там… — он хотел показать правой рукою, но лишь перебрал пальцами, — там, под окном, вечером включается фонарь и чудесно подсвечивает стекло… Если идет снег… — больной запнулся и облизал пересохшие губы, — то снежинки кажутся такими прекрасными… И каждая имеет свою душу… Это мотыльки, которые прилетают меня проведать…

«Боже, помилуй его душу, — сказал про себя Валерий, невольно отведя взгляд от глаз брата. — Нет, уж лучше полное сумасшествие, чем осознавать свое медленное умирание…»

— Все будет хорошо, Олежек, все будет хорошо… — только и сумел он из себя вытиснуть.

— А знаешь, мне уже лучше, мне значительно лучше в последнее время. — Голос Олега, хоть недужный и надтреснутый, ужасно походил на голос брата.

И вдруг холод опоясал Валерия Викторовича — стало жутко от того, что представилось, как он сам — через тридцать лет или через три месяца — тоже окажется на ложе смерти: с костистым синюшным лицом, с прилипшими ко лбу редкими прядями, с немощными руками-проволоками. Но в одном будет их разница — в том, что не придет к Валере брат Олег, не придет никто… Невыразимое отчаяние овладело Валерием Викторовичем. Захотелось упасть перед братом на колени, целовать руки, вымаливать прощение за свое здоровье и трезвый рассудок. Но не смог, боясь нарушить относительный покой несчастного, а лишь напрягся всеми мышцами. А тот будто почувствовал душевную борьбу брата и произнес:

— Ты не жалей меня, брат. Каждому свое. Видишь, я в ясном уме, а это хорошо. — Олег вымучил на своем лице чуть заметную улыбку. — Я хочу тебе сказать пару слов…

— Конечно, — с готовностью подхватил Валерий Викторович, — конечно, говори, я…

— Ты затвори, пожалуйста, поплотнее дверь, — брат даже слегка кивнул подбородком в ее сторону.

В двери и правда была щель сантиметров десять. Валерий встал и затворил ее. Вернулся к Олегу.

— Слушай, брат, слушай меня внимательно, — голос больного немного окреп, выровнялся. — Я знаю, что со мной происходило все эти годы… теперь знаю… Ад бывает и на земле, Валерка, прямо на нашей земле… Я там был — так было нужно…

«Он опять бредит!» — с жалостью подумал Валерий Викторович, но слушал внимательно.

— Тот ад, где я находился, — это только отражение, только слабое подобие настоящих страдалищ Вселенной… Тех страдалищ, где томятся души грешников… О! Мне лишь однажды позволили туда заглянуть… туда — в потусторонний ад… Это ужас, Валерка! Я скажу тебе больше: если бы человек, живущий полнокровно, тот самый простой обыватель… увидел на мгновение настоящее пекло, он бы… он бы, наверно, умер от отчаяния… А если б не умер, то уж зарекся бы не грешить до скончания века. Да что там обыватель, брат! Убийца детей, насильник, уничтожитель целых народов мигом бы сделался кроткой овечкою, если б туда заглянул… Он бы на землю упал, целовал бы ее в слезах… он бы на животе пополз до самого гроба Господня… тысячи километров одолел бы на животе, чтобы вымолить себе прощение… Только не дано им туда заглянуть! — болезненно, тонко воскликнул Олег и сбился с дыхания.

«Это, видимо, агония», — мелькнуло в голове Валерия Викторовича.

Он уже хотел выйти и позвать медсестру, но брат неожиданно поднял бессильную, казалось бы, правую руку и положил ее на колена Валерия.

— Погоди, брат, погоди, милый, дослушай… — Его голос теперь звучал сиплой фистулой. — Никто бы не только не грешил, если б знал последствия… но жил бы в бесконечной любви, в согласии со всем окружающим: с людьми, птичками, со зверями и червячками… Про червячков отдельно скажу… Не обижай их, Валерка, ни словом, ни действием… Существа они самые чистые, хоть и живут в земле, во тьме кромешной… Потому что не едят они живой плоти, а только навозом питаются… Человек животных уничтожает, рыбок и птичек… И те, в свою очередь, поедают друг друга… А червяк, он не то что живое существо не съест, он травинку грызть не станет… он лишь мертвым питается… он наш санитар, он безгрешен…

«Бедный, бедный мой брат!» — скорбно смотрел на Олега Валерий Викторович.

— Ты про тот ад людям передай… чтобы страх Божий они не теряли… Жалею их, и убийц, и насильников, и самоубийц, и предателей ой как жалею… Нет в них Христовой любви, так пусть хоть на страхе адском держатся… Про червяка пусть помнят, не обижают путь червячка — он за них на том свете заступник.

Брат прервался, чтоб отдышаться. Облизал губы. В его глазах появился лихорадочны блеск. Валерий Викторович с тревогой коснулся его руки — та была горячая, но не сильно.

— Тебе нельзя утомляться, Олежка. Вон и лоб вспотел… — Одынец достал носовой платок и вытер несколько капелек со лба брата. — Полежи тихо… А я медсестру приведу…

— Не надо, Валерка, не надо сестру… Я их боюсь… хоть и никогда зла от них не было… Я буду тихо говорить… уже скоро закончу… А ты не перебивай… не перебивай, даже когда не согласен со мною…

Валерий Викторович взял и гладил его сухую руку.

— Помнишь… Помнишь двор наш на старой квартире, на улице Восточной?.. Тенистый такой, укромный дворик…

— Помню, Олег. Конечно, помню…

«Господи, да я ведь я никогда и не вспоминал про тот дом!»

— Ни о чем не жалею… нисколько не ропщу на судьбу… А по двору тому скучаю… Каштан у нас под окном рос. Чудесно так зеленел, пахуче… И цвел каждый май… Помнишь?

— Помню… — Валерий Викторович уже не мог сдерживать слез, они градом катились по его щекам.

— А под каштаном тем скамейка стояла, желтая, с синей спинкою… Я там сидеть любил… особенно весною и летом… И смотреть, как двор наш живет… голоса его слушать… Солнце гуляет по травке, по дорожкам, по белью развешенному, голоса человеческие мечутся между зданий, глушатся зеленью… А я на арку смотрю, что в противоположном конце двора. Оттуда наши родители с работы возвращаются… Увижу их и бегу галопом, целуюсь… А мама то конфетку с сумки достанет, то печенье, а то и мороженное…

— Господи, а я?! Где же я был тогда, Олежек?! — вскрикнул Валерий и сам испугался громкости своего голоса.

— А ты?.. — удивленно и ласково посмотрел на него брат. — А там же, там же неподалеку. С мальчишками.

— А я… я разве не встречал вместе с тобой папу с мамой?! — Валерий Викторович начисто забыл подробности тех лет.

— И ты встречал, Валерик… И ты тоже… А только ты все больше с мальчишками играл, тебе было домой не загнать… — Олег помолчал немного. — Ты свези меня, брат, в наш дворик. Как потеплеет, свези… Мне б одним глазком взглянуть на него, под каштаном тем посидеть, понаблюдать за той аркою, откуда папа с мамой выходили…

Одынец не мог говорить из-за мучительных спазмов, разрывавших его горло и грудь. И вдруг — только в эту секунду! — вспомнил он, что нет, несколько лет уж нет ни двора их старого, ни дома: снесли их, уничтожили; новостройки там возвышаются горделивые… Ни каштана нет, ни арки той сокровенной…

— Хорошо, Олежек! — отчаянно вскрикнул он. — Завезу, покажу… побываем в нашем дворе… Мы с тобой еще поживем, братец. Правда? — Он стал на колени перед койкой и припал к груди Олега, рыдая. — Все сделаю, все что ни пожелаешь… А пока… Хочешь, я тебя домой заберу? Скоро весна, зелень, сады зацветут… А? Поедешь, Олежек?

— Поеду… — задумчиво, уперши взгляд в потолок, сказал брат.

— Так я побегу сейчас, с главным переговорю… Ты подожди… Я упрошу его тебя отпустить… упрошу непременно… — Он вскочил на ноги. — Подождешь? Я мигом.

— Подожду. Спасибо… Спасибо тебе, Валерик. — Брат смотрел на него совершенно ясным, не замутненным многолетним сумасшествием взглядом.

Валерий Викторович как мальчишка бросился из палаты сломя голову. В палату как раз входила медсестра.

Он долго, слезно и сбивчиво уговаривал сухощавого главврача — старого еврея с чрезвычайно ласковыми влажными глазами. Тот смотрел на Валерия Викторовича и лишь с сожалением подергивал головою. Марк Евсеевич знал, что не сможет выписать Олега Одынца… Более того, он знал, что остаток жизни Олега измеряется не днями — часами. Об этом однозначно говорили после утреннего осмотра и уролог, и кардиолог, и терапевт… Через десять минут этого надрывающего нервы спора врачу позвонили, он попросил Одынца обождать и торопливо вышел из кабинета.

В его отсутствие распаленный мозг Валерия Викторовича изобретал головоломные аргументы, чтобы убедить доктора отпустить Олега домой. Одынец возбужденно вышагивал по помещению, размахивал руками, разговаривая сам с собою… Он знал, что ради предсмертной воли брата пойдет на все. Он сам стоял на грани сумасшествия…

За окном опять пошел снег. Нескончаемая, неизбывная, мучительная зима!

…Дверь отворилась как-то медленно и несмело, и Марк Евсеевич вошел в кабинет — понурившись, с опушенными в карманы халата руками.

— Доктор! — метнулся к нему Одынец. — Я вас прошу… доктор!

— Не нужно, Валерий Викторович… Не нужно… — Врач остановился посреди комнаты и виновато взглянул на просителя своими добрыми, во всегдашней влажной поволоке глазами. — Ваш брат скончался… Только что… извините…

30

С той самой ночи, когда Сергей впервые залез к Свете Стречень через окно, прошло около двух недель. За это время подобные сношения сделались регулярными: через ночь, редко — через две. Кроме того, Сергей несколько раз водил ее в рестораны.

Оглушенная романтикой ночных свиданий, Света лишь недавно начала возвращаться к действительности, осознавать, что происходит между ними что-то удивительное и непонятное — не как у людей. И дело тут даже не в тайных посещениях через окно, не в пылкой возне в непрочно запертой комнате, когда родная мать спит от них через стену. Нет. Наибольшее беспокойство вызывало у Светы то, что она, по сути, ничего про Сергея не знает. Возлюбленный сам не рассказывал о себе. Редкие и несмелые попытки Светланы проникнуть в тайну его жизни заканчивались безрезультатно. Сергей или переводил ее вопросы на шутку, или вовсе отмалчивался. Впрочем, все это не сильно огорчало влюбленную Свету, поскольку с лихвой компенсировалось происходящим между ними в спальне. Но только до вчерашнего дня…

Позавчера Сергей подарил ей кольцо и серьги. Красивые, желто-блестящие, с камешками — это, пожалуй, все, что могла Света про них сказать. Как каждая нормальная женщина она обрадовалась преимущественно не ценности подарка (тем более что в этом не разбиралась), а вниманию, проявленной со стороны любимого человека. На следующий день, совершенно без пошлой мысли похвастаться, она надела упомянутые украшения и отправилась в институт, на занятия. Но там произошло что-то из ряда вон: около Светы стали скапливаться знакомые и малознакомые парни, а девчата из группы бросали на нее изумленные, завистливые взгляды. Ближайшая подруга Ира Каролич так и прямиком спросила, откуда у нее такие классные серьги и кольцо. Пришлось солгать, что как-то подарил отец. Солгала и тут же задумалась: зачем? Отчего бы не сказать правду? И поняла Светлана, что вот как раз правды она более всего и боится. Слишком уж вязались те шикарные рестораны, куда водил ее Сергей, с этим ценным подарком, а также с непробиваемой его скрытностью… Она попыталась вытеснить из головы такие неприятные мысли, и это ей в основном удалось. Домой Света ехала в хорошем настроении, предчувствуя вечерний звонок Сергея по телефону, его пьянящие нежные слова.

Однако в троллейбусе сосед по сидению, пожилой грузноватый мужчина в дубленке, долго откашливался и хмыкал, точно на что-то решаясь, а затем тронул Свету за плечо, склонился и шепнул ей на ухо: «Вы меня, ради Бога, извините, но я бы вам посоветовал все же перчатки надеть…» — И многозначительно кивнул на ее кольцо. Смущенная Света хотела было открыть рот, даже возмутиться хотела, но мужчина заговорщицки приложил указательный палец к губам и снова зашептал ей в самое ухо: «Поверьте, я старый ювелир и знаю цену вашему кольцу… и серьгам. Такие вещи, гражданочка, небезопасно в общественном транспорте напоказ выставлять — снимут, и моргнуть не успеете. Наденьте, наденьте свои перчаточки…» Свете стало не по себе от этих слов, она поспешно натянула перчатки, которые ранее сняла, чтобы пробить билет. Когда же шла домой, ей в каждом встреченном мужчине виделся потенциальный грабитель, который бросится выламывать ей правую кисть, или с мясом вырывать серьги. Арку, ведущую во двор, Светлана миновала бегом; стремглав промчала и три лестничных пролета до квартиры. Украшения она, разумеется, сняла перед дверью, сунула в сумочку. Мамы дома не оказалось, и поэтому удалось как следует припрятать Сергеевы подарки. Но вопрос, как с ними быть, остался нерешенным.

До сегодняшнего вечера Света думала это как-нибудь замять, то есть ничего Сергею не говорить насчет серег и кольца. Она небезосновательно полагала, что излишние вопросы могут испортить их отношения. Но сегодня Сергей снова, чуть перебравшись через подоконник, расцеловал ее и вытащил из кармана продолговатый бархатный футлярчик. В нем лежали бусы. Света смешалась, однако подарок приняла, поблагодарила. Понятно, что подозрения относительно цены и происхождения «подношений» Сергея только возросли…

Прошло два часа, как они лежали в постели, настенные часы отстучали половину четвертого. В комнате властвовала непроглядная темень, поскольку на переулке, что под окном, фонари не то что не включались — их не было. Отдельные же прожекторы на прилегающих к переулку фармацевтических складах были направлены в глубь территории; отраженный и рассеянный их свет преграждал высокий бетонный забор. Темень спальни хорошо сочеталась с тишиною, лишь изредка прерываемой осторожными шевелениями, до предела приглушенным шепотом и как будто звуками поцелуев.

— Сергей, ты меня извини, но я не могу принимать таких дорогих подарков, — прошептала Света немного громче обычного.

— Да брось ты — дорогих, — небрежно ответил Сергей.

— Дорогих, — упрямо повторила Света, — я знаю, что это дорогие украшения.

— Ну и что! — глухо воскликнул Сергей. — А хоть бы и дорогих? Что, я не могу сделать подарок своей любимой женщине? Даже было бы странно, если б я дешевку тебе подарил… В старину мужчины к ногам любимых головы врагов приносили! А ты говоришь…

— И все-таки я не могу принимать таких подарков.

— Почему! Почему не можешь?

— Не догадываешься?

— Не догадываюсь и догадываться не хочу.

— А я тебе подскажу. Дело в том, что мы с тобой здесь не первую ночь… развлекаемся, но я ничего о тебе не узнала… — Света сделала намеренную паузу, но Сергей притих, не отвечал.

— Я от тебя ничего не скрывала: где учусь, кто мая мама, даже про отца своего чокнутого рассказала… А ты? Почему ты от меня таишься. Я тебе враг, Сергей? Скажи…

Тот шевельнулся в кровати и, еще чуть помолчав, произнес:

— Все так, все верно, Светик… Ты имеешь право знать обо мне больше. И я даю тебе слово, что послезавтра приглашу тебя в гости… что все о себе расскажу. Хотя… как учит меня жизнь, зачастую не знать, лучше, чем знать…

— Что ты этим хочешь сказать?

— А то: разве нам не чудесно вдвоем? Разве нам, если мы включим сейчас свет, будет теплее, уютнее?.. Мы будем крепче любить?

— Не понимаю… при чем здесь…

— Я только хочу сказать, что от добра добра не ищут… Ну а насчет украшений, что я тебе подарил, то не беспокойся — они не краденые… Слово даю. А не приглашал я тебя в свою квартиру потому, что живу, так сказать, по-холостяцки… И мое жилище, в своем повседневном виде, вряд ли бы тебе понравилось… Бардак там, Светик, невообразимый холостяцкий бардак.

— Ну так я тебе убрать помогу…

— Ни в коем случае! — испугался Сергей. — Это для меня дело чести. Дай только сутки, и квартира моя заблестит… Короче, послезавтра я за тобой заеду… часиков так… в шесть вечера. Идет?

— Идет. На машине?

— На машине, конечно.

— Договорились.

Тут они замолчали, и минут пять раздавалось шевеление и чмоканье.

— Слушай, чуть не забыла, — ожил наконец прерывистый Светин голос. — Нам теперь надо быть осторожнее.

— Это как? — веселым шепотом спросил Сергей.

— Ну… как бы тебе сказать… У нас теперь еще один человек ночует… кроме мамы.

— Кто такой? Свояк, родственник?

— Да в том-то и дело, что не свояк и не родственник, а… тут целая история.

— Ну?

— Словом, вчера вечером мама возвращалась с гостей, где-то в половине двенадцатого… и наткнулась на лестничной площадке, между этажами… на человека, лежащего на полу. Он услыхал ее шаги, зашевелился, застонал и попросил помочь. Мама сходила домой, разбудила меня. Взяли фонарик. Короче, этого человека подпоили, заманили в подъезд, избили и ограбили… Лицо его было в кровоподтеках, синяках… пальто в грязи и пыли, порванное. Он даже не мог встать на ноги, и мы насилу дотащили его до квартиры.

— Так зачем же сразу в квартиру? — удивился Сергей. — Надо было милицию вызвать. Может, это обычный бомж или уголовник?

— Какой бомж! Тут самое интересное и начинается. Знаешь, кем он оказался?

— Ну.

— Директор драматического театра, известнейший режиссер.

— Директор театра?

— Да, директор театра. Причем мы с мамой раньше на его спектакли ходили. Вот как в жизни бывает!

— Да что за чушь — директор! — недоверчиво проворчал Сергей. — А вы проверяли?

— Представь себе, проверяли! — задорно сказала Света. — Карманы у него злодеи вычистили, там ничего не было. Зато утром мы нашли на площадке, где он лежал, и паспорт, и удостоверение… как его… залуженного деятеля искусств. Это Аркадий Григорьевич Бабаевский, известнейшее в Беларуси имя!

Сергей ничего на это не ответил.

— Неужели не слыхал про такого? — продолжала Света восторженным голосом.

— Да… слышал… вроде бы, — пробормотал Сергей. — Что-то слышал, наверно…

— Короче, у него там проблемы с семьей… он пока у нас поживет.

— У вас?! — с неожиданным неудовольствием воскликнул парень.

— Да… А что? — удивилась Света его тону.

— Да как же — чужой человек, а вы так легко его пускаете! Ерунда какая-то…

— Да чего ты горячишься? Тебе какая забота?

— Ничего не понимаю… Две женщины привечают совершенно незнакомого человека. Невероятное легкомыслие! Да у вас же две комнаты всего!

— Так он на кухне, на раскладушке спит.

— Круто! — фыркнул Сергей и нервно хихикнул. — И долго он здесь собирается… проживать?

— Не знаю… Ну, попросил несколько дней. Да что ты так переживаешь!

— «Переживаешь»! Чужой мужик спит в трех метрах от моей любимой женщины, а я радоваться должен?! Какой-то пьянтос и старый развратник…

— Почему он пьянтос и развратник? Чего ты незнакомого человека ругаешь?

— А потому пьянтос, что вы его в стельку пьяным нашли! А потому развратник, что поселился у незамужних женщин! Сволочь!

— Ну, не ожидала я от тебе такого, Сергей…

— Конечно, — в голосе парня прозвучал ядовитый сарказм, — ты ожидала, что я в ладошки захлопаю и побегу с ним расцеловываться!.. — И тут же добавил чуть поспокойнее: — Слушай, а как, интересно, ты в туалет по ночам будешь ходить? Ведь у вас кухня как раз напротив туалета. И ты, молодая девушка, в ночной сорочке… А дверь в кухню, небось, прозрачная? А?

— Я не буду отвечать, если со мной таким тоном…

— Ну и не отвечай, а я пойду! — Сергей подхватился с кровати и начал возиться в темноте.

— Куда ты пойдешь — самая ночь! — встревожилась Света и тоже соскочила на пол.

Она попыталась помешать Сергею одеваться, но парень ее отстранил.

— Тс! Ты что — сдурела? Сейчас твой директор примчится.

— Куда ты, я тебя спрашивая, попрешься посреди ночи? — взволнованно шептала Света.

— Не проблема, — уже не так сердито, с примирительными нотками в голосе сказал Сергей. — Выскочу на проспект, там в любое время мотор можно поймать.

— Да обожди ты хоть два часа.

— Не могу. Что-то нервы мои расходились.

— Ну чего ты на это так среагировал? Ну поживет он несколько дней и съедет.

— Ладно, Светик, — в темноте раздалось несколько торопливых поцелуев, — не будем об том. А послезавтра — как и договаривались. Хорошо?

— Хорошо…

— Не обижайся.

Они привычно отворили окно, перебросили веревочную лестницу, и несколько минут спустя Сергей твердо стоял на земле. Он прощально махнул рукой и заспешил налево, чтобы завернуть за угол дома.

31

Последний месяц Анжела Гольцева жила в постоянном стрессе. Все было не так, все из рук валилось. А главное, донимали еженощные звонки по телефону от какого-то выродка. Редкую ночь не было этих мучительных звонков. И даже когда телефон молчал, то все равно не могла спать спокойно Анжела, поскольку каждую минуту ждала, что затрещит постылый аппарат, и придется галопом лететь к нему, чтобы сын не проснулся.

На том конце линии, когда Анжела брала трубку, зловеще молчали. И это больше всего растравляло ее нервы. Иной раз хотелось поднять телефон над головой и со смаком разбить об пол. Подмывало выкрикнуть в трубку проклятия ночному домогателю, послать его к лешему. Но не решалась на это Гольцева, а лишь, сняв трубку, с трепетным сердцем припадала к ней и трусливо вслушивалась в тишину. Она почему-то была уверена, что это проделки ее ненавистного мужа, который и из тюрьмы, через своего пособника, хочет ее доконать. А может?.. Нет, она даже думать себе не позволяла про это «может» — про то, что Антон вышел на волю и, прежде чем нанести смертельный удар, с наслаждением истязает ее душу. А на волю он мог выйти не иначе, как посредством побега… Это было самым ужасным, что могло случиться, и Гольцева всячески отгоняла, отталкивала от себя такие догадки. И, разумеется, не могла от них избавиться — не давали ночные звонки.

А еще Виталик, сожитель, стал ночевать у нее все реже, ссылаясь на жизненные трудности и проблемы, которые он должен решить. Приходил хорошо если раз в неделю, был неразговорчив, уныл, неизменно приносил бутылку дешевого вина... Нет, не могла Анжела делиться с ним своими тревогами.

К тому же сын Андрейка стал на себя не похож, забросил учебу, получал тройки и двойки, а один раз жестоко избил одноклассника. Анжелу вызвали в школу, и произошел нелицеприятный разговор с классным руководителем, а также пришлось просить прощение у родителей избитого мальчика. Сам Андрейка на ее упреки не реагировал, уроки по-прежнему готовил как попало, а все больше просиживал в уголке с приключенческими книжками. Читал запоем. Анжела не знала способа, как заставить Андрейку взяться за ум, кроме физического наказания. Но это, учитывая его заиканье, было недопустимо.

Однажды в субботу, после трех ночных звонков, раздававшихся с двухчасовыми промежутками, Гольцева отважилась на отчаянный шаг. Отправив Андрейку в школу, она непредусмотрительно легко оделась и поехала в противоположный конец города, где в довоенной четырехэтажке, в коммунальной комнате, проживала ненавистная ей свекровь. Нет, Анжела не пошла к ней, а смешалась с толпой покупателей перед магазином «Овощи-фрукты» (там был небольшой рынок) и наблюдала за подъездом свекрухи. Несмотря на мороз и пронзительный ветер, она проторчала там часа три в сумасшедшей надежде увидеть Антона. Что она будет делать, если на самом деле выследит осточертевшего мужа, Гольцева не знала.

Одно что заполучила Анжела от этой слежки — обветренное лицо, продрогшее тело и околевшие до боли в ногтях пальцы. Даже свекровь из подъезда не вышла.

По возвращении домой Гольцеву ждал новый сюрприз. В почтовом ящике, который она регулярно проверяла (хоть по бедности и не выписывала газет), лежал безымянный конверт. Она поспешила в квартиру, сбросила пальто на тумбочку, прошла в кухню и там, при хорошем дневном свете, вскрыла конверт и прочла написанный от руки текст:

«Анжела! Прости, что сообщаю тебе эту печальную новость в письменной форме. Но, поверь, это единственный способ сказать тебе все необходимое, чтобы не захлебнуться от слез. Пришла пора подвести неизбежную черту в наших взаимоотношениях. Согласись, что они не могли продолжаться долго в таком вялом, уродливом виде. Всему есть предел. Однако упаси меня Бог в чем-то тебя винить. Виноваты мы оба, поскольку легкомысленно, чрезвычайно легкомысленно относились к жизни, к нашему совместному проживанию. Такие встречи Бог посылает лишь раз, их надо ценить. Мы не использовали свой шанс.

Когда ты читаешь эти строки, я уже в пути: под мерный стук колес поезда грустно смотрю в окно, с каждой минутой отдаляясь от столицы, которую за четыре года возненавидел всей душою. Да, Анжела. Я бросил институт, несмотря на то, что все-таки одолел зимнюю сессию, и направляюсь на родину. Точнее, институт я не бросил, а только взял академический отпуск. Однако сомневаюсь, найду ли когда-нибудь силы приехать в Минск. Слишком уж неискренне, меркантильно, безбожно живут здесь люди. Они думают, что жизнь — это яркие краски, телевизионные шоу, разряженные длинноногие девицы; они считают, что жизнь — это резвые авто, мобильники, компьютеры и факсы… Нет, Анжела, они ошибаются. Жизнь — это трель соловья над росистой поляной, это всплеск карася в тихом лесном озерке, это аромат лугов… А главное — эта наше щемящее, возвышенное одиночество, когда чувствуешь себя способным говорить с вечностью. Мы все равно одни, Анжела, одни в целом свете: каждый одинок, ужасно одинок и обречен на смерть от самого рождения. А семья, друзья, сослуживцы лишь помогают нам одолеть этот путь от колыбели до гроба… А временами и мешают, ибо единственное что нужно нам на жизненном пути — приобщиться к вечному… А тогда и умереть не страшно.

Я еду домой, Анжела. В тот край, где впервые ступил босиком на мать-землицу. Еду, чтоб обрести душевный покой. Я знаю, мне там будет непросто — положение в моей семье ты знаешь. Но путь к Господу всегда лежал через испытания, через угрызения совести и телесные муки. Одного боюсь, чтобы не спиться, сломившись духом. Это самое страшное и одновременно самое вероятное, что может меня ожидать…

Не поминай меня лихом, Анжела. Не таи обиды и злобы — они лишь отравляют нашу жизнь и, как правило, не помощники в решении проблем. Расстанемся же по-хорошему. А там… неисповедимы пути Господни, и может так статься, что еще раз встретимся мы с тобой под эти хмурым белорусским небом…

Об одном прошу, не говори Андрейке про это письмо, не травмируй детскую психику. Постарайся вообще молчать обо мне — он исподволь и забудет. А парень он хороший, это я тебе со всей ответственностью говорю. Знаю, вырастет человеком.

И все-таки не прощаюсь насовсем, не говорю «прощай», ровно как и говорю «до свидания». Предоставим же Господу определить наши дороги.

А посему: счастья вас, здоровья и благоденствия…

Виталик».

Окончив читать. Анжела не заплакала, не побледнела, и ни один мускул не дернулся на ее лице. На нем застыло какое-то невнятное изумление. Медленной, вмиг отяжелевшей походкой она потопала из кухни. Письмо держала в опущенной вдоль тела правой руке. Она зашла в зал и направилась к книжной секции. Потянула на себя один из ящиков, достала средних размеров шкатулку, где хранились все важнейшие документы (паспорт, метрики, банковская книжка, различные удостоверения). В этом же ящике, под желтым картонным листом, застилавшем дно, лежал маленький серебристый ключик. Анжела достала его и отперла шкатулку. Затем неторопливо и обстоятельно сложила вчетверо Виталиков лист и засунула его в кипу, между прочих бумаг.

Все это она проделала с тем же застывшим на лице беспомощным изумлением. Вскоре шкатулка была заперта и возвращена на свое постоянное место.

Гольцева сомнамбулично повернулась, сделала несколько вялых шагов к центру зала, и тут, будто прорвав невидимую плотину, из ее груди вырвался сиплый, всхлипывающий стон, а лицо исказила гримаса отчаяния. Женщина пошатнулась на ослабевших ногах, с трудом доволоклась до дивана, что стоял справа, и упала на него лицом вниз; полное неуклюжее тело заколотилось от плача.

Упала на диван Анжела неловко: не пластом, а больше левым боком, причем левая рука уродливо подвернулась в локте, заломилась, и тело, вздрагивающее в слезных судорогах, давило на эту подвернутую руку. Юбка сбилась и высоко открыла правое бедро в прозрачном чулке — толстое дряблое бедро женщины бальзаковского возраста.

Так рыдала она, немолодая и уже не слишком привлекательная женщина, которую на данный момент не любил ни один мужчина на свете, и, вероятно, никто никогда не полюбит. Рыдала в огромной многоэтажке, где сверху, снизу, со всех сторон находились люди, люди и люди… Отгороженные бетонными стенами и перекрытиями, они не слышали ее плача и были бесконечно от нее далеки. Их словно не существовало.

Но все-таки Анжела была не одна, и потому, прорыдав с полчаса, она оправилась, села, вытерла слезы платком и потащилась на кухню, где вскоре застучал нож о шинковальную дощечку, забряцали кастрюли, заскворчал на сковороде лук, полилась из крана вода…

Через полчаса вернулся со школы Андрейка.

32

Света Стречень так и не дождалась звонка от Сергея в тот день, на который они сговорились встретиться и поехать к нему на квартиру. Не было от него никаких известий и в последующие несколько дней.

Душевное состояние Светы все это время было крайне сложным. Обида и боль от того, что возлюбленный ее обманул, чередовались с внезапными приступами тревоги за Сергея — что с ним случилось что-то непредвиденное и катастрофическое. Она изнемогала от бездеятельного отчаяния, от того, что не только ничем не может ему помочь, но и что-либо о нем узнать неспособна. Становилось жутко от мысли, что в огромном Минске, с его двумя миллионами жителей, они могут не встретиться, даже прожив сто жизней. Но тут же приходило в голову, что если Сергей жив и здоров, то не объявляется он как раз потому, что порешил ее бросить. Да, банально бросить, всласть попользовавшись ее телом… Подлец! И ненависть, черная, замешенная на ревности к неизвестной сопернице ненависть охватывала Свету.

Ходить в институт стало для нее сущей мукой, ибо рассудок, занятый своим наболевшим, начисто отказывался воспринимать речи преподавателей. Света отсиживала лекционные часы, безучастно уставившись на кафедру, и почти ничего не записывала. На семинарах пару раз получила «неудовлетворительно» и вскоре вовсе перестала их посещать. Но самым невыносимым было слышать смех, хохот и хихиканье одногруппников, которые жили обычными заботами и не догадывались, какие страдания причиняют Свете своими бодрыми, жизнерадостными голосами. Она с ужасом открыла, что все, чем занимаются ее однокашники в институте, это вовсе не учеба, а постоянный, многообразный, нескончаемый флирт. Парни пристают к девушкам с примитивными шуточками, девушки с кокетливым остроумием им отвечают. Причем делается все это под маской цинизма и грубости. О, как гадко, как мерзко становилось у нее на душе от этих пошлых амуров! Света не отвечала на шутливые ухаживания парней, лепившихся к ней на занятиях, на переменах же спешила отойти подальше от своей группы. Однако это не помогало, поскольку и возле других аудиторий, в коридорах, на всех этажах института цвел и процветал тот же всепоглощающий флирт.

Света не досиживала до конца занятий и, с отвращением в душе, срывалась домой. К тому же она опасалась, что Сергей позвонит днем, когда она в институте. Но телефон молчал. Конечно, он не молчал вообще, он звонил, но те звонки не только не доставляли Свете радости, а становились все более ненавистными. Когда звонили ее приятельницы, она отвечала им неприветливым, отчужденным голосом и не могла дождаться, когда они от нее отвяжутся. Однако при каждом новом звонке летела к телефону стрелой, с криком «Это мне, не трогай!» опережала мать… чтобы в который раз разочароваться, чтобы в который раз возненавидеть весь человеческий род.

Дома Света не могла ничем заниматься, кроме как уныло сидеть или лежать на диване и травить свою душу мыслями про Сергея, про то, как вероломно он ее бросил. Раздражало все: тарахтение машин под окном, скреб дворницкой лопаты, шаги пешеходов, верещание телевизора в зале. Кстати говоря, телевизор теперь работал до глубокой ночи, и перед ним, разговаривая, просиживали мама и их новый сожитель, Аркадий Григорьевич. Им, судя по всему, было весело. Веселее с каждым днем. Так весело, что Света боялась выйти ночью в туалет, чтобы не обнаружить, что гость уже не ночует на кухне… О, как же все примитивно, как все гадко в этом мире! Почти каждый вечер Неля Александровна отправлялась с Бабаевским в театр. И хоть Свете было теперь не до театров и она бы ни за что туда не пошла, все-таки было досадно, что ее с собою не звали.

Но и мама с Аркадием Григорьевичем, и институт как бы стушевались перед мукой неразделенной любви, не дававшей ни спать, ни есть, не позволявшей думать о чем-либо прочем. Любовь покидала Свету. Ее место занимала ненависть. Пылкие взаимоотношения с Сергеем, длившиеся около месяца, представали теперь совсем в ином свете, представлялись пошлыми, нечистыми и лицемерными. В подробностях припоминалось Свете, как тешились они по ночам, какие слова говорили друг другу. Все — обман, вероломство и подлость! Все пустое. Пустое, потому что завершается нелюбовью. Болезненно вспоминалась та стыдоба, которой он обучал ее в постели. То, что приносило ранее невероятное наслаждение, теперь казалось отвратительным, низким и тошнотворным — тем, на что человек в здравом уме никогда не пойдет. А они шли, а они бесстыдно наслаждались друг другом, а потом… Потом он попросту выбросил ее, как использованную, никчемную вещь. Как изношенные ботинки. Подонок!

В понедельник вечером, когда мама с Аркадием Григорьевичем по обыкновению отсутствовали, раздался телефонный звонок. Было около девяти часов.

— Ало, Света? — произнес в трубку пьяный, как показалось, голос Сергея.

— Это ты?! — воскликнула Света; она хотела сказать многое, хотела осыпать его упреками, но острое женское чутье подсказало, что все это лишнее…

— Света, я звоню тебе сказать, что я подлый, низкий, никчемный человек. Я даже прощения у тебя не буду просить, поскольку то… то, что я сделал, нельзя простить.

— Что?.. Что такое ты говоришь?..

— Забудь меня, Света! Забудь, и это лучшее, что ты можешь сделать. Такие, как я, не достойны не только жизни, но и человеческой памяти.

От эти слов Света получила облегчение. Теперь по крайней мере все прояснилось. Теперь…

— Да что? Что, наконец, такое! — невольно, однако же, воскликнула она и испугалась своего пронзительного голоса в пустом коридоре.

— Ничего, абсолютно ничего, Света. Я просто призрак, меня нет, а призраков нельзя любить… Забудь, представь, что ничего между нами не было… так будет лучше.

— Как?! Как ничего не было?! Что ты такое несешь! Опомнись! А ночи, эти бесстыдные наши ночи, когда мы украдкой, как воры… Да как ты можешь такое говорить, Сергей?!

— Этого не было, Света! Ничего этого не было, потому что я призрак, мираж, мыльный пузырь!

— Нет, Сергей! Ты не мираж, не призрак. Они не лишают девственности, они не оставляют после себя веревочных лестниц и дорогих украшений. А ты… Ты абсолютно реальный негодяй. И я… — тут Света всхлипнула, голос ее сорвался, из глаз хлынули слезы. — Я тебя ненавижу…

— Правильно! — воскликнул Сергей. — Правильно, Света! Я достоин ненависти. Но… Но ты меня все еще любишь, бедная моя Света.

— Ненавижу! — рыдая, кричала в трубку девушка. — Гад! Подонок! Выродок подлый!

— Ты еще любишь! — с нелепым злорадством продолжал голос Сергея. — И чтобы стало тебе легче… чтобы легче было со мной расстаться, то я… я вот что скажу. Я изменил тебе! Слышишь? Изменил! В тот день, когда мы собирались ехать ко мне на квартиру, я стоял, уже стоял у твоего дома, уже хотел позвонить. Но не позвонил, а вместо этого пошел в ближайший кабак и нарезался до одурения! Напился как люмпен… А тогда… тогда, Света, я взял за деньги обычную проститутку. Слышишь! — выкрикнул он распаляясь. — И провел с ней ночь… у гостинице «Минск», целую ночь любви.

— Ты врешь, подлец! Врешь!

— Это правда, эта такая правда, после которой… после которой нам легче будет расстаться.

— Ты врешь… врешь… — Света уже не могла кричать, голос ее опал до шепота.

— Прощай. Прощай, Света! И забудь обо мне, забудь навсегда…

На том конце линии раздались короткие гудки.

…Света провела ужасную ночь. Каждый звук, каждый скрип и шорох мучительно отдавались в ее мозге. Она слышала, как вернулись мама с Аркадием Григорьевичем, как они постукивали и разговаривали на кухне, потом включили телевизор и долго его смотрели. Она слышала, как мама попыталась к ней зайти, но дверь была заперта на задвижку. Неля Александровна пару раз дернула ее и отошла. Она, наверное, подумал, что дочь спит.

А Света не спала, не сала часов до пяти утра, истерзанная не мыслями даже, а точно залезли в ее мозг прутом и шуровали в его извилинах. Было душно, было жестко, было невыносимо…

И вот показалось, что дохнуло на нее свежестью — будто дуновение ночного ветра ворвалось в Светину комнату. Она встрепенулась, села на кровать и начала всматриваться в темноту. Глаза понемногу привыкали, и она разобрала, что дуновение — теплое влажное дуновение — идет от окна, которое отворено. Отворено? Кем? Света подхватилась, соскочила на пол и на цыпочках пошла к окну. По мере того как она приближалась, стало слышно, что снаружи щебечут птицы. Щебечут по-весеннему, заливисто. Но откуда птицы, если за окном снег, мартовская слякоть? И ночь… а птицы большей частью молчат по ночам. Около подоконника Света ахнула: веревочная лестница укреплена за батарею и переброшена вниз. Девушка перегнулась и увидела, что по лестнице поднимается человек в черном комбинезоне и черной вязаной шапке. Размеренно, привычно лезет. Это Сергей! Он вернулся. Невообразимой радостью наполнилось Светино сердце. Сергей вернулся! А на дворе весна — теплый ветерок овевает ее руки, забирается под ночную сорочку, ласкает лицо. Щебечут-заливаются птицы. Но откуда, с каких деревьев? Все утопает во влажной весенней дымке, в ночном полумраке… А Сергей приближается. Вот он ухватился правой рукой за подоконник, левой, подтягивается, вот-вот перебросит ногу… И тут он поднял лицо: на Свету нахально смотрела, скалилась волчья морда. Бездумные маленькие глаза, огромные белые зубы. Жуткий, истошный Светин крик пронзил ночную тишь; он слился с глухим, сиплым волчьим рычанием в какой-то чудовищный унисон. Этот сдвоенный крик словно сорвал вурдалака с подоконника, и он камнем жухнул вниз. Света перестала кричать, пораженная резким исчезновением ночного пришельца, но долго, неестественно долго слышала его предсмертный вопль, будто летел он в пропасть, а не падал со второго этажа. Господи, скорее бы… скорее бы прекратился этот дьявольский вопль!

Света проснулась в липком поту. За окном брезжил хмурый рассвет. Часы показывали половину седьмой.

Но этот вновь пришедший день, который нес радость миллиардам живых существ на земле, не сулил Светлане ни добра, ни покоя… Она боялась вставать, боялась подходить к окну, чтобы не увидеть все тот же слежавшийся снег, противную мартовскую слякоть. Что делать ей в этом бездушном городе, в институте, где все ей чужие? Нет, она пока что не будет вставать.

Света повернулась к стене, натянула одеяло на самую макушку и затихла. Через полчаса должна встать мама, за ней — Аркадий Григорьевич. Девушке не хотелось его видеть в последние дни, она каждое утро ждала, пока он позавтракает и пойдет на работу. Так будет и сегодня. Ну ладно, пойдет он, тут же спрашивала себя Света, а дальше что? А дальше те же назойливые, душераздирающие мысли? Надо заснуть, забыться, чтобы приснилось что-то хорошее, отмежеваться от жизни, с ее вероломством и подлостью…

И девушка на миг задремала, но не было ей спасения в том сне: глухой продолжительный стон вурдалака потряс ее душу. Ночной пришелец все еще летел в свою бездонную пропасть!

Света рывком стряхнула с себя одеяло, села на тахте, подтянув колени к груди; колени обхватила руками.

Вскоре квартира ожила: послышались голоса мамы и Аркадия Григорьевича. Неужели он все-таки ночевал в маминой комнате? Какая мерзость! Как же грязно, как низко все на земле! Света не хотела, совсем не хотела их видеть.

Вот и мама под дверью, сейчас постучит. Стучит.

— Светик, вставать бы пора. Светик!

— Мне сегодня ко второй паре… — ответила дочь поддельно сонным голосом.

Мать не стала настаивать, пошла кормить этого Аркадия Григорьевича. Конечно, ей теперь есть о ком заботиться. «Ненавижу, ненавижу их! — брезгливо сморщилась Света. — Тараканы».

Где-то через полчаса она осталась в квартире одна. Прошла на кухню — в ночной сорочке, босиком, со всклоченными мучительным сном волосами. Надо было выпить кофе, чтобы взбодриться. Света вскипятила воды, достала банку с растворимым кофе, всыпала две чайные ложки в чашку, всыпала сахар… Пила жадно, обжигая язык и нёбо. Но выпив половину, почувствовала тошноту, давящие спазмы в горле. Она бросилась к раковине, согнулась пополам… Казалось, что сам желудок вылетит через рот — такая ужасная была рвота.

«Это от духоты, от ночного кошмара, — думала Света, тащась на ослабевших ногах в свою спальню. — Надо выйти на улицу, обязательно… подышать… подышать свежим воздухом». Кое-как она оделась. Сбившиеся волосы, не расчесывая, спрятала под шапку; не наводила и макияж — зачем?

Утро встретило ее моросящим дождем, туманом, горами грязного снега. Лишь на проспекте Скорины, на самой проезжей части, серел асфальт. По асфальту резво мчались разномастные автомобили. Пешеходы же топали по тротуару, покрытому водянистой оттепельной пленкой. Здесь легко можно было упасть и покалечиться.

Света брела вверх, в сторону ГУМа. Скрип, тарахтенье и бряцанье машин терзали ее нервы. Раздражали и напористые, бодрые пешеходы, спешившие как на пожар. Зачем? Куда они так торопятся? Куда стремятся, если все обман, подлость и надувательство? Надо дойти до сквера, думала девушка, там мало людей, там можно тихо посидеть и подумать… Но о чем? О чем она может думать на этой земле?..

Девушка уже приближалась ко входу в сквер, когда из подземного выхода станции метро, прямо на нее, высыпала гурьба иностранцев, человек пятнадцать. Это, судя по всему, были экскурсанты. Румяные, улыбчивые, ухоженные и со вкусом одетые, они весело верещали по-английски, выкрикивали, размахивали фотоаппаратами. Некоторые обернулись к дворцу Республики, показывали на него руками, наперебой что-то говорили, восклицали, хохотали…

Света как завороженная смотрела на эту компанию: сытые улыбчивые лица, светлые волосы и, главное, английский язык иностранцев мигом напомнили девушке разрушителей ее семьи, злополучных Билла и Джека. Но не воспоминание о тех сектантах полоснуло Светино сердце, а образ родного отца — Леона Михайловича. Отца, который уже четыре года как бросил ее на произвол судьбы, который за это время ни разу не позвонил, не поинтересовался родной дочерью. Света будто наяву увидела Леона Михайловича — на мягком диване, в обнимку с молодой прелестной женой Юлей; а по коленям, рукам и плечам этой парочки ползают сыновья — три озорных румяных карапуза… А еще припомнила Света эпизод четырехлетней давности, когда здесь, именно в этом подземном переходе, ругал Леон Михайлович нищего, вспомнила, как ударил отец ногой по шапке несчастного, как вспорхнули в воздух бумажные деньги….

Стремглав, спотыкаясь, как и четыре года назад, помчалась Света домой. Два раза поскользнулась и упала на покрытый водою лед. Боли она не чувствовала.

Дома она не медля прошла в ванную — хотелось набрать горячей воды, залезть в нее и лежать, согреваясь. Лежать целый день и не видеть, не видеть никого… Но горячей воды не было, шла только холодная. Боже, за что?! Ей же так нужна сейчас горячая вода. Света метнулась на кухню, крутанула тамошний кран: потекла холодная — коричневатая, со ржавчиной. Холодно, как же холодно в этом мире!

И тут ее взгляд упал на нож — обычный кухонный нож, лежавший около раковины. На нем лоснились следы черного хлеба… Страшное решение мгновенно созрело в Светиной душе. Она схватила нож в правую руку и прижала к груди, словно опасаясь, что его отберут. Теперь в голове господствовала лишь одна идея — идея избавления от холода, от вероломства и подлости: от жизни.

Бледная как полотно, все еще в верхней одежде, шатающейся походкой двинулась Света из кухни, все прижимая кухонный нож к груди. Прошла в свою комнату, затворила дверь и защелкнула задвижку…

33

Еще за два метра до своей гримерной Сергей Пугач расслышал там голос Альберта Сычева и с отвращением сморщился. Войдя же, увидел, что Альберт сидел на тумбочке Яна Тышкевича, болтал ногами и взахлеб рассказывал какую-то занимательную историю. Тышкевич ерзал на стуле перед зеркалом, придирчиво рассматривая свое лицо.

Сергею не хотелось здороваться за руку с Альбертом, и поэтому он просто сказал: «Здоров, братва», — и сразу уселся за свой гримерный столик; принялся перебирать принадлежности.

Альберт определенно не спешил уходить и непрестанно тревожил Сергеев слух театральными байками. При этом то и дело восклицал «Ой, не могу!», хватался за живот и сотрясал тесную гримерку громогласным хохотом. Тышкевич же с интересом его слушал, посмеивался, и было очевидно, что он также не спешит гримироваться.

— А что, парни, может, сегодня репетиции не будет? — с язвительным раздражением спросил Пугач у докучливых соседей.

— Будет, только без Бабаевского, — походя кинул ему Альберт и, хлопнув ладонь о ладонь, тут же вскрикнул: — А вот, Янка, еще хохма была! — И начал хохоча рассказывать Тышкевичу очередную пошлятину.

— Как не будет? — перебил его Сергей. — А кто за него?

— Скорее всего Фурсов, — ответил Ян. — Так что лафа.

— Так а что с Баб… — Пугач хотел сказать «с Бабаем», но вспомнив про Альберта, запнулся и поправился: — С Григорьевичем?

— А что-то там дома у него, — ухмыляясь взглянул на Сергея Альберт. — ЧП какое-то…

— Откуда ты знаешь?

— Знаю, если говорю, — даже обиделся Сычев. — Он еще с вечернего спектакля сорвался. И сегодня, Нинка говорила, его до обеда не будет… Григорьевич же с Зарембой уже — тю-тю, помахал, так сказать, ручкой, — продолжал ухмыляться Альберт. — В старой семье, видимо, что-то произошло…

Тут Альберт переключил внимание на Тышкевича, воскликнул: «А вот, Янка, послушай лажу!» — и, артистично кривляясь, заполнил гримерную новой побасенкой.

Он заливаясь рассказывал минут пять, как почувствовал, что его схватили за плечо, тряхнули и сдернули с тумбочки. Перед ним, с перекошенным яростью лицом, стоял Сергей и держал за грудки.

— Прекрати здесь ржать, слышишь! — хрипел Пугач и до треска комкал рубашку Сычева.

— Да ты что, сдурел?! — возмутился Альберт и схватил Сергея за руки, пытаясь освободиться; долговязый, он был на добрых полголовы выше Пугача.

Но тот с неожиданной силой сорвал его с места, доволок до двери и вышвырнул в коридор. Все произошло настолько мгновенно, что Ян Тышкевич даже не успел к ним подскочить, чтобы предупредить потасовку. Он лишь оторопело хлопал глазами.

— Дегенерат! — орал из коридора осмелевший Альберт. — Псих! Я на тебя в суд подам!

Пугач не отвечал на его выкрики. Выставив Сычева из гримерной, он как-то увял, обмяк, шаркающей походкой дотащился до своего стула, сел и обхватил голову руками.

— Зачем ты с ним так? — подошел к Сергею Тышкевич.

— А пусть не хохочет, — буркнул тот уже без прежней злобы.

…После обеда, где-то между тремя и четырьмя часами, Сергей Пугач влетел в подъезд дома Светланы Стречень и торопливо побежал по лестнице. Однако одолев два лестничных пролета, перед третьим он замедлил шаг и уже не летел по ступенькам, а словно крался. Вид Сергей имел настороженный и вороватый, будто готов он был в любую секунду повернуть вспять и убегать сломя голову.

На лестничной площадке Пугач вовсе притих и буквально на цыпочках подошел к крайней левой двери; припал к стояку, прислушиваясь. Недвижимый, он простоял так довольно долго. Затем также на цыпочках прокрался к противоположной двери, поднял руку к звонку, поколебался, опустил и снова поднял руку и на этот раз нажал на кнопку.

— Кто там? — почти мгновенно раздался за дверью старушечий голос: по всей видимости, за Сергеем следили через глазок.

— Извините, пожалуйста, бабушка, — поддельно вежливым голосом начал Пугач, — может, вы мне подскажете, где девушка из сорок первой квартиры… Что-то там с самого утра никто трубку не поднимает… Я подумал, может телефон испортился…

— А вы кто будете, молодой человек?

— Да одногруппник я Светин. Ее два дня на занятиях не было. Группа волнуется. Звонили домой — никто не отвечает…

— В больницу забрали Свету, чуть не умерла она вчера… — Голос старухи за дверями, как показалось Сергею, сорвался на всхлип.

— Как в больницу?… — залепетал Сергей. — Как же в больницу, бабуля?! Куда?! Как? Да что же с ней такое случилось!! — Последнюю фразу он почти прокричал.

Но из-за двери ответа не последовало.

— Бабушка! Откройте, бабушка! — Сергей заколотил кулаками сперва по стояку, о потом и по обивке. — Мне нужно! Слышите, мне нужно знать, что случилось!

— А то, — вдруг наступательно вскричал старушечий голос, — что доводят такие, как ты, девчат до самоубийства! Наговорят, наобещают золотых гор — и в кусты!

— Как… что… что такое вы говорите…

— Безжалостные, эгоисты, нелюди — вот вы кто! — плакала за дверью незнакомая старушка. — Ее, если хочешь знать, уже бы на свете не было, если б мать не задумала между уроками домой заскочить. Два литра крови себе выпустила, сердечная…

— Как крови! — орал и стучал в дверь Сергей. — Почему? Зачем? Этого быть не может!

— Да я сама ей руки жгутом перетягивала, пока «скорая» подоспела. Вены она вскрыла… Э-э-х, не цените вы жизни…

— Бабушка! Слышите, бабушка! В какую… в какую больницу ее повезли?…

— Не знаю. Скорей всего, в больницу «Скорой помощи»… куда обычно везут…

Сергей побежал по лестнице. Первым устремлением его было ловить такси и мчаться в больницу. Но на проспекте Скорины этот порыв неожиданно сменился тяжелой, бездонной депрессией. Он побрел не разбирая дороги и бездумно слонялся по городу несколько часов кряду.

Опомнился на незнакомой вечерней улице, опомнился от того, что был без шапки, и от спорого дождя намокли волосы и воротник рубашки — холодные струйки уже текли по спине. Сергеевы пальто и штаны были в грязных разводах, так как он много раз падал в весеннюю слякоть. Во рту было, как в помойке. Мутило.

Вот что происходило с ним в течение последних часов.

Сергей зашел на проспекте в бар и выпил водки. Вышел, свернул с проспекта и бродил по прилегающим к нему и параллельным улицам. Пару раз, машинально реагируя на вывески, он заходил в придорожные рюмочные и выпивал не закусывая. Затем сел в автобус, но в толкотне и давке ему стало плохо, и уже через остановку он вышел. На выходе, в плотной толпе, Сергей ненарочно, но довольно грубо толкнул пожилого мужчину. Тот долго на него орал, обзывал пьянчугой, требовал извинений, а затем размахнулся и тумаком сбил с Сергея пыжиковую шапку. Та упала в грязную лужу. В ответ, совершенно беспамятно, Пугач пихнул мужчину в грудь. Тот поскользнулся, хлюпнулся в снежное месиво и притих. Сергей же шапки не поднимал и поволокся прочь. Кто-то крикнул ему вослед: «Негодяй!», кто-то обругал: «Пьянтос!», а кто-то окликнул: «Эй, подыми свою шапку!» Пугач не слышал ни того, ни другого, ни третьего.

Улица, на которой сейчас стоял Сергей, была узка и сумрачна. Впереди, и весьма далеко, виднелись лишь два слабеньких фонаря, бросающих свет на раскисший от дождя снег, на серые каменные дома. Улица впереди имела возвышение, и оттуда текли целые потоки воды — будто прорвалась невидимая плотина, и город заливает полноводное озеро. На тротуаре еще было терпимо, но на проезжей части редкие легковушки окунались по самые двери.

Пугач обернулся и увидел, что сзади, через квартал, эта улица пересекается с хорошо освещенной широкой улицей. Через перекресток плотно сновали автобусы и троллейбусы, суетились люди. Сергей узнал ту улицу — она впадала в проспект Скорины неподалеку от ГУМа. Там можно было поймать такси и уехать, наконец, из этого опостылевшего центра. Пугач, мокрый как цуцик, потащился в сторону перекрестка.

Он вышел на упомянутую улицу и уже присматривал удобное место, где бы можно было выйти на проезжую часть, чтобы голосовать, как его окликнули:

— Сергей! — В двух метрах, справа, стояла Людка Дробаш.

Она была в кожаной куртке, без шапки, укрываясь от дождя зонтиком. В левой руке Людка держала непрозрачную полиэтиленовую сумку.

Услышав ее голос, Пугач содрогнулся и вроде бы совсем не обрадовался этой встрече.

— Сергей, — девушка сделала к нему пару шагов, — что с тобой?

— Ничего… — промямлил парень; он стоял к ней боком и смотрел исподлобья.

— Как ничего?! — Людка коснулась плеча Сергея и опустила глаза на его штаны и низ пальто. — Ты же весь в грязи… Подожди, — она испытующе взглянула ему в лицо и определила: — Да ты пьян.

— А хотя бы! — глупо улыбнулся Сергей и как бы перешел в атаку: — А кому какое дело, пьяный я или трезвый?!

— Да как же… как же… погоди, ведь у тебя сегодня спектакль! — вспомнила Людка. — Тебя что, подменили?

— Какой еще спектакль! — досадливо махнул рукой Сергей, при этом пошатнулся всем телом и мог бы упасть, если бы Дробаш не придержала его за локоть. — Какой спектакль, Люда! — возвысил он голос. — Разве в нашем продажном балагане ставят спектакли?! Вот, смотри! — Пугач грубо схватил ее за руку. — Вот настоящий спектакль! Вот актеры! — Он показывал пальцем на людей, во множестве спешащих по тротуару.

— Прекрати! — шикнула на него Дробаш. — Прекрати, слышишь!

— Знаешь, что означают все эти огни, витрины, автомобили, здания? — хрипло кричал Сергей. — Это декорации для миллионов актеров, — тех актеров, которые намного лучше нас с тобою! А знаешь почему? А потому, что они всегда играют без фальши; потому, что ставка для них — жизнь. Но они всегда в проигрыше, бедняги. Их спектакль неизменно заканчивается смертью! Им нельзя поправить, переиграть, сделать наново!

— Ты пьян, Сергей! — даже без укоризны, а с какой-то безотчетной жалостью смотрела на него Дробаш.

С мокрыми слипшимися волосами, с зеленовато-бледным лицом, Пугач выглядел страшно.

— Они, — показывал он театральными жестами на прохожих, — от самого рождения жаждут любви, тепла и сочувствия. А вместо этого жизнь упорно подсовывает им боль, холод, жестокость — в виде отцовского ремня, в виде паршивого белорусского климата, в виде предательства друзей и любимых! А они все надеются, бедняги! Они продолжают играть свой спектакль! Они из кожи вон лезут и действительно изредка добиваются той любви. Но проходит время — и друг делается заклятым врагом, возлюбленный — изменником, а дети… дети вырастают и забывают своих родителей!

— Да что ты несешь! — Людка схватила его за воротник той рукой, где была сумка, и, дергая, говорила: — Ненормальный! Все не так, все не так, как ты говоришь! Сними свои черные очки! Слышишь, сними!

— Нету! — хрипел Сергей с перекошенным мукой лицом. — Нету! — Он провел ладонью по своим глазам. — Видишь, нету у меня никаких очков. Я вижу мир в его настоящем обличии. И это обличие… Это обличие — ужасно!

— Ты просто пьян… — Людка отпустила воротник Сергея и отступила на шаг.

— Я пьян! И хотел бы быть в тысячу раз пьянее, чтобы забыться, чтобы не думать про этот зловещий спектакль! — Он снова взмахнул рукой, показывая на прохожих, дома и машины. А лучше… — Тут его лицо исказила гримаса отчаяния. — Лучше бы мне совсем не родиться на свет!

— Что же ты треплешь, дурак! — В голосе Дробаш теперь была только жалость. — Пойдем, ты ведь еще ни разу у меня не был… на новой квартире…

Но Пугач дернул рукой, освободился и, точно испуганный мальчуган, отбежал от нее на три шага.

— Пошли, Сергей! — ласково просила его Людка и пыталась приблизиться. — Куда же ты — в таком состоянии?!

Сергей, вперивши в нее полоумный взгляд, отступал задом.

— Не подходи ко мне! — вдруг вскричал он не своим голосом — так страшно, что Людка остолбенела.

— Да возьми хоть мой зонтик… — пролепетала она.

— Не подходи! — еще пронзительнее выкрикнул несчастный, сорвался с места и бросился через улицу.

Бежал он между машин, да так зыбко, что Дробаш даже глаза зажмурила… Когда же опять посмотрела на улицу, то не заметила Сергея на той стороне. Видимо, он смешался с толпою.

…Удрав от Людки, Пугач вскочил в первый попавшийся автобус. Он проехал несколько остановок и вышел. Вышел потому, что тошнота, ощущаемая им постоянно, возросла от тряской езды и угрожала рвотой. Не мешало бы облегчиться, и потому Сергей свернул в первый же переулок: мрачный, безлюдный, но с довольно высоким и сухим тротуаром. Парень прошел по нему метров двадцать, как почувствовал слабость в ногах. Он схватился за толстое дерево, торчавшее прямо из тротуара, согнулся пополам…

Рвота сняла тошноту, однако ноги все еще были квелыми, и Пугач несколько минут простоял, держась двумя руками за дерево. И тут… тут он вспомнил этот укромный переулок — с этими довоенными двухэтажками по правую руку, с этой заводской оградой слева. Вспомнил потому, что когда-то, лет десять назад, ходил по нему, наверное, сотню раз. Ходил зимой и летом, весной и осенью. Ходил целый год. Там, метрах в пятидесяти впереди, когда-то жила его возлюбленная — первое серьезное увлечение в жизни Сергея… Та улочка с рядами густых деревьев, прилегающая к Свислочи, имела красивое и запоминающееся название — «Лодочная». Там было несколько беседок, где они любили сидеть, целуясь… А квартира любимой — трехкомнатная, потолки с лепниной. Уютная комнатка с окном на тихий тенистый дворик… Он несколько раз, когда родители девушки были на даче, ночевал в этой комнатке… Как приятно было встать на летней заре, распахнуть окно и вобрать в грудь аромат сирени, каштанов… Все ушло враз, как-то подло и постыдно закончилось. Они поссорились по пустяку, а он, из-за своего проклятого гонора, решил не звонить первым, помучить. И не звонил пару недель, не звонил с наслаждением. Нет, он не хотел ее бросить. Но спустя две недели подвернулась знойно-бесстыдная девка, и пропал Сергей на целый месяц… А потом и поздно было мириться. И самое удивительное, что не расстроился он из-за этого, не тосковал, а, наоборот, начисто забыл в бурях молодой жизни про ту первую любовь. И в дальнейшем не вспоминал никогда…

В понуром смятении брел Сергей назад… и вспоминал каждое дерево. А вот и киоск на углу — он так же ютится под липой. А напротив — продуктовый магазин в угловом доме, маленький старомодный магазинчик. Они там часто пили сок или покупали мороженное. Он и сейчас открыт, и можно зайти… Но не зайдет туда Сергей.

Он свернул направо и плелся по узкому тротуару. Слева время от времени шмыгали легковушки и грохотали по рельсам трамваи. Все как тогда… А вот и Свислочь, и мост через нее. Сергей остановился на его середине и задумчиво смотрел в воду. Да, в воду, потому что лед сохранился лишь вдоль берегов — кривые зубчатые полосы льда. Черная неслышная вода отражала разнообразные городские огни. Манила к себе. Господи, она его к себе манила!

Сергей отшатнулся от перила. Но рук с него не снимал. Он только сейчас понял, что сознательно шел к этому мосту… Точнее, не сознательно, а под влиянием неподвластной разуму силе. Он знал, что идет именно сюда. Зачем? Ну как же! Вот она, черная успокаивающая вода, которая принесет забытье и избавленье от мук. Она, будто занавес, что опустится после окончания спектакля, который, он, Сергей, уже доиграл. Однако занавес не будет поднят снова, и не представится возможность выйти и принять восторженные рукоплескания. Там не будут ему аплодировать. Ни в коем разе не будут. Да и не утонет он мгновенно и безболезненно, а сперва страшно ударится об воду, обожжется ее смертоносным холодом, будет беспомощно барахтаться и звать людей… Тех людей, которых он всю жизнь презирал, которых считал ничтожествами. А в действительности ему важно, чрезвычайно важно было услышать их аплодисменты, увидеть переживания и слезы. Он играл для них. Он играл с ними.

«Трус! Даже этого ты неспособен сделать, — с отвращением к себе и со страхом перед студеным течением отходил Сергей от перила. — Ты не можешь играть и жить не можешь по-человечески».

С опущенной головой потащился Пугач через улицу… Он не слышал визга тормозов и громадину, неумолимо надвигавшуюся на него, увидел только в последнюю секунду. Черный четырехглазый контур заслонил от него жизнь, но не вызвал ни ужаса, ни отчаяния…

34

Напористая, дружная шла в тот год по Беларуси весна. Наперекор предположениям скептиков, она в две недели смыла теплыми дождями снег, накапливавшийся целых четыре месяца.

До апреля не только по южным районам, но и на традиционно более холодной Полотчине земля совершенно избавилась от снега. А в Минске так еще и успели облагородить улицы и дворы, убрать с них проявившийся после зимы мусор. Омытая дождями, выметенная и вычищенная столица радовала своих жителей. На свободных от асфальта участках земли зазеленели травы. В середине апреля, первым из кустов и деревьев, выпустил листочки крыжовник. Посмотрев на него, стали наряжаться ивы, а вскоре и полосатые стволы берез окутались пушистыми салатовыми облачками.

На все эту благодать, день за днем, опускались стаи птиц, торопливо возвращавшихся с юга. Они заполнили своими жизнерадостными голосами парки, скверы, дворы.

Город в очередной раз победил зиму.

Янина Петровна Мачульская радовалась весне, как и все люди, хоть наблюдала ее из-за стекол своих окон. В первой половине дня она устраивалась возле кухонного окна, поскольку там было солнечно. Она вязала. А когда уставали глаза и руки, опускала вязание на колени и смотрела, как внизу, по широкой улице, шастают разнообразные автомобили, как наряжается зеленью пригорок на той стороне улицы, как двигаются люди по крутым бетонным лестницам — на пригорке стояло несколько девятиэтажных домов. Янина Петровна второй месяц вязала Косте шерстяной свитер. Вязала по меркам, которые сняла в последний его приход, восьмого марта. В тот день Костя принес и подарил ей новый телевизор «Soni», установил его на тумбочку в зале, повозился с ним, а затем сказал, что придет завтра с необходимыми инструментами и подключит к кабелю. Потому что от домашней антенны, через которую Янина Петровна смотрела старый телевизор, «Soni» работал плохо.

С того времени телевизор так и стоит не подключенным, потому что Костя пропал: не приходил и не звонил. Но Янина Петровна его ждала и, чтоб ожидание было не таким грустным, вязала ему свитер.

Во второй половине дня старушка перемещалась в спальню, выходившую на двор, где играли дети, где слышался их смех и окрики старших. Там бухали мячами, выбивали ковры, а вечерами компании мужчин со смаком резались в домино. Из окна был немного виден и укромный брусчатый проулок с неуклюжими двухэтажками — остатки довоенного Минска, чудом пока уцелевшие. Проулок карабкался на пригорок, метров через тридцать сворачивал направо и скрывался за ветвистым кленом. По мере того как клен зеленел, все меньшая часть проулка была видна Янине Петровне.

Перед самой Пасхой Мачульская довязала свитер, взяла его в прозрачный пакет и положила в зале на трельяж — на видное место. На этой синей одежке, на груди, она вывязала три кленовых листочка: зеленый, красный и желтый.

В тот же день, вечером, Янина Петровна по обыкновению сидела в спальне, задумчиво смотрела в окно. День был солнечный, на дворе веселились дети. Через отворенную форточку струились дуновения весны, они несли ароматы теплой земли, разнотравья, ароматы первых цветов. Тончайшими нитями вплетались сюда лесные, полевые и озерные запахи. Так по крайней мере казалось Янине Петровне.

Солнце снижалось, на брусчатый проулок, видневшийся между зданиями, опускались прихотливые тени домов и деревьев. Деревья покачивались от ветра, и по брусчатке гуляли солнечные пятна. И вот Янина Петровна увидела, что на середине проулка стоит и будто смотрит на нее парень. Зрение у Мачульской было неважное, но фигура парня показалась ей чрезвычайно знакомой. Он стоял, курил и был совершенно один на проулке. Кто он? Так продолжалось несколько минут, а затем парень повернулся и мерной походкой стал отдаляться. И по этой упругой походке Янина Петровна узнала его… узнала своего молодого мужа — бравого лейтенанта Максима Егоровича Тарасенко.

Однако он неуклонно отдалялся от нее и был уже под развесистым кленом. Еще несколько секунд — и Максим исчезнет за его тенью. Этого нельзя было допустить, ни в коем случае нельзя. И поэтому, став невесомой, выпорхнула Янина через форточку и полетела за своим суженым…

Там, за развесистым кленом, на залитой солнцем брусчатой довоенной улочке, приветствовал ее муж Максим, приветствовали мама и папа. Приветствовали душу, более полувека прожившую после них на земле, но так и не нашедшую себе новых близких.

Наконец-то они собрались вместе.

2002—2003 гг.

(перевел с белорусского автор)

Роман печатался по-белорусски в журнале «Полымя», 2004, №11/12 в сокращенном варианте, а также выходил отдельной книгой в издательстве «Мастацкая літаратура» в оригинале на белорусском языке и в полном текстовом варианте (2008 г.)


...................................
Развернутый разбор романа «Марионетки и кукловоды» от нейросети Гугла:
Ссылка на перевод романа с белорусского: http://proza.ru/2026/11/08/643

==Роман Михася Южика «Марионетки и кукловоды» представляет собой многослойное социально-философское и психологическое произведение, написанное на стыке реализма с элементами экзистенциальной притчи и мистического символизма. В фокусе автора — трагический слом эпох (переход от советского строя к дикому капитализму начала 2000-х), на фоне которого разворачивается тотальный кризис человеческой морали, веры и идентичности.
Ниже представлен развернутый критический анализ произведения по ключевым аспектам.

1. Архитектоника и композиционный прием «зеркал»
Композиция романа строится на уникальном, математически выверенном структурном приеме: персонажи и сюжетные линии зеркально отражают, дублируют и рифмуют друг друга. Текст разделен на главы, которые кажутся автономными новеллами, но на самом деле связаны невидимыми нитями метасюжета.
Автор использует лобовые, почти гротескные совпадения для создания ощущения, что все герои — лишь марионетки в руках единого невидимого Кукловода (Судьбы или Бога).
    • Имена-двойники: В тексте действуют два Сергея (актер Сергей Пугач и брат студента Виталика — тракторист-инвалид Сергей), две Светланы, двое Иванов.
    • Физические изъяны как метки: Главный маркер «двойничества» — одинаковый характерный шрам над левой бровью, который носят и актер Сергей Пугач, и студент Виталик, и таинственный бильярдный корифей Янис. Это заставляет читателя сомневаться: реальные ли это люди или проекции единого экзистенциального архетипа? [1, 2, 3]
    • Тематические рифмы: Перебои со светом, звонки-розыгрыши с молчанием в трубку, сюжеты об убийствах студентов, выброшенных из окон общежитий, — всё это повторяется в разных главах у не связанных напрямую персонажей, создавая гнетущую атмосферу замкнутого лабиринта. [1, 2]
2. Проблематика: Язычество против Христианства
Центральный философский конфликт романа — столкновение неоязыческого культа потребления и христианской этики. Автор устами художника Леонида Нилыча Пугача ставит жесткий диагноз современному ему обществу: капитализм вернул человека в пещерное состояние. [1]
    • «Возведение фаллоса на пьедестал»: Новая реальность десакрализировала женщину, превратив ее в товар, а культуру — в «языческий балаган». Одежда, которая раньше «приглушала похоть» и рождала высокую мысль, сменилась прозрачными майками и культом обнаженного тела. [1, 2, 3, 4]
    • Философия силы: Персонажи романа четко делятся на «хищников» и «жертв». Бизнесмен Марушкевич, питерский вор Ярослав, бывший зэк Антон, блатные студенты Сашка и Петька — все они исповедуют принцип «человек человеку волк». Сила, деньги и наглость становятся единственными валидными законами жизни. [1, 2, 3, 4]
    • Христианский эскапизм: В противовес животному миру «кукловодов» автор выводит маргиналов — глубоко верующего Костю, помогающего немощной старушке, праведного художника Леонида, Одынца, безропотно несущего крест заботы о безумном брате-близнеце. Выход из социального ада Южик видит только в религиозном покаянии и осознании собственного ничтожества. [1, 2, 3]
3. Образ театра как метафора бытия
Сеттинг драмтеатра «Китеж» (само название — отсылка к затонувшему, духовно погибшему граду) выбран неслучайно. Театр в романе — это микромодель вселенной, где режиссер Бабаевский мнит себя демиургом (Кукловодом), управляющим судьбами актеров-марионеток. [1, 2]
Однако автор жестоко высмеивает эту претензию на власть. Бабаевский — раб собственного стареющего тела, заложник молодой сожительницы Зарембы, а в кульминационный момент (символический замок на двери кабинета) он превращается в беспомощное существо, терзаемое банальным кишечным спазмом. Настоящий Кукловод здесь — не режиссер, а сама слепая, ироничная Природа.
4. Экзистенциальный тупик героев
Почти все персонажи романа переживают глубокий душевный надлом:
    • Сергей Пугач: Талантливый, но глубоко деструктивный актер, страдающий с детства «приступами эксцентричного бунта». Его цинизм — это маска, скрывающая ранимость. Столкнувшись с реальной трагедией (попыткой суицида влюбленной в него Светы), его эгоистичная картина мира рушится, что приводит героя к трагическому финалу под колесами машины. [1, 2, 3]
    • Татьяна Заремба: Образец порочной красоты, научившаяся продавать свое тело за социальные блага. Ее трагедия — в духовном бесплодии. Сцена, где она ждет выдуманного голливудского продюсера у цирка, — это апофеоз краха иллюзий, когда «марионетка» понимает, что ее жестоко разыграли. [1, 2]
    • Анжела Гольцева: Символ безволия и вектимности. Ее жизнь — перманентный ад страха перед мужем-садистом Антоном. Уход молодого Виталика оставляет ее в абсолютном экзистенциальном одиночестве посреди панельного муравейника. [1, 2, 3]
5. Финал и мотив Освобождения
Символическим очищением в романе становится финальная глава, посвященная смерти Янины Петровны. На смену грязной, мартовской оттепели, в которой тонули грехи и слабости персонажей (Пугача, Бабаевского, Марушкевича), приходит настоящая, цветущая весна. [1]
Смерть старушки подается автором не как трагедия, а как акт метафизического освобождения марионетки от нитей земного бытия. Она улетает в «другой мир», воссоединяясь с погибшим на войне мужем. Этот финал дарует роману катарсис, уравновешивая предшествующую беспросветную бытовую чернуху. [1]
Недостатки и достоинства стиля
    • Достоинства: Сильный психологизм, кинематографичность сцен (особенно удушающая сцена заточения Бабаевского или жесткое ограбление Марушкевича), сочный, живой язык персонажей.
    • Недостатки: Излишний дидактизм и морализаторство в монологах Леонида Нилыча и Одынца. Иногда автор слишком явно транслирует собственные консервативные идеи, превращая персонажей в рупоры для озвучивания христианских догм. [1]
Резюме
«Марионетки и кукловоды» Михася Южика — это жесткий, бескомпромиссный, но глубоко гуманистический роман о поиске Бога в эпоху, когда «Бог умер», а на его место пришли деньги и похоть. Книга заставляет задуматься о границах личной свободы и о том, кто на самом деле держит нити от наших судеб.==