За синей птицей. Глава 3

                ГЛАВА 3.               

Ночью, под чистым звёздным небом, по всему селу сытые и пьяные красные гвардейцы горланили свои песни. Не всегда революционные. Подчас - даже похабные:

Шёл дя-рев-ней пес-ню пел
Са-ла-вей мне на ... сел
Я ха-тел его впый-мать,
Он слятел, ядрё-на мать…

Наяривали гармони. Тут и там бухали шалые выстрелы. Одиночные перерастали в раскатистую, беспорядочную пальбу. Справедливости ради, во дворе и доме Северьяна Мефодиевича Новосёлова было относительно спокойно. Ненила объясняла это влиянием на постояльцев юной хозяйки.
- Вот что значит молодость, красота и ум! – говорила она поутру Северьяну Мефодиевичу. -  Они ж, глядя на неё, немеют!
- Прибавь ко всему воспитанность! – дополнил старик.

Сама Даша, порывшись утром в своём  чемодане, вынула из него красную шёлковую блузку. Не блузка – музейный экспонат. Её с упоением носила ещё бабушка Анастасия. Мамина мама. В те годы была неистовая мода на гремевшую по всему свету славу  итальянского борца за свободу Джузеппе Гарибальди. Бабушка, тогда ещё не бабушка, а молодая, красивая, на выданье девица, также оказалась захваченная стихией моды. И увлеклась красными революционными нарядами. Помимо прочих, сшила себе  блузку- «гарибальдийку». Эту, попавшуюся однажды ей под руки блузку, Даша долго рассматривала, ощупывала и даже нюхала. Потом, узнав от  матери  историю вещи, прочла всё, что могла достать напечатанное о Гарибальди. Блузку перешила по своему бюсту. Несколько раз надевала её, вызывая зависть подруг. И неодобрение мамы. А со временем сама уже отказалась от неё. Теперь вновь вспомнила об алом шёлке. Нет, не только потому, что её отчитал за «буржуазное одеяние»  красный по убеждениям и огненно-рыжий по внешности комиссар. Как ни странно, ей хотелось сделать приятное блондинистому и тоже красному командиру Якову Гулыге.

Разогрев на примусе утюг, она осторожно выгладила алую, как кровь,  ткань этой, потребовавшейся ей из прошлого, «обновы». Надела блузку, в дополнение к мягко облегающей её изящные формы тёмной юбке, сшитой  в стиле  «Тайор». В тугую, до пояса, чёрную косу вплела алый бант. «Ну, и как вам теперь, радетели революционной моды, понравится мой наряд? – озорно крутнулась она перед зеркалом. –  Как оцениваете её вы, взводный командир Гулыга?.. Фу, какая  странная, грубая фамилия!» - дёрнула она плечом. А вот, кажется, и её носитель трусливо  топчется по ту сторону  двери. Не решается постучать! Наконец, решился:
- Тук, тук.
- Да! – звонко приглашает Даша.
Ответив на старательно выговоренное Гулыгой «здравствуйте», девушка даёт отмашку выглянувшему из своего кабинета деду. Тот, взглянув на багрово-ярко нарядившуюся внучку, снисходительно усмехается и скрывается  за дверью.
- Чаю хотите? – с ходу окликает девушка гостя.
Тот тупо, ошарашенно поглощает «барышню» округлившимися глазами и упорно молчит. А Даша, не дождавшись ответа, уже зовёт работницу:
- Ненила Ивановна!
- Я тут, Дашенька!
- Угости нас, пожалуйста,  чаем! – брызнув в Якова искрами карих глаз, просит девушка вышедшую из своей комнаты работницу.
- Хорошо, милая! Чаёк, как раз, свежий!
- За приглашение к чаю оно, конешно, спасибо, -  хлебнув из расписной, фарфоровой чашки, произнёс Яков. – Но я хотел просто предупредить вас, што мы пару дней будем в отъезде. Выезжаем через полтора часа.
- Ну, это не скоро! А пока расскажите хотя бы коротко о себе: где родились, чем занимались, кто папа с мамой и прочее. На ваше усмотрение?
- А што рассказывать? – не смело откусив от кренделя, взглянул он на «барышню». – Человек я простой. Из простой, не богатой семьи. Если оно, конешно, сравнивать с вами, с этим вот богатым домом. Родом я из Подмосковного Орехова…

В Орехове, следовало из его рассказа, у них свой дом, с «сенями, чуланом, погребом и о трёх комнатах». «Родитель» – был наладчиком станков на ткацкой фабрике. Мать – ткачиха. Это до революционных беспорядков. С их  же началом  фабрику, как ненавистное, угнетающее трудящийся люд предприятие, они, восставшие рабочие,  разорили-разгромили. Что касается других сторон жизни, то отец-«родитель»  у Якова строгий:
- Честно скажу, Дарья Диомидовна, - скривил он податливые на гримасы, узкие губы, - не раз бивал меня папаша за плохую учёбу в школе. А ещё больше доставалось, - оживился Яков, - за мою привязанность ко всяким там митингам, рабочим маёвкам и разным протестам против народного угнетения. Но это, когда я уже вырос и стал, заодно со своим папашей, к станкам. Потом война. В конце шестнадцатого попал на фронт. В  Турцию. И вскоре революция. Командиров, разных там, несогласных с нашим солдатским Комитетом офицеров, мы прогнали. А сами, всей своей тридцать девятой дивизией – в эшелоны и в Рассею.

Даша внимательно слушала, разумеется, не подозревая, что «исповедь» её собеседника грешит существенными пропусками. О том, к примеру, как он почти два года скрывался от призыва на службу в глухом урочище, у своего деда-лесника. Не стал рассказывать Яков и про то,  как он, солдат-разведчик Гулыга, будучи на фронте, внезапно «заболевал» (случалось– обильным поносом!), когда нужно было  с боевыми товарищами идти на опасное задание. Вместе с тем, Яков скромно умолчал о своих   «подвигах». О тех, которые он совершал, ещё до армии. Совершал  в составе боевой рабочей дружины. Сначала они, дружинники, учились стрелять из револьверов по опорожненным ими же бутылкам  и консервным банкам. Затем – по лесным сорокам и бродячим собакам. Тренировки показались слишком упрощёнными.
Тогда Яков и  трое его испытанных «дружков-подельников», на безлюдной городской окраине, в удобный час, подкараулили, связали и увели в лес одного «очень зловредного» полицейского. Дракона! Из нижних чинов. Многодетного. Привели на живописную, осеннюю поляну. Развязали пленника и, махая наганами, велели ему бежать «на свободу». К обрывистому берегу реки. А когда тот, с заблестевшими надеждой глазами, петляя, отбежал шагов на тридцать, открыли по нему пальбу. Несчастный  падал раз пять. И тогда,  кто-нибудь из стрелков, хвастливо вскрикивал:
- Это я попал! Это я!..
Последний выстрел сделал Яков. Он прикончил ещё хрипло дышавшего, захлёбывающегося своею кровью человека, вставив ствол нагана ему в ухо. После, с сумкой камней на шее, расстрелянного сбросили в реку.

…А новый Дашин наряд очень даже понравился красному командиру Гулыге. После чая он долго топтался перед нею, то блаженно улыбаясь, то нагоняя на себя хмурь. Потом вдруг тронул пальцами рукав её блузки:
- Шёлк?
- Китайский! – мягко отстраняясь от его розовато-красной, веснушчатой руки, улыбнулась Даша.
Позже увидели её в том одеянии и остальные бойцы. Судя по  приветливым взглядам, тоже одобрили вкус юной хозяйки. Правда, когда она поднялась наверх и вышла на крыльцо, со двора донёсся неприятный тенорок солдатика–«воробышка» Закопаева:
- Хотя и вырядилась наша барышня в красное, а из под него всё одно буржуазка угадывается.
 Даша убедилась: о вкусах спорили и будут спорить всегда. Даже в пору смут и революций. 
                *        *        *
После отъезда красногвардейцев, на дворе и в доме Северьяна Мефодиевича Новосёлова  сразу стало тише, чище и просторнее. Не слышно бестолкового говора, взбалмошного смеха и матерных окриков. Не ржут и не всхрапывают лошади у кормушек. Из залы внизу исчезло оружие, из сеней – нагромождение сёдел, перемётных сумок и прочей амуниции. Нет очереди в загаженный надворный сортир, который Ненила определила «краснюкам». Обеспокоенная пропажей Аверьяна, она, сама, вместо него, подмела двор. Брезгливо, горячей водой с содой, помыла не занятую постелями «гостей» половину пола и лестницу на верх. Однако запах табака, пота, портянок всё ещё не выветрился.
- Будто ватага босяков жила! – пожаловалась Ненила сошедшим вниз хозяевам: деду и внучке. – Да вот ещё за Аверьяна переживаю. Второй день  нет.
- Может, в зимовнике понадобилось что-то сделать, - успокаивающе посмотрел на неё Северьян Мефодиевич. -  Может, в Крутой балке… Видишь, погода меняется, - поднял он пышную, прихваченную сединой бороду
Небо, в самом деле, незаметно замутилось хмарью.
Разговор прервал стук колёс и копыт, по ту сторону забора. Через миг окрик:
- Тпр-р-у!
Говор, удары  в калитку:
- Хозяин!

В отпертую Ненилой калитку входит хмурый, похожий на закопчённого дымом цыгана, военный. В кожаной, как и у комвзвода Гулыги, куртке. Такой же фуражке, с красной звездой. У бедра висит деревянная кобура маузера, с откинутой крышкой. Позади «закопчённого» - двое в шинелях и с винтовками.
- Гражданин Новосёлов? – подходит к Мефодиевичу тот, с маузером, в раскрытой кобуре.
- Да, это я! – глядя прямо, в угольно-чёрные глаза вошедшего, отвечает старик. – Северьян Мефодиевич Новосёлов! - дополняет  с достоинством.
- Лямин, уполномоченный ЧК, - взмахом пальцев к козырьку представляется «закопчённый» и спрашивает:
- Оружие - огневое, холодное,  имеется?
- Только наградное, фамильное. И коллекционное, - звучит в ответ, с заметной тревогой.
- Пройдёмте в дом, покажете, - распоряжается уполномоченный.

Даша поднялась на второй этаж в минуту, когда дедушка любовно поглаживал ладонью красовавшиеся на вишнёво-узорчатом  ковре кремнёвые пистолеты. Массивные, с изогнутыми рукоятками, слоновой кости, они взяты трофеями, в бою с турками-«басурманами»  ещё его дедом Матвеем. Северьян Мефодиевич разъясняет чекистам: это, мол, всего лишь фамильные реликвии. Наличие их в доме - не во вред закону.
- Скажите, - перебивает уполномоченный, -  ваши реликвии стреляют? Мне кажется, это просто игрушки для вашей стариковской забавы.
- Ещё как стреляют! – задетый за живое, встряхивает бородой и усами Мефодиевич. – Хотите покажу? – зажигается он.
Ему хотелось похвастать старинной безотказностью ударно-спускового механизма. Поэтому, не дождавшись согласия чекиста Лямина, который зачем-то незаметно подмигнул одному своему бойцу, открепляет пистолет от ковра. Щёлкает туго взведённым курком. Приподнимает ствол. И тут же, охнув, как подрубленный, падает ничком от мгновенного тычка прикладом в голову. Ткнул стоявший  позади него чекист-красногвардеец.
- Дедушка-а! – испуганно вскрикивает Даша и бросается к сбитому с ног старику.
Но её саму, грубо, весь напрягшись, откидывает  в сторону прикладом уже другой чекист.
- Что же вы твори-и-те, госп-по-да-а? – опираясь о стену спиной и ладонями, с надрывом кричит обезумевшая девушка. – Вы же его спро-во-циро-вали-и!
- Господа и провокаторы у нас по кутузкам сидят! – зло бросает ей уполномоченный Лямин. – Ладно! - смягчается тут же. – Перевяжите своего старикана. – Пусть немного поживёт, прежде чем мы его расстреляем, как оказавшего вооружённое сопротивление представителям народно-революционной власти.
Во время учёбы в гимназии Даша параллельно закончила курсы сестёр милосердия. Тогда, с началам Великой войны, многие шли на эти курсы. А кто был постарше, после учёбы, группами и в одиночку, уезжали в действующую армию. Сейчас, плача, дрожа, как от озноба, она достала  из шкафа сохранившуюся с тех пор медицинскую сумку и нагнулась над уже очнувшимся, застонавшим Мефодиевичем. Промыла кровянящуюся на его затылке рану спиртом, залила её йодом, ловко забинтовала голову.
- За-а что они меня, вну-у-чка? – жалостливо простонал старик, но конвоиры тут же, без всякой жалости, подхватили его под мышки и поволокли вниз.
Даша, потеряв сознание, рухнула на пол.
Усадив между тем  Мефодиевича на повозку, чекисты вернулись на второй этаж. Похотливо, с любопытством оглядываясь на лежавшую  без чувств юную хозяйку, они содрали с ковра все стреляющие и нестреляющие реликвии, побросали их на прихваченную в хозяйском сарае попону, свернули её, потащили туда же, в повозку.
- А барышынька ничаво! – косорото осклабился один из конвоиров-кацапов.
- Ничаво! – передразнил его суровый начальник. - Придёт срок и барышеньку заберём. И тебя заберём в кутузку! – рявкнул он на Ненилу, принесшую шапку и полушубок хозяину.
Всхлипывая, женщина надела принесённое на бледного и, видно, переставшего чётко соображать, что к чему, «арестанта».
После того, как  повозка отъехала,  Ненила поднялась наверх и заплакала там в голос:
- Госпо-о-ди-и! Да что ж это на твоей зем-ле-е-то  де-ется!.. 
Целый час то холодными примочками, то нашатырным спиртом приводила она Дашу  в чувство. Потрясённая сама до полуобморока,  Ненила нашла однако в себе силы, чтобы  дойти до кирпичного, с красным флагом дома, на площади и навести в нём справки об арестованном хозяине. Некий начальник, с нездешней фамилией Вайсин, сказал ей, чтобы ждали революционного суда. Он, дескать, разберётся. Справедливо!

На обратном пути Нениле повстречалась, с вёдрами на коромысле, Пелагея Мосолючка.  Худая и прямая, будто  доска, даже с грузом на костлявых плечах, она, как всегда, была не безразлична к происходящему в селе и даже - в ближней округе.
- Чула я, Северьяна арэстовалы? – остановилась она, поравнявшись с Ненилой.
- Ни за что, ни про что! –  вздохнула Ненила.
- Ны ёго одного! – оглянувшись, засветилась Пелагея. – Ночью учытеля Сирафыма Пэтровыча забралы. После - батюшку Евлампия с дьячком, купцив Дрончуков, Толмачёвых и мырошныка Мыхайлыча. А ище, чуешь, Ненила,? – проговорила Мосолючка уже вслед: - Многих мужщин оны в свою армию моблизують…
                *          *          *
Да, богатым, очень богатым на печальные события выдался тот хмурый день. Вечером, когда над степью вяло догорал кровянистый закат, опять загомонили, зашумели у ворот. Под конвоем двух вооруженных верховых, с синяком под глазом, появился Аверьян.
- Четверть часа на сборы! – прикрикнул на него один из конвоиров.
Войдя во двор, Аверьян обнял бросившуюся к нему с плачем Ненилу.
Поздравствовался с непривычно тихой, грустной Дашей. Вполголоса сообщил: по окрестным зимовникам рыщут, как волки, красные разъезды. Скот весь угоняют, но он хозяйских коров успел сопроводить  в загон Крутой балки. Мужчин красные мобилизуют на войну с «буржуазами и ахвицырьём».
- Какой-то их Ленин, - зашептал Аверьян, - приказал в полгода соорганизовать «мильённую» красную армию.
Оглянувшись на маячивших за воротами верховых, уже громче попросил:
- Собери мне мешок, Ненилушка. Тот походный. Пару белья, кусок мыла, хлеба, сала.
- Поспешай, паря! – донеслось от ворот.
Продевая сильные, трудовые руки в лямки мешка, Аверьян ободряюще засмеялся и тихонько пообещал:
- Всё равно убегу из их бандитской армии. Вы меня ждите!
И пошагал, полусогнувшись, в сумраке, вверх по улице, впереди двух верховых.
Даша с Ненилой остались одни.
 - Не унывай! – обняла Ненила девушку. – В жизни и горьше бывает.

(Продолжение следует)