Прутский выкуп
— Времени мало, господа, — Меньшиков резко развернул карту на походном столе, прижав края эфесом сабли. Его глаза, воспаленные от бессонных ночей, обвели присутствующих.
— Мирные жители Молдавии сообщили нам, что турецкий авангард уже форсирует реку. Если они закрепятся на берегу, ближним посёлкам Молдавии конец, да и нам тоже, они хоть чем-то помогают нам. Мне нужны люди, готовые стоять насмерть и помочь местным.
Атаман Рекунов, поглаживая свою бороду, шагнул вперед из тени шатра. Его тяжелый, спокойный взгляд остановился на Александре Даниловиче.
— Для того и пришли, светлейший князь, — глухо, но твердо произнес атаман. — Мои казаки — народ тертый. Пять сотен сабель. Каждый в бою стоит троих. Куда укажешь, там и ляжем, но врага не пустим.
Меньшиков пристально посмотрел на Рекунова, оценивая его спокойную уверенность.
— Пятьсот человек против целой орды, атаман? Вы понимаете, что это верная гибель? — тихо спросил князь. — Я не могу обещать вам подкрепления. Но там видно будет.
Из-за спины Рекунова, прямо у входа в шатер, послышался глухой ропот пяти сотен казаков, выстроившихся на площади. Один из старых сотников, чье лицо было пересечено шрамом, крикнул так, чтобы слышали все:
— Не пугай нас гибелью, князь! Мы на Яике да в степях не в прятки играли!
Сотни голосов за пределами шатра слаженно подхватили:
— Веди, атаман! Постоим за правду! Покажем османам казацкую люльку!
Рекунов слегка поднял руку, и на площади мгновенно воцарилась тишина. Он снова повернулся к Меньшикову:
— Слышал, Александр Данилович. Яицкие лыцари не ради злата крест целовали. Дай нам узкое место у переправы, где турецкая конница не сможет развернуться. Там мы их и встреним.
Меньшиков почувствовал, как к горлу подступает ком, а на смену отчаянию приходит твердая решимость. Он ударил ладонью по столу, указывая на узкое ущелье возле излучины реки.
— Да будет так, атаман! — воскликнул князь. — Вот здесь, у брода. Заприте им дорогу. Если удержите переправу до завтрашнего рассвета, я пришлю донцов. И клянусь честью, Россия никогда не забудет подвига ваших казаков!
Рекунов коротко и жестко улыбнулся, поправив на голове тумак.
— Ну, лыцари яицкие! — гаркнул атаман, оборачиваясь к казакам. — Наточить сабли, проверить пороховницы! Сегодня у нас жаркий день, а ночью — пир с ангелами. Оседлать коней!
Казачья площадь взорвалась громогласным «Ура!», заглушившим даже ветер, и сотни людей слаженно двинулись к коням, готовые исполнить свой долг.
Летнее солнце палило нещадно, выжигая ковыль до корней. Отряд яицких казаков, высланный к броду, спешил, чтобы не дать туркам переходить брод на другой берег. Земля здесь дышала зноем, а с юга, отбивая копытами сухую пыль, лавиной шла крымская орда с ногайцами.
Походный атаман, зычно скомандовал: «В круг! Коней вали! Животом ложись!» Казаки быстро уложили лошадей, образовав плотное кольцо.
Степи огласились протяжным, воющим криком «Алла!». Тысячи татарских всадников, припав к шеям лошадей, кружили вокруг казачьего живого круга, осыпая его градом стрел. Воздух гудел. Стрелы с противным свистом вонзались и вгрызались в землю.
Яицкие казаки, славившиеся своим «огненным боем», хладнокровно выжидали. Когда до первых рядов нападающих было пятьдесят шагов, грянул слитный залп из длинноствольных пищалей. Свинцовые пули, тяжелые и бесформенные, буквально сбивали всадников с седел. Лошади спотыкались, падали, увлекая за собой задних всадников. Первая линия татар захлебнулась в собственной крови: раненые кони давили упавших людей, воздух наполнился криками агонии и пороховым дымом.
Понимая, что перестрелка затягивается, турецкий паша бросил в бой пеших янычар. Под прикрытием нового облака татарских стрел, они пошли на штурм с ятаганами и тяжелыми бердышами.
Завязалась жестокая, грязная рукопашная сеча. Осажденные яицкие казаки дрались с яростью обреченных, понимая, что в плен брать никто не будет. В ход пошли короткие казачьи пики, тяжелые сабли и чеканы.
Атаман принял удар турецкого офицера на эфес сабли и коротким встречным движением рассек ему лицо от лобной кости до подбородка. Кровь хлынула на пыльную траву, окрашивая её в бурый цвет.
Молодой казак, потеряв пику, вцепился в горло татарскому мурзе, и зарезал его поясным ножом, пока его самого не пронзили сзади турецким ятаганом.
Земля превратилась в кровавое месиво. Сабельные удары отсекали пальцы, кисти рук, рассекали плечи до самой груди. Раненые, продолжали грызть врагов зубами, хватать за ноги, хрипеть и умирать под копытами поднявшихся коней.
Казачий круг таял, но не сдавался. Каждый шаг назад стоил врагам десятков жизней. Османы и татары, наткнувшись на такое бешеное, отчаянное сопротивление, начали нерешительно топтаться на месте среди трупов своих товарищей. В этот критический момент, из-за соседнего кургана, развернувшись в лавину, с диким гиканьем ударил отряд донских казаков, шедший на выручку.
Удар рассеял замешательство. Израненные казаки, почувствовав прилив сил, с победным криком бросились в контратаку прямо через тела убитых. Началась безжалостная рубка отступающих врагов. Крымская конница смешалась с турецкой пехотой и в панике обратилась в бегство, оставляя за собой след из изрубленных тел на версты вперед. Яицкие казаки отстояли брод, но цена победы была высока — половина отряда осталась лежать на кровавой степной земле.
В этот момент полог шатра приоткрылся. Вошла Катерина — Екатерина Алексеевна, верная спутница царя, делившая с ним все тяготы этого похода, будучи на седьмом месяце беременности. В отличие от генералов, в её глазах не было паники. Была лишь холодная, чисто женская решимость.
— Не время умирать, Мин херц, — тихо, но твердо сказала она. — С визирем нужно говорить на том языке, который он понимает лучше всего. На языке золота.
Пётр лишь безнадежно махнул рукой: казна почти пуста, снабжения нет, чем платить?
Тогда Екатерина сняла со своей шеи тяжелое жемчужное ожерелье. Следом на стол легли массивные золотые перстни, усыпанные алмазами серьги и дорогие подвески. Глядя на царицу, офицеры и дамы, находившиеся в лагере, начали без лишних слов снимать с себя всё ценное: золотые часы, портсигары, перстни, червонцы. Набралась внушительная походная казна.
Опытный дипломат вице-канцлер Шафиров отправился в турецкий лагерь. С собой он вез на подкуп турецкого генералитета из государственной казны сто пятьдесят тысяч рублей (огромная по тем временам сумма). Деньги предназначались визирю, его секретарям и военачальникам.
Датский посланник Юст Юль, находившийся в то время при армии Петра, записал у себя в дневнике, что Екатерина действительно собрала все украшения перед возможным рукопашным боем, а после заключения мира забрала их обратно. На подкуп они не пошли.
Великий визирь Балтаджи Мехмед-паша был человеком практичным. Окруженная русская армия дралась отчаянно, и штурм стоил бы туркам огромных потерь. А здесь — богатые дары, золото прямо в руки и выполнение главных политических требований султана. Жадность и благоразумие победили воинственный пыл.
Самое курьезное, что визирь эту взятку так и не получил. Деньги доставили в турецкий лагерь ночью, но Мехмед-паша побоялся взять их, заметив подозрения со стороны Карла XII и крымского хана. А вот мелкие чиновники и секретари свои «подарки» взяли с удовольствием, что сильно ускорило оформление бумаг.
Шафиров подписал мир 12 июля 1711 года. Условия оказались триумфом русской дипломатии на фоне военного краха: Россия возвращала Азов и уничтожала Таганрог, но сохраняла все завоевания в Прибалтике и Ингрии (включая Петербург), а армия беспрепятственно и с развернутыми знаменами возвращалась домой.
Когда турецкое кольцо разомкнулось и русские полки, сохраняя знамена и оружие, начали отход, Пётр впервые за много дней глубоко вздохнул. Он смотрел на Екатерину, которая измученно улыбалась ему из повозки.
Эта «прутский поход» едва не стоила России царя и независимости. Но именно из этого позорного тупика Пётр вынес не только урок военной осторожности, но и вечную, безграничную благодарность русской дипломатии в лице Петра Шафирова.
Великий визирь, опасаясь бунта уставших янычар и не зная точного положения дел в русском лагере, согласился на неожиданно мягкие для Петра условия. Пётр I и его армия получили право беспрепятственно уйти с оружием и знамёнами.
Однако геополитическая цена Прутского мирного договора оказалась огромной:
1. Потеря Азова: Россия вернула Османской империи крепость Азов, с трудом завоеванную Петром в 1696 году.
2. Уничтожение южного флота: Россия обязалась срыть (разобрать) крепость Таганрог и другие укрепления на юге, а также ликвидировать свой Азовский военный флот. Выход к Чёрному морю был потерян на десятилетия.
3. Свобода Карла XII: Пётр обязался не препятствовать возвращению шведского короля в Швецию и не вмешиваться в дела польских и украинских земель, включая Запорожье.
Однако за спасение русской армии османы потребовали страшную цену — живые гарантии выполнения договора. На растерзание врагу, в качестве заложников, были отданы двое: сын фельдмаршала Михаил Шереметев и сам Пётр Шафиров. Дипломат, только что праздновавший избавление от одной плахи, шагнул прямиком в другую ловушку. Потянулись долгие, мучительные месяцы. Шафиров провёл в османском плену почти три года — в удушливой сырости стамбульского семи башенного замка, под вечной, ежесекундной угрозой быть казнённым при малейшем срыве переговоров. Каждое утро могло стать для него последним, пока дипломатические весы между Петербургом и Стамбулом колебались в хрупком равновесии.
Когда условия мира были, наконец урегулированы и измождённый заложник вернулся на родину, Пётр Великий встретил его как триумфатора. За этот беспримерный, жертвенный подвиг Шафиров удостоился высочайших почестей, о которых вчерашний переводчик не смел, и мечтать: государь пожаловал ему титул барона и возложил на его грудь высшую награду империи — орден Святого Андрея Первозванного.
Воспоминания иностранных офицеров на русской службе
Взгляд иностранцев особенно ценен, так как они были менее скованы цензурой и честно описывали панику, голод и просчеты командования.
«Мемуары Питера Генри Брюса» — воспоминания шотландского офицера-артиллериста, служившего в русской армии. Он оставил потрясающие бытовые подробности похода: как армию косила жара, как солдаты страдали от жажды, как лагерь атаковали тучи саранчи и как янычары шли на штурм русских редутов. Это один из самых живых источников.
«Записки» бригадира Моро де Бразе — мемуары французского наемника, который командовал одним из отрядов. Де Бразе очень критично (иногда предвзято) описывает действия петровских генералов, хаос при окружении на реке Прут и огромные небоевые потери русской армии от голода во время отступления.
Воспоминания и документы с противоположной стороны
Дневники и донесения Станислава Понятовского — польский шляхтич и дипломат, который находился в лагере шведского короля Карла XII в Бендерах и фактически подстрекал турок к войне. Он оставил подробные записки о том, как турецкое командование воспринимало окружение Петра и почему визирь согласился на выкуп, к ярости Карла XII.
Записки Юста Юля — дневник датского посланника при Петре I. Дания была союзницей России, и Юль детально зафиксировал атмосферу в Петербурге до похода (полную надежд) и шок элиты после возвращения изможденного царя с юга.
Свидетельство о публикации №226110800669