Щавель

       
               
      В этом году у меня в огороде отлично уродился щавель – посаженный прошлым летом он дружно взошёл на грядке, разросся в стороны, радуя глаз крупными и сочными листами. Собрал я урожай один раз, потом во второй, в третий раз, а взамен новая листва всё вырастает и вырастает… Не знаю, почему, но у меня к этому растению особенное, если не сказать трепетное, отношение. Быть может, оттого, что щавель напоминает мне о детстве, невольно навевает в памяти картины прошлого: виды зеленеющих степных лугов, поросших тальниками озерец, пересекающих травяные долины больших и малых оврагов… А в оврагах среди скоплений разнообразной дикой растительности прячется он, щавель – неповторимый, с двумя остроконечными устремлёнными к низу плечиками… И вместе с этим являются в памяти собиравшие со мной на лугах щавель сёстры Айжан и Марзия… Возвращаясь мыслями к тому времени, я задаюсь вопросом: откуда в нас взялось это непреодолимое влечение к походам за щавелем, кто этому научил? Конечно же, мать, отвечаю я сам себе. Наша мать, Райхан Казиева, родилась в красивом, окружённом цветущими зелёными лугами местечке – селе Егинсай Оренбургской области. В селе необыкновенном не только своей природой, но ещё и очень выразительно звучащим названием. Егинсай (в первоначальном звучании Еккен сай) в переводе с казахского языка означает возделанная, цветущая долина. Ответ на вопрос, почему селение получило такое название, таится глубоко в истории тех мест. Дело в том, что коренные местное население – казахи, издавна занимались тут земледелием. Исполняли несвойственное для кочевых народов занятие весьма своеобразно. Покупали у русских крестьян и торговцев плуги и сенокосный инвентарь, а потом весной засевали на лугах просо. Осенью возвращались к местам посева и убирали выросший урожай. Подобная форма земледелия сохранялась среди местных жителей вплоть до революции 1917 года, после чего получила продолжение в советское время. Напоминанием о прошлых временах стояла в углу землянки, где мы жили, большая деревянная ступа с вложенным в неё пестом, или по-другому, толкушкой. В этой доставшейся от бабушки ступе мать осенью выколачивала просо. Вспоминается, как она это проделывала: засыпала из ведра в ступу неочищенное просо и после начинала ударять по ней толкушкой. Под ударами тяжёлой двуручной толкушки просяные зёрна в ступе понемногу перетирались, лишались покрывавшей их красно-золотистой кожуры. Когда с очисткой было покончено, мать приступала к заключительной операции – провеивала пшено. Заносила ведро над подставленным на земле корытом и начинала высыпать в него просо. Высыпала тонкой струйкой – при этом лёгкая просяная шелуха под порывами ветра разлеталась в стороны, а имевшие вес пшённые зёрнышки падали в корыто. Заготовленное таким образом очищенное просо, мать потом дома обжаривала на сковороде и превращала в тары – пищевую добавку к чаю. Чай с молоком, с плавающими по поверхности зёрнышками тары – всё это незабываемой картинкой осталось в моей памяти…       
     Присев на месте я потянулся к щавельному кусту и отщипнул один листочек. Захотел попробовать его на вкус. Вкус оказался таким, как ожидал – с присущей лишь только этому растению кислинкой. С той самой настоящей, что невозможно перепутать ни с какой другой…