Бройлер голубых кровей, или Не для меня
Ещё вчера эта самая курица, извиняюсь, считалась существом пустяковым, легкомысленным и даже, можно сказать, плебейским. Лежала себе на прилавке с таким покорным видом, словно просила: «Купите меня, пожалуйста. Я ведь всё для вас. Самое доступное мяско. Больше с меня и взять-то нечего». И никаких особенных требований к населению не предъявляла. Подойдёшь, спросишь, почём. Тебе скажут. Ты, конечно, поморщишься для порядка. Без этого тоже нельзя. Но берёшь. Потому что курица. Не бог знает какое торжество, а всё-таки обед. И суп можно, и второе. И ещё на завтра останется, если сегодня особенно не увлекаться.
И вдруг — нате вам. Захожу я на днях в мясной отдел, гляжу на витрину и чувствую, как у меня от удивления кепка назад ползёт. Наша скромная кура, которая годами считалась пропитанием для самого обыкновенного человека, лежит с таким выражением, будто она не на птицефабрике росла, а окончила институт благородных девиц. И теперь, может быть, поёт в опере. Судя по цене, не в хоре. Ещё бы — при таких-то гонорарах!
Лежит. Но уже видно: не для меня.
Впору под витриной затянуть: «Не для меня весна придёт… Не для меня…» Хотя сперва я, грешным делом, даже усомнился. Думаю, ценник чужой прилепили. Может, это от коньяка. Бывают же у них перемещения. Или всю курицу вместе с холодильником продают. Нет. За килограмм. Я ещё наклонился, посмотрел. Всё правильно. Даже обидно, до чего правильно написано.
— Позвольте, — говорю, — мы же с вами раньше в супе встречались.
Молчит. Смотрит в сторону мраморной говядины. С явным, я бы сказал, классовым презрением. Только непонятно, ко мне или к своему прежнему положению.
Пришёл домой, стал читать сведения. А сведения, граждане, такие, что лучше бы я сразу чай выпил и лёг. Без сведений. Оптовый бройлер, сообщают, к концу октября подорожал на тридцать семь процентов. Килограмм этой птички теперь тянет на двести пятьдесят целковых. И это, заметьте, опт. Я всю жизнь полагал, что оптом — это когда дешевле. Ну, не даром, конечно. Кто же тебе даром даст. Но всё-таки дешевле. Оказалось, оптом — это когда дорого ещё до того, как оно вообще до тебя добралось.
А самый цинизм и дворянский занос проявило куриное филе. Оно, товарищи, прибавило сорок два процента. Четыреста пятьдесят восемь рублей за килограмм. Филе я, впрочем, отчасти понимаю. Оно давно держалось отдельно: без костей, без кожи, в собственной упаковке. Никакой связи с простым происхождением. Посмотришь — прямо-таки графских кровей особа. Гордая, неприступная. И не скажешь, что ещё недавно вместе с остальными по одному двору бегала.
Бёдра, извиняюсь за интимную подробность, прибавили тридцать восемь процентов. Окорочка — тридцать один. А голень — двадцать два. Голень, значит, меньше всех. Некоторая скромность ещё осталась. Может, по старой памяти. А может, просто не успела. Вот вам и аристократия по остаточному принципу: кто пониже, тот пока держится скромнее.
В рознице, сообщают, рост скромнее — пятнадцать и восемь десятых процента. Килограмм в среднем — двести шестьдесят семь рублей с копейками. Ну, с копейками так с копейками. Без них, видимо, никак нельзя. Но кошелёк-то покупателя, граждане, не статистическое учреждение. Ему скажут: «Рост скромнее», — а он всё равно не раскрывается. Ты его и так и этак, а он словно заранее знает, что его сейчас опять будут опустошать.
А почему, спрашивается, всё это произошло? Тут обыкновенный человек сразу думает на владельцев фабрик, заводов, сетей и прочего имущества. Думает, может быть, неправильно. Но на кого-нибудь ему надо думать. На курицу, что ли? Она лежит. С неё уже и спросить неудобно.
Однако владельцы молчат. Зато выступают учёные консультанты. И на наш простой вопрос — «А почему, собственно, стало дороже?» — отвечают так обстоятельно, что к середине объяснения уже забываешь, чего спрашивал. Вроде бы тебе всё объяснили. Даже несколько раз. А ты сидишь с таким чувством, что ещё и виноват. Неправильно, оказывается, подходил. Надо пересмотреть своё поведение. Проявить гибкость. Ловить акции.
Я теперь ловлю. Раньше следил за давлением, теперь за бедром. Утром проверю, вечером проверю. Ночью телефон рядом: вдруг где-нибудь грудка упадёт. Жена уже заметила. Спрашивает:
— Ты с кем переписываешься?
— С магазином.
— И что он тебе?
— Пока ничего определённого. Обещает персональное предложение.
— А чего ты улыбаешься?
— Так он меня по имени назвал.
Жена посмотрела на меня и ушла. Видимо, решила пока не вмешиваться.
А ещё советуют выбирать части подешевле. Ну, скажем, хвост. Или там гузку. Хотя я не знаю, сколько там этой гузки. На семью, мне кажется, придётся несколько птиц побеспокоить. И, главное, порции уменьшать. Это, товарищи, целая наука. Я попробовал.
Отрезал кусок филе размером с почтовую марку. Положил на тарелку — просторно. Даже как-то неприлично просторно. Переложил на блюдце — уже уютнее. Но всё равно видно, что места много, а ужина мало. И тут вспомнил я про кукольный гарнитур, который лет пять назад дарили доченьке на день рождения. Пылился у нас на антресолях. Думали — ребёнок вырос, больше не понадобится. Оказалось, мы до него доросли.
Достал я блюдечко размером с пятак, положил туда кусок филе — и, знаете, поместилось. С запасом поместилось, товарищи! Я даже слегка повеселел. Всё-таки нашёлся подходящий предмет. А то ходишь по квартире с этим куском, как будто у тебя посуда неправильная. Жена заглядывает:
— Это ужин?
— Это, — говорю, — рациональный подход.
Она посмотрела на блюдечко, потом на меня, потом опять на блюдечко и говорит:
— А по-моему, это не подход, а отход. И неси гарнитур обратно. Доченька увидит — что она про нас подумает?
И ведь не поспоришь, граждане. Не поспоришь. Убрал. Хотя блюдечко подходило замечательно.
А если совсем прижмёт, можно и без посуды обойтись. Посмотрел на витрину магазина, представил, что уже поужинал, и пошёл домой с чувством выполненного долга. Диета, товарищи, экономная и, главное, высокоинтеллектуальная. И посуду мыть не надо. Только смотреть надо внимательно. Не отвлекаться. А то дома опять есть захочется.
В связи с этим авторитетные люди советуют присмотреться к альтернативам. То есть к бобовым, крупам и прочим предметам продовольствия. Я против гороха ничего не имею. И чечевицу уважаю. Хотя, признаться, мы с ней до этих событий близко знакомы не были. А теперь, видимо, придётся. Жизнь сама знакомит. Будем есть гречку, картошку, сезонные овощи. Картошка, слава богу, пока не мнит себя осетриной. Лежит как картошка. И это с её стороны очень порядочно.
Только я одного не пойму. Почему, когда что-нибудь дорожает, менять привычки должен непременно я? Я их уже менял. И в прошлом месяце менял, и до того. У меня от прежних привычек почти ничего не осталось. Разве что привычка обедать. И ту теперь предлагают пересмотреть.
И ведь мы не за роскошью пришли. Мы отступали, отступали, добрались до курицы — а там швейцар:
— Вам кого?
— Мне бы поесть.
— По предварительной записи.
Так что держитесь, товарищи. Покупайте голень. Она ещё сохранила, так сказать, связь с народом.
Сам я вчера снова зашёл в мясной отдел. Посмотрел на филе. Филе посмотрело сквозь меня. Хотел взять голень, но передумал. Купил горох. На выходе кассирша спросила:
— Пакет нужен?
— Нужен, — говорю. — Только небольшой. По нынешнему положению.
Пришёл домой, поставил горох вариться. Сижу, жду. И вдруг вспомнил: в детстве мать говорила, что курица — не птица. Права была. Птица бы так высоко не взлетела.
Свидетельство о публикации №226110800856