Воспитатель. Рассказ, часть первая

Воспитатель
часть первая

Парадная дверь с силой распахнулась, на несколько секунд замерла, а потом с грохотом закрылась. На мгновение стало тихо, и только тяжёлые шаги шуршали эхом пролётов этажей. Чугунные перила вдоль каменных ступеней замерли и даже не скрипнули, даже не вздрогнули, когда Владимир Александрович Павлов отчаянно вцепился в них.
Он поднялся на второй этаж и позвонил в свой звонок. Вернее, в звонок его матери, Павловой Людмилы Петровны. Она жила здесь, в коммунальной комнате, совсем одна. Теперь она жила одна — после того, как лет пять назад похоронила мужа и отца своих детей. Когда-то сам, Владимир Александрович, и его старший брат, Александр Александрович, родились и выросли здесь, в этой коммунальной квартире в центральном районе Северной столицы.
Муж Людмилы Петровны и отец её детей умер шесть лет назад, и с тех пор она жила одна. Старший сын ещё по молодости подался на Север да там и остался. Ему и квартиру дали там, хотя женился он ещё здесь, в Питере, на девочке из соседнего дома, из такой же коммунальной квартиры. Родители девочки были преподавателями в музыкальной школе и консерватории, и сама она подавала большие надежды. Но влюбилась в «нашего Сашку», как часто шутила мать, и подалась за ним на край света. Саша закончил геологоразведочный факультет, и ему дали направление, хотя и направлений тогда уже не давали, потому что страна перемалывалась в мясорубке. Однако старые накатанные привычки и системы работали, и нужные специалисты распределялись по важным точкам на карте, хотя и не всегда официально, как было раньше. Молодому специалисту с женой и ребёнком сразу выделили двухкомнатную квартиру и даже жене подыскали рабочее место в музыкальной школе.
Одним словом, Саша как уехал четверть века назад на Север, так и остался там, и возвращаться не собирается. А значит, что все дела житейские свалились на младшего брата, на Владимира. Теперь он должен был за всеми присматривать, всем помогать и всех воспитывать, хотя ему самому жилось очень даже не просто. Он закончил инженерный факультет, а с работой было не всегда гладко. То завод закрыли, то перепрофилировали. Какое-то время даже преподавал математику в техникуме, так было невыносимо туго с работой. Не то что у его жены — она педагог, работай не хочу. Да, иногда зарплату не платили по полгода, но такие было давно, теперь всем платят, а ещё репетиторством можно шабашить. А вот ему, Владимиру, было тяжело. Жили они в однокомнатной квартире, которая жене досталась по дарственной от двоюродной бабушки. У бабы Веры никого не было, вот она и подарила свою малюсенькую однушечку, которую ей дали как ребёнку-блокаднику, любимой племяннице. И какое-то время жили в этой квартире все вместе: баба Вера; её племянница и жена Владимира — Татьяна; сам Владимир; и их младший пятнадцатилетний сын Дмитрий. Старший, Даниил, к тому времени уже поступил в военное училище и жил, как положено, в казармах.
А до этого, ещё раньше, Владимир с семьёй ютился в двух комнатах общежития при заводе. Догадаться и оставить себе крошечные комнаты в общежитии было сложно для Владимира. Он же принципиально честный. Всё сдал, хотя можно было приватизировать. Другие именно так и поступали. Всё можно было оставить, но это же морока: по инстанциям ходи, документы собирай, с людьми договаривайся. А так — вот же, жене же баба Вера оставит свою квартиру — и прекрасно, главное, не хлопотно. А что ютиться всей семье приходится в крошечном пространстве, ну ничего — в тесноте да не в обиде.
Потом, примерно через год, умерла баба Вера. Ещё через год младший сын тоже поступил в военное училище, да ещё и в Москве, и уехал. Вот и остались они одни — Владимир да Татьяна. Но тут что-то пошло не так, и Татьяна ни с того ни с сего выгнала Владимира.
«С ума сошла, — думал Владимир. — Я ей столько, а она…»
Ему было до слёз обидно, ведь у него теперь, по сути, ничего не было. Ни кола, ни двора. У него даже водительских прав не было, потому что он никогда не собирался покупать машину, ибо дорого это и опасно.
Владимир долго звонил в «свой» звонок, пока дверь наконец-то не открылась.
— Вова, — всплеснула руками мать и тут же почти втащила его в тамбур, и повисла у него на шее.
— Мам, мам, хватит нежностей. Не люблю я, ты же знаешь, — как-то резко, по-подростковому неловко отстранил сын мать.
— Ой, знаю, но ты так редко приходишь, что я совсем забыла, как ты выглядишь.
— Но Таня-то продукты приносит?
— Танечка? Танечка и продукты приносит, и в аптеку сходит, и в поликлинику позвонит. Танечку я вижу, а тебя нет.
— Угу, — Владимир раздевался у комнаты.
— Танечка — светлый человек. Она меня на плаву держит.
— С ума сошла Танечка твоя.
— Что ты такое говоришь?
— Я серьёзно, — Владимир повесил пальто на плечики и переобулся в домашние тапочки.
— Что случилось?
— Выгнала меня Таня, — произнёс почти шёпотом.
— Как выгнала?! — воскликнула мать.
— Вот так просто, — буркнул Владимир, входя в комнату и закрывая за собой дверь, — взяла и выгнала.
— Да что у вас случилось?
— Не знаю.
Владимир отвёл глаза, прошёл вглубь комнаты, уселся в кресло и попытался включить телевизор, но телевизор не реагировал на пульт.
— И что ты собираешься делать?
— Телевизор посмотреть хотел.
— Нет, это я поняла. Здесь, у меня что ты собрался делать?
— Пожить, — совершенно недоумевающе ответил Владимир, удивляясь тому — неужели это было непонятно с самого начала.
— И где ты собрался жить?
— Здесь! — и он указал на то кресло, в котором сидел.
Это было его старое кресло-кровать, где он спал всё детство и юность. Во всяком случае, сколько себя помнил, он спал на этом кресле.
— И не стыдно тебе?
— Мне?! Почему мне должно быть стыдно? Это она, Танька, сучка неблагодарная, должна стыдиться. Выгнала меня, сказала, вещи соберёт и завтра пришлёт мне их с такси сюда.
— Что же ты такое сделал, что Танечка так с тобой поступила, а?
— Ничего…
— Да так не бывает. Ни одна женщина не выгонит из дома мужа, с которым прожила добрых двадцать пять лет.
— Ну вот, выгнала, значит, бывает.
— Вова, что такое сделал?
— Ничего…
— Ты вроде не гулящий!
— Нет, не было такого.
— И не особо пьющий, — мать смотрела пристально, подозревая неладное. — Не как твой отец.
— Нет, такого не было.
— И не дерёшься вроде?
— Нет, нет, не дерусь…
— Тогда рассказывай, что ты там учудил.
Мать отодвинула стул от стола и села напротив сына, загородив ему обзор на телевизор. Потом выдернула у него из руки пульт и, как в детстве, уперевшись локтем в стол, стала тихонечко постукивать пальцами по столешнице снизу. Владимир выпрямился в кресле, подобрал ноги и скрестил руки на коленях.
— Рассказывай! — продолжила мать.
— Что рассказывать-то, нечего рассказывать, — Владимир начал оправдываться. Внутри что-то отчаянно сопротивлялось собственному превращению в Вову и ещё больше сопротивлялось тому неминуемому разговору, избежать которого не получится теперь уже никак.
— Давай рассказывай, а то я Тане позвоню, — тихо, но с силой пригрозила мать.
— Звони…
Людмила Петровна в свои семьдесят три была бодра мыслью и духом, но слаба здоровьем физическим. Старая производственная травма, повреждение позвоночника, сильно ограничивала жизнь. Женщина с трудом ходила по лестнице, с трудом передвигалась по квартире, но при этом делала гимнастику для укрепления мышц спины и не отчаивалась. Да, врачи говорили, что, если бы проблему начали лечить раньше, был бы толк, а теперь проблема неоперабельная. А тогда, когда надо было лечить, никому не было дела до болей в спине у отдельно взятой женщины. У всех спина болит, как сказали ей однажды в поликлинике. Только у Людмилы Петровны не просто спина болела, а ноги отнимались. Отнимались так, что какое-то время она волочила за собой одну ногу. Потом вроде полегчало. А тут Танечка с массажами и прогревающими подушками, да мазями какими-то дорогущими. Всё полегче стало. Даже гулять раза три в неделю могла выйти. Доковылять до сквера и погулять с часик-другой.
А ещё у Людмилы Петровны был телефон всегда с собой, всегда на связи, чтобы Танечка могла дозвонится. Танечка — вот же ж светлая душа, у неё у самой-то никого не было, но она и без никого человеком стала. Сама поступила в пединститут, сама выучилась, сама работу нашла, сына чужого, мужа то есть, нянчила всю дорогу, чтоб и поел, и не заболел, внуков двоих родила, вырастила и носится со свекровью, как послушница с церковной свечой по храму.
— Танечка, алё, дорогая…
— Людмила Петровна, как самочувствие?
— Да хорошо, хорошо, — смутилась мать, — у меня тут гость.
— Да?
— Да, Вова пришёл и сказал, что ты его выгнала.
— Эх, — выдохнула Татьяна.
— Что у вас случилось?
— Людмила Петровна, случилось не вчера… — Таню было отчётливо слышно. — Вчера у меня терпение лопнуло. Да я думала, что он к своему товарищу пойдёт, чтобы вас не беспокоить, но, видимо, Володя решил напролом идти. Людмила Петровна, я сейчас на работе, давайте я к вам завтра заеду или попозже сегодня, я же обещала лекарства привезти. Так вот, их в нашей аптеке не было, мне надо в другую идти.
— Поняла, поняла. Ты хоть скажи, в чём дело-то?
— Да устала я жить с этим, — Татьяна подбирала слова. — С этим воспитателем без образования.
— Понятно, — пробубнила ошарашенная свекровь. — Хорошо… Приходи.
Людмила Петровна медленно сбросила звонок и так же медленно повернулась к сыну. На минутку Владимир Александрович вжался в кресло и даже как-то неестественно поджал ноги. Потом спохватился, выпрямился и даже несколько разгульно сбросил тапочек с одной стопы.
— Ну, так что там у вас?
— Ничего…
— Ой, Володя, перестань, — вздохнула мать, — я всё равно всё узнаю.
— Мама, ну неблагодарная Татьяна, понимаешь, неблагодарная.
— Подробней…
— Я всю жизнь помогал ей стать лучше. Я её воспитывал, воспитывал, поправлял её, поправлял, а она в результате со мной так.
— Это ты про то, что бесконечно её стряпню то уборку хаял и перед всеми родственниками неумехой выставлял?
— Я не хаял! — возмутился Владимир. — Я указывал на недостатки, чтобы она смогла стать лучше.
— На несуществующие недостатки, потому что твоя Таня из ничего кормила и тебя, и твоих детей, и нас приглашала, и все были довольны. Все, кроме тебя. А соседи по общаге вообще молча завидовали.
— Ну, она же могла стать ещё лучше!
— Могла… — мать строго смотрела на сына. — Зачем? Ты её затюкал.
— Нет, ну а что…
— Что?
— Ну, я просто указывал на отдельные недостатки.
— На какие недостатки?
— Ну там, пересоленное… Или вот. Всегда было что-то, что могло бы быть лучше.
— Ты себя слышишь?
— Да, мама, слышу, — праведно возмущался выгнанный муж. — Мы как жили-то? То песок и лужи от снега у порога, то бельё не глажено три дня, в корзине лежит, то еда вчерашняя, то она поправилась, то у сына двойка в четверти. Нонсенс! Как? Она же в школе работает. Что, сложно было проконтролировать оценку у сына?
— А ты где был?
— Где?
— Где ты был, когда сын двойку в четверти получил?
— На работе.
— Ну, вот и она была на работе.
— Но она же в школе работает и всегда работала. Что, так сложно было присмотреть за пацанячьей успеваемостью? Я же просил.
— Что ты просил?
— Просил, чтобы меня школой не нагружали! Своих проблем хватает.
Людмила Петровна некоторое время пристально смотрела на своего взрослого сына. Понимала, что во взрослом человеке не было ни грамма взрослости. Великовозрастный детина нёс такую ерунду на полном серьёзе, что ей стало страшно неловко перед Таней. Танечкой, которая кружилась вокруг неё как пчелка и никогда не жаловалась на её нерадивого сына. Никогда не приходила и не упрекала чем-то вроде: «Ваш сын…» — и далее по тексту все его «заслуги» и закидоны.
«Стыдно-то как, — подумала Людмила Петровна, — надо будет Тане позвонить!» А вслух сказала:
— Пойди в ванную. Найди там наш таз. Он на стене висит слева. Ты же помнишь наш таз, да? Ну вот, найди наш таз, налей воды тёпленькой. Не горячей и не холодной. Тёпленькой. И не наливай до краёв, а так, на треть, наверное, и неси сюда.
— Зачем? — удивился Володя.
— Ну, раз я попросила, значит, надо.
— Ладно… — протянул Володя и направился к выходу из комнаты.
— А что, у тебя больше ничего нет с собой, кроме этих костюмных брюк и этой кофты? Парадная кофта, да?
— Да, — замялся Владимир Александрович. — Есть кое-что в сумке, бельё там сменное, футболки, штаны-треники.
— Ну, вот и переоденься заодно, раз ты тут жить собираешься.
Владимир вышел из комнаты, и в холле послышалось, как он что-то брал, что-то ронял, что-то открывал-закрывал, чертыхался под нос, потом просунул руку в дверь и бросил на пол полурасстёгнутую сумку, видимо, с оставшимися вещами. Потом задёрнул штору, прикрыл дверь и удалился в общественную ванную комнату.
Людмила Петровна наблюдала за всем этим с некоторым недоумением и очень тяжёлым сердцем. Её собственная семейная жизнь не была радужной, не была не то что счастливой — она не была даже просто спокойной, нейтральной. Так, чтоб дома можно было вздохнуть и выдохнуть.
Дома, пока жив был муж, всегда было поле боя, и мать искренне радовалась, что её мальчикам, что бы там из них ни выросло, очень повезло с жёнами и детьми. В представлении Людмилы Петровны, её парни были хорошо устроены: и с профессией, и при деле, и при семье. Она не видела семью Сашки в быту, потому что они жили далеко, но судя по тому, что они были вместе и со всем справлялись, можно было заключить, что они жили хорошо. Иначе бы уже давно кто-нибудь из них вернулся. А вот у Володи не всё было гладко, но и эти тоже справлялись. Или так только казалось? Володя характером своего отца гнобил собственную жену почём зря, но та мастерски выкручивалась и выходила из словесных баталий шутками и самоиронией. И вроде бы всё это не предвещало дурного финала. И вот на тебе.
Людмила Петровна вышла на кухню. Поставила чайник на газовую конфорку. Сполоснула две чашки, два блюдца, ложечки. Отнесла в комнату. Здесь из буфета достала стеклянную вазочку с конфетами, варенье в банке, печенье диетическое, какое Танечка ей покупала. А ещё достала шоколадку. Она было припасено на праздник. Сейчас же праздник — сын пришёл. А это точно праздник? Людмила петровна помедлила немного, потом открыла буфет и убрала шоколадку обратно в шкаф. Никакой это не праздник. Это трагедия. Банальная трагедия очередной советской семьи. Даром что всё уже давно не советское, а семьи до сих пор как под копирку — советские какие-то.
На кухне засвистел чайник, и Людмила Петровна поспешила встать и… побежать. Не получилось. Кряхтя и охая, поплелась она в сторону двери, но тут из кухни донеслось:
— Петровна, я твой чайник выключила. Тебе его принести?
— Ой, принеси, если можешь, с подставкой.
Штора дёрнулась на мгновение, и на пороге появилась соседка с чайником, подставкой и вопросом:
— Чёй-то сын твой у тебя делает? — соседка была моложе, проворнее и остра на язык, а впрочем, очень даже хорошая соседка, если что, и подсобить могла.
— Пришёл… — вздохнула Людмила Петровна.
— Так это… Не праздник же Первомай! Он к тебе иначе и не заходит. Всё Танюша да Танюша.
— Ну да, а теперь вот Володя пришёл.
— Понятно, — соседка поняла, что разговор не получится, и, поставив чайник на стол на подставку, направилась к выходу.
Тут на пороге появился переодевшийся Владимир Александрович.
— Здравствуйте, — пробормотал он и быстро глянул на мать, оценивая её реакцию.
— Здрасьте, здрасьте, вы, никак, жить у нас будете? — констатировала соседка, быстро окинув Владимира цепким взглядом.
— М-м-м, — мычал Володя.
— Спасибо за чайник, — вступилась мать.
— Не за что, — буркнула соседка и вышла.
— Садись пить чай, — мать отодвинула стул. — Ну, где таз с водой?
— Какой таз?
— Володя, ты глухой?
— Нет.
— Ты выходил не для того, чтобы переодется, а для того, чтобы принести таз наш, заполненный тёплой водой примерно на одну треть.
— Я думал, ты пошутила!
— Нет.
— Зачем тебе таз?
— Послушай меня внимательно. Когда тебя о чём-то просят, это надо делать, не спрашивая, зачем это надо. Особенно если просит близкая женщина в твоём окружении. А то получается, что ты кого-то о чём-то просишь, все должны подпрыгнуть и нестись теряя тапки, исполнять твою просьбу, а ты элементарного выполнить не можешь. Так, что ли?
— Ну ладно, ну, что ты, — как мальчишка, оправдывался и бубнил себе под нос Володя, — сейчас чай попьём, и я принесу.
— Нет, ты необучаемый, что ли? Я попросила сейчас принести.
— Хорошо, хо-ро-шо, — Владимир Александрович встал и демонстративно направился к выходу.
Людмила Петровна расставляла чашки, блюдца, конфетницу и банку с вареньем. Всё было так, как оно было всегда: время меняется — стол для домашнего чаепития не меняется никогда. Он рассчитан на то, чтобы быть чем-то вроде абсолютной константы в мире, где всё остальное является переменными величинами. Чай из тех же самых чашек, что десять, двадцать, тридцать, сорок лет назад — это знак потрёпанной нервной системе отдельно взятого человека, что всё привычно, всё стабильно, а значит, всё будет хорошо. Чай — это пароль к пониманию, кто свой, кто чужой, кто случайный, кто пришлый. Это отзыв, когда встречаешь кого-то, кто кажется знакомым, но сомнения не позволяют перейти в откровенный разговор. Чаепитие позволяет. Чай — это мера доверия, а не тёмная жидкость в чашках. Если вас пригласили на чай в России, так и знайте: это мероприятие не про чай, но проверка на искренность и понимание, кто свой, а кто случайный.
Заварочный чайник использовался редко и теперь стоял как украшение на подносе на столе у стены. На стене между окон висели фотографии семьи на три поколения назад. Это то, что является своеобразным иконостасом семьи. Это те, кто жили-были до ныне живущих и кто приложил усилия к созданию того уклада, что есть сейчас. Кто был таким же заложником непреложных понятий и прописных истин. Кто не задавал вопросов, а если и задавал, то не получал ответов. И был в целом глубоко несчастен в том, что было создано поколениями до них, но изменить не решался никто.
— Вот, — дверь снова отворилась, и на пороге появился сын с тазом в руках.
Мать пощупала воду и сказала:
— Слишком горячая.
— Ты же сказала налить тёплой.
— Я сказала налить тёпленькой. Это как для купания младенца.
— Откуда я знаю, какая вода должна быть для купания младенца?
— Вот именно, — одёрнула мать. — Ладно, пусть остывает. А мы пока будем чай пить.
— Ну, и зачем надо было наливать воду до чая?
— Ты действительно необучаемый, — охнула мать, — или так мастерстки прикидываешься, чтобы тебя никто ни о чём никогда не просил.
— Да что ты всё заладила… — взорвался Владимир Александрович. — Необучаемый, необучаемый! Зачем тебе была нужна вода?
— Ванночка для ног.
— То есть ты хотела ноги засунуть в воду и при этом пить чай?
— Почему бы и нет?
— Это же неэстетично!
— Да? В салонах по педикюру так делают, а дома, значит, неэстетично.
— Откуда ты знаешь, как в салонах?
— Таня водит раз в месяц на педикюр. Здесь недалеко… Там одно плохо — ступеньки вниз слишком крутые. Трудно спускаться и подниматься мне с моей спиной. Так Таня зимой мастера на дом вызывала. Представляешь, девушка с большой сумкой прямо сюда приходила, — восхищённо рассказывала мать, пока не заметила ступор на лице у сына.
— Так ты что, хочешь, чтобы я тебе педикюр сделал?
— Нет, Володя, вовсе нет. У меня просто ноги болят из-за спины, и каждый день я делаю тёпленькую ванночку для ног. Мне кажется, что так на какое-то время становится лучше и ноги меньше болят. А тебя попросила принести, потому что обычно приходится самой идти в ванную комнату и самой всё нести сюда… Или там делать. Или соседку просить. Или Танечку ждать. Понимаешь?
— Понимаю.
— Так что там у вас? — Людмила Петровна снова повернула разговор в прежнее русло семейной трагедии.
— Да не знаю я. Не поймёшь вас, женщин. Всё вам не то, всё вам не так!
— Минуточку, ты же понимаешь, так мы это тебе говорим для того, чтобы ты лучше стал.
— Зачем?
— Что зачем?
— Зачем мне становиться лучше?
— То есть ты считаешь, что ты идеальный?
— Нет, я нормальный.
— То есть ты нормальный, а жена — нет? — мать и сын уставились друг на друга, как на поединке: один не понимал, в чём вопрос, другая не понимала, как вопрос вообще ещё существует.
— Ну-у, она тоже как бы… — Владимир отвёл глаза и с натуги протянул нечто совершенно несуразное: — Она тоже как бы человек.
— Как бы? — Людмила Петровна с трудом сдерживала раздражение.
— Я должен был воспитывать жену, а не она меня, — после некоторого замешательства выдал Владимир Александрович, абсолютно уверенный в своей правоте.
— Володя, кто тебе это всё сказал? — мать почуяла, откуда ветер дует.
— Папа.
— Когда сказал?
— Давно, я тогда классе в пятом или шестом учился. Пришёл домой. Сказал, что голодный. Он пытался мне что-то сделать. Не помню, почему он был дома. Он начал мне бутерброд делать на кухне, на нашем столе. Я сказал, чтобы он взял доску и тарелку.
— Угу.
— Так он как разорался на меня: «Не надо меня учить. Учить и воспитывать жену будешь! А сейчас будешь есть то, что дают!»
— И ты серьёзно решил, что ты будешь жену воспитывать?
— Ну да. У Тани же родителей не было. Она с бабушкой росла. Вот.
— Ты дурак, Вова, или прикидываешься?
— Почему? — ответил с набитым ртом Вова.
— Ты с чего решил, что ты кого-то можешь воспитывать?
— Ну-у… Я решил, раз у Тани нет родителей…
— И что, Таню выбрал именно потому, что у неё не было родителей?
— Нет, но это тоже было на руку.
— С ума сойти, — пробормотала мать, отвернулась и беззвучно отпила из чашки. — И что, у тебя что, есть педагогическое образование? Диплом психолога? Какие-то особые навыки, чтобы вообще кого-либо воспитывать? Какие-то человеческие качества или заслуги?
— Не-е-ет, я же инженер.
— Нет? А у Тани твоей есть педагогическое образование…
Воцарилось неловкое молчание. Людмила Петровна смотрела в окно и пила чай, Вова, уставившись в вазочку перед собой, отхлёбывал чай и поглощал печенье, купленное его женой Татьяной для его матери Людмилы Петровны.
— Дурак ты, Вова, ой дурак! — тихо и очень расстроенно произнесла мать.
— Что опять?
— Не опять, а снова. Сколько я тебя ни останавливала, ты не слышал. Теперь услышишь. Теперь тебе надо услышать, иначе… — она запнулась.
— Что?
— А то, что такую жену, как Танечка, ещё поискать надо. И умная, и красивая, и работящая, и заботливая, и хозяйственная, и… — Людмила Петровна, словно запыхавшись, вдохнула и выдохнула. — А ты её загнобил совсем… Ну, вот теперь пожинаешь плоды.
— Что ты так её превозносишь! Знаешь, какая хозяйка она была никудышная? Нет, а я знаю. То вещи не поглажены, то ужин не приготовлен, то грязь по всем комнатам… И вечно нет денег.
— По всем комнатам, говоришь?
— Да.
— Это ты так про две смежные комнаты в семейном общежитии?
— Да.
— Одна комната двенадцать метров и из неё дверь в комнату девять метров?
— Мама, ты чего? Ты что, не знаешь, где мы жили?
— Знаю, Вова, прекрасно знаю, где вы жили, поэтому и переспрашиваю.
— И что?
— А то, что там не то что порядок поддерживать было сложно, там вообще дышать было тесно, ни сесть, ни встать. Почему квартиру не снимали?
— Так это же деньги.
— Ну да, действительно, это же деньги, которые заработать надо.
— Ну что ты опять начинаешь!
— Не опять, а снова… — бубнила мать. — Надо не только работать, но и зарабатывать. Хотя бы как Саша.
— Сашка же на Севере. У них там полярки. Квартиру им дали. Что ты нас сравниваешь?
— Не поверишь, не сравниваю. Просто понимаю, что один человек будет стараться ради семьи, а другой будет жену воспитывать, чтобы она старалась ради семьи. И в этом колоссальная разница.
— Таня тебе тут всё время жалуется?
— Никогда. Никогда она мне на тебя не жаловалась! Двадцать пять лет — и ни одного слова худого. Но я и так всё знаю.
— Что ты знаешь?
— Как ты её достал, Володя.
— Ну, вот у тебя же всё получалось. А мы жили вот в этой комнате, в коммунальной квартире, и у тебя всё было вовремя: и бельё постиранное и выглаженное, и обед сваренный, и полы намытые.
— Дурак ты, Вова, ой дурак! — злобно одёрнула его мать. — Слепой и глухой дурак.
— Ну что, блин…
— Или прикидываешься.
— А Таня совсем не такая, как раньше была. Нет такой лёгкости…
— Я тебя сейчас по голове стукну, и будет тебе лёгкость надолго.
— Ну чего ты?!
— Ничего, — отрезала мать и, чуть помолчав, продолжила: — Помнишь, как мы с тобой, когда ты ещё в школе учился, таскали баул в соседний переулок, а потом забирали его по субботам?
— Да, помню.
— Это было постиранное и выглаженное постельное бельё из прачечной.
— Да?
— Да. Твой отец долго ничего не знал, а когда узнал, орал на меня на кухне как сумасшедший, что я деньги на ветер трачу, что я сама могу всё постирать в ванной и без стиральной машинки. А я и так всё, кроме постельного, стирала в ванной без стиральной машинки — и на него самого, и на себя, и на вас. Мой постирочный день заканчивался раньше, чем я была готова…
— Понятно…
— Он орал, а мне было всё равно. Я тогда для себя решила, что стирать на руках больше не буду, потому мы с соседкой скинулись и купили первый автомат, подержанный, но и это было счастье. Стало чуть легче, — Людмила Петровна вздохнула. — А ты думал, я всё на руках стирала? Ты теперь будешь у меня жить и будешь всё своё сам стирать.
— Ма-а-ам.
— И не мамкай. Да… У меня тут всё время хоровод был. Твой отец, ты, Сашка, и даже его жена жила у нас, пока они не уехали. И так было всегда. Не настираешься, не наготовишься. Спасалась едой из больницы, понимаешь?
— Нет, не очень.
— Дурак ты, Вова, ой дурак!
— Ну ма-а-ам!
— Я нянечкой в больнице посменно работала. Так вот, мне часто отдавали суп оставшийся, потому как либо вылить, либо нянечке какой, чтобы с голоду не померла её семья, потому что мужик считает, что того, что он даёт, должно хватать и на вещи, и на еду, и на секции детские хоккейно-гитарные.
— Не понял.
— Что ты не понял? Я супы дома через раз готовила. Остальные дни суп был из больницы. Я его в банке приносила и разогревала на кухне. Хорошо, что никто из семьи этого не видел, да? А может, зря никто не видел? — мать не на шутку разозлилась. — А когда бы я готовила после ночной смены? Пришла в девять утра и к плите встала? С головой-то у тебя что?
— Ну откуда я знаю…
— И кашу носила. И резала её, застывшую, на квадратики и поджаривала их на сковороде, и подавала тебе и Саше «наши овсяники».
— Бли-ин, — Владимир Александрович схватился за голову. — Это мы всё время еду больничную ели?
— Нет, не всё время. Совсем не всё время. Перед тем как уйти на смену, я вам готовила первое, второе, пряники к чаю. А вот когда возвращалась, больничное разогревала, если было что. И хорошо, что оно было.
— Серьёзно?
— Серьёзно, Вова, серьёзно. Не знаю, кто тебе сказал, что готовка еды, уборка, стирка, глажка не занимают ни времени, ни сил, ни средств. Не знаю, кто тебе сказал, что это всё легко и просто. Не знаю, кто тебе сказал, что это чисто женские дела. Не знаю… А вы с отцом, когда были одни, даже посуду не могли помыть вовремя. Просто не могли за собой помыть посуду, чтобы она не торчала в общественной раковине! Мне приходилось тётю Клаву просить, чтобы Саше напомнила, да по-тихому. Отцу твоему не по сану было… — злобно съёрничала Людмила Петровна. — Он бабскими делами заниматься не будет!
— Ну-у, это, вот, да…
— Не знаю, кто тебя надоумил критиковать жену до такой степени, что она тебя с вещами из дома выставила. Это что надо иметь в голове и сердце, чтобы быть таким слепцом?
— А что ты со мной раньше так не разговаривала?
— Разговаривала, всегда разговаривала, всегда просила и объясняла, а ты мне говорил, чтобы я не лезла в ваши отношения.
— Ну-у-у…
— Баранки гну. Когда твой отец вышел на пенсию, — мать как-то распалилась и уже шла тараном на собственного сына. — Тот ещё воспитатель и домоправитель был. Вышел на пенсию и уехал жить на дачу, я хоть чуть-чуть с облегчением вздохнула. Боже мой, каждый мужчина думает, что он подарок в доме! И этот «подарок» даже близко не представляет, какая же он обуза. Просто камень на шее у женщины. Подай-принеси-приготовь-убери. Сам безрукий или принципиальный — не мужское это дело, о чём бы ни заходила речь. Ест за троих, спит за двоих, мусорит, как четверо детей, что одновременно поиграли. Ничего ни на место поставить не может, ни на каком-либо месте найти что-то нужное. Всё и всё время надо принести и подать.
— Что, прям так?!
— Да, прям так. Пока вы маленькие были, я с соседкой договаривалась, чтобы она напоминала Саше, а он был в третьем классе, ты ещё в садике, чтобы тот не забыл тебя из сада забрать. Понимаешь? Чтобы старший сын не забыл забрать младшего из сада. Может, потому Сашка и вырос более понимающим, что ли? Ответственный… А всё почему? Потому что отец мог заблудиться и забыть, где был сад… Если был подшофе. Или вообще забыть, что у него есть дети.
— Да, я помню, что меня Сашка забирал иногда… Часто… И мы с ним весело шли домой. С ним было здорово. Я радовался, когда забирал Сашка, а не отец.
— То-то и оно. А соседку, тётю Клаву, помнишь?
— Помню.
— Просила её проследить, что вы с Сашкой поели, за собой убрали в прихожей, почистили зубы и легли спать. Потому что отцу вашему не всегда было до вас. А вас кормить надо было, и на секцию отвести, и посуду помыть на коммунальной кухне — никто немытую посуду в общей раковине не простит, понимаешь? А отец…
— Так он ходил в гараж, на стройке шабашить.
— Точно?
— Ну да.
— Он ходил в гараж, чтобы пить! Может, он там и шабашил, но мы в семье этих денег никогда не видели. А мне приходилось ночными работать, чтобы ставка была побольше, чтобы суп дали и застывшую овсяную кашу. А в это время, пока меня не было, вы одни были.
— Ну ничего, выросли же.
— Выросли? Сашка, может, и вырос. А ты точно подросток ещё. Аж стыдно перед Таней.
— Да ладно. Вернусь я к ней.
— Нет, не вернёшься. Она не пустит. Ты просто не представляешь, как ей теперь хорошо без тебя. Если ты думал, что ты приз, который она урвала у судьбы, ты заблуждаешься. Ты — балласт и чемодан без ручки. А ей ещё жить хочется.
— Что, прям так?
— Да, Володя, прям так, если не сказать всё то же, только жёстче. Когда отец уехал на дачу насовсем, я прямо вздохнула… Но он даже оттуда умудрялся меня доставать, — Людмила Петровна всплеснула руками, словно отталкиваясь от прошлого. — Привези мешок картошки, привези сахару. Володя, это нормально — просить женщину привезти мешок картошки на общественном транспорте?
— Ну, не знаю…
— Чего ты не знаешь? Двадцать килограмм картошки, плюс чего ещё по мелочи, и всё это на электричке, да с больной спиной?
— Ну, не везла бы, — возмутился сын.
— Так я и не повезла. На шестой год его жизни на даче я ему ничего не повезла. До этого брала машину, загружала, везла продукты, заказывала дрова… Выслушивала его нравоучения и наставления, что всё опять не так, всё опять не то. А потом однажды я просто взяла и не повезла ничего. Не смогла. Вот и всё.
— Да… странно.
— Что странно?
— Он любил говорить, что ты очень хотела эту дачу.
— Эта дача — это моё наследство, понимаешь? Как квартира у Тани. И я, может, её и хотела бы, но не в тех условиях, что были у нас.
— Так отцу там, наверное, одиноко было без тебя.
— Ага. Одиноко… Очень… В тот год, когда он к праотцам отправился, у него дрова закончились до весны. А я в больнице была с обострением. А вы оба на учёбе да на службе. Пойти у кого-то попросить дров отец не смог. Так потом соседи сказали.
— Он замёрз, что ли?
— Замёрз… — тихо произнесла мать, а потом резко взорвалась: — Окочурился!
— Ма-а-ам!
— Вот ведь странно: ходить по соседям и клянчить чекушку или ещё что горячительного — это можно, это нормально, это не стыдно, а попросить дров взаймы — это ниже его мужского достоинства.
— Ма-ам…
— Мыть посуду, стирать, убирать за собой, подметать за своими детьми, ухаживать за больной женой — это ниже его достоинства, а ходить и побираться по всему дачному посёлку ради горячительного — это не стыдно. Тьфу.
— Ну откуда ты знаешь, как всё было. Тебя же там не было.
— Нет, меня там не было. Зато были соседи, которые живут круглый год, которые и сказали, чем отец занимался зимой, да и весной… Да вообще всегда. Я потом всем этим соседям его долги раздавала за спиртное. Понимаешь?! Он просто пил, потому что там — на даче — никто его в этом процессе больше не ограничивал.
— Ты думаешь, я начну пить, — после некоторых раздумий произнёс Владимир Александрович, — ты боишься, что я начну пить. Мол, теперь не под присмотром, пойдёт душа в присядку.
— Нет, Володя, я не этого боюсь.
— Да?
— Я боюсь того, что так и не повзрослеешь и будешь уже своим сыновьям рассказывать, какая их мать плохая, как она несправедливо тебя выгнала. И как им >1будущих жён надо будет воспитывать…
— Ну, она же меня выгнала! — возмутился сын.
— Да! Выгнала! Удивляет только одно — как она раньше на это не сподобилась. А терпела до победного.
— Раньше?
— Да, раньше… Терпила она у тебя, Танечка твоя. Ой терпила. А ты дурак, Володя, ой дурак!
— Ну что ты всё превозносишь её заслуги, а меня просто с землёй сравняла.
— А что ты для семьи сделал?
— Я работал.
— Она тоже работала. Она работала в школе, потом шабашила репетиторством, потом вела весь дом с его вечными заботами и проблемами, растила детей где-то тут в промежутках, потом ухаживала за своей бабой Верой и за твоей матерью… мной то есть.
— Ну, это же дела бабские…
— Какие?
— Ну… это… бабские…
— Сыночка, а скажи-ка мне, пожалуйста, твоя жена семижильная?
— Нет.
— У неё в сутках 48 часов?
— Нет, я думаю.
— Она никогда не устаёт?
— Устаёт.
— Так вот, Вова, она устала. Устала от всего и в первую очередь от тебя, поэтому ты можешь попроситься назад, но я уверена почти на сто процентов, она тебя не пустит.
— И что же мне теперь делать?
— Учиться варить суп и стирать носки, потому что я этого делать не буду.
— Ма-а-ам.
— Ты чего? Тебе сорок девять лет, почти пятьдесят, и ты хочешь, чтобы я стала тебя обслуживать?
— Ну, а как я?
— Ну начни уже себя воспитывать! Ты же мастер.
— Угу…
— Вода остыла?
— А? — Володя не сразу понял, о чём речь.
— Вода, говорю, в тазу остыла?
— Да, наверное, вот потрогай.
— Совсем холодная, — констатировала Людмила Петровна, потрогав воду в тазу, — иди меняй на тёпленькую.
— Зачем?
— Я же попросила, иди и поменяй на тёпленькую.
— Совсем с ума сошла.
— Будешь ныть, пойдёшь жить на улицу, — Людмила Петровна пришла в скверное расположение духа, потому как и перед Таней стыдно, и перед собой, что такого дурня вырастила.
— Ты чего?
— Ничего. Если ты не умеешь уважать тех, кто вокруг тебя и ещё и заботятся о тебе, то тебе совершенно точно не место среди них.
— Хорошо, хорошо, иду менять.
— И не горячую, а тёпленькую.
Через какое-то время Владимир вернулся с тазом и достаточно тёпленькой водичкой. Не холодной, не горячей, а тёпленькой. И Людмила Петровна, сняв шерстяные носки ручной вязки, с облегчением погрузила в воду костлявые ноги.
— Собери со стола, отнеси чайник на кухню, помой посуду, — без выражения пробормотала мать, а потом, взглянув на великовозрастную детину, сидевшую рядом, спросила: — Что сидишь?
— А когда меня нет, кто это делает?
— Я, или соседка помогает. Или Танюша.
— Вот позвони Таньке, пусть приходит и моет посуду, и тазы тебе таскает.
— Ах ты ж мразь такая! — мать со всей силы ударила сына по голове книгой, что лежала на столе.
— Ай!
— Ты ж свинья такая, бессовестная, — уже не сдерживалась мать.
— Бли-ин, мама, ты чего?
— Я чья мать?
— Моя.
— Почему тогда ты ноешь, что тебе надо убрать чашки?
— Ну, не моё это…
— Зато ты мой! Мой позор!
— Мама, я сейчас уйду, — резко ответил Владимир.
— Уходи!
— И уйду!
— Уходи!
— И ты пожалеешь, пожалеешь ещё, — взвизгнул подросток-переросток, напяливая костюмные туфли под спортивные штаны и надевая пальто, вырванное с вешалки из прихожей.
— А посуда? — грозно сказала мать.
Владимир фыркнул. Встал, демонстративно скинул обувь, собрал чашки и отправился на кухню, при этом ногой прикрыв дверь в комнату так, что чуть штукатурка не осыпалась с лепнины. Через какое-то время он вернулся с вымытой посудой и долго не понимал, куда её приткнуть.
— На кухне надо было оставить. Впрочем, оставь здесь, — согласилась Людмила Петровна, — поставь вот сюда, в буфет.
— Всё тебе не так…
— А тебе?
— Ой, всё.
Владимир Александрович снова обулся и, набросив на себя пальто, выскочил из квартиры.

20.08.2026