Воспитатель. Рассказ, часть вторая

Воспитатель
часть вторая

Людмила Петровна какое-то время сидела одна в гнетущей тишине. Потом решила, что вода в тазу уже совсем остыла и надо вытащить и вытереть ноги, найти носки, надеть их и прилечь. Несомненно, Володя вернётся, когда проветрится и остынет, и разговор продолжится. А ещё придётся кормить детину и как-то где-то спать укладывать. Но что ещё хуже — надо будет учить его жить самостоятельно: суп варить, посуду мыть, носки стирать, спасибо говорить. Получается, что не такая уж она хорошая мать была, раз не научила сына уму-разуму. Раз жена его выставила в чём был на улицу, и ему ничего другого не оставалось, как прийти к матери.
Входной замок аккуратно щёлкнул, и в тёмном холле появилась Таня. Татьяна Сергеевна, невестка Людмилы Петровны и, соответственно, жена её нерадивого сына. Она быстро разделась у комнаты, привычно переобулась в тапочки и прошла в комнату. Людмила Петровна уже достала ноги из воды и пыталась их вытереть большим полотенцем, но больная спина не позволяла ей согнуться так, чтобы процесс получился свободным.
— Ой, ну что же вы… — Таня всплеснула руками и ринулась к свекрови.
— Ой, Танечка, как ты вовремя. Не могу ноги нормально высушить. А носки совсем не смогу надеть. Проклятая спина…
— Подождите, сейчас, — спокойно ответила Таня и, обмотав ноги свекрови полотенцем, взяла таз и пошла в ванную комнату.
Она вернулась и тут уже заметила мужнину сумку на полу. Заметила, но ничего не сказала.
— Танечка, я совсем не помню, куда я носки засунула?
— Вот они, — Таня держала в руках вязаные носки.
— Спасибо.
— Давайте сначала хлопчатобумажные надену, а потом шерстяные?
— Давай.
Пока Таня искала носки, она осмотрелась и поняла, что приходил её Володя, что разговор с матерью, видимо, не задался и он ушёл, но ненадолго, потому что из сумки с вещами торчали портмоне и мужская кожаная сумка с документами. Всё понятно, пошёл проветриться.
— Ты что-то рано сегодня.
— Да нет, не рано. Вы позвонили, я решила… Сегодня же пятница, — Таня крутилась по комнате. — Я репетиторские занятия отменила. Получается, что раньше…
— Ну и хорошо.
— Володя приходил…
— Да, пришёл, нажаловался, настрадался, выслушал меня, психанул и пошёл проветриться.
— Понятно. Ругать будете? — Таня взяла сумку, с которой пришла, поставила её на стул у стола и начала доставать оттуда контейнеры с едой, чистые полотенца и пакет с постельным бельём.
— Вот видишь, — произнесла Людмила Петровна, — ты с гостинцами, а сын с претензиями. Вот и всё.
— Людмила Петровна, не знаю, что он тут вам наговорил, но сил моих больше нет.
— Это я поняла.
— Вот мазь, которую я взяла в аптеке в центре. Ради неё сегодня в центр ездила.
— Ради неё репетиторские занятия отменила, — монотонно подытожила Людмила Петровна, — иначе бы не успела, потому что аптека не круглосуточная.
— Ну да. Да. Вы ужинали? — Татьяна спросила и тут же одёрнулась: — Чего я спрашиваю, конечно, не ужинали. Я сейчас, гречку запарю на кухне, и будем ужинать.

Таня вышла на кухню, а Людмила Петровна села в кресло с деревянными подлокотниками. Это кресло когда-то, лет сорок назад, она сама притащила со свалки. Оно было целое, но обивка была протёртая местами, да деревянные детали поцарапаны. Людмиле Петровне почему-то вспомнилось, как ругал её муж за то, что она принесла вещь со свалки. Он орал, что она помоечница и таскает домой всякую грязь. А она понимала, что кресло просто кто-то выставил, потому что оно не парное и потому что, наверное, была другая мебель куплена.
Людмила Петровна отмыла кресло, разобрала его, а оно действительно было из дерева, а не из фанеры — в стиле шестидесятых — почистила, привела в порядок, отнесла на работу в подсобное помещение в полуподвале. С коллегой по больнице они восстановили мягкое сиденье и обили его новой плотной тканью. Ножки отполировали и покрыли лаком. Потом заново всё собрали, и кресло оказалось не только функциональным, но и очень симпатичным.
— Вот это трон! — воскликнул муж Людмилы Петровны, когда увидел поделку уже в комнате.
Он воскликнул и плюхнулся в кресло прямо в рабочих штанах.
— Хороший трон! Мне такой нравится! — наигранно восхищался самозваный царь.
— Зачем в грязных штанах? — бессильно вопрошала Людмила Петровна.
— А что, нормально!
— Тебе же стул не нужен был с помойки, — бормотала жена, едва сдерживая удушающие слёзы, которые предательски катились из глаз.
— Молодец, Люся. Угодила папе! — не обращая внимания на слова жены, самодовольно восклицал лысоватый, щербатый мужик, который по странному стечению обстоятельств считался главою дома.
— Я хотела этот стул себе…
— Мало ли чего ты хотела. Ты себе ещё найдёшь…
— Где?
— Ещё найдёшь, другой, на помойке, — и рассмеялся злобно и жестоко.

Дверь в комнату снова скрипнула, и на пороге появилась Таня с подносом. На подносе миска с гречкой, салат из зелёных листьев и огурца, заправленный подсолнечным маслом и посыпанный солью. Людмила Петровна привстала, чтобы освободить место на столе.
— Да вы сидите, сидите, я сейчас разгребу.
Две тарелки, две вилки, две ложки десертных, котлеты, разогретые в микроволновке, гречка и салат. Не густо, но и не пусто.
— Вову ждать не будем? — как-то неловко поинтересовалась свекровь.
— А когда он придёт? — насторожилась невестка.
— Ой, Танечка, напрягаю я тебя всё время.
— Вы же знаете, дело не только в том, что мы делаем, но и в том, как мы себя ощущаем в этом «делании».
— Да, знаю, знаю, для одного хочется сделать всё, что в силах, и даже то, что за гранью. А для другого даже со стула встать не хочется… — понимающе кивала свекровь. — Что у вас случилось?
— Честно? — Таня пристально посмотрела на свекровь. — Ничего. Вообще ничего.
— Ничего нового…
— Ну да, — подтвердила Татьяна. — Ничего нового.
— Тяжёлый у Володи характер, — словно оправдываясь, размышляла Людмила Петровна, — очень тяжёлый.
— Нудный и упрямый, — вздохнула Татьяна.
— Весь в своего отца, разве что не бьёт никого. Он же никогда тебя не бил?
— Нет, физически никогда не бил.
— Так…
— А вот словесно так мог отчитать, отметелить, раздавить и унизить, что я потом неделю могла приходить в себя и с трудом приходила. Даже на работе говорили в такие дни, мол, ты, Таня, не в себе. А что я им могла объяснить? Да и не хотела я ничего никому объяснять. Даже вам не хотела. Это же всё равно что выносить сор из избы.
— Ох этот сор… в голове мусор…
— Я всё думала… Он сорвался. Бывает. Что всё случилось, потому что ему на работе сложно и он слетел с катушек. Или когда вообще без работы был — это ж нервы сдавали. Или когда из одного отдела переводили в другой — был скандал на предприятии и он дома не выдержал…
— А у тебя сложностей на работе не было?
— Были, всё время были. Я же с детьми работаю.
— И ты орала и унижала мужа и детей?
— Нет. Нет, не орала. Даже когда Димка двойку принёс в четверти, не орала. Сели с ним в классе, и я ему тогда сказала, что его оценки нужны ему, а не мне. Я свои уже все получила, а ему с этим аттестатом дальше по жизни идти. От этих оценок, которые не всегда справедливы, будут зависеть шансы на поступление… И что-то ещё в этом роде. Я говорила, но не орала. И, мне кажется, Димка всё понял, потому что потом двоек не было.
— То есть ты себя всегда в руках держишь?
— Ну да.
— А Володя позволяет себе вести себя как попало.
— Как попало… — эхом повторила Татьяна. — Предполагаю, он даже не задумывается над тем, как он себя ведёт дома, какое влияние… впечатление производит… Какое давление производил на меня и детей. Даня, когда в последнем классе учился, сказал мне, что он непременно поступит в военное училище хотя бы ради того, чтобы не жить с нами в общежитии. Я ему объясняла тогда, что в казарме может быть хуже, труднее, на что он мне ответил, что хуже быть не может.
— Даня всё понял. Понял и сбежал, — Людмила Петровна ложкой ломала котлету, смешивала с гречкой и роняла слезу. — Сашка тоже сбежал, как только представилась возможность. Никто не слепой, Танечка. Все всё видят, но никто не хочет влезать, заступаться, брать на себя ответственность.
— Не думаю, что дети должны как-то решать проблемы родителей…
— Это точно. Так что случилось?
— Вчера. С утра встал, начал бурчать, что проспал. Ушёл на работу, я ушла. Вернулись почти одновременно — я позже зашла, потому что у меня допзанятие было в школе.
— Понятно, после Володи пришла…
— Угу. Я пришла. Он дома. Один.
— Так, понятно, один...
— Ага. Я зашла, и он с порога: «А что мы есть будем?» и «Почему ты не зашла в магазин?»
— Понятно…
— И главное: «Таня, я голодный! А ты, курица нерасторопная, ничего вовремя не можешь сделать!» И тут я всё…
Наступила тишина.
Обе прекрасно понимали, что так не могло продолжаться бесконечно долго. Где-то когда-то однажды, почти внезапно, человек заканчивается. Терпение заканчивается. Понимание заканчивается. Всепрощение заканчивается. И всё. Человек срывается, и всё обрывается. И тогда ломается абсолютно всё — без сожаления и сострадания. Ничего и никого не жалко. Ни себя, ни «того парня», ни затраченного времени, ни приложенных усилий. Вообще ничего. И где-то здесь уже даже сложно было представить, как до сегодняшнего момента всё это дотелепалось… Ну да, тут были дети, общие обязанности — хотя какие они были «общие». Все обязанности были только у жены, у мужа были только права на авторитарное правление теми, кого до;лжно было лелеять и оберегать. Всё поломалось давным-давно. Держалось на честном слове и одном крыле.
И вот уже и это крыло не фурычит. Всё. Финита ля комедия.
А дальше? А дальше каждый сам за себя.
— Понятно…
— Людмила Петровна, я последние лет семь-восемь везу эту поклажу ради вас, ради детей, ради иллюзии, что есть стабильность. Когда свёкр умер, Володе плохо было, и мне казалось, и вам плохо было.
— Было и плохо, — подтвердила Людмила Петровна, а потом добавила со вздохом: — И с облегчением.
— Потом последние эти школьные годы дотянуть надо было. Ну, не бросишь же? — бубнила Таня. — Потом поступления. А теперь, когда пацаны почти оперились… Всё… Устала я.
— Понятно… — ободряюще кивнула свекровь.
— А от Володи ни тепла, ни понимания, ни денег, ни даже элементарного человеческого присутствия.
— Понятно…
— Я вас расстроила, понимаю, — словно извинялась сноха, — но мне проще без него.
— Понятно.
— А к вам я всё равно буду приходить и купать вас, и лечить, и гулять водить в парк.
— Так тут Вова жить будет. Он собрался тут жить.
— Ну да. Собрался. А он что, будет вам суп варить? Лекарства искать? В поликлинику ходить? Гулять с вами?
— Не… Куда там, — беззлобно, но болезненно хохотнула Людмила Петровна.
— Хм-м-м.
— Хоть бы посуду научился за собой мыть, и на том спасибо.

Дверь в комнату была приоткрыта, но задёрнута тяжёлой портьерой. Подобные портьеры висят в каждой комнате в коммунальных квартирах, чтобы комната была закрыта, когда дверь оставалась открытой. Все так или иначе проветривали комнаты, открывая окна или фрамуги — у кого что было — и устраивая коллективный сквозняк. Становилось ли свежее после таких проветриваний — спорный вопрос. Запахи еды с кухни, моющих средств из ванной, сырости и курева из коридора и отхожего места из уборной смешивались воедино и становились перманентным духом коммунального жилища. Это специфический, хорошо узнаваемый аромат коммунальной квартиры, который невозможно спутать ни с чем другим. А главное, люди сами начинали пахнуть коммуналкой, хотели ли они того или нет.
— Петровна, — раздалось из коридора, — тебе чайник вскипятить?
— Пока не надо, — Людмила Петровна и Татьяна обменялись понимающими взглядами, — мы сами, если что… Спасибо.
— Ну, как знаешь. Я до «Магнита», тебе чёт надо? — соседка просунула голову между портьерой и дверным косяком, увидев Татьяну за столом, продолжила: — Ой, драсьте. Поняла, тебе не надо.
— Спасибо, спасибо, Танюша всё принесла, — заверила соседку Людмила Петровна, и та скрылась за портьерой.
Звуки коммунальной квартиры — это отдельная симфония, которую никогда и ничем невозможно воспроизвести. Хлопающие двери, журчащая вода то в ванне, то в туалете, размеренно ускоряющееся стучание стиральной машинки, шипение масла на кухне и стуки у чёрной лестницы, бесконечные шаги по коридору туда-сюда, словно кого-то заклинило, а на деле это разные люди ходят. Только на ночь квартира перестаёт ворчать, хотя и в ночной тишине слышатся хрипы, кашель и храпы, доносящиеся из разных комнат. А с наступлением утра всё начинается по новой: льётся вода, кипит вода, стучит вода и вместе с этим всё время бежит время, как незакрытый кран — время, утекает куда-то в никуда.

— Людмила Петровна, я не хотела вас расстраивать, — продолжила Таня. — Но, видите ли, у меня жизнь тоже одна, и я устала жить ради кого-то. Я готова помогать, но жить хочу для себя.
— Не объясняй, я и так всё знаю. Знаешь, я всю жизнь хотела… — Людмила Петровна сглотнула: — Так хотела, так мечтала танцевать, ты даже себе не представляешь, как я хотела…
— Да что вы?
— Да, знаешь, я в школьном кружке была солисткой. Подавала большие надежды. Хотела поступать в хореографическое училище.
— Правда? — Таня знала, что Людмила Петровна танцевала в детстве и молодости, но не знала, что она хотела заниматься этим профессионально. — Почему не поступили?
— Тятя сказал, что это баловство, и в день экзаменов в хореографическом училище запер меня в дровянике. Знаешь, у нас на Крестовском топили печи, и у каждой семьи были свои дровяники.
— Да, да, понимаю.
— Так он меня закрыл в этом сарае, где я и просидела и прорыдала до вечера. А на следующий день отвёз меня в медсанчасть и устроил санитаркой работать.
— Насильно, что ли?
— Да, почти насильно, — подтвердила Людмила Петровна. — Сказал, что, если я не начну работать, он мне ноги переломает, чтоб не выпендривалась.
— Жестокий отец.
— Жестокий? Жёсткий, да. Без сантиментов, без понимания. Всё должно быть утилитарным.
— Да уж, у нас вся жизнь утилитарная.
— Я там, в этой медсанчасти, Александра встретила, и мне он сразу не понравился. А я ему очень приглянулась. Он начал за мной ходить. Предлагать расписаться «по-честному», как он это называл. И я не хотела за него замуж. А он разузнал, где я живу, сам пришёл с чекушкой к моему отцу, сделал предложение, а отец тогда и ответил: «Забирай, одним ртом меньше». Понимаешь, Танечка… «Одним ртом меньше»!
— Вы никогда не любили вашего мужа… — это был не вопрос, это было изумление, потому что Людмила Петровна очень умело держала фасад долгие-долгие годы.
— Какое там. Отец хоть и говорил, что стерпится-слюбится, но с каждым годом я всё больше и больше понимала, что мне не только не любится, мне уже просто невмоготу с этим человеком. Совсем. Да деваться было некуда.
— А развестись?
— Да бог с тобой! По партсобраниям и комитетам затаскают. Выговоры поставят, с должности снимут или премии лишат. А что пьёт и бьёт — так это значит… что это значит? Значит, любит.
— Да ладно…
— Терпи, значит, терпи…
— Людмила Петровна, хотите, чтобы я терпела? Володя же не пьёт и не бьёт, а только гундит.
— Нет, не надо терпеть. Не надо.
— Угу.
— Я бы, может, и пошла бы теперь… потом, когда Александр ушёл, что-то для себя делать, только я уже ходить не могу толком. Хожу только потому, что ты меня на плаву держишь. А так слегла бы уже давно со своей спиной. Вот так-то.
— Спина болит?
— Всегда болит. И не таскай тяжёлого… Хотя кому это я говорю.
— Давайте я вас положу, — трапеза была окончена, и Таня собралась всё убрать со стола. — Сама уберу и рядом посижу, а вы мне расскажите.
— Подожди, — Людмила Петровна со стоном медленно погрузилась в кровать. — Послушай, потом уберёшь. Знаешь, вот оно всё подождать может, а жизнь — она не ждёт, пока мы…
— Да, слушаю, — и села рядом.
— Вот послушай… Дочери у меня нет. А ты мне вместо дочери, и тётушки, и подруги… Послушай, пока у тебя есть силы и желание, брось всё и делай то, что ты хочешь делать. То, что ты всегда мечтала делать. Мы тут все одинаковые: что мать моя, что её мать, что тётка моя — сестра матери, что бабка — мать отцова, — все были подневольные. Я теперь понимаю, почему бабушка по отцу, которая злая была как собака, так всех гнобила.
— Почему?
— Потому что она в молодости была и красивая, и талантливая — пианисткой была, подавала надежды, и с фамилией, а её замуж за работягу выдали, чтобы от большевиков скрыть. Ей бы в Вену на концерт ехать, а она к станку должна была встать. Это же трагедия одного человека. Быть, родиться человеком и случайно стать никем. Просто — никем. Жила-была барышня и стала вдруг сменщицей. Это сложно вписывается в человека, особенно если человек сам этого не выбирал. Особенно если ему всё навязали.
— Это точно, сложно, когда сам не выбирал.
— Мы ничего не выбирали, Танечка, понимаешь. Мы ничего не выбирали. Мы просто вставали и прикрывали… — Людмила Петровна закрыла глаза и выдохнула: — Мы прикрывали и себя, и детей своих, и «того парня». Поэтому иди и делай то, что ты давно хотела.
— Угу, посуду вымою…
— Да брось ты её. Володя придёт, пусть моет. Хорошая тренировка будет.
— Тут в чашке, под тарелкой, и ему есть греча с котлетой…
— Заботушка ты моя.
— Ну да, — рассеянно пробормотала Таня.
— А что ты хотела?
— А?
— Что ты всегда хотела делать, но так и не сделала?
— Рисовать хотела. Рисовать… Хоть карандашом, хоть маслом, хоть акварелью. Ха, да я в нашей школе очень долго все наглядные пособия рисовала и информационные стенды оформляла, и вообще… Пока в типографии не начали заказывать материал, всё я… Так до сих пор меня просят то одно, то другое…
— Ну, вот иди и рисуй. Для себя рисуй. Сейчас курсы есть, или как это… Как они называются?
— Кто?
— Ну, вот курсы есть, а ещё?..
— Школы есть, туториалы.
— Во, вот это вот — туториалы. Это вообще что?
— Это как репетиторские занятия.
— Ну вот, иди и бери себе эти репетиторские занятия.
— Угу. Чай будете?
— А давай…
Таня ушла на кухню с грязной посудой на подносе и чайником на руке. Людмила Петровна тихо лежала на кровати и прислушивалась к собственной боли в спине и ногах. Гудит, так гудит, что сил нет всё это выдерживать. А хочется встать и сбежать со второго этажа вниз к подъезду, и пойти гулять в парк. Пойти пританцовывая.
Только теперь уже и не пританцовывая, не хромая, почти никак не пойти гулять в парк. Разве что когда Таня придёт да в парк выведет.
«А впрочем, — подумала Людмила Петровна, — теперь Володя будет здесь жить, пусть гулять водит. А то, что он работает… Так это же все когда-то работали. Все уставали. Всем времени не хватало».
— Во-о-от, — Таня пришла с чаем.
— Знаешь, что я подумала?
— Что?
— Ты непременно запишись на эти… как они…
— Курсы акварели?
— Да, курсы, или что там. И не приходи теперь через день. Приходи два раза в неделю.
— Ой.
— Да, я хочу тебя видеть. Очень хочу. Но надо, чтобы мальчик мой вырос маленько, а то прямо неловко перед тобой. А вообще, приходи по субботам или по пятницам, а так звонить будешь. Пусть Володя сам с собой, ну и мной теперь, справляется. А то посмотри, какая цаца капризная выросла.
— Поняла, на курсы завтра же запишусь.
— Ну и ладненько. Иди домой… Пусть посуду Вова моет.
— Ой, Людмила Петровна, только не ругайте меня, — шутя и как-то по-детски разулыбалась Таня, — я всю посуду перемыла, кроме той, в которой ужин для Володи стоит.
— Ой, ну да… понятно, — улыбнулась Людмила Петровна.

20.08.2026