Воспитатель. Рассказ, часть третья и четвертая

Воспитатель
часть третья

Вечерело, но темнело медленно. Конец апреля выдался вроде тёплым, но не настолько, чтобы можно было часами бродить по городу в костюмных туфлях. Владимир Александрович продрог до костей и зашёл в храм погреться. Неважно в какой, важно, что не в самый большой и центральный. Он постоял в предбаннике, словно собираясь с мыслями, а потом осторожно вошёл внутрь. В храме было тихо, пахло свечами и ладаном, за прилавком вдоль стены сидели две бабушки. Владимир подошёл и купил у них свечку. Это же надо — какая-то «денюжка» была в кармане пальто. Выскочил-то он на улицу без сумки, без портмоне, без ничего. «Денюжки» хватило на тоненькую свечку, самую обычную.
Владимир побрёл вглубь храма. Долго стоял перед иконой Божией Матери, понимая, что надо бы молитву прочитать, но не мог ничего вспомнить. Даже «Отче наш» как-то заклинило, и ничего не выходило. Так и стоял в сумраке, тяжело дышал и не понимал, что делать-то теперь.
— Вы свечу-то зажгите и тогда обратитесь к Богородице.
— Фух, — выдохнул с шумом Владимир и обернулся.
Рядом с ним стоял невысокий сутулый старик в чёрной рясе, с белыми волосами и белой бородой. Смотрел на Владимира пристально и чуть искоса, словно не мог разогнуться и повернуть голову. Владимир Александрович стушевался, а потом выдал:
— Да, я… это…
— Угу, понимаю, — слишком понимающе произнесла белая борода, а глаза скользнули по прихожанину сверху вниз. — Жена выгнала?
— Ну, это как сказать.
— Да так и сказать.
— Может, я сам ушёл?
— Угу, — старик рассматривал костюмные туфли, надетые на чёрные носки, и спортивные штаны, торчащие из-под пальто.
— Ну, так получилось.
— Угу, так всегда и получается. Ты помолись, сынок, может, всё ещё наладится.
— Да, может, я и не хочу, чтобы наладилось? — как-то совершенно беспомощно, по-детски пролепетал взрослый ребёнок.
— А зачем вы тогда сюда пришли? — после странной и долгой паузы спросил старик.
— Не знаю, — опешил прихожанин и дерзко ответил: — Погреться.
— Погреться? Греться надо было дома, пока в доме очаг был. Эх, молодёжь, молодёжь, — дед всплеснул белёсой костлявой рукой. — Об очаге заботиться надо было.
— Так а я что делал?
— Ничего, видимо.
— А должен был?
— Да, должен был, уважаемый. Должен был следить за очагом в доме так, чтобы он и не погас, и избу не спалил.
— Да как же так, мы же это… в городе… в квартире живём. А до этого в общежитии. У нас даже плиты не газовые, а электрические были. Это у матери плита газовая в коммуналке… — Владимир Александрович по реакции старика понял, что он несёт какую-то несусветную чушь, потому что тот стоял, прикрыв глаза, не шевелился и, казалось, не слушал вовсе.
— Вы молитесь, — тихо сказал старик. — Богородица всегда заступается за детей и убогих.
Прихожанин стоял, как болван, пялился на икону, но в голове не было ни молитвы, ни просьбы, ни мысли какой светлой. Вообще ничего. Темно и тихо, как в пустой кладовой.
Помимо пустоты… Просто какое-то душераздирающее негодование, что к нему так плохо отнеслись, что всё случившееся совершенно несправедливо и что его не поняли совсем, а он всегда был честным и правильным. Совершенно честным и правильным ко всем, кроме самых близких, потому как близкие — как ему казалось — поймут и простят. Они же должны войти в его положение. А вот и нет… Ошибочка вышла. Не простили. И не только не простили, но и за дверь выставили. Сначала жена, потом мать… Или не так всё было. Он, конечно, сам ушёл, или как там уже получилось.
— Молодой человек, свечку зажгите, — дед стоял уже с другой стороны Владимира Александровича, — зажгите, помолитесь, попросите, о чём хотите, поставьте и идите своей дорогой.
— А?
— Или вам идти некуда?
— Да есть куда.
— Ну, вот и хорошо, — спохватился дед и направился в проём.
— А вы кто? — очень неуверенно спросил Владимир.
— Служу здесь.
— Батюшка, значит.
— Не совсем, но ладно, — продолжил абсолютно сладким голосом: — А что вы хотели?
— Какую молитву надо читать перед Богоматерью?
— Любую.
— Любую?
— Да, главное, чтоб молитва от сердца шла, ибо слышит она всё и каждую фальшь и лукавство подмечает, и тогда просьбу не исполняет. А так благоволит детям, их матерям, — старик замер на мгновение, — и убогим. Ты-то который будешь?
— Не знаю.
— Натворили делов, значит, а теперь сюда пришли и даже не ведаете, как к иконе подступиться, да?
— Ну что вы! Я всё делаю правильно, — фыркнул деловито Володя.
— А правильно — это как?
— Ну… правильно. Как учили.
— А как учили?
— Ну, как-как, как надо было, — бубнил Владимир Александрович. — Но всё равно неправильно всё как-то вышло. Вот я учился, работал, воспитывал жену как мог, а она меня теперь из дома выгнала. А потом я к матери пришёл, всё ей рассказал, так она на меня наорала, и я ушёл…
— А кто вам сказал, мил человек, что вы должны были жену воспитывать? — поинтересовался старец.
— Ну как, так все говорят. Мол, возьми жену себе по качествам, которые тебе подходят, и воспитай её под себя. Так мне однажды отец сказал, мужики на работе то же самое говорят, только по-другому маленько. Те, кто работяги, так они в выражениях не стесняются: мол, бить надо, будет делать как надо. Те, кто из инженеров, говорят, что надо указывать на недостатки и вводить штрафы — не исправилась, значит, минус то, что она хотела. А наш начальник вообще говорит, что с женщинами и разговаривать не надо — надо ей каждое утро оставлять лист того, что ей надо сделать, и идти на работу. А если к вечеру не сделает, можно менять.
— Вас лично ничего не смущает?
— Ну, нельзя же жене лист оставлять. Можно устно сказать. Да? — Владимир Александрович и старик пересеклись взглядами. — Словами можно сказать, да?
— Можно самому сделать.
— Ну нет, а жена мне тогда зачем?
— Любить, — спокойно, но очень чётко ответил старик. — Любить жену надо было.
— Так я любил, улучшал, воспитывал…
— Не воспитывать надо было жену, а любить её.
— Скажете тоже…
— Заботиться о ней ежечасно. Ибо если ей будет хорошо, так она сделает так, чтоб всем вокруг неё было хорошо, а не только ей.
— Да как это?
— Да вот так это. Это же только вы ищете, чтобы вам было хорошо, и оттого всем вокруг вас плохо становится.
— Ну, неправда, — с возмущением оправдывался Володя.
— Вы же хотите, чтобы ваша жена вам хорошо сделала, как раньше, да? А если нет, так чтобы мать сделала то же. Так? А они не обязаны вам хорошо делать, если вы с ними как с прислугой обращаетесь.
— Ну нет, почему, — возмущался Володя, — не как с прислугой, но у всех есть дела и обязанности.
— И какие у вас были?
— На работу ходить, — ответом первоклассника выпалил Владимир.
— И вы ходили?
— Ходил.
— А если холостяком остался, на работу бы ходил?
— Ходил, — неуверенно бормотал растерявшийся прихожанин.
— То есть выучиться, получить профессию и ходить на работу — это есть фундамент, первая ступень жизни мужчины, вне зависимости от того, женат он или холост. Это есть изначальные условия для каждого мужчины при вхождении в мир Господа нашего на земле среди людей. Каждый человек, — старик проговаривал каждое слово, как учитель у доски, — всяк сюда входящий, будучи мужем при Господе, должен совершенствовать себя в своём служении Богу, а значит, людям: помогать, защищать, обеспечивать, но прежде всего — уважать тех, кто отличается от него самого.
— Ну, так-то да…
— И как? Много ли наработали?
— Да так себе, — замялся Владимир Александрович, — так себе. На заводе инженером работал… Там была преспектива, но квартиру обещанную так и не дали. Да и не повысили меня, как прочили. И зарплату прежнюю оставили. И ипотеку не дали, даже в новостройке, даже на тридцать лет.
— То есть немощны вы и иждивенны во всём?
— Нет, — Владимир осёкся. — А что мне теперь делать?
— Идти домой.
— Куда?
— Домой… Помолитесь хорошенько и идите домой. Ибо от ваших трудностей не сбегать надо в осеннюю слякоть да под своды храма, а решать эти самые трудности с теми, кто были рядом с вами.
— Так я решал как мог.
— Очевидно, что недостаточно хорошо решали, потому идите домой.
— Меня же жена выставила!
— Ну, если жена выставила, идите к матери и учитесь быть человеком — взрослым и цельным.
Старик отошёл и скрылся за неприметной дверью в проёме. Владимир Александрович остался стоять перед иконой Божией Матери с незажжённой свечой и перманентной амнезией на все известные ему молитвы.
Семья Павловых не была особо религиозной и набожной. Она была скорее богобоязненной. Мол, Бога надо почитать, Пасху-Рождество-Троицу-Спас праздновать, что-то знать, что-то предполагать, что-то чтить. И в целом, главное, не грешить особо и напоказ, жить так, как живут все, а там как получится.
Тут же дело какое — пока Людмила Петровна детей растила, не до церкви было: Родина-партия-Ленин-октябрята-пионеры-комсомольцы, а с ними стройотряды, передовики производства, пятилетки за три года, партсобрания, комиссии по моральному облику, политпрофилактика рабочего люда и всё такое прочее в том же духе. Всё ради того, чтобы народ не отвлекался от новой религии — коммунизма. В обстановке тотальной занятости и контроля особо не забалуешь — то есть обладать надо было недюжим характером и стойкостью, чтобы сохранить свою старую веру и набожность.
О воцерковленности речи вообще не шло, ибо не все физические церкви пережили нашествие новой веры и обращение в коммунизм. Как тут людям-то пережить апокалиптический разлом? Хотя были те, кто несли веру как знание чего-то невидимого человеческому взгляду, а не догмы институтов и властвующей структуры в структуре государственной. Возможно, именно такие люди были и останутся невидимой нитью соединения одного времени — прошлого — с будущим, неизменно проходя через неприкаянное настоящее, которое как бы и не совсем настоящее. Как бы поддельное, почти пластмассовое: оранжевое, жёсткое и ломкое.
Владимир Александрович долго стоял в тишине и очнулся оттого, что горячий воск стекал ему на пальцы и обжигал кожу. Кто-то зажёг ему свечу, а он даже не заметил. Он удивлённо разглядывал тоненькую свечку и как будто бы не понимал что ему следует с ней делать.
— Вы поставьте свечку…
Владимир Александрович резко обернулся и снова увидел того же старика, что ранее вёл с ним беседу. Удивившись и смутившись, воткнул свечу в указанный подсвечник.
— Вы о чём молитесь?
— Да бог знает что это такое…
— Отец всё знает, а вы?
— Я делал всё правильно: как учили меня, так и делал. Надо было выучиться, я выучился, надо было работать, я работал, надо было жениться, я женился, надо было детей завести, я завёл, надо было жену воспитывать, я воспитывал. А теперь я же и во всём виноват? Не понимаю.
— А вы-то где во всём этом были?
— Ну как где, тут и был!
— Да, да, знамо, что каждый человек в этой жизни должен чему-то научиться, где-то работать, детей родить. И прочее. И всё это — ступени послушания, понимаете?
— Нет.
— Это ступени служения в миру; Отцу небесному.
— Совсем не понятно.
— Ну так слушайте. Вы приходите в этот мир не кому-то что-то доказывать, не кого-то воспитывать, не что-то завоёвывать, а себя самого лепить, как из глины.
— Из какой глины?
— Это сравнение, — старик рассматривал незваного прихожанина цепким взглядом и думал: «Как есть убогий. Здоровый лоб, а даже на отрока не тянет». — Сам человек это — глина.
— Понятно, то есть человек должен себя…
— Лепить… по замыслу Божьему.
— Это… воспитывать, что ли?
— Вот! — воскликнул старик радостно. — Верно мыслишь. Мы все сюда приходим, чтобы самих себя воспитывать. Соприкасаясь с другими, мы в себе находим наши изъяны и работаем с ними, принимаем их, исправляем, сглаживаем то, что исправлению не подлежит. Мы никого не изменяем и никогда не сможем изменить никого, кроме самих себя.
— Совсем?
— Да, мил человек, совсем. Человек вообще так устроен, что никто никогда никого и ни при каких обстоятельствах изменить не может. Каждый к своему росту должен прийти сам.
— Скажете тоже. А детей тоже не мы воспитываем?
— Нет, конечно. Во всяком случае, не так, как вы это себе представляете.
— Ну, — Владимир Александрович то терял нить логики старика, то снова хватался за неё как за соломинку, — объяснять основы добра и зла. Отец так вообще говорил, что лупить надо, пока ребёнок поперёк кровати ложится, потом поздно.
— А отец ваш педагогом был?
— Нет, работяга, — не понимая подвоха, продолжил Владимир. — Простой работяга и забулдыга, и, как выяснилось сегодня, он ещё и бессердечный какой-то был, что ли.
— То есть пример не самый лучший, но вы на него равняетесь?
— Нет, я же своих никогда не бил… Я не пил… Я был честным и ответственным в силу возможностей. Так и воспитывал своих.
— Понятно, воспитывали, — вздохнул старик.
— Ну да. Мы, как родители, должны ввести детей в общество…
— Конечно, это есть так называемое обучение жизни в обществе: как ходить, что говорить, что носить, есть ножом с вилкой, быть честным, быть ответственным, быть порядочным. Это социальные навыки, с которыми никто не рождается, но которые мы все так или иначе приобретаем. И эти навыки напрямую зависят от того окружения, в котором человек растёт и формируется. Но они — эти навыки — не имеют ничего общего с внутренним воспитанием, понимаете?
— Не совсем.
— К нам, понимаете, — старик постучал себя в грудь сухеньким кулачком, — наши дети приходят, чтобы нас воспитывать.
— Как это? — опешил Владимир Александрович.
— Да, мил человек, дети приходят к нам, чтобы воспитать в нас две добродетели. Смирение и сострадание.
— Это как?
— Вот у вас же есть дети, как я понял?
— Да, два сына.
— И вы всегда хотели двух сыновей?
— Ну, — Владимир Александрович задумался, — второго хотели девочкой, но получился Димка.
— Вот, это смирение, когда родитель хотел ребёнка конкретного пола или склада характера, а получилось не так. Иногда ребёнок приходит с недугом или убогостью, чтобы примирить гордыню родителя… Так бывает, — старик увидел искреннее изумление на лице Владимира. — Или наоборот, с талантом или инакомыслием, чтобы испытать родителя на способность принять, на внутреннюю стойкость, на безусловную любовь к чаду. Так сказать, чтобы открыть в нём, в родителе, великодушие. Ребёнка и его душу надо принять таким, какой он есть. Каким он к нам пришёл. Надобно растить его или её и видеть в нём человека, а не проекцию своих желаний.
— Это понятно.
— Разве? Часто родители зациклены на своих желаниях и ломают детей в угоду своим представлениям о ребёнке и о том, что важно в жизни, а что несущественно. В угоду обществу… И вот тут должно возникнуть и развиться сострадание — ну, или его отсутствие. Сострадание в смысле глубокого понимания, что ребёнок — отдельный от родителя человек со своими характером и судьбой, со своими достоинствами и недостатками, а значит, со своими взлётами и падениями. Родитель учится быть ребёнку опорой и подмогой, а не судьёй и карателем, чтобы у человека была надёжная гавань, что бы ни случилось. Родитель учится быть ребёнку безопасной средой и точкой опоры, к которой можно вернуться и, опершись, начать сначала, если надо… Быть подмогой, а не подземельем пыток и наказаний.
— Ну, не знаю, я не наказывал детей. Мальчики так мальчики. Растил, как получалось. Как получилось.
— Большие уже?
— Да, — и оживлённо продолжил: — Они сами выбрали, куда поступать, и уже разъехались.
— Сбежали?
— Почему так сразу?
— Потому что внутри было плохо, — старик прищурился. — Одно и то же действие можно совершить абсолютно по разным причинам. Можно вырасти и уйти, выпорхнуть в мир, а можно просто сбежать из разбитого дома. Жена-то вас выгнала.
— Ну да…
— Из цельного дома никто никого не выгоняет, не находите?
— Опять я виноват?
— Но вы же себя головою этого дома числили, так ведь? — очень тихо, но настойчиво констатировал старик.
— Но я же всё делал правильно, как так получилось?
— Мил человек, вы хотели всех переделать под ваши представления о жизни, нисколько не считаясь с их возможностями, потребностями, желаниями. И особенно не считаясь с тем, что они отдельные от вас люди. Никто не сможет бесконечно жить под давлением, понимаете?
— Но я же должен был как-то влиять, или нет?
— Любить надо было то, что вам было дано. В первую очередь жену. Любить и благодарить за её заботу, терпение, стойкость и всё то, что она создавала невидимо для вас. А воспитывать надо было себя.
— Ну, не знаю… — растерянно бормотал Владимир Александрович.
— Человеки приходят сюда, чтобы измениться. Нас воспитывает Отец небесный и выдаёт каждому ровно столько, сколько в силах каждого вынести.
— А если не вынесет?
— Если не вынесет, — старик понизил голос до шёпота, — если не вынесет, всё начнётся с самого начала, и так по кругу, пока человек не прозреет и не начнёт меняться.
— То есть… Это мне надо меняться?
— Ну да…
— Зачем? Я же всё делал…
— Правильно, — старик продолжил мысль Владимира Александровича и как-то расстроенно покачал головой: — Отчего же результат такой неправильный?
— Ну, они… это… — Владимир Александрович замялся, понимая, что несёт какую-то околесицу, но неуверенно продолжил: — Меня не поняли… Не так всё сделали. Они… не так…
— Понятно. Всё время — они. Идите домой, уже совсем темно.
— Я… это…
— Идите домой, — прошептал старик вкрадчиво, — и начните с себя, ибо Всевышний воспитывает каждого из нас через тех, кого к нам посылает как благодетелей и учителей. А то значит — наши самые родные и близкие и есть наше содержание и отражение.
— Чего?
— Мы мало что выбираем в этом мире. Понимаете? Но можно выбрать, как относиться к происходящему.
— Понятно… — бубнил насупившись Владимир. — Мы выбираем, но не выбираем, но всё есть содержание и отражение? Так, что ли?
— Так.
— И как это работает?
— Никак. Оно никак не работает, — произнёс старик и зацепился взглядом за обескураженного большого подростка. — Ничего не работает. Оно проживается. Каждая мысль, каждая эмоция, каждое чувство должно проживаться и переживаться. А главное, выбираться из множества других.
— То есть я должен выбирать то, что я хочу почувствовать?
— Почти…
— Да как же это?
— Почувствовал злость, досаду, раздражение — посмотри, откуда они пришли. Посмотри внутрь себя и найди то, что побеспокоило. Это не люди вокруг виноватые, это внутри что-то требует большего… Потом. Почувствовал благодарность и признательность, — стальные глаза сверлили Владимира в поисках признательности внутри человека, но не находили и только глухо ударялись о стены тёмной пустой кладовки. — Почувствовал благодарность и признательность, выскажите их словами.
— Да вот ещё, — фыркнул переросток, — благодарить бабу.
— Вы, мил человек, так никогда не вырастете.
— Я взрослый, мне почти пятьдесят лет.
— Годков много, сердца мало. Страшнее всего для женщины — это когда ей приходится защищаться от того, кто должен был оберегать её по умолчанию. Вы никого не берегли — ни мать, ни жену, потому они больше не хотят вас терпеть. Всякий воин должен знать и понимать, что однажды он станет слабым и немощным и тогда о нём будут заботиться те, о ком он заботился в расцвете сил. Ежели он ни о ком не заботился… — старик окинул взглядом Владимира Александровича. — А ведь вы даже не воин. Вы просто школяр, который хотел проскочить перекрёсток бесплатно, на подножке трамвая. Не получится, милейший, не получится.
— Что не получится?
— Проскочить не получится. Надо учиться быть человеком.
— А я кто? — фальцетом обескураженно взвизгнул Володя.
— А вы школяр, мил человек.
— Хм-м-м, — промычал Владимир Александрович.
— Вы приходите сюда почаще, в другой день приходите, когда захотите, можем поговорить, — старик погладил свою белую бороду. — А теперь идите домой. Там те, кто здесь для вас и ради вас, и вы ради них и для них. И все мы есть отражение друг друга, дополнение, пророчества и благодетели…
— Вот вы только что сказали, что мы все дополнение. То есть я для вас тоже… это…
— Да, милейший, для меня и вы учитель.
— Да как же?
— Да очень просто, — прищурившись и улыбнувшись, процитировал какое-то писание старик: — Убави гордыню всяк знание обрящий, ибо погибели предшествует гордость.
— Не понял.
— Вы приходите, непременно приходите. Мы будем друг для друга учениками и учителями, и уроком, и благодатью.
— Ну ладно… — Владимир Александрович замер в недоумении. У него не было ранее мысли ходить в церковь регулярно, но что-то внутри зашевелилось, и ему вдруг показалось, что это не настолько уж плохая идея.
— Идите теперь.
— До свидания.



Часть четвертая

Владимир Александрович добрался до дому затемно. До материнского дома, до коммунальной квартиры, где он когда-то вырос. Моросил питерский нудный дождь, ноги промокли, руки закоченели, и голод говорил громким голосом, что пора бы уже его унять.
Парадная дверь показалась Владимиру неестественно тяжёлой. Он с силой рванул её на себя, она со скрипом распахнулась, впустив его вовнутрь, и с грохотом ворот преисподней закрылась. На мгновение стало очень темно и тихо. Приглядевшись, Владимир направился к лестнице. Медленные шаги отдавались гулким эхом в пролётах этажей. Чугунные перила вдоль каменных ступеней замерли, а потом словно вздрогнули мелкой вибрацией, когда Владимир Александрович отчаянно вцепился в них.
Он совсем устал, и ему очень хотелось отдохнуть, поесть, принять душ и лечь спать. А главное, чтобы наутро всё было так, как было до сегодняшнего дня. Чтобы всё было по-прежнему. Однако Владимир прекрасно понимал, что ничего по-прежнему не будет, и это злило и раздражало его. Ему совсем не хотелось напрягаться и что-то передумывать в собственной жизни, потому что его до сегодняшнего дня устраивало абсолютно всё. Но это «всё» не устраивало главных женщин в его жизни: мать и жену. И он откровенно не знал, что ему теперь со всем этим делать.
Непонимание раздражало. Он, поднимаясь по лестнице, смотрел под ноги и внутрь самого себя, пытаясь разглядеть пустоту и понять, что с этим делать. Негодование поднималось волной… Слова старика из церкви накатывали приливом: «Отчего такие мысли мрачные?» — и Владимир понимал, что он хотел чего-то невозможного: быть большим и важным, как царь, и в то же время быть изнеженным и безответственным, как ребёнок, иметь решающее слово, но ни за что не нести никакой ответственности, а главное — не быть опорой не только другим, но и себе самому, а только рассчитывать на то, что кто-то повезёт его на своём горбу.
Однако трамвай ушёл. Он не вскочил на подножку. Придётся самому идти дальше.

Владимир и Татьяна развелись, и бывший муж переехал к матери в коммунальную квартиру. Теперь он учился жить заново, но уже как взрослый: нелепый, нескладный, ленивый подросток-переросток пытался натянуть взрослые доспехи и начать отвечать хотя бы за себя. Этот процесс взросления пятидесятилетнего мужчины раздражал как самого Владимира, так и его мать. Людмила Петровна давно привыкла жить одна и не хотела снова делить крошечное пространство ни с кем, даже с собственным сыном. Владимир же упорно не хотел начинать делать то, что он не делал никогда — обслуживать самого себя. Но выбора не было: мать была особо строга к собственному отпрыску. Навёрстывать упущения всё равно когда-нибудь придётся, только понимается это достаточно поздно.
Татьяна осталась жить в своей квартире, работать в школе, как и раньше, вести репетиторство, но теперь она записалась на курсы изобразительного искусства при художественной академии. Сначала она сильно комплексовала по поводу возраста, мол, куда ты, тётенька, лезешь? Но в первый же день поняла, что таких, как она, — женщин за сорок — на курсе примерно три четверти от всех участников. Они все пришли сюда практически также, как она сама: что-то в жизни кончилось, сломалось, потерялось, и женщина начала делать то, что она всегда хотела, — быть самой собой. Кстати, рядом была мастерская круглой малой скульптуры — по-простому «кружок лепки», — и там была подобная картина: три четверти это были женщины, которые пришли лепить горшки и самих себя заново.
По субботам Татьяна навещала Людмилу Петровну и бывшего мужа. Поначалу Владимир пытался уговорить Татьяну вернуться к нему, то есть позволить ему вернуться к ней домой. Но Татьяна была непреклонна, и Владимир со временем смирился. Так или иначе, человек учится принимать мир таким, какой он есть, а не таким, каким нарисовало больное воображение.
Татьяна наконец-то ощутила размах своей свободы и своей силы, которые пришли к ней не как пьянящая радость, а как тихая уверенность в том, что она есть. Она сама просто есть. И внутренняя опора у неё тоже есть. Ей не надо больше ни доказывать, ни подстраиваться, ни затыкать чужие прорехи. Теперь ей можно просто быть. И как бы Татьяне ни было искренне жаль бывшего мужа и Людмилу Петровну, она не собиралась поступаться обретённой свободой.
Сыновья — Даниил и Дмитрий — с трудом приняли и так и не поняли причину расставания родителей, хотя Даня догадывался, почему всё сложилось именно так. Догадывался интуитивно и не мог выразить этого иначе, как претензиями к отцу:
— Тебе надо было приватизировать общагу.
— Ну как бы я это сделал? Это же была заводская общага.
— Другие делали, а ты — нет.
— Ну как бы я потом начальнику в глаза смотрел?
— Ну, теперь ты уже ни в какие глаза смотреть не будешь, — буркнул Даня и добавил: — Через год меня на восток отправят, поэтому мне всё равно.
— Тебе лишь бы уехать, — упрекал отец.
— А тебе лишь бы остаться…
Даня ненароком сказал то, что было негласным лейтмотивом всей жизни Владимира Александровича: главное — остаться там, где есть, ничего не менять и самому не меняться. Только теперь, когда эта парадигма мира сломалась и не меняться стало невозможно, все метаморфозы жизни кажутся болезненными и несправедливыми.
Владимир поднялся на второй этаж и позвонил в свой звонок. Вернее, в звонок его матери Людмилы Петровны. Ключей у него не было, и ему пришлось долго ждать, пока мать встанет с кровати и доковыляет до входной двери.
— Завтра пойдёшь и сделаешь себе ещё один ключ, мне тяжело вставать, — грузно переваливаясь, Людмила Петровна направилась к двери в комнату. — Ужин на столе, под тарелкой, поешь, помоешь посуду, заправишь постель и ложись спать. Утро вечера мудренее.

20.08.2026