Я-прокурор ваша честь! Роман. Глава 4

Глава четвертая. Вода на тумбочке.
Большое дело сначала отличается от маленького только весом. Его тяжелее нести.
Тома по делу Рувима Аронова занимали половину шкафа. В них были протоколы, экспертизы, показания и фамилии людей, которые в Крыму старались произносить негромко, шепотом. Всем всё было понятно. Следствие связывало подсудимого с группировкой «Башмаки». За этим названием тянулся длинный след из девяностых.

Судебная эпопея продолжалась.
Я читала материалы по ночам. Делала закладки. Выписывала противоречия. На полях ставила вопросы, а потом сама же на них отвечала.
В суде нельзя сказать:
- Я чувствую, что он виновен.
Судья спросит:
- Чем докажете?
И будет прав.
Свидетели по таким делам менялись на глазах. В кабинете человек говорил уверенно. В коридоре начинал сомневаться. В зале суда забывал собственное имя.
- Вы давали эти показания?
- Возможно.
- Здесь ваша подпись?
- Похожа.
- На чью?
- На мою.
- Тогда что именно вы считаете возможным?
Адвокат поднимался:
- Прошу не оказывать давление на свидетеля.
- Я прошу его прочитать собственную подпись. -возражала я.
- Тон государственного обвинителя...
- У подписи нет тона.
Судья делал замечание обоим. Свидетель получал время вспомнить свою новую версию.
Угрожали. Угрозы редко звучали прямо. Прямую угрозу можно записать. Можно приобщить. Можно расследовать. Гораздо удобнее спросить, в какую школу ходит дочь. Передать привет родителям. Посоветовать не задерживаться вечером после работы.
- Может, откажешься? - спросил муж.
- От дела?
- От этого дела.
- Тогда кто его возьмет?
- Найдут.
- Так всегда говорят, когда хотят, чтобы не нашелся никто.
Он служил в уголовном розыске и понимал больше, чем говорил. Но даже он считал, что это дело из разряда очень опасных.
- Ты не одна. – говорил он
- Знаю.
- Нет, не знаешь. Раньше ты могла рисковать собой. Теперь у тебя есть дочь. – о себе он даже не заикался.
Это был самый сильный довод. И самый несправедливый. Потому что ответить на него по закону было нечем.
Я стала внимательнее. Проверяла дверь. Не садилась в незнакомые машины. Предупреждала, куда еду. Но от дела не отказалась. Потому что справедливость должна была восторжествовать! Вопреки шепоту на кухнях, молчанию свидетелей. Да даже вопреки отдельным решениям судов.

В декабре 2011 года пришлось ехать в Одессу. Служебная командировка. Деятельность банды происходила в сотнях локаций, и все эти места имели свои особенности. Как и преступления, совершенные там.
Там в Одессе должны были допросить свидетелей. Одесские свидетели — это вообще особая категория свидетелей. Они могут давать показания без остановки, часами, и ничего не сказать. С такими свидетелями работа строится по-особому. И это, время!
Командировка выглядела обычной: дорога, гостиница, бумаги, звонки. В номере на тумбочке стояла бутылка воды.
Ночью мне стало плохо.
Сначала тошнота. Потом боль. Голова раскалывалась так, что невозможно было лежать. Меня тошнило и рвало так, как никогда в жизни. Я сидела на полу в ванной и пыталась выловить из фрагментарных мыслей, здоровое семя восприятия, понять чем могла отравиться. И главное где?
Добраться до дежурной по этажу я уже не могла, поэтому открыла дверь и крикнула.
-Дежурная!
Дежурная спала. Она просто не могла слышать.
Я взяла длинную ложку для сапог, и начала стучать в дверной косяк. Возможно так меня услышат.
Открылась дверь из номера напротив.
    -Что случилось? – заспанный молодой мужчина в халате недовольно посмотрел на меня сидящую на полу. Стоять я не могла, меня скручивало так, даже мышцы сжимались непроизвольно.
«Я здесь умру, и никто не доведет мое дело. Одно успокаивает, моя жертва тоже ляжет в основу обвинения» - Господи! Какое обвинение? Какие дела? Как больно.
Я не подумала о дочери, о том, что она может остаться сиротой. Я почему-то подумала о деле.
    - Что случилось? – прибежала наконец дежурная.
    - Мне плохо. Я кажется отравилась, вызовите скорую! – с трудов вдыхая сказала я.
Мужчина уже проснулся, и понял, что здесь всё серьёзно.
    - Вы что-нибудь выпили вечером? – спросил он озабоченно.
Выпили. Это не пили, а выпили, - до меня дошло что он имеет в виду.
    - Нет, я даже не ужинала, только воду из бутылки на тумбочке.
Дежурная наконец убедилась что это не пьяные разборки и не алкогольное отравление, засуетилась.
    - Что делать? Давайте я вам дам активированный уголь? Может это снимет боль?
Я кивнула.
    - Позвоните в «Скорую» пожалуйста.
    - Да, да конечно, - покивала она и быстрым шагом ушла в сторону лестницы.
Уголь я выпила, и ещё какие-то таблетки от боли, но я уже слабо понимала что происходит. Мужчина поддерживал меня чтобы я не завалилась на пол, а дежурная лила мне в рот воду с марганцовкой, которая нашлась в аптечке дежурной.
    - Я уже не могу. – еле пошевелила я языком. – Вызовите «Скорую».
    - Вызвали уже милая, вызвали, ты держись! – пыталась меня приободрить дежурная. – Пей! Вода будет вымывать токсины, тебя вырвет и станет легче.
    - Я больше не могу. Я уже вырвала всё что у меня там есть.
Мне казалось, что это последние мгновения моей жизни, потому что я уже не могла ни пить, ни говорить, ни рвать, ничего.
Скорая не ехала.
    - Позвоните ещё раз в «Скорую» - обратился мужчина к дежурной. Рядом уже мелькали ещё какие-то постояльцы гостиницы. Кто-то давал советы, кто-то поддерживал меня. Голоса, голоса становились тише, и мне показалось что я ухожу.
    - Глаза не закрывай голубушка, ты только глаза не закрывай! – умоляюще проговорила дежурная.
Не знаю что её больше пугало, моя возможная смерть? Или неприятности которые могли ожидать из-за неё.
    - Что там со «Скорой»?
    - Едет.
    - Так можно долго ехать!
    - Мы ускорить «Скорую» не можем.
    Ближе к утру, наконец приехала «Скорая». Врач быстро осмотрела меня, тут же в номере начали промывать желудок.
Собственно, промывание от дежурной по этажу от промывания врачами «скорой» отличалось только тем, что врачи вставили какую-то трубку и делали это принудительно.
    Через час, я почувствовала себя лучше. Вернулось явное осознание того что я не умру, что это просто острое отравление и его купируют сейчас капельницами.
    - Вода. – слабым голосом сказала я, пытаясь показать на бутылку с остатками воды на тумбочке.
    - Что вода? Воды хотите? – спросил врач, сидящий на стуле рядом.
    - Нет. Я пила из этой бутылки. Сохраните её, для экспертизы. Я следователь прокуратуры, меня скорее всего хотели отравить. Позвоните в одесскую прокуратуру, и вызовите сюда дежурного прокурора. – выдохнула я.
Такая длинная фраза меня утомила, но я её произнесла осознано. Теперь, я сделала всё. Я почувствовала, что меня клонит в сон, видимо вкололи снотворное, и я заснула.

    Утром прибыл дежурный прокурор. Бутылку с остатками воды изъяли для экспертизы. Два дня я валялась в гостинице, медленно приходя в себя, после острой фазы отравления. Что именно было в воде, органам прокуратуры установить не удалось. Или не захотели. Я не могу обвинять своих одесских коллег в соучастии, или не дай Бог в преступлении. Время было такое, боялись все. И страх у каждого стоял за дверью.
Я не могла написать в рапорте: «Меня пытались отравить». Прокурор обязан отличать подозрение от доказанного факта даже тогда, когда подозрение касается его самого.
Я написала, что по состоянию здоровья, не могу продолжать участие в деле.
Руководитель прочитал.
- Это окончательно?
- Сейчас - да.
- Испугалась?
- Да.
Он ожидал другого ответа. Но понимающе кивнул.
- И правильно, - сказал он. - Только многие боятся признаться.
- От признания легче не стало.
- Зато понятно, с чем работать.
Я вышла из кабинета с ощущением поражения. Стена оказалась прочнее чем я могла рассчитывать.
 Дома дочь обняла меня, и поражение стало выглядеть совсем иначе. Иногда отступить - не трусость. Иногда это обязанность перед теми, кто не выбирал твою профессию.

Дело Исаева не исчезло. Я следила за процессом, знала, что происходит в суде. Профессионально отойти в сторону оказалось сложнее, чем продолжать.
Только в мае 2013 года Высший социализированный суд Украины по рассмотрению гражданских и уголовных дел отменил решение нижестоящих судов.
Фемида признала, что доказательствам прокуратуры не было дано должной оценки, а значит дело надо рассматривать повторно.
После покушения на мою жизнь, по возвращении слушаний в апелляционном суде, я стала участвовать в деле тайно. Как в разведке.
Именно я готовила все ходатайства и писала речь прокурору в суд. Этим человеком был другой сотрудник, который зачитывал все, что я готовила. Такое прикрытие было необходимо еще и потому, что изучить все десятки томов уголовных дел за короткий период времени новый прокурор просто бы не смог бы физически. Новым прокурором по делу стал мужчина, Олег Соколовский. Бандитам и их сообщниками чтобы развалить дело надо было начинать всё сначала. Угрозы, преследования, подставы, поиски путей давления. А это время. А его у подсудимых уже небыло. Да, целая эпопея, и к счастью со счастливым концом. В тюрьме Аронов все же оказался. Он всё-таки получил своё. В январе 2012 года
его выпустили на свободу, по истечению срока нахождения под стражей, с учётом срока предварительного заключения.
Не стало Рувима Аронова тоже зимой, но уже в 2016. В 62 года, как и его случайная жертва Мамед Исаев, он умер в больнице. Правда, в Израиле и от онкологии. Как и за жизнь Исаева, за жизнь Аронова боролись врачи.
Но в обоих случаях помочь своим пациентам они не смогли.
Машина правосудия со скрипом провернулась, и восторжествовал закон. Это было важно. Это давало надежду.

Опытные, битые жизнью прокуроры не уходят в никуда. В любой системе их берегут. Тем более если они уже прошли огонь, воду и медные трубы.
Я их уже прошла.
Памятуя мой служебный подвиг, через некоторое время меня отправили на покой. Нет, не на пенсию, и не в отставку. Сейчас это смешно, но тогда я думала, что это отдых. Мне предложили возглавить Симферопольскую межрайонную природоохранную прокуратуру.
- После организованной преступности - деревья? - спросил коллега.
- Деревья хотя бы не меняют показания.
- Ты плохо знаешь лесников.
Он оказался прав.
Земля в Крыму стоила дорого. Особенно та, которая формально принадлежала всем. Берег, лес, заповедная территория легко превращались в чей-то забор. Пляж в чей-то выход к морю и собственному причалу. Документы выглядели аккуратно. Подписи стояли на месте. Только между первой и последней бумагой государственная земля становилась частной.
И были проблемы. Если с организованной преступностью было понятно как бороться, то здесь всё было чинно, благородно. Большинство нарушителей закона были чиновниками разных рангов и разных положений.
Было ли проще работать?
На скажу!
Я ездила по районам, спорила с чиновниками, требовала планы участков.
- Наталья Владимировна, там все согласовано. Это же дача самого, - чиновник поднимал глаза вверх и с придыханием называл фамилию.
- Покажите.
- Документы в архиве.
- Поедем в архив.
- Архив сегодня закрыт.
- Завтра откроется.
- Вы настойчивая.
- Это мягкая формулировка.
Работа была другой, но суть оставалась прежней. Кто-то был уверен, что общее означает ничье. Прокуратура должна была напоминать: ничьего не бывает.
Было опасно?
Ещё как!
Эти самые чиновники, в отличие от бандитов не угрожали, не звонили, не упрашивали, не травили. Они просто звонили вышестоящему начальству, и решали вопросы по-свойски. У меня забирали дело, и я переключалась на кого-то ещё. Иногда я понимала, что меня в таких случаях используют как инструмент давления на того или иного непокорного чина, но я ничего не могла сделать. Это была моя работа. Я не могла бороться с системой. Я сама была частью системы.
Иногда удавалось восстановить законность в борьбе с зарвавшимся чиновником. Иногда торжествовал закон в отношении простого человека, которого та же самая система защищала от зарвавшегося чиновника. Да, было сложнее, но я не сдавалась. Стенка, которая вставал передо мной каждый раз меня не пугала. Я знала, что пробью! Опыт подсказывал.
Автобус прибыл на конечную остановку, автовокзал города Евпатория. Я вышла из салона, и холодный морской воздух тут же заполнил мои легкие. Здесь особый воздух, с особым вкусом. Его ни с чем не спутаешь. Это вкус дома.
Я села на городской автобус, который останавливался тут же у вокзала. До дома, осталось двадцать минут езды. А мысли никак не покидают.

В конце 2012 года меня вызвали в Киев. Зачем, никто не говорил. Я переживала, мало ли что, очередной высокопоставленный чиновник недовольный моей деятельностью пожаловался в главк. Чего ждать от главка я примерно знала. Уволить не уволят, но вкатают какой-нибудь строгач, ну переведут ещё куда-нибудь, где нет чиновников и их нарушений закона.  В конце концов, везде живут люди. И дальше Украины не пошлют.
Уже по возвращению, дома, когда я успокоилась, поделилась с мужем. Предложение о переводе в Генеральную прокуратуру я перечитала ему голосом, несколько раз. Это была та ступень, о которой раньше боялась мечтать вслух.
Муж молчал.
- Скажи что-нибудь?!
- Ты уже решила.
- Я спрашиваю твое мнение.
- Нет. Ты хочешь, чтобы я одобрил твое решение.
- А если не одобришь?
- Все равно поедешь.
Я разозлилась, потому что он был прав.
Киев означал рост. Сложные дела. Другой уровень ответственности. Он же означал переезд, новую школу для дочери и семью, которой придется снова подстраиваться под мою службу. А ведь у него была своя служба, и свои планы, и своя карьера.

На следующий день я дала согласие. В тот день мне казалось, что самый трудный выбор уже сделан. Я еще не знала, что в Киеве придется выбирать не должность. Придется выбирать, кем я останусь без нее.
Перед отъездом в Киев я заехала на кладбище. Могила дяди была далеко, в Алчевске, но у нас в семье существовал свой порядок разговоров с умершими. Для него не требовалось стоять рядом с памятником. Достаточно было остаться одной.
Я пришла к морю, огляделась.
- Здравствуй дядь Толь. Ну вот и снова свиделись мы. Прости что редко прихожу. Заботы, дела, семья, служба.
Осеннее море тихо плескалось у берега, шевеля песчинки у моих ног.
- Ну что, дядя Толя, - сказала я, глядя на море. - До Генеральной прокуратуры дошла. Теперь осталось последним рывком, получить доступ к тем материалам.
Море молчало.
- Теперь бы еще не испортить. – шепнула я.
С этим пожеланием я и уехала.


Рецензии