Враги

Шторм Эгира

Ночь над мысом Стад не была ночью. Небо и море сделались одним чёрным веществом, и только белые гребни вспыхивали в темноте, как зубы. Драккар «Морской Олень» шёл под одним ребром паруса, и даже это ребро приходилось подрезать трижды за час — ветер крепчал с каждой милей.
— Рифы! — ревел рулевой Гримульв, привязанный к румпелю ремнями. — Вторые рифы, ярл!
Торстейн Железнобокий стоял у мачты, упёршись сапогами в мокрую доску палубы. Вода текла по его лицу, и он не различал, где дождь, где брызги, где собственный пот. Позади, через два корабельных корпуса, шёл «Чайка» Кальва Молодого — то появляясь на гребнях валов, то исчезая. Третий корабль, «Гриф», пропал ещё на закате: его отнесло на юг, и ни огня, ни крика больше не слышали.
— Греби! — командовал Торстейн. — Держи нос к волне! Не давать волне бить в борт!
Сорок вёсел работали через силу. Гребцы были на ногах четверо суток с тех пор, как они ушли от Ивара Чёрного у Ирландского моря, — четверо суток без сна, на сухой рыбе и страхе. Никто не жаловался. Жаловаться в море — дурная примета.
Волна пришла не как прочие. Она не катилась — она поднялась, чёрная и прямая, как стена тинг-дома, и Торстейн успел крикнуть только:
— Держаться!
Океан обрушился на палубу. Торстейна сорвало с ног и швырнуло в фальшборт; его перехватило чьё-то тело, и он услышал, как хрустнули доски палубного настила. Крик. Лязг. Щёлканье обрывающихся фалов. Парус — то самое ребро, которым они жили, — лопнул по всей ширине и заполоскался в темноте, как раненая птица.
— Парус! Руби снасти!
Кто-то резал вёслами-ножами намокшие тетивы, и парус ушёл за борт, утащив с собой человека. Торстейн никогда не узнает, кто это был. В такую ночь море не отдаёт имён.
«Олень» лёг на бок. Палуба встала стеной. Потом вторая волна поставила его обратно, и в этот короткий миг между двумя смертями Торстейн увидел небо — низкое, во всю ширь, без единой звезды. Дочери Эгира играли с кораблём, как играют дети с щепкой в лохани.
— Ярл! — Ульв Чёрный, старый знаменосец, вцепился в его плечо. — Румпель сломан! Мы — щепка!
Торстейн поднялся на колени, потом на ноги. Внутри у него было холодно и ясно, как в зимнюю ночь над льдом. Так бывает, когда человек понимает: решать больше нечему.
— Спасательные черпаки! Всех, кто не гребёт, — за черпаки! — Он говорил ровно, и голос его пробивался сквозь вой ветра. — Рулевые — подальше от бортов! Ульв, собери людей в корме!
Они вычерпывали море, которое вливалось быстрее, чем уходило. Гримульв лежал у сломанного румпеля с разбитой головой, и его держали двое. Волна била в борт, и борт отвечал стоном, как живое дерево.
— Куда нас несёт? — крикнул Ульв.
— К берегу, — сказал Торстейн. — Больше некуда.
Земля явилась не как земля, а как звук: низкий, гулкий, страшный — прибой, разбивающийся о камни и гальку. От этого звука у гребцов разом ослабли руки.
— Там скалы! — крикнул кто-то.
— Или песок, — сказал Торстейн. — Выбирай сам, но выбирай быстро.
Он встал на нос. Вода хлестала через фальшборт через каждые три удара сердца. «Морской Олень», его корабль, построенный в его фьорде его плотниками, шёл теперь со скоростью бегущего коня — туда, где белым месивом кипел прибой.
— Все — вниз, на дно! Хватайся за что можешь! За скамьи! За мачту!
Последние сажени он не помнил. Помнил удар — не как удар, а как то, что мир кончился и начался снова. Помнил, что был под водой и держал кого-то за ворот — и не знал, живой ли тот. Помнил песок, скрежет килевого дуба по гальке — звук, от которого у всякого моряка сжимается сердце, потому что этот звук означает смерть корабля. Потом вторая волна подняла «Оленя» и швырнула дальше, и киль врезался в песок, и корабль накренился и лёг, и вода отступила.
— На берег! — хрипел Торстейн, вытягивая людей из воды за руки и за вороты. — На берег! Не стоять в воде — волна утащит!
Они выползали, как тюлени, чёрные, окоченевшие, кашляя солёной водой. Ульв тащил на себе Гримульва. Кальв с «Чайки», который шёл за ними в двух корпусах, донёсся позже — его корабль выбросило в полумиле севернее, и он привёл двенадцать человек, из сорока двух, что были на борту.
Рассвет был серым и мокрым. Они сидели на гальке среди обломков — досок, вёсел, пустого бочонка, щита, который море вынесло следом за ними и отдало обратно, — и Торстейн пересчитывал живых.
— Двадцать семь, — сказал Ульв. — Плюс Кальвовы двенадцать. Тридцать девять. Из ста шестнадцати.
Торстейн смотрел на море. Оно уже почти улеглось, только длинная мёртвая зыбь накатывала на песок, вздрагивая, как зверь после погони. На отмели, наполовину в воде, лежал на боку «Морской Олень», расколотый вдоль киля, и вода ходила в ране, входя и выходя.
— Осталось оружие? — спросил он.
— Три топора, два меча, — ответил Кальв. Его губы были синие. — И щит тот, что вынесло.
— Хватит, чтобы не умереть с пустыми руками.
— Ярл, — осторожно сказал Ульв, — мы не знаем, чей это берег.
Торстейн знал. Он поднялся, поднял с песка щит, отряхнул его о штаны и посмотрел на север, где за мысом, среди голых скал, поднимался дым — тонкий, прямой, домашний дым очагов. Это был берег Гримсфьорда. Берег Харальда Секиры. Берег его злейшего врага — и единственного места, где можно было согреть живую кровь.
— Идём, — сказал он. — Мёртвых море не спрашивает, чей берег. Живым — тоже не приходится.
Они шли вдоль уреза воды, держась вместе, как стадо. К полудню солнце показалось на минуту, беззубое и белое. За мысом открылся залив, а за заливом — стоянка: три землянки рыболовного стана, сушила с развешанной треской, чаны, перевёрнутая лодка. Люди на стоянке увидели их первыми и исчезли.
— Бегут, — сказал Кальв. — Значит, предупредят.
— Значит, к вечеру за нами придут, — сказал Торстейн. — Ищите, что можно: еду, огниво. Мёртвую рыбу с сушил не трогать — это кража, а мы и без того воры по отношению к этому берегу. Возьмём только что свою.
Он и сам не знал, зачем это сказал. Просто горло не принимало слова «вор» применительно к себе в этот день.
Дозор пришёл через два часа, когда солнце уже клонилось к воде. Их заметили все сразу — восемь всадников по гребню галечного вала, кони низкие, мохнатые, в конской сбруе с серебром. Шесть мужей спешились и построились полукругом, копья наготове. Впереди стоял долговязый человек в чёрном плаще, с холодными серыми глазами, и рядом с ним — молодой бородатый воин, у которого дрожали ноздри, как у пса, взявшего след.
— Кто вы? — спросил долговязый. Голос у него был спокойный, хозяйский, как у человека, привыкшего задавать вопросы, на которые отвечают правду.
— Мы — море, — сказал Торстейн. — Море выбросило нас на твой берег, хозяин.
— Я не хозяин. Я — Халльвард Долговязый, дозорный конунга Харальда. А вы?
— Торстейн Железнобокий, сын Торгильса, ярл Нордмёре. Со мной тридцать восемь моих людей. Наши корабли погибли в шторм у Стада. Мы просим хлеба, крова и пути домой.
Молодой воин рядом с Халльвардом издал короткий смешок — дрожащий, злой.
— Железнобокий, — повторил он. — Ты слышишь, Халльвард? Сам пришёл. Сам, на блюдечке.
— Кнут, — ровно сказал Халльвард, не поворачивая головы. — Молчи.
— Это его люди сожгли рыбацкий стан у Северного мыса! Это его люди убили моего отца! Хроара! Годы назад!
— Я знаю, чей это стан и чей отец, — сказал Халльвард. — И потому говорю ещё раз: молчи. Решение будет конунга, а не твоё.
Кнут сжал зубы и замолчал, но рука его не отпустила рукоять меча.
Халльвард окинул взглядом торстейновых людей — окоченевших, измождённых, босых, полуголых, — и что-то в его лице дрогнуло.
— Тридцать восемь, — сказал он. — Из скольких?
— Из ста шестнадцати, — ответил Торстейн.
Секира времени прошла — и Халльвард спрыгнул с вала, подошёл ближе, посмотрел Торстейну в лицо. Он был старше, чем казался издалека, лет сорока пяти, с обветренным лицом и шрамом через бровь.
— Морской народ говорит: море — судья без руки, — сказал он тихо. — Оно утопило семьдесят семь твоих людей, Торстейн сын Торгильса. Значит, ты уже отбит? Я обязан выдать вас конунгу. Все до единого.
— Мы пойдём, — сказал Торстейн. — Дай слово, что нас не перебьют по дороге, как тюленей на льду.
— Слово дозорного стоит дороже слова ярла, — сказал Халльвард. — Проверишь.
Кнут не выдержал. Он шагнул вперёд, выхватывая меч:
— Халльвард! За отца моего...
Халльвард поймал его за запястье одним движением — быстрым, как уловка в пляске, — и меч замер.
— Опусти, — сказал он. — Сейчас же.
— Он стоит передо мной!
— Он стоит перед тобой безоружный, мокрый и с пустым животом. Такой убитый не походит на плату за кровь. Такой убитый — пятно на имени всех, кто стоял рядом. Конунг Харальд не позволил бы. И я не позволю. — Халльвард отпустил его руку. — Ты горюешь. Я понял. Я тоже горевал. Но горе, которое бросается в глаза, — это уже не горе, это ярость, а ярость у нас носят мужчины на службе конунгу, а не мальчишки на цепи.
Кнут опустил меч. Он дышал часто и зло, но поднявшийся было шум угас.
— Вяжите? — спросил один из дозорных.
— Дождь вяжет, — сказал Халльвард. — Идут строем. Впереди — Торстейн. Рядом с ним — я.
Так они и пошли — по галечнику, вдоль воды, к дальнему синему устью, за которым лежал Гримсфьорд. Халльвард шёл рядом с Торстейном, и они молчали долго. Потом Халльвард спросил:
— Ивар Чёрный. Говорят, этим летом ты ходил под его знаменем.
— Ходил.
— Правда, что он сжёг монастырь на южных островах со всеми, кто там был?
— Правда, — сказал Торстейн.
— И ты ушёл от него.
— Я ушёл от него после этого. Он поклялся повесить меня на своей мачте. Я не стал дожидаться.
Халльвард несколько шагов шёл молча.
— Тогда тебе и нам одним врагом больше, — сказал он наконец.
До усадьбы конунга добрались на закате. Скарфхольм лежал в чаше фьорда: длинный дом под соломенной крышей, просторный, как корабельный сарай, амбары, баня у ручья, кузня, загоны для коз, стога — всё в золотом и синем свете уходящего дня. Пахло дымом, рыбой, мокрой шерстью и почему-то яблоками. Женщины вышли из дверей и замерли, глядя на колонну пленных. Дети спрятались за спины матерей. Пёс поднял было лай и сам же его проглотил.
Харальд Секира сидел у огня в длинном доме, когда их ввели. Он не встал. Он был стар — шестьдесят зим, не меньше, — седой, как зимний прибой, с лицом, будто вытесанным и потом обожжённым. Один глаз смотрел ясно и жёстко; второй был затянут белёсой плёнкой шрама. У стены, воткнутым в скамью, стоял боевой топор на длинном топорище — широкий, потемневший от времени и чего-то ещё, — и Торстейн понял раньше, чем услышал имя: вот она, Секира, та самая, о которой поют от Стада до Лофотена.
Халльвард доложил коротко, по-военному:
— Тридцать девять, конунг. Торстейн Железнобокий, сын Торгильса. Корабли погибли в шторм. Никого не тронули. Он просит хлеба и пути.
Стало очень тихо. Слышно было, как в очаге оседает головешка и как за стеной бьётся сердце фьорда — прибой на дальнем мысу.
Харальд поднял голову. Единственный глаз его прошёлся по Торстейну — снизу вверх, медленно, как проходят остриём копья по доске щита.
— Торгильса, — повторил он. Слово упало, как камень в колодец. — Иди сюда, сын Торгильса. Ближе к огню. Я стар, а ты мокрый.
Торстейн подошёл и остановился по другую сторону очага. Между ними лежал огонь — и целых двадцать пять лет.
— Хлеба этому человеку, — сказал Харальд, не отводя глаза. — И всем его людям. Гуннхильд! Кашу, рыбу, брагу. Мокрым не давать холодного — пусть пьют тёплое, чтобы животы не померли раньше срока. — Он усмехнулся одними губами. — Мне нужны живые пленные, а не утопленники, которых вынесло обратно.
— Благодарю, — сказал Торстейн.
— Не благодари. Ты не гость. Гостю наливают, гостю дают лучшую постель, гостя отпускают с дарами на заре. Тебе дают хлеб, потому что голодный пленник — это грязное дело, а я не люблю грязных дел. Понял ли ты разницу?
— Понял, — сказал Торстейн. — Ты щедрый тюремщик.
По зале прошёл шорох — люди зашевелились. Молодой воин, Кнут, шагнул вперёд:
— Конунг! Позволь...
— Сядь, Кнут, — сказал Харальд, не повышая голоса, и Кнут сел.
Старик повернулся к Торстейну снова:
— Теперь говори ты. Я ждал этой встречи двадцать пять лет, и у меня есть вопросы. Первый: это правда, что в стан у Северного мыса, где погиб Хроар, отец вот этого юноши, приходили корабли с твоим родовым знаком — оленьи рога на алом щите?
— Правда, — сказал Торстейн. — Это был мой брат Эйрик. Я не был там. Но это были мои корабли и мои люди. За это я отвечаю как старший в роде.
— Прямо отвечаешь, — заметил Харальд. — Хитрости в тебе нет.
— Хитрость утонула вместе с кораблём. А может, и раньше.
— Второй вопрос. Два года назад мои люди поймали твоего брата у Норднеса. Я убил его сам, своим мечом, в честном бою, лицом к лицу. Скажи: когда ты узнал, что хотел сделать?
— Идти к тебе и вызвать тебя на поединок, — сказал Торстейн.
— А вместо этого ходил с Иваром Чёрным жечь монастыри на чужих берегах.
— Вместо этого я пытался понять, как жить дальше, — сказал Торстейн. — Не получилось. Ни там, ни здесь.
Харальд молчал долго. Огонь трещал; тени качались по резным столбам, где был вырезан воин — богатырь, держащий небо. Где-то в глубине дома заплакал ребёнок, и женщина укачала его.
— Сядь, — сказал наконец Харальд. — Вон та скамья. Сиди там, где я тебя вижу. И слушай, потому что старые люди мало говорят, а когда говорят — слова тяжёлые, как камни для ладьи.
Торстейн сел.
— Я знал твоего отца, — сказал Харальд. — Знал, как знаю собственные шрамы. Торгильс и мой отец Грим были побратимы — кровь смешивали в ладонях, щит за щитом стояли в западных походах, делили одну ложку и одну тарелку. Я мальчишкой сидел на его коленях, ты понимаешь? Торгильс учил меня вязать морской узел, который не развязывается в воде. — Харальд усмехнулся. — Единственный узел, который я до сих пор завязываю правильно.
— Я знаю эту историю, — тихо сказал Торстейн.
— Ты знаешь её конец. Я хочу, чтобы ты услышал её середину, — сказал Харальд. — Они поссорились из-за гривны. Золотой гривны, из добычи, взятой у франков. Грим считал её своей по уговору; Торгильс считал её своей по праву старшего. Гривна стоила — что? Корабельный гвоздь в цене всей нашей крови. На пиру в Хёрдле Торгильс, пьяный, назвал моего отца клятвопреступником при сорока свидетелях. Отец вызвал его на поединок. Твой отец вышел на помост трезвым к утру — и пал. Честно. Щит к щиту. Один удар.
— И это честно? — спросил Торстейн. — Из-за гривны?
— Спроси у Одина, — сказал Харальд. — Он на току воронов с тех пор, как из-за гривны стали умирать побратимы. Отец после этого был как выжженное поле. Он точил топор каждую зиму — не для войны. Просто точил. Он посылал твоему отцу дары — серебро, оружие, корабельную смолу — каждую весну, семь лет подряд. Каждый раз возвращалось всё нетронутым. А потом Торгильс умер — не в бою, в постели, от хвори, — и его старший сын Эйрик зарёкся мстить. Ждал. Взрослил ярость, как ячмень. А потом пришёл и убил моего Хальвдана. — Голос Харальда не дрогнул, но огонь в очаге словно притих. — Моему сыну было семнадцать. Он не умел плавать. Его нашли на отмели, лицом в песок, с обломанным веслом в руке.
Торстейн опустил голову.
— Я не знал, — сказал он. — Я думал... в тех водах...
— В тех водах был только один корабль с оленьими рогами, — сказал Харальд. — Я знаю это, как знаю имя своей матери. Так что не говори «не знал». Скажи «не хотел знать».
— Скажу, — сказал Торстейн. — Не хотел знать. Это правда.
Харальд кивнул, будто получил причитающееся.
— Теперь ты знаешь, почему ты сидишь на этой скамье, а не под курганом, — сказал он. — Убить тебя сегодня — это разжечь всё заново. Твои люди уйдут в горы, к своим, и через три года снова чей-то сын будет лежать лицом в песок. Я устал, Торстейн сын Торгильса. Я слишком стар для вечного долга мщения — этот долг платят дети, а процент растёт быстрее, чем стадо. Ты остаёшься здесь пленником до тинга. На тинге старейшины девяти долин решат твою судьбу. До тинга — ни один волос на твоей голове не упадёт от чужой руки. Это моё слово, и оно крепче железа.
— А если железо не удержит чужих рук? — спросил Торстейн и кивнул на Кнута.
Кнут вскочил:
— Я не...
— Сиди, — сказал Харальд. И Торстейну: — Железо — это я. Пока я жив, железо держит. — Он помолчал. — И ещё скажу, раз уж ты прямо отвечаешь. Честь, о которой поют скальды, — это не зубы и не топор. Честь — это то, что о тебе скажут на тинге, когда ты уже в кургане. Хроара моего погибшего скажут: «погиб за свой стан». Хальвдана скажут: «погиб, потому что старая вражда была глупее его». Тебя скажут... вот этого я не знаю. Это решат твои следующие годы. Долг же человека — вот он, простой, как рукоять топора: беречь тех, кто слабее тебя, кормить тех, кто голоден, и не поднимать оружие на тех, кто не может ответить. Всё остальное — скальдская краска.
— А вражда? — спросил Торстейн. — Разве не вражда — наш долг? Кровь зовёт кровь; так учат нас с колыбели.
— Кровь зовёт кровь, — согласился Харальд. — И всегда есть кто-то, кто считает себя вправе ответить на зов. Посмотри на меня, Торстейн. Я убил твоего брата, и рука моя не дрожала, потому что он убил моего сына. Твой брат убил моего сына, и я не сумел его ненавидеть как следует, потому что он мстил за отца, и в его месте, клянусь Тор, сделал бы то же. Твой отец пал от руки моего отца, и отец мой до самой смерти разговаривал по ночам с его тенью. Где в этом всём правда? Одни слова, которые люди договорились считать правдой. — Он взял со скамьи кружку, отпил браги. — Иди спи, Железнобокий. Тебя положат у двери — не из обиды, а по обычаю: пленника держат у двери, где сквозит. Больной пленник — плохой подарок тингу.
Торстейн поднялся, отряхнул штаны и вдруг сказал:
— Конунг Харальд. Твой отец завязывал морской узел, которому учил его мой отец. Я умею этот узел.
Харальд поднял голову. Единственный глаз его блеснул в отсвете очага — и что-то в этом блеске было похоже на очень старую, очень усталую боль.
— Убери, — сказал он. — Это несправедливо — говорить со мной такие вещи в первый вечер.
Торстейн кивнул и пошёл к двери. Уже у порога Харальд окликнул его:
— Сын Торгильса!
— Что?
— Ты тоже старик будешь. Помни, что я сказал о чести. Она скажет о тебе то, что ты оставишь ей сказать.

Волки у ворот

Пленника держали у двери, и он не жаловался: холод у двери был живой, честный холод, а не тот, из моря.
Дни в Скарфхольме шли по кругу, как ведро в колодце. На заре — горн; дым из очага поднимался к дымнику; Астрид, дочь конунга, обходила дом с ключами на поясе, высокой прямой женщиной с русой косой и глазами цвета льда в трещине. На третий день после кораблекрушения она пришла к Торстейну с корзиной ячменной каши и солёной трески.
— Ешь, — сказала она. — Конунгов приказ.
— У тебя рука не дрожит, когда ты носишь хлеб врагу, — сказал Торстейн.
— Дрожит. — Она поставила корзину на скамью. — Но у нас в фьорде голодные зимы, и я с детства знаю: еда в мешке — это долг, а еда в желудке — сила. Я накормлю тебя, чтобы ты не сдох от хвори, а не из любви. Не путай.
— Не путаю, Астрид дочь Харальда.
Она посмотрела на него внимательно, будто проверяя вес слова:
— Ты знаешь моё имя.
— Весь берег знает имя дочери Секиры. Я ходил вдоль этого берега не один раз.
— Ходил, чтобы жечь.
— Ходил, чтобы жечь, — согласился Торстейн. — Тогда я думал, что огонь — это ответ. Теперь я смотрю на твои стога и думаю, сколько зимовых запасов сгубил один такой ответ.
Астрид помолчала.
— Ты странный пленник, — сказала она наконец. — Пленные либо молчат, либо лгут. Ты разговариваешь.
— Я человек, который три дня смотрел, как море забирает его людей по одному. После такого молчать трудно, а лгать — не хватает ловкости.
Она ушла, и с тех пор приносила еду сама, и они разговаривали — коротко, колко, но каждый день.
Торстейн работал. Харальд приказал: «Пусть руки заняты — пустые руки думают о мести, а занятые — о дровах». Его не держали в цепях; за ним смотрели, как за медведем в загоне, — спокойно и не спуская глаз. Он колол дрова у кузни, и кузнец Свиг, лысый, широкий, первым заговорил с ним по-человечески:
— Ты бьёшь по чурке, как по щиту. Видал бои, ярл?
— Видал.
— Тогда бей по чурке как по чурке: топор для дров живёт дольше, — Свиг сунул ему под нос другой топор, старый, с короткой рукоятью. — Вот этот — для дров. Мой отец рубил им хворост, пока не помер, и ни разу не рубил им людей, и потому он до сих пор цел, а людей люди ломают быстрее железа.
Торстейн взял дровяной топор и рассмеялся — первый раз с того штормового утра.
— Твой отец был мудрым человеком, Свиг.
— Он был скупым человеком, — сказал кузнец. — Но иногда это одно и то же.
По вечерам, когда в длинном доме зажигали светильники, Харальд играл в хнефатафл со старым скальдом Асгримом, а потом позвал Торстейна:
— Садись. Ты умеешь играть?
— Умею.
— Тогда возьми осаждающих. Мне надоел Асгрим: он проигрывает из вежливости, а вежливость в игре — это ложь дважды.
Они сели по разные стороны доски, на которой в центре стоял король, а кругом — защитники. Снаружи подступали тёмные костяные фигурки осаждающих.
— Расскажи мне про Ивара Чёрного, — сказал Харальд, придвигая фигурку. — Считай, что это моя плата за игру: ход за слово.
Торстейн двинул осаждающего.
— Ивар — датчанин, изгнанный из Хедебю. Он присягнул своему конунгу, а потом убил ярла, которого конунг поставил над ним, и сжёг его усадьбу с людьми. За это его объявили отступником на всём народном сборе данов. Ему негде зимовать, некому продавать добычу, никто не даст ему дочери. У него тридцать кораблей, и все эти корабли — люди, которым некуда вернуться. Это худший вид войска, Харальд: не воины, у которых есть дом, — стая, у которой его нет.
— И ты ходил с этой стаей.
— Я ходил с ним два лета, когда мне казалось, что у меня тоже нет дома, — сказал Торстейн ровно. — У него на мачте чёрный ворон. Он говорит красивые слова о старом свободном морском народе, который не признаёт ни конунгов, ни тингов, ни границ. Для слабых умов это звучит как песня. — Он подвинул фигурку, снимая защитника с фланга. — Потом я видел, как он запер людей в монастыре на южных островах и поднёс огонь к дверям. Он назвал это «очищением от скверны чужой веры». Там были монахи, старик, полдюжины детей, отданных на воспитание. После этого я забрал свои корабли и ушёл. Он поклялся повесить меня на своей мачте. Я ему поверил: он из тех, кто держит слово, даже худшее слово.
— Сколько у него воинов?
— Тысяча двести. Может, полторы тысячи. Он не ведёт счёта кораблям — он ведёт счёт столовым ложкам: сколько ртов можно прокормить добычей.
Харальд долго смотрел на доску.
— Ты снимаешь моего защитника, — сказал он. — Ходи дальше. И слушай последний вопрос, Железнобокий, самый главный. Когда ты стоял на палубе и смотрел, как горит монастырь, — что ты чувствовал? Правда. Правда весит как серебро, и я покупаю ею твой ход.
Торстейн подвигал фигурки, собрал осаждающих в плотный клин и поднял глаза:
— Я чувствовал, что стою на неправильной стороне света. Больше ничего не чувствовал — только это. Это много.
— Правильная сторона света, — сказал Харальд и вдруг тихо, с усмешкой, поставил короля на свободную клетку у края доски. — Вот. Король ушёл. Проверяй.
Торстейн посмотрел на доску и понял: старик отдал половину защитников, чтобы вывести короля из кольца. Партия была проиграна — и выиграна.
— Ты всегда так? — спросил он.
— Всю жизнь, — сказал Харальд. — Я проигрывал поля, корабли и сыновей — но короля выводил. Пока дышу.
Кнут пришёл к Торстейну на шестой день, в бане у ручья, когда пар стоял столбом и никого кругом не было. Он вошёл без звука, с ножом, но Торстейн услышал скрип половицы и не повернулся.
— Хроара моего ты убил? — Голос Кнута ломался.
— В том бою у Северного мыса я бился лицом к лицу с человеком в шлеме с кабаньими клыками, — сказал Торстейн, не оборачиваясь. — Он был один из лучших воинов, что стояли против меня. Да. Это был твой отец. Если это была моя рука — я заплачу по закону, когда назовёшь закон.
— Закон?! — Кнут шагнул ближе. — Мой отец не вылез из фьорда! Он лежит под камнями без имени, потому что у вас не хватило...
— Замолчи, — сказал Торстейн и повернулся. Пар клубился между ними. — Ты хочешь резать меня здесь, в парной, как рыбу, ножом в четыре пальца? Иди. Я не стану поднимать руку на сына человека, которого убил. Убей меня — и весь этот фьорд будет в крови до третьего колена: мои люди не уйдут, не омыв мою кровь, и конунг Харальд не сможет их удержать, потому что нарушится его слово тингу. Хочешь ли ты этого?
— Хочу твоей смерти!
— Смерти хотят все мы, но не все торопят её чужими руками, — сказал Торстейн. — Твой отец, по словам твоих же, умирал, драться умел и дрался до конца. Если тебе нужен ответ за него — вызови меня на поединок перед людьми, по-честному, когда я буду свободен. Я выйду. А нож в парной — это не месть, Кнут. Это страх, надетый на ремень.
Дверь распахнулась. В парную вошёл Харальд — в одной рубахе, босиком, с посохом, — и Кнут попятился, пряча нож за спину, поздно.
— Я всё слышал, — сказал Харальд. — Оба.
— Конунг, он...
— Он стоял спиной и разговаривал с тобой, имея право повернуться и сломать тебя, — сказал Харальд. — Запомни этот вечер, Кнут. Ты пришёл убить безоружного — и ушёл не убив, потому что он не позволил себе поднять руку на тебя. Один из вас сегодня вёл себя как воин. — Он посмотрел на Торстейна. — Уходи. Я поговорю с Кнутом.
— Слушай его, Кнут, — сказал Торстейн, проходя мимо. — Он стар, а старые слова лежат в земле глубже молодых.
Дверь за ним закрылась, и он слышал сквозь сосновые доски только ровный голос старика — и больше ни звука.
На девятый день, к вечеру, с внешнего стана прибежали рыбаки — их лодку несло по фьорду, как лист; гребли втроём, у которых на четверых не хватило сил. Торгейр, пастушонок с сигнального холма, вбежал в длинный дом, спотыкаясь о собственный язык:
— Паруса! Конунг! На горизонте паруса — как чайки на отмели! Я считал, считал, я — сбился! Тридцать! Свыше тридцати! И в середине — чёрный!
Рог на вышке взвыл три долгих раза, и фьорд в одно мгновение перевернулся, как доска хнефатафла под рукой проигравшего. Из домов выбегали люди; бабы хватали детей и гусей; толкали к горам коз; старик Свиг тащил из кузни наперевес щиты; и сквозь всё это шёл Харальд Секира — медленный, прямой, спокойный, как маяк, вокруг которого бьётся шторм, — и от его спокойствия людей выстраивало, как выстраивает ветер траву.
Торстейн стоял у стены длинного дома, и Харальд, поравнявшись, остановился. Они смотрели вместе: далеко, у самого входа в фьорд, у лысого острова, маячили белые точечные паруса, и от них к берегу тянулась тонкая чёрная линия — кильватер, идущий вереницей, как след зверя.
— Ты узнаёшь стяг? — тихо спросил Харальд.
— Чёрный ворон, — сказал Торстейн. — Это он. Ивар пришёл за мной. И за твоим фьордом: на зиму его стае нужен дом, а дом он всегда берёт с огнём.
— Тысяча двести, — сказал Харальд, будто пробуя слово на зуб. — У меня сто двадцать боевых мужей и сорок стариков и отроков. Тысяча двести, Железнобокий.
За спинами, на площади, кричала женщина; коза вырвалась и бежала по улице, стуча копытами; кто-то плакал, кто-то ругался, и всё это сливалось в один человеческий прибой — звук, который Торстейн слышал перед каждым боем и который никогда не путал ни с чем.
— Конунг, — сказал он. — Позови своих людей. У меня есть слово, которое надо сказать всем.

Союз из пепла

В длинном доме собрались к полуночи. Огонь горел на весь очаг; по стенам, на скамьях, сидели свободные мужи фьорда — кто с ратным снаряжением, кто ещё с ошмётками сна, кто с недоеденным страхом в лице. Халльвард стоял у входа. Астрид сидела у ткацкого станка, и пальцы её лежали на нитях так спокойно, будто это были не нити, а струны, которые она умеет держать. Торстейн стоял у очага — пленник, стоящий в кругу чужих воинов, — и говорил.
— Вы знаете, кто идёт на вас, — начал он. — Ивар Чёрный. Отступник, клянусь вам, хуже любого врага, потому что у него нет ни закона, ни страха тинга, ни проклятия скальдов — он вычеркнул себя из всех списков, какие есть у людей. Его стае нужен зимний дом. Есть два фьорда, которые годятся: этот и Сонный, что южнее. Сонный мал и гол; ваш — хлебный. Значит, он идёт сюда.
— Пусть идёт! — крикнул молодой воин с дальнего края. — Утончим его в узости!
— В узости он потеряет корабли, а не воинов, — сказал Торстейн. — Он высадит людей на Тюлений песок и пойдёт по перешейку. Идти ему — полдня. Стена щитов у вас — сто двадцать. Против вас выйдут пятьсот, потом ещё пятьсот. Первую волну вы встретите и уроните. Вторую — уроните. На третью у вас не станет ни рук, ни стрел, ни желающих умирать за чужой хутор. А на четвёртую придёт он сам.
В зале стало тихо. Кто-то из стариков зашептал молитву.
— Что предлагаешь ты, сын Торгильса? — спросил Харальд. Голос его был ровен, но пальцы на посохе побелели.
— Уход в горы — это смерть в январе, — сказал Торстейн. — Старые, малые, скот. Вы знаете, что такое горная зима для стада. Уйти — значит погубить детей медленнее, чем их погубит Ивар. Покориться — значит смотреть, как он режет ваших рабов за то, что они замедлились, и брать ваших дочерей на корабли. Сопротивляться — как вы есть — значит умереть за три волны. Я предлагаю четвёртый путь.
— Говори, — сказал Харальд.
— Отпустите моих людей, — сказал Торстейн. — Тридцать восемь копий, которые лежат сейчас в амбаре, встанут в вашу стену. Дайте нам щиты — мы бьёмся за землю, которая стала общей. Не за вас и не за себя. За землю, за стога, за детей, которые спят сейчас за этой стеной, не зная, что их завтра могут осиротить. Я не прошу вас любить меня. Я прошу дать мне возможность умереть не вором в чужом доме, а соседом за общим плетнём.
— Невероятно, — процедил Кнут. — Он хочет оружие. Дайте пленному топор — и утром мы найдём его над спящим конунгом!
— Кнут прав в одном: доверие — это риск, — сказал Торстейн, не оборачиваясь к нему. — Поэтому я не прошу доверия. Я прошу условия. Вот они, слушайте все. Первое: мои люди получают оружие и стоят в общем строю под вашим знаменем, но отдельным отрядом, во главе со мной. Второе: никто из моих не поднимет оружия на людей этого фьорда, пока длится битва, — и я отвечаю за каждого своей головой. Третье: если мы отобьём Ивара — вы даёте нам путь домой и слово Харальда на любом тинге, что мы ушли честно. Четвёртое: старые счеты, кровь за кровь, — они остаются в земле до лучших времён. Я не прошу прощения за Хроара и за Хальвдана: этих долгов не прощают, их носят. Я прошу лишь одного — не нести их в завтрашний бой, потому что в строю щитов нет ни родов, ни обид: там есть только правый фланг и левый.
Мужи заговорили все разом. Харальд поднял руку — и стало тихо, как перед грозой.
— Скажи мне одно, — сказал он Торстейну. — У тебя была тысяча шансов уйти. Тебя держали в загоне, как медведя, но загон из плетня. Ты мог уйти в горы этой ночью, собрать своих, уйти морем, залечить раны и вернуться. Почему ты стоишь здесь и просишь щит?
— Потому что я видел вашего пастушонка, Торгейра, — сказал Торстейн. — Он у меня в плену был час и за этот час показал мне, где лучше всего ловится палтус. Потому что твой кузнец смеётся над моими руками. Потому что твоя дочь приносит мне еду, хотя рука дрожит. Я двадцать лет считал этот берег картой — вот стан, вот мыс, вот где удобно жечь. Теперь я вижу людей. Ивар видит только карту. Я не хочу, чтобы этот фьорд стал ещё одной выжженной картой в его счёте ложек.
Астрид подняла голову от станка:
— Я скажу то, что скажет каждая женщина в этом фьорде, если мужчины постесняются, — произнесла она. — Мне всё равно, кто стоит в стене: сын Торгильса или сын моего отца. Мне важно, чтобы моя мать не лежала в кургане одна и чтобы её курган не перепахали вороньи люди. Если тридцать восемь копий — это разница между курганом и дымом, я за эти копья. А мстить, — она посмотрела на Торстейна в упор, — вы оба будете после. Когда живые останутся живыми.
Харальд медленно встал. Он встал тяжело, опираясь на посох, и когда он выпрямился, стало видно, как он стар и как он велик.
— Принеси кольцо, — сказал он Халльварду. — Клятвенное. Старое.
Халльвард снял со столба жёлтое от времени серебряное кольцо, тяжёлое, размером с ладонь, — кольцо, на котором клялись его деды. Харальд положил его на очаг, на раскалённый камень, и сказал Асгриму:
— Годе-скальд, веди по старому.
Асгрим встал. Он был сухой, как зимой ветка, и голос его был сухой тоже, но слова ложились тяжело и мерно, как камни в стену:
— Блот за блот, слово за слово. Здесь стоят свободные мужи Гримсфьорда. Есть ли среди них желающий сказать слово против?
— Есть! — Кнут вышел вперёд. — Я говорю против! Его род убил моего отца!
— Скажи своё слово и выслушай ответ, — сказал Харальд.
— Мой ответ ты слышал в парной, — сказал Торстейн. — Добавлю сюда, перед всеми. Хроар, сын Хольма, пал в бою у Северного мыса от руки моей, если жребий метнулся на меня. Я готов заплатить по закону — вергельд серебром либо поединком, когда закон позволит. Но в стене щитов я буду стоять рядом с тобой, Кнут, потому что у Ивара Чёрного нет ни вергельда, ни закона, ни поединка — у него есть только ночь для всех. Выбирай: отомстить мне сейчас и встретить Ивара без этих тридцати восьми копий — или отложить нож до тинга. Я приму любое твоё решение и не назову тебя трусом ни в одном из них.
Кнут стоял, и желваки ходили у него на скулах. Люди смотрели. Огонь трещал.
— До тинга, — сказал он наконец глухо. — Но я буду стоять от тебя справа, Торстейн Железнобокий. Чтобы видеть твою спину. И если ты дрогнешь...
— Если я дрогну — можешь бить меня в спину, — сказал Торстейн. — Слово воина.
— Так заповедано, — сказал Асгрим. — Кольцо.
Харальд взял кольцо с камня, оно жгло ему ладонь, но он держал его ровно.
— Харальд, сын Грима, конунг Гримсфьорда, клянусь: Торстейн, сын Торгильса, и его мужи идут со мной как соседи, а не как пленники; оружие им — не на меня; путь после боя — свободный; слово моё на тинге — за них. Пусть услышит Тор, пусть увидит Один. Если нарушу — пусть моё имя теряют скальды и пусть никто не скажет над моим курганом ни слова.
Он протянул кольцо Торстейну. Их руки встретились над железом, и было слышно, как в очаге осела головня.
— Торстейн, сын Торгильса, ярл Нордмёре, клянусь: я и мои мужи станем стеной этого фьорда; никто из нас не поднимет оружия на людей этой земли, пока длится война и пока я жив; я буду биться справа от Харальда Секиры или слева — где встанет знамя. Пусть услышит Тор, пусть увидит Один. Если нарушу — пусть море не примет моё тело и пусть моё имя станет нарицательным для клятвопреступников.
— Так и заповедано, — сказал Асгрим. — Отныне вы — не враги до тинга. Вы — щит к щиту.
К утру фьорд не спал. Работали все.
Свиг кузнец и шесть подмастерьев не гасили горна: правили наконечники, ковались новые наконечники стрел из старых серпов, из обломков «Морского Оленя» — Торстейн отдал на лом свой разбитый корабль, — вытягивали полосы на копья. Торстейновы люди кололи заострённые брёвна — сваи для узости. На отливе, когда вода в Волчьем Горле падала, обнажая зелёные камни, семь десятков мужей вбивали сваи в дно молотами и каменными бабками, под углом, наклонно, частоколом в море, оставив один ход шириной в одну корму — ход, ведущий мимо подводного камня, о который знал каждый местный мальчишка и о который не знал ни один датчанин. Старый дед Йорген, помнивший ещё набеги на его юность, стоял по колено в воде и показывал:
— Вот тут, милые, вот тут камень-третий. Он ждёт киль, как паук ждёт муху. Бросьте его на память Ивару.
Старый кнёрр, годный только на дрова, нагрузили камнями и затопили в самом тесном месте, нося с собой канаты: если враг прорвёт частокол — кнёрр встанет ему поперёк, как дверь в дверном проёме.
На перешейке Эйд, там, где полоса суши отделяла внешний берег от фьорда, за два дня вырос плетень и частокол — не крепость, но стена по грудь, с проходом, прикрытым воротами из двух дубовых створок. За стеной насыпали вал. На флангах, на скалах у моря, встали лучники; бабы и девки кроили и фетровали стрелы, кто умел, кто не умел — училась у Астрид, которая, как выяснилось, натягивала лук лучше половины мужей и говорила об этом с той же интонацией, с какой считала овец.
На Сигнальном холме сложили вышку для маяка: сухой хворост, смоляные брёвна, — чтобы в ночь битвы фьорд горел огнём, показывая врагу, что здесь ждут, а своим — что здесь помнят.
Харальд ходил вдоль строя медленно, с посохом, и смотрел. Возле ворот стояли друг против друга два отряда — сто двадцать мужей фьорда и тридцать восемь торстейновых — и между ними лежала невидимая межа, которую ещё вчера ставила кровь. Харальд остановился посередине и сказал негромко, но так, что слышали все:
— Через два дня, может, через три, здесь будут люди, которые придут убить ваших жён. В такой день никто не спросит прадедов, на чьей они были стороне. Я видел стену из разноплемённых мужей раз в жизни — под Скольдом, когда датчанин и трённ бились вместе против свеев. Тогда скальды сложили песню. Спросите себя: хотите ли вы быть песней или быть предостерегающим словом, которое матери говорят детям перед сном? — Он обвёл их взглядом. — Щиты!
Стена щитов сомкнулась — левая рука к правой руке, человек к человеку, — и на миг фьорд перестал быть фьордом чужой вражды и стал единым зверем, зубастым и единым. Торстейн стоял во втором ряду справа от Харальда, как клялся, и Кнут стоял слева от него, как обещал, и их плечи встретились через щит — жёстко, как встречаются два судна у причала.
Вечером перед боем к Торстейну на вышку у маяка поднялся Харальд. Они стояли вдвоём и смотрели на вход в фьорд, где в темноте угадывалась вода.
— Я стар, — сказал Харальд. — Завтра я буду держать стену, пока держат ноги. Но если я упаду — не дай им пройти за ворота. Не ради меня. Ради стогов.
— Дай мне твоё слово ещё в одном, — сказал Торстейн. — Если тебя ранят — не вели нести себя в бой на щите. Я видел таких старых конунгов: их раненых несут на щитах, чтобы люди не дрогнули, и они умирают не от ран, а от того, что не дали ранам затянуться.
— А что делать, если люди дрогнут? — спросил Харальд.
— Тогда пусть дрогнут и встанут снова, — сказал Торстейн. — Живые конунги лучше мёртвых знамён.
Харальд усмехнулся:
— Ты говоришь как человек, у которого нет знамени. Завтра у тебя будет. Иди спи, Железнобокий. Враги приходят на заре. — Он помолчал. — Все враги приходят на заре. Откуда у них эта любовь к заре?

Битва за Фьорд

Они пришли на заре, как и все враги мира.
Туман лежал на воде, как молоко на блюде, и из этого молока сначала выросли мачты — бледные, безмолвные, как деревья утонувшего леса, — потом носы, острые, расписанные полосами, потом чёрный парус головного корабля, огромный, с вышитым вороном, чёрным на чёрном. Флот шёл медленно, бесшумно, только вода шипела у форштевней. Тридцать четыре корабля. Торстейн стоял на вышке у маяка и считал — без надежды на ошибку в меньшую сторону.
— Четыре ряда по восемь и два запасных, — сказал он Халльварду. — Он ведёт их не как разбойник. Он ведёт их как конунг.
Рога ударили по фьорду — свой сигнал, три долгих, — и на холме запылал маяк, и на этот огонь из домов вышли последние: старики, ведущие внуков за руки; бабы с котлами воды; отроки со связками стрел, раздающие их по флангам.
Головной корабль подошёл к частоколу свай в узости и остановился. С борта поднялся человек — высокий, в чёрном, без шлема, с седеющей бородой, заплетённой в две косы с золотыми кольцами, — и голос его, поставленный годами криков через шторм, разнёсся над водой:
— Люди Гримсфьорда! Я — Ивар, сын Свейна, морской конунг, и я говорю один раз! Отдайте мне гавань, стога и десятую часть людей — и я уйду мимо, не тронув ни травы! Выдайте мне изменника Торстейна — и получите мир на три зимы, я, Ивар, даю слово!
— Слово Ивара! — крикнул с ближней скалы старый Асгрим, и скальды не шутят, потому что скальды помнят: — Слово Ивара Чёрного — это огонь, который обещает согреть и сжигает дом! Мы слышали твоё слово на южных островах, Ивар: оно висит там ещё, в дыму!
Ивар Чёрный засмеялся — коротко, страшно.
— Тогда я приду за всеми, — сказал он. — Утром, вечером — какая разница. Вы все мои.
Он махнул рукой, и флот развернулся, как разворачивается птичья стая, — к Тюленьему песку.
Первые лодки пошли на берег ещё в тумане, когда солнце стояло на полруки над морем. Их было около полусотни, и в каждой — по десять человек. Они шли строем, мерно, с барабанным стуком вёсел, и берег встречал их молчанием: частокол на перешейке, за частоколом — стена щитов, за стеной — тишина. Скальды потом скажут: тишина была страшнее рога.
— Стойте ровно! — голос Харальда шёл вдоль стены, и стена стояла. — Щиты выше! Щиты в щит! Пусть увидят дно наших сердец!
Стрелы полетели раньше, чем лодки коснулись берега: лучники с флангов сыпали в плотные борта, и лодки шли уже не строем, а россыпью. Потом первая волна ударила в стену.
Торстейн стоял во втором ряду, справа от Харальда, и бился, как учил его отец: коротко, экономно, без красоты. Щит на щит, толчок плечом, удар сверху — по руке, по шлему, по колену. Враг давил — стена держала. Между щитами торстейновых и щитами фьорда не осталось больше межи: там, где падал чужой строй, вставали вперемешку, и Кнут, слева, дрался так, будто в его жилах, кроме крови Хроара, текла кровь всех его предков разом.
— Держать левый! — ревел Халльвард. — Они ищут ворота!
Вторую волну Ивар послал на скалы — туда, где тропой коз можно было обойти стену. Но на тропе их встретил Торгейр — не один: двадцать мужей Халльварда, заблаговременно поставленных за камнями, и камни вниз падают быстрее, чем люди вверх идут. Обход покатился обратно к морю.
На третий час врага стало больше, чем стрел у защитников. Стена гнулась, как гнётся мачта под шквалом, — и в центре, у ворот, где стоял Харальд, этот шквал ударил по-настоящему. Ивар высадился сам. Его личная дружина — сто пятьдесят в чёрном, со стягом с вороном — пошла на ворота как таран.
— Дубина на ворота! — рявкнул Харальд. — Закрыть!
Створки ударили, враг навалился, створки трещали. Харальд рубил через бойницу своим мечом, старым, страшным, и враг падал, но наваливался новый. Один удар — второй — створки лопнули, и чёрный строй влился в проход, как вода в трещину. Харальда оттеснили от ворот; его щит раскололись, его знаменосец упал; трое в чёрном сомкнулись вокруг него, как клещи.
Торстейн увидел это поверх чужого шлема — миг, в который время делается длинным. Он не помнил, как прошёл стену. Помнил удар щитом в лицо первому, подсечку второму — и оба покатились; помнил, как выдернул Харальда за шлем-кольчужную сетку из-под копыт чужой ноги, поставил на ноги, прикрыл щитом третий удар, от которого с его собственного щита срезало умбон.
— Стена! — ревел он. — Стена, сюда!
И стена пришла: торстейновы и фьордовы вперемешку, Кнут в первой линии, и проход завалили телами — теперь уже безразлично, чьими.
Тогда Ивар Чёрный увидел их. Он шёл через давку, как шёл всю жизнь, — прямо, — и в руке у него был дротик, тяжёлый, с широким наконечником. Он целился в Торстейна — в затылок, в щель между шлемом и наплечником, — и Торстейн увидел руку, поднятую для броска, слишком поздно.
Харальд повернулся быстрее, чем повернулся бы человек его лет. Он шагнул под руку — и дротик вошёл ему в бок, под край кольчуги, на ладонь. Старик хрипнул, схватил древко — и переломил его ударом кулака в кольчужной рукавице, оставив наконечник в ране, чтобы не вырвать вместе с кровью. А потом его топор, тот самый топор с длинным топорищем, пошёл по короткой, страшной дуге — и щит Ивара раскололись от верхнего края до умбона, и Ивара отбросило на шаг.
— Бей его, Железнобокий! — прохрипел Харальд, опираясь на расколотый щит. — Он твой!
Торстейн встретил Ивара лицом к лицу. Впервые за два года — в последний раз.
— Изменник, — сказал Ивар. Кровь шла у него по бороде, но он улыбался. — Ты клялся мне верностью.
— Я клялся тебе верностью, пока ты был человеком, — сказал Торстейн. — Потом ты стал ночью.
Ивар бился как волк в капкане — широко, зло, без утомления, двуручным топором, кружа и налетая. Но за Торстейном стояла стена — буквально и насмешка судьбы сразу, — и ему не надо было озираться, и каждый его удар был домом, из которого он уходил и в который возвращался. На четвёртом скрещении клинков Ивар открылся — торопясь, ослеплённый кровью, — и Торстейн ударил снизу, коротко, в открывшийся бок, тем самым движением, которому учил его Торгильс.
Ивар Чёрный опустился на колени у ног мёртвого знамени. Он не закричал. Он сказал только, тихо, в землю:
— Ворон... улетает...
— Пусть летит, — сказал Торстейн.
Рога Ивара взвыли отступление. Чёрный строй повалил к морю, бросая щиты, и когда враг побежал, стена фьорда — уже беззубая, окровавленная, на последнем дыхании — не пошла за ним вдогон. Халльвард, весь в чужой крови, поднял руку:
— Стойте! Слишком много своих лежит на песке! Пусть море судит их лодки — мы судим наших!
Отлив в узости сделал то, чего не сделала бы погоня: две лодки Ивара сели на камень-третий, и датчане с них бежали вдоль берега, побросав оружие; их взяли — сорок один человек — и заперли в амбарах до тинга, по слову Харальда, данному ещё до боя: «ни один волос».
К концу дня вода в фьорде снова стала синей. На песке лежали тридцать один защитник. Тридцать один — и у всех нашлись жёны, матери, отцы, дети. Носилки из двух копий и плаща вынесли через ворота последними: на них лежал Харальд Секира, седой, бледный, живой, и запретил нести себя молча — приказал скальду идти рядом и петь, чтобы люди слышали песню, а не стон.
— Считать! — хрипел он, когда его несли через двор. — Считайте стога! Считайте детей!.. Всё на месте? Всё на месте — тогда я ничего не потерял, кроме...
Он не договорил. Он потерял сознание, и Гуннхильд-знахарка бегом побежала впереди носилок, и Астрид шла рядом, держа отцову руку, и лицо её было белым, как парус, но рука не дрожала — не дрожала ни на волос.

Путь в Вальгаллу

Наконечник вынули на рассвете. Гуннхильд пела над ним тихие слова, какие поют над раной, и рана затянулась к полудню, и Харальд попросил браги, и все обрадовались. А на второй день пришёл жар. Жар у стариков — это уже не гость: это хозяин.
Харальд лежал на своей постели в дальнем углу длинного дома, у резного столба с воином, и требовал, чтобы ему открыли дымник: он хотел видеть небо. Ему открыли. Он смотрел в серое зимнее утро и говорил — с людьми, которые приходили к нему по одному: с Халльвардом — о дозоре и о том, что весной вдоль берега надо ставить три вышки; со Свигом — о том, что в кузне остался его запас железа и его надо пустить на плуги, а не на мечи; с Торгейром — о палтусе, потому что отрок плакал, и Харальд не умел видеть плачущие глаза и заговаривал их рыбой.
К вечеру он позвал Торстейна. Астрид сидела у изголовья; она не встала, когда вошёл Торстейн, и это было знаком — так садятся свои.
— Сядь ближе, — сказал Харальд. — Слышишь? Ближе. У меня голос стал как прибой — либо накат, либо тишина.
Торстейн сел на край постели.
— Жар сильный.
— Жар у меня порядочный, — согласился Харальд. — Он хорошо оплачивает мои старые грехи, я почти доволен. — Он помолчал. — Сын Торгильса. Я должен тебе сказать вещи. Слушай и не перебивай: у перебивающих глаза коротки.
— Слушаю.
— Про твоего отца и моего. Мы — я и ты — двадцать пять лет носили этот долг, и я носил его за отца, а ты за него же, только с другой стороны. Я должен сказать тебе то, чего не знал никто, кроме матери и Асгрима. Мой отец, умирая, позвал меня и сказал: «Харальд, я убил Торгильса из-за гривны, из-за глупой блестящей гривны, и всю жизнь после этого я точил топор не для войны, а чтобы руки помнили работу, а не тот день. Если у тебя родится сын — отдай его учиться у сына Торгильса, если тот будет жив. Пусть дети докончат то, что мы не сумели: дружбу». Я не отдал. Была вражда, была гордость, было «после». Теперь «после» кончилось. Вот тебе слово моего отца, Торстейн. Я держал его под замком, как держат плохое железо. Забирай. Оно твоё по праву, больше, чем по праву, — по совести.
Торстейн сидел неподвижно. Потом сказал:
— Мой отец умирал тоже. Я стоял у постели. Он сказал: «Не ходи мстить Гриму. Грим дважды слал мне дары, и я дважды отослал их, потому что злость кормилась мной лучше, чем я ею. Не будь её столом». Мой брат не послушал. Я не послушал тоже. Мы были столом, на котором пировала злость.
— Вот и вся правда, — сказал Харальд. — Двое стариков хотели одного, а трое молодых делали другое. И в этой круговерти утонули Хроар, Хальвдан, Эйрик, да и мы с тобой по колено. Скажи мне, Железнобокий, — он повернул голову, и его единственный ясный глаз смотрел прямо, — как разорвать этот круг? Он крутится триста лет по всем берегам Норда. Каждый считает себя правым, и все правые лежат в курганах лицом друг к другу.
— Я не знаю, как разорвать его у всех, — сказал Торстейн. — У себя — знаю. Не передавать дальше. Долг мщения — это не золото: его не надо делить между детьми. Хватит с этого фьорда одного круга. Я кладу в землю свой нож. Твой брат убил моего брата, твой сын пал от моего брата, твой отец убил моего отца — всё это верно, и всё это будет лежать в земле вместе с тобой, и я не возьму это в руки. Клятву я дал вчера на поле. Сегодня даю здесь, тебе, без кольца и свидетелей, потому что свидетелем будет твой слух и моя совесть.
Харальд долго молчал. Потом усмехнулся:
— А ты не боишься, что скальды сделают из тебя слабого? «Ярл, который простил убийцу брата». Скальды любят клюв острее.
— Пусть поют как хотят, — сказал Торстейн. — Песня живёт в ушах, а жизнь — в руках.
— Хорошо сказано, — сказал Харальд. — Асгрим, ты слышал? Запиши в память, это лучше моих. — Он пошарил рукой под одеялом. — А теперь подай мне её. Ты знаешь, что.
Со стены изголовья Астрид сняла топор — «Волчий Клык», фамильный топор Харальдов, широкий, потемневший, с топорищем, отполированным четырьмя поколениями ладоней. Она подала его отцу. Он держал его обеими руками, как держат младенца.
— Отцу его выковал кузнец с юга, — сказал он. — Грим взял его в первый поход в пятнадцать лет и вернул с зарубкой на топорище — за одного врага. Зарубок потом стало много; я прикажу Свигу сосчитать их на память, а потом стесать. Знаешь почему? Потому что это оружие пило слишком долго. Пусть теперь оно рубит дрова для нового дома. — Он протянул топор. — Бери, Торстейн сын Торгильса. Не как трофей — как наследство. У меня нет сыновей. У тебя нет отца. Здесь написано всё, что мне осталось сказать о преемственности.
— Харальд... — Торстейн принял топор; тот был тяжёлый и тёплый от огня очага. — Я не могу взять его просто так. Наследство берут сыновья.
— Вот и бери как сын, — сказал Харальд просто. — Не по крови. По щиту. — Он прикрыл глаза. — Есть ещё дело. Астрид, подойди сюда. Возьми его за руку, чтобы он смотрел на тебя, когда я буду говорить, — он умеет отводить глаза, а мне надо, чтобы он смотрел.
Астрид взяла Торстейна за руку. Ладонь у неё была жёсткая от работы и тёплая.
— Дочь у меня одна, — сказал Харальд. — Дом после меня — её дом, а её дом без мужа — это лакомый кусок для любого прохожего ярла с тридцатью кораблями; я тридцать лет бился, чтобы никто не посмел, и не хочу, чтобы после меня посмели. Ты остаёшься здесь конунгом — или увозишь людей на Запад, если земля покажется тебе тесной, я не запираю дверь. Но прежде реши с ней сам, по-честному, глядя в глаза, как я тебя учил только что. Её воля — закон: не она за тебя, а вы друг за друга, иначе это будет не союз, а новая межа. — Он усмехнулся. — Скажу по секрету, Железнобокий: она в стенах этого дома хозяйка лучше меня. Кто женится на ней — женится на целом фьорде. Спроси, доволен ли он.
— Я знаю твой ответ, — сказал Торстейн, глядя на Астрид. — Но спрошу по-честному, как велено. Астрид дочь Харальда. Когда Ивар подошёл к фьорду, а мой народ лежал в твоём амбаре, ты сказала: «мне всё равно, чей сын стоит в стене». Если бы я тогда унёс твоё знамя вместо щита — ты бы его простила?
— Нет, — сказала Астрид. — И ты бы не взял. Я видела, как ты колол дрова у кузни и отдавал половину бабам, чьи мужья в дозоре. Люди не меняются в бою. Они в бою только показывают, кем были в мирные дни. — Она посмотрела ему в глаза. — Ты хочешь знать, согласна ли я выйти за тебя. Согласна. Не потому, что отец велел. Потому что враг, который кормит баб чужого фьорда, — это лучше, чем друг, который считает их. Я думала об этом десять дней. Ты спрашивал меня о еде, а я считала дни.
— Тогда весной, — сказал Торстейн. — Перед тингом, перед всем народом.
— Весной, — сказала Астрид. И отвернулась, чтобы не видел он её лица, но руку не отпустила, и Харальд смотрел на их руки с выражением человека, у которого получилось последнее дело.
Ночью жар поднялся выше. Харальд заговорил в бреду — звал отца, звал Торгильса, звал Хальвдана маленьким, велел ему не заходить за буёк, — потом жар отпустил, как отпускает прилив, и стало ясно и тихо. Он позвал Торстейна, Астрид, Халльварда и Асгрима — только их.
— Я хочу спросить у тебя, — сказал он Торстейну, — последнюю вещь. Отвечай как воин, а не как утешитель. Мы с тобой оба положили в этот фьорд много тел. Если Вальгалла стоит, и щиты в ней сколочены в потолок, как учат скальды... — он задохнулся и продолжил, — ...там сидят мой Хальвдан и твой Эйрик. За одним столом, у одного пиршественного котла. Там же мой отец и твой. Они узнают друг друга, Торстейн. И что тогда? Там снова начнётся вражда? Вечно? Это ли награда для храбрых?
Торстейн думал долго. За окном, над фьордом, шумел ветер, и в шуме ветра было что-то от голоса моря.
— Я скажу, во что верю, — ответил он. — В Вальгаллу берут только то, что человек взял с собой: храбрость, слово, песню и товарищество. Ненависть туда не берут — её оставляют на земле, вместе с телом, как сбрасывают мокрый плащ перед пиром. Твой Хальвдан взял с собой храбрость — я слышал о ней от своих, которые бились с ним: он стоял до конца на корме с обломанным веслом. Твой отец взял с собой дружбу, хоть и уронил её по дороге. Торгильс взял песню. А узлы вражды, Харальд, развязывает не сила — развязывает время и те, кто живёт после. Один ждёт нас не для счёта обид. Он ждёт нас к пиру. Пир же, как ты знаешь, начинается с того, что враги усаживаются рядом и первым кубком чокаются за убитых.
Харальд слушал, не мигая. Потом сказал:
— Ты сладкий скальд, Железнобокий. Но лучше этого я не слышал и от Асгрима. — Он слабо улыбнулся. — Ладно. Веру надо брать в руки, как топор: своя — точнее. Я беру твою. — Он повернул голову к Асгриму. — Старик. Ты живёшь дольше всех, кого я знаю. Скажи, что делать после меня.
Асгрим сложил руки:
— Похорони меня в кургане, чтоб я слышал ветер. А тебя — по-конунгски.
— Так и сделаем, — сказал Харальд. — Торстейн. Тинг соберёшь ты. Скажи людям... скажи им, что старая вражда умерла раньше меня и я не в обиде. Скажи, что я уходил, как жил: с топором у стены и с открытым дымником, чтобы видеть небо. И вот ещё... — он набрал воздуха, и голос упал до шёпота, но это был шёпот конунга, и все наклонились, — ...пусть никто в этом фьорде никогда не скажет слова «датчанин» с ненавистью. Говори: «люди Ивара». У Ивара были свои причины и свой конец. Датчане — просто люди за проливом. Я стал стар и узнал, что все наши враги — просто люди, которым не повезло с их конунгами. И мы не повезли.
Он умолк. Дыхание его стало длинным и редким, как прибой в штиль. Потом он позвал Астрид, поцеловал её в лоб — одними губами, по-стариковски, — и сказал:
— Свечу не гаси. Она к утру выгорит сама.
Больше он не говорил. Он умер перед зарёй, при свете огня, глядя в открытый дымник, где серая ночь уже переходила в серое утро, — и лицо его было таким спокойным, что Гуннхильд, старая, повидавшая сотню смертей, сказала только: «Он добрался до берега раньше нас всех».
Тело вынесли на третий день, когда пришли соседи со всех девяти долин — на тинг, который Харальд завещал собрать. Ладью его, старую «Северную Звезду», вытащенную на берег ещё при его отце и подновлённую Свигом за одну ночь всем фьордом, докатили брёвнами на высокий мыс — Конунгснес, — и поставили на каменные опоры, носом на Запад. В ладью, по старому обычаю, положили его доспех, меч, щит с расколотым умбоном — тот самый, — сундук с серебром, кусок паруса, медвежью шкуру; принесли в дар его боевого коня, чтобы конунг и там был с конём, — и Асгрим совершил последний обряд, и кровь жертвы окропила борта, и никто не отвёл глаз, потому что так было у их дедов и так будет у внуков.
Харальда подняли в ладью последним — не на носилках: восемь мужей несли его на своих щитах, как несут конунгов, и у всех восьми были лица людей, которые несут не покойника, а дом.
Тинг собрался тут же, у подножия мыса, на камнях, где лежала ледяная лужа тающего инея. Говорили старейшины девяти долин. Говорил Халльвард, отдавая слово за Торстейна: «Я видел его в стене. Я видел, как он отдал щит моему конунгу. Я дозорный; моё дело — видеть». Говорил Кнут — и все замолчали, потому что ждали другого: «Я хотел его смерти и стоял слева от него, чтобы видеть его спину. Я видел её два дня. У кого спина такая — у того и фьорд можно брать». Он сказал это и ушёл в толпу, не глядя ни на кого, — по-мужски, без лишних слов.
Торстейн встал на камень, положил рядом «Волчий Клык» и говорил недолго:
— Люди Гримсфьорда и Нордмёре! Харальд Секира велел мне собрать тинг и сказать его слово. Вот оно: старая вражда умерла раньше него, и он не в обиде. Я же скажу своё. Я пришёл на этот берег врагом, и море меня выбросило, как выбрасывает всё лишнее. Ваш конунг не убил меня, потому что был больше своей вражды. Ваши женщины кормили меня, ваши старики учили меня, ваши дети со мной разговаривали. Я не хочу уводить мои тридцать восемь копий домой в Нордмёре. Я хочу остаться здесь — если вы возьмёте. Я беру на себя фьорд: его защиту, его зимы, его тинги и его долги, кроме тех, что Харальд приказал закопать. Кто за — поднимите древки. Кто против — пусть скажет слово открыто, как положено на тинге, и я выслушаю каждого, хоть до заката.
Древки поднялись все. Старейшина со Южной долины — сухой старик, который не поднимал древка с прошлого тинга, — поднял и сказал: «Двенадцать зим я не верил никому моложе шестидесяти. Теперь верю. Веди».
Астрид стояла рядом с отцовской ладьёй с факелом в руке — по обычаю, огонь от домашнего очага должен был дать ближайший родственник. Она повернулась к народу и сказала:
— Огонь от очага Харальда. И слово моё при огне: весной этот фьорд получит свадьбу.
Народ загудел, одобряя, и Торстейн впервые за много лет почувствовал, что стоит на своём берегу.
Факел лёг под борта. Смола взялась не сразу — ночь была сырая, — а потом взялась сразу и вся, и «Северная Звезда» вспыхнула от носа до кормы, и пламя поднялось выше маяка, и Асгрим запел. Голос у него дрожал, но слова ложились твёрдо, как заклёпки:
Щит у изголовья, меч у руки — так ложится конунг спать. Ветер устанет от долгой разлуки — нечего больше ожидать. Секира висит у стены без дела, дымник открыт, и видна заря: он ушёл туда, где соль и пепел не пахнут горем при свете огня.
Пели все — девять долин, триста голосов, и за голым рёвом зимнего моря было слышно, как огонь доедает парус и как с треском падает мачта, и искры уходят вверх, в чёрное небо, где между звёздами, как говорят старики, стоит дорога, по которой ходят павшие.
Зиму Торстейн правил жёстко и справедливо. Датских пленных, сорок один человек, он не продал: взял с них слово, кормил, а по весне отдал им две лучшие шлюпки и отпустил на юг, сказав на прощание: «Скажите за проливом, что фьорд Харальда держит слово». Добычу Ивара, что осталась в трофейных лодках, поделили по тинговому закону, и вдовам павших досталась десятая доля сверх всякой доли. Два захваченных корабля перебрали под крышами; на одном, том самом, где был чёрный ворон, Свиг выжег знамя, а на носу вырезал рога оленя — в память о «Морском Олене» и его семидесяти семи. Новый драккар рубили всей общиной с первого льда, и когда весной сошли льдины, на стапеле стояли семь кораблей — больше, чем фьорд видел за сто лет.
На блоте весеннего равноденствия Торстейн и Астрид обвенчались по старому обычаю — кольцами и мудрым словом перед всем народом, и Харальдово кольцо Астрид надела на руку мужа сама, со словами: «Оно у меня крепче твоего — я его дольше берегла».
А потом был день отлива большого прилива, когда вода уходит дальше всего, и на рассвете флот вышел из Гримсфьорда: семь кораблей, четыреста мужей и жён — торговых, ратных, искателей земли; шли и те, кто хотел новых полей, и те, кому было тесно жить под курганом старой вражды.
— Куда, ярл? — спросил Ульв Чёрный, стоя у руля нового «Оленя». — На запад — это много дорог.
Торстейн сидел на носу, и на коленях у него лежал «Волчий Клык» — свежеоструганный, с насечкой нового знака: два переплетённых молота Тора, знак двух родов, ставших одним.
— На Запад, — сказал он. — Искать землю, где мёртвые наших отцов смогут спать, не повернувшись лицом друг к другу. А если такой земли нет — сделаем: там, где встаёт дом, встаёт и тинг.
Ветер был попутный, и фьорд выпустил их в открытое море широко и тихо, как выпускает своих. Солнце стояло на полруки над водой, длинная зыбь шла с запада, тёплая и мёртвая, как дыхание спящего зверя, и паруса, белые и один чёрный — тот самый, перекроенный и переименованный в «Мирную Гавань», — уходили от родного берега всё дальше, пока Астрид, стоя у мачты, не сказала:
— Смотри. Позади огня больше нет.
И море приняло их — как принимает всех, кто идёт с чистыми руками и открытым дымником, — и над реями, далеко на западе, в бледном утреннем небе, висела радуга, дорога, по которой, как говорят скальды, ходят только лучшие.


Рецензии