Голем. Глава первая

Глава первая

О старом еврее, его детях и некоторых обстоятельствах, предшествовавших великим несчастьям

В лето от Рождества Господа нашего тысяча триста пятое, когда во Франции царствовал Филипп, четвёртый сего имени, прозванный Красивым, а на престоле святого Петра пребывал Климент Пятый, случились в землях французских происшествия столь необычайные и ужасные, что многие из видевших оные предпочли унести воспоминания свои в могилу, нежели поведать о них потомству.

Был тогда король Филипп государем могущественным, суровым нравом и весьма ревниво оберегавшим права своей короны. Вельможи страшились его немилости, духовенство не без опасения взирало на возраставшую власть королевских чиновников, а простой народ, изнурённый податями и повинностями, искал утешения в молитвах и уповании на милосердие Божие.

Ещё не изгладилось из памяти людей великое разногласие между королём и покойным папою Бонифацием, окончившееся событиями, о коих в христианских землях говорили с ужасом и негодованием. Одни почитали французского государя защитником законных прав короны, другие же утверждали, будто дерзость его не знает пределов и что за оскорбление наместника святого Петра Французскому королевству предстоит понести тяжкое наказание.

Однако же король Филипп мало внимал подобным речам, ибо заботы земного владычества занимали его гораздо более, нежели толки праздных людей.

В те годы немало было во Франции странствующих проповедников, нищенствующих братьев и иных духовных особ, обличавших пороки человеческие и призывавших народ к покаянию. Суды, учреждённые для розыска еретиков, продолжали своё дело, и не один человек, обвинённый в отступлении от истинной веры, исчезал за тяжёлыми дверями монастырских темниц.

Особенно же велик был страх перед обвинением в тайном служении нечистому. Ибо если кто-либо приобретал богатство необычайным способом, исцелял болезни посредством неведомых трав или обнаруживал познания, превосходившие разумение соседей, тотчас находились люди, готовые утверждать, будто сему человеку помогает сам дьявол.

Впрочем, не всякое подобное обвинение происходило от злобы. Многие искренне верили, что мир наполнен невидимыми существами и что между человеком и силами тьмы существует лишь тонкая преграда, которую можно нарушить неосторожным словом, запретным заклинанием или чрезмерным желанием проникнуть в тайны Творца.

Случалось, что по ночам жители небольших городов слышали за стенами своих домов непонятный стук, видели огни на старых кладбищах или замечали среди полей человеческие фигуры, исчезавшие при приближении. Иные принимали всё это за происки бесов, другие — за души умерших, не нашедшие успокоения.

Но никто из них не ведал, что вскоре явится среди живых существо, не рождённое от женщины, не вскормленное материнскою грудью и не получившее при сотворении своём бессмертной души.

И не из ада вышло оно, как впоследствии утверждали некоторые монахи, но было создано руками человеческими, из простой земли, по причине великой скорби и ещё более великого желания отмщения.

О том же, как сие совершилось, кто был тому виновником и какие бедствия последовали за этим, намерен я поведать здесь, не прибавляя ничего сверх того, что удалось узнать из свидетельств людей достойных и рукописей, чудом сохранившихся от огня.

Ибо много неправды сказано было об этих событиях, а ещё более — умолчано.

В ту пору, о которой начинается наше повествование, в старинном городе Труа, лежащем в земле Шампанской, проживал еврей по имени Исаак бен Элиэзер, человек весьма состоятельный, уже преклонных лет и пользовавшийся уважением среди единоверцев своих.

Предки его обитали в сих краях с давних времён, и хотя не раз приходилось им терпеть притеснения, платить особые подати и искать покровительства у сильных мира сего, они всё же сумели сохранить своё имущество, веру и доброе имя.

Сам Исаак занимался торговлей дорогими тканями, восточными пряностями и красильными веществами, доставлявшимися из дальних земель через купцов итальянских и провансальских. Имел он также долю в нескольких торговых предприятиях, благодаря чему достаток его значительно превосходил достаток многих христианских горожан.

Однако богатство не сделало его ни надменным, ни расточительным.

Жил он скромнее, нежели позволяли средства его, не носил драгоценных перстней, избегал пышных одежд и никогда не выезжал из дома с многочисленной прислугой, как поступали иные богатые торговцы.

Был он высокого роста, хотя старость уже согнула его плечи; лицо имел худое, с глубокими морщинами возле рта и глаз, бороду длинную, совершенно седую, а взгляд тёмных глаз его сохранял ту внимательность, которая свойственна людям, привыкшим больше слушать, нежели говорить.

Супругу свою, Рахиль, он потерял девять лет тому назад, во время жестокой горячки, свирепствовавшей тогда в городе. Женщина эта, по свидетельству знавших её людей, отличалась кротким нравом, красотою и редким благоразумием.

После смерти жены Исаак не пожелал вступать во второй брак, хотя родственники не раз советовали ему поступить иначе.

— Дом, в котором однажды обитала Рахиль, — говорил он, — не нуждается в другой хозяйке, покуда дети её пребывают под моей кровлей.

От брака с Рахиль осталось у него двое детей: сын Давид, которому исполнилось двадцать семь лет, и дочь Мирьям, едва достигшая восемнадцатого года.
 
Давид был молодым человеком высокого роста, широкоплечим, с густыми чёрными волосами и лицом, в котором угадывалось сходство с отцом, хотя черты его были гораздо суровее.

С ранних лет обнаруживал он склонность к торговым делам и, достигнув зрелости, сделался главным помощником Исаака. Он вёл счета, принимал товары, заключал сделки и нередко отправлялся в другие города, где имелись у семейства торговые знакомства.

Но если отец отличался терпением и осторожностью, то Давид был горяч нравом, не терпел несправедливости и порою произносил такие слова, которые благоразумнее было бы удержать за зубами.

Однажды, когда городской сборщик потребовал с Исаака плату, значительно превышавшую установленную, Давид столь резко воспротивился этому, что лишь вмешательство отца предотвратило серьёзную ссору.

Позднее Исаак призвал сына к себе и сказал:

— Запомни, Давид: человеку, которому дозволено носить меч, легко говорить о справедливости. Нам же надлежит прежде думать о том, как сохранить жизнь.

— Но разве Господь заповедал нам терпеть всякое унижение? — возразил молодой человек.

— Господь даровал нам также разум, дабы мы умели различать мужество и безрассудство.

Давид ничего не ответил, но отец заметил, что слова его не достигли сердца сына.
И не раз впоследствии вспоминал он этот разговор.

Что же касается Мирьям, дочери Исаака, то здесь надлежит сказать несколько подробнее, ибо именно с неё начались те события, о которых повествует настоящая хроника.

Была она девушкой столь необыкновенной красоты, что даже люди, не расположенные к евреям, невольно останавливались, завидев её на улице.

Ростом она была несколько выше большинства молодых женщин, стан имела стройный, движения плавные и исполненные природного достоинства. Лицо её отличалось правильностью черт, кожа была светлою, почти прозрачною, а губы — нежного розового цвета.

Но более всего поражали в ней волосы и глаза.

Волосы были густые, рыжие, с золотисто-медным отливом, вились крупными тяжёлыми кольцами и, будучи распущены, ниспадали почти до самых пят. При солнечном свете казалось, будто тончайшие нити расплавленного золота переплелись с красною медью.

Глаза же имела она совершенно чёрные, большие и глубокие, подобные двум тёмным озёрам, в которых невозможно было различить дна.

Редкое соединение огненных волос и столь тёмных глаз придавало её лицу выражение необычайное, почти загадочное.

Иные женщины, встречавшие её, шептались между собою, что подобная красота не может быть дарована человеку без особой причины.

Другие же утверждали, будто Мирьям унаследовала волосы от матери, происходившей из рода, в котором рыжеволосые женщины встречались из поколения в поколение.

Но красота составляла лишь малую часть её достоинств.

Исаак, весьма почитавший учёность, с детства заботился об образовании обоих детей. Давид изучал священные книги, счётное искусство и торговое письмо, Мирьям же, обнаружив необыкновенную память и любознательность, получила знания, какие редко давались девушкам её возраста.

Она свободно читала на иврите и арамейском, была набожна и строго соблюдала обычаи и предписания веры своих предков. Умела писать красивым, ровным почерком и с большим удовольствием слушала толкования учёных мужей, нередко посещавших дом её отца.

Кроме того, она весьма недурно знала латынь, которой обучалась с ранних лет, и понимала речь некоторых иноземных купцов, приезжавших по торговым делам в Шампань. Не чуждо было ей и счётное искусство: в отсутствие брата она помогала отцу вести записи, разбирать письма и приводить в порядок торговые книги.

В часы же, свободные от занятий и домашних забот, Мирьям любила рукоделие и столь искусно владела иглою, что вышитые ею цветы и затейливые узоры вызывали восхищение даже у опытных мастериц.

При всех своих дарованиях она не обнаруживала ни малейшего тщеславия и никогда не почитала себя выше других.

Но особенно любила Мирьям книги.

В верхней комнате дома, обращённой окнами во внутренний двор, хранились рукописи, доставшиеся Исааку от его отца и деда. Были среди них священные тексты, толкования мудрецов, книги по врачеванию, а также несколько древних сочинений, переписанных столь мелким письмом, что читать их можно было лишь при ярком дневном свете.

Отец позволял дочери брать большинство книг, однако некоторые рукописи держал отдельно, в небольшом дубовом ларце, обитом потемневшим железом.

Ларец сей находился в его собственной комнате и всегда оставался запертым.

Однажды Мирьям спросила:

— Отец, отчего ты скрываешь от меня эти книги? Разве в них написано нечто дурное?

Исаак долго смотрел на дочь, прежде нежели ответить.

— Не всякое знание, дитя моё, приносит пользу тому, кто им обладает.

— Но разве знание само по себе может быть дурным?

— Нет, Мирьям. Однако человек, получивший его, может употребить дарованное ему во зло.

— Тогда следует научить человека добру, а не скрывать от него истину.

Старик невольно улыбнулся.

— Ты рассуждаешь так, как рассуждала твоя мать в молодости.

— Значит, она была права?

— Не всегда, — отвечал Исаак. — Но я любил её даже тогда, когда она ошибалась.

Мирьям рассмеялась и поцеловала отца в обе щеки.

На этом разговор окончился.

И всё же, проходя мимо дубового ларца, девушка нередко задерживала на нём взгляд, не столько из желания нарушить запрет, сколько по причине естественного любопытства.

Дом Исаака находился неподалёку от улиц, на которых издавна селились еврейские семьи, и хотя снаружи не отличался особенной роскошью, внутри был просторен и удобен.

Первый этаж занимали кладовые, небольшая контора и помещение, где хранились образцы тканей. Выше располагались жилые комнаты, а под самою кровлей находились помещения для слуг и старых вещей.

В глубине дома имелся внутренний двор, окружённый каменными стенами. Там росли две старые груши, несколько кустов розмарина и виноградная лоза, обвивавшая деревянную решётку.

В тёплое время года Мирьям любила сидеть под лозою с книгой или рукоделием, слушая журчание воды в небольшом каменном бассейне, устроенном ещё при жизни её матери.

Служили в доме пожилая еврейка Сара, некогда бывшая помощницей Рахили, и двое работников, помогавших в хозяйстве и торговых делах.

Сара любила Мирьям почти как собственную дочь и порою позволяла себе наставлять её с такою строгостью, какую едва ли осмелился бы проявить кто-либо другой.

— Волосы твои, дитя, — говорила она, помогая девушке заплетать длинные косы, — слишком уж приметны. Не следует тебе показываться на улице без покрывала.

— Но я и без того покрываю голову, Сара.

— Покрываешь, да не всегда как следует. Ветер подует — и вся твоя красота наружу.

— Разве красота есть преступление?

Старуха вздыхала.

— Для иной женщины — нет. А для иной и красота может стать несчастьем.

Мирьям смеялась над подобными опасениями, полагая, что Сара, как многие старые люди, склонна повсюду видеть дурные предзнаменования.

Однако сама Сара вовсе не шутила.

Она прожила достаточно долго, чтобы знать: беда нередко приходит в дом не через открытую дверь, а через чужой завистливый взгляд.

Осень того года выдалась необычайно мягкою.

Виноград был собран, последние плоды сняты с деревьев, и по утрам над крышами Труа поднимался лёгкий туман, сквозь который едва различались высокие башни церквей.

Улицы города с раннего часа наполнялись шумом.

Торговцы выставляли товары, ремесленники открывали мастерские, женщины спешили к колодцам, а подмастерья, ещё не вполне проснувшиеся, таскали корзины, доски и тяжёлые связки дров.

Из пекарен доносился запах свежего хлеба, из красильных мастерских — резкий дух приготовленных красок, а возле мясных рядов воздух был столь тяжёл, что прохожие старались ускорить шаг.

На перекрёстках встречались монахи в чёрных и белых одеяниях, священники, купцы, вооружённые люди, нищие и странники, прибывшие из дальних земель.

Впрочем, прежнее величие шампанских ярмарок уже заметно померкло, и старые торговцы с сожалением вспоминали времена, когда в город съезжалось столько иноземных гостей, что в гостиницах недоставало мест.

Исаак принадлежал к числу тех, кто ещё помнил былое процветание.

Нередко за вечерней трапезой он рассказывал детям о купцах из Ломбардии, о дорогих сукнах Фландрии, о пряностях, доставлявшихся через морские порты, и о драгоценных тканях, стоивших порою дороже хорошего коня.

Мирьям слушала эти рассказы с живейшим удовольствием.

— Неужели, отец, существуют города, где дома выстроены из белого камня и улицы освещаются солнцем почти весь год?

— Существуют, дочь моя. И есть земли, где растут деревья, каких ты никогда не видела, а море столь велико, что с берега не различить противоположной стороны.

— Мне хотелось бы увидеть море, — проговорила Мирьям.

— Быть может, однажды увидишь, — отвечал Исаак.

— А ты поедешь со мною, отец?

Исаак улыбнулся.

— Мои годы уже не для дальних путешествий.

— Тогда я никуда не поеду.

— Отчего же? — спросил он.

— Потому что не хочу видеть чудеса света без тебя.

Старик ласково гладил её руку, и на лице его появлялось то выражение тихого счастья, которое редко посещает людей, много потерявших в жизни.

Давид, присутствовавший при разговоре, заметил:

— Если отец позволит, я когда-нибудь отвезу тебя в Прованс. Там ты увидишь и море, и города, и всё, о чём мечтаешь.

— А когда это будет?

— Когда найдётся достойный человек, которому отец согласится доверить твою руку.

Мирьям покраснела.

— Стало быть, прежде мне надлежит выйти замуж, чтобы увидеть море?

— Таков обычай, дорогая сестра.

— Тогда, пожалуй, море подождёт.

Все трое рассмеялись.

И никто из них не мог предположить, сколь драгоценными сделаются впоследствии воспоминания об этом простом семейном вечере.

Надлежит, однако, упомянуть ещё об одном обстоятельстве, без которого дальнейшие события остались бы непонятными.

Несмотря на богатство и доброе имя, Исаак не питал особенных надежд на благосклонность городских властей.

Ему было известно, что положение евреев во Французском королевстве зависит не столько от их добродетелей, сколько от воли государя, нужд казны и расположения тех, кому поручено собирать налоги.

За свою долгую жизнь он видел, как вчерашние покровители превращались в притеснителей, как давние договоры объявлялись недействительными и как имущество, приобретённое честным трудом, становилось предметом чужой алчности.

Поэтому он старался поддерживать хорошие отношения с христианскими купцами и ремесленниками, не вступал в бесполезные споры и никогда не отказывал в помощи человеку, если мог оказать её без ущерба для собственной семьи.

Среди знакомых его был и один пожилой христианский лекарь, мэтр Гийом де Вильнёв, человек учёный, много путешествовавший в молодости и собравший немало книг по врачебному искусству.

Гийом не принадлежал к числу людей, которые судят о ближнем исключительно по его вероисповеданию.

Он ценил в Исааке честность, благоразумие и любовь к знаниям.

Знакомство их продолжалось более двадцати лет.

Именно Гийом некогда пытался спасти Рахиль от смертельной горячки и, хотя старания его оказались тщетными, Исаак навсегда сохранил к нему благодарность.

Лекарь иногда посещал дом старого еврея, особенно в холодное время года, когда собственные суставы причиняли ему немало страданий.

Мирьям охотно беседовала с ним, расспрашивала о растениях, лекарствах и далёких странах.

Однажды Гийом принёс ей небольшую рукопись, содержавшую изображения лекарственных трав.

— Вот, дитя моё, — сказал он, — здесь ты найдёшь растения, которые можно встретить в наших краях, и такие, что произрастают лишь за морем.

Мирьям осторожно раскрыла книгу.

На одной из страниц была изображена ветвь с узкими листьями и небольшими цветами, нарисованная столь искусно, что девушка долго не могла отвести глаз.

— Кто сделал эти изображения? — спросила она.

— Один молодой мастер, которому я поручил переписать некоторые листы из старой книги.

— Он весьма искусен.

— Искусен, хотя ещё беден и мало кому известен.

— А как его зовут?

— Этьен де Монтрей.

Мирьям повторила имя, чтобы не забыть.

— Он живёт в нашем городе?

— Да. Снимает небольшую мастерскую неподалёку от церкви Святого Иоанна. Пишет изображения святых, украшает книги и исполняет иные заказы, какие ему удаётся получить.

— Должно быть, он очень любит своё ремесло.

— Более, нежели собственное благополучие, — усмехнулся Гийом. — Иначе давно занялся бы делом прибыльнее.

Мирьям вновь принялась рассматривать рисунки.

Разговор вскоре перешёл на другие предметы, и никто не придал особенного значения упомянутому имени.

Между тем именно этому молодому художнику суждено было сыграть немалую роль в дальнейшей судьбе дома Исаака.

Спустя несколько дней после посещения лекаря Давид возвратился из короткой поездки в Провен.

Дела его сложились удачно, и он привёз отцу несколько писем, образцы тонкого сукна и известия о ценах на товары.

Вечером, когда семейство собралось за столом, Давид рассказал о встреченном им по дороге странствующем монахе.

— Человек этот, — говорил он, — утверждал, будто видел в одном селении женщину, которая по ночам разговаривала с мёртвыми.

Сара, подававшая кушанья, воздела глаза к небесам и тихо пробормотала:

— Шма, Исраэль!

Исаак нахмурился.

— Не следует повторять подобные рассказы без нужды.

— Но монах уверял, что женщину уже схватили.

— И что же она сделала?

— По его словам, предсказала смерть одного землевладельца, и тот действительно умер через три дня.

— Землевладельцы смертны, как и все прочие люди, — спокойно заметил отец.

— Однако монах считал это доказательством колдовства.

— Люди нередко принимают за доказательство то, во что заранее желают поверить.

Мирьям, до того молчавшая, спросила:

— А если женщина действительно знала о предстоящей смерти?

Исаак посмотрел на неё.

— Тогда надлежало бы прежде выяснить, откуда пришло к ней такое знание.

— Но разве не сказано, что Господь открывал будущее пророкам?

— Сказано, дочь моя. Однако не всякий, кто возвещает будущее, есть пророк.

— А возможно ли человеку узнать то, что сокрыто от прочих?

Старик некоторое время не отвечал.

Затем произнёс:

— Есть вещи, о которых мудрее спрашивать не слишком настойчиво.

Давид улыбнулся.

— Ты опять говоришь загадками, отец.

— Быть может, потому, что не на всякий вопрос существует ответ, пригодный для вечерней беседы.

Исаак поднялся из-за стола, давая понять, что разговор окончен.

Но Мирьям заметила, что отец сделался задумчив и до конца вечера почти не произнёс ни слова.

В ту ночь поднялся сильный ветер.

Он гудел в печных трубах, трепал последние листья на грушевых деревьях и время от времени заставлял дребезжать ставни верхних окон.

Мирьям долго не могла уснуть.

Она лежала под тяжёлым покрывалом, прислушиваясь к шуму ветра и далёкому звону церковного колокола.

Наконец девушка поднялась, набросила на плечи шерстяную накидку и подошла к окну.

Внизу темнел внутренний двор.

Обнажённые ветви груш раскачивались над каменным бассейном, в котором дрожало отражение бледной луны.

Вдруг ей показалось, будто возле дальней стены кто-то стоит.

Мирьям всмотрелась.

Там, где виноградная лоза спускалась почти до земли, виднелась высокая неподвижная тень.

Она не походила на тень дерева, ибо имела очертания человеческой фигуры.

Девушка почувствовала лёгкое беспокойство.

— Кто там? — негромко спросила она.

Ответа не последовало.

Ветер на мгновение стих, и вместе с ним замерли ветви.

Тень оставалась неподвижной.

Мирьям отступила от окна, взяла стоявший возле постели светильник и вновь приблизилась к ставням.

Но теперь во дворе никого не было.

Лишь виноградная лоза медленно колыхалась вдоль стены.

Девушка постояла ещё немного, затем закрыла ставни и возвратилась в постель.

Она решила, что была обманута лунным светом и движением ветвей.

И, быть может, так оно и было.

Однако на следующее утро Сара, выйдя во двор, обнаружила возле каменного бассейна несколько небольших комьев сырой земли.

Это удивило старуху, ибо дождя не было уже более недели, а двор был вымощен камнем.

Она позвала одного из работников и велела убрать грязь.

Тот исполнил приказание, не задавая вопросов.

К полудню о случившемся забыли.

Лишь много лет спустя, когда стали известны ужасные происшествия, постигшие французские земли, некоторые вспоминали этот ничтожный случай и утверждали, будто уже тогда дому Исаака было дано предзнаменование.

Но можно ли верить подобным свидетельствам, предоставляю судить читателю.

На другой день после описанной ночи мэтр Гийом вновь посетил Исаака.

На сей раз пришёл он не один.

С ним находился молодой человек лет двадцати пяти, среднего роста, худощавый, с каштановыми волосами и внимательными серыми глазами.

Одет он был скромно, но опрятно. На нём красовался тёмный шерстяной плащ, уже несколько поношенный на сгибах, а под мышкою он держал плоский деревянный футляр.

— Друг мой, — сказал Гийом, приветствуя хозяина, — я привёл к тебе человека, которому, быть может, сумеешь оказать небольшую услугу.

Исаак пригласил гостей войти.

— Чем могу быть полезен?

— Перед тобою Этьен де Монтрей, тот самый мастер, о котором я рассказывал твоей дочери.

Молодой человек почтительно поклонился.

— Господин, — произнёс он, — мэтр Гийом говорил мне о вашей доброте. Я осмелился прийти, ибо нуждаюсь в совете и, возможно, в некоторой помощи.

Исаак указал ему на скамью возле очага.

— Садись, молодой человек. Расскажи, что привело тебя ко мне.

Этьен сел, положив футляр на колени.

Выяснилось, что несколько месяцев назад один богатый горожанин заказал ему украшение небольшой часовни, но, умерев прежде окончания работы, оставил художника без обещанной платы.

Наследники покойного отказались признавать долг, и Этьен оказался в затруднительном положении.

Для исполнения нового заказа ему требовались дорогие краски, сусальное золото и хороший пергамент, приобрести которые он не имел средств.

— Я не прошу милостыни, господин, — сказал он. — Мне необходим лишь небольшой заём. Я готов возвратить его из первой полученной платы.

Исаак внимательно выслушал молодого человека.

— А что за работу ты намерен исполнить?

— Несколько изображений для молитвенной книги одного знатного семейства.

— Можешь ли показать, каково твоё искусство?

Этьен открыл футляр.

Внутри лежали несколько пергаментных листов, бережно переложенных тонкой тканью.

На одном была изображена Богоматерь с Младенцем, на другом — святой Иоанн, на третьем — цветы, птицы и причудливые узоры, предназначенные для украшения полей рукописи.

Исаак долго рассматривал изображения.

Он не принадлежал к числу людей, способных судить о христианской живописи во всех её тонкостях, но умел отличить искусную работу от небрежной.

Особенно понравилось ему изображение небольшой птицы, сидевшей на ветке.

— Ты написал её с живой птицы? — спросил он.

— Да, господин. Я долго наблюдал за нею в саду одного монастыря.

— И сколько времени потребовалось тебе?

— Почти целый день.

Исаак покачал головой.

— Странное ремесло. Купец за один день может продать десятки локтей сукна, а ты тратишь его на изображение одной птицы.

Этьен смутился.

Но старик улыбнулся.

— Не принимай мои слова за укор. Видно, Господь даровал людям разные способности.

В это время дверь комнаты тихо отворилась.

На пороге появилась Мирьям.

Она пришла по зову Сары, которая велела ей передать отцу письмо, доставленное торговым посыльным.

Девушка была одета в длинное платье тёмно-зелёного сукна, подпоясанное узким поясом. Волосы её были заплетены в две тяжёлые косы и прикрыты светлым покрывалом, однако несколько рыжих завитков выбились возле висков.

В руках она держала сложенный лист.

— Отец, тебе принесли письмо из Парижа.

Исаак протянул руку.

— Благодарю, дочь моя.

Мирьям положила письмо перед ним и уже собиралась удалиться, когда заметила лежавшие на столе изображения.

— Это работы мэтра Этьена? — спросила она, обращаясь к Гийому.

— Именно его, дитя моё.

— Позволено ли мне взглянуть?

Исаак кивнул.

Девушка подошла к столу.

Этьен поднялся со скамьи, уступая ей место.

И в тот самый миг, когда Мирьям склонилась над пергаментом, молодой художник впервые увидел её лицо вблизи.

Он был настолько поражён, что невольно задержал дыхание.

За годы своего ученичества Этьен видел немало красивых женщин, писал изображения святых дев и ангелов, изучал лица людей на улицах и площадях, но никогда прежде ему не встречалось столь необычайное сочетание черт.

Особенно поразили его глаза девушки.

В них не было ни жеманной застенчивости, ни самодовольства, свойственного иным красавицам. Она смотрела на рисунки внимательно и серьёзно, словно желала понять не только изображённое, но и мысль самого мастера.

— Как тонко написаны перья, — произнесла Мирьям, рассматривая птицу. — Кажется, она сейчас повернёт голову.

Этьен поклонился.

— Вы слишком добры к моей работе, госпожа.

— Я говорю лишь то, что вижу.

Она перевела взгляд на изображение цветов.

— А эти цветы вы писали с натуры?

— Да, госпожа.

— Тогда вы, должно быть, умеете замечать то, мимо чего другие проходят, не останавливаясь.

Художник не сразу нашёлся с ответом.

— В этом, быть может, и состоит всё моё искусство.

Мирьям улыбнулась.

Улыбка её была столь естественна и светла, что Этьен невольно подумал: никакие краски не сумели бы передать её в полной мере.

Исаак, занятый письмом, не заметил выражения лица молодого человека.

Но мэтр Гийом заметил.

И, будучи человеком наблюдательным, счёл благоразумным переменить предмет разговора.

— Ну что же, Исаак, — сказал он, — поможешь ли нашему мастеру?

Старик отложил письмо.

— Помогу. Но не ради обещанной прибыли, а ради твоего доброго слова, Гийом, и того искусства, которое вижу перед собою.

Этьен поднялся.

— Господин, я не знаю, как благодарить вас.

— Благодари своим трудом. И помни, что честно исполненное обещание дороже красивых речей.

Молодой человек поклонился.

Мирьям тем временем осторожно положила рисунки обратно в футляр.

— Надеюсь, мэтр Этьен, вы ещё принесёте нам что-нибудь из своих работ.

— Если ваш отец позволит, госпожа.

— Отчего же не позволить? — отозвался Исаак. — Хорошая работа достойна того, чтобы на неё смотрели.

И никто из присутствовавших не придал этим словам особенного значения.

Когда гости ушли, Исаак возвратился к своим счетам, а Мирьям поднялась в верхнюю комнату, где обычно проводила послеобеденные часы.

Этьен же шёл рядом с Гийомом по узкой улице, держа под мышкою футляр.

Долгое время оба молчали.

Наконец лекарь спросил:

— Ну что, доволен ли ты нашим посещением?

— Более, нежели смел надеяться.

— Исаак человек добрый. Только не заставляй его сожалеть о своём доверии.

— Никогда, мэтр.

Они прошли ещё несколько шагов.

— А дочь его, — неожиданно произнёс Этьен, — всегда живёт в этом доме?

Гийом остановился.

— Разумеется. А отчего ты спрашиваешь?

— Ни отчего. Просто мне показалось, что я прежде никогда не встречал её в городе.

Лекарь пристально посмотрел на молодого человека.

— Послушай меня, Этьен. Ты хороший мастер, и я желаю тебе всяческого благополучия. Но есть вещи, к которым благоразумный человек не должен приближаться без нужды.

— Я не понимаю вас.

— Тогда тем лучше.

— Вы говорите о дочери Исаака?

— Я говорю о мире, в котором мы живём. И о том, что не всякая красота приносит счастье тому, кто её увидел.

Этьен покраснел.

— Я не помышлял ни о чём недостойном.

— Я и не обвиняю тебя.

Гийом поправил плащ и продолжил путь.

Художник последовал за ним, однако мысли его были далеко от предстоящей работы.

Перед глазами всё ещё стояло лицо Мирьям, склонённое над пергаментом, и тяжёлые рыжие косы, ниспадавшие на её плечи.

Он пытался припомнить очертания её лица, изгиб бровей, линию губ.

И чем настойчивее старался, тем сильнее овладевало им желание однажды перенести увиденное на пергамент или деревянную доску.

Не ради денег.

Не ради славы.

Но лишь затем, чтобы сохранить красоту, которую, как ему казалось, было бы преступлением предать забвению.

Вечером того же дня Исаак сидел в своей комнате, перечитывая письмо, доставленное из Парижа.

Письмо было написано одним из его давних торговых знакомых и содержало известия не слишком утешительные.

Говорилось в нём о новых денежных затруднениях, о возраставших требованиях королевских чиновников и о том, что некоторым еврейским семьям вновь пришлось внести значительные суммы, дабы избежать неприятностей.

В конце письма находились слова, заставившие старика задуматься:

«Береги дом свой и детей своих, ибо времена становятся неспокойными, а обещания сильных мира сего непрочны, как лёд на весенней реке».

Исаак медленно сложил лист.

За окном уже стемнело.

Снизу доносились голоса Давида и Мирьям, о чём-то весело беседовавших возле очага.

Старик прислушался.

Дочь смеялась.

Этот смех, столь похожий на смех покойной Рахили, всегда наполнял его сердце тихою радостью.

Он поднялся, подошёл к небольшому дубовому ларцу и положил письмо под лежавшие там рукописи.

На мгновение рука его задержалась на верхней книге.

Переплёт её был стар, кожа потрескалась, а медные застёжки потемнели от времени.

Исаак провёл пальцами по крышке переплёта, словно хотел удостовериться, что книга по-прежнему находится на своём месте.

Затем закрыл ларец и повернул ключ.

В ту минуту снизу вновь раздался смех Мирьям.

Старик невольно улыбнулся.

— Да сохранит тебя Всевышний, дитя моё, — прошептал он.

После чего погасил свечу и медленно спустился к детям.

Ибо был ещё жив тот дом, и горел в нём огонь, и слышались голоса любящих друг друга людей.

И никто из них не знал, что уже протянулась к их порогу невидимая нить, которой суждено было связать судьбу прекрасной девушки с судьбою могущественных людей, а впоследствии — со страшным бедствием, память о котором не изгладилась даже спустя многие поколения.




«Слушай, Израиль» (иврит) — начальные слова одной из главных молитв иудаизма.