Из ночи в утро

Древние, как сам город, узкие улочки сбегали к морю, казалось, почти отвесно. Домишки, небольшие, но аккуратные и ухоженные, лепились один подле другого. В двух шагах отсюда бурлил суматошной жизнью современный проспект, здесь же, укрывшись от гомона и суеты в крохотных палисадниках и уютных двориках, царило спокойствие. Тихо, только с воды доносились крики чаек да далёкие гудки портовых буксиров.

Чёрный кот перевернулся с боку на бок, потянул носом. Ему нравилось ощущать море. Коты не любят воду, но он не знал об этом. В погожие дни усатый любил дремать под шепоток волн, приоткрыв один глаз. Большая вода навевала на него спокойствие. Кошачья душа находила умиротворение в неспешной жизни приморских улочек большого города.

Когда приходила пора штормов с ледяными ветрами, обдающими стылым холодом, кот не обижался на погоду. Порой зверь дразнил седое зимнее море: пробирался на старый мол, вытягивал мордочку, подставляя под обжигающие брызги нос и усы. Минуту спустя, отряхнувшись, показывал большой воде розовый язык, с донельзя кичливым видом дёргал лапой и с достоинством удалялся по своим делам.
Добротная шуба и в целом ухоженный вид говорили, что поджарый котище уж точно не помойничал, но и не сибаритствовал; присмотревшись, можно было заметить слегка надорванное ухо и легкую хромоту. Жёлтые глаза смотрели на мир с презрением, даже зло. Коту недавно исполнилось четыре года, о чём он, впрочем, тоже не знал. Повадки его были совершенно дворовые, в обиду он себя не давал и мог вполне заслуженно похвастаться победами, одержанными в славных битвах с кошачьими беспризорными ватагами.

Жёлтые глаза да клочок белой шерсти на правой задней лапе, той самой, хроменькой, были единственными вкраплениями, нарушающими цельный цветовой образ, в остальном же окрас кота был радикально чёрным. Никаких полутонов – он был чёрным, как летняя южная ночь, внезапно накрывающая море и родной город кота своим покрывалом.

Несмотря на цвет, кота минула участь его сородича из известной песни. Подавляющее большинство homosapiens, с которыми кот так или иначе сталкивался в своей жизни, пакостей ему не чинило. Способствовал ли тому дружелюбный нрав людей, живших в древнем приморском городе, ставшем мегаполисом, судьба ли благоволила к усатому, кто знает.

Кота звали… впрочем, неважно. Чаще его просто называли котом Самвела. Старый Самвел жил в конце улочки, его домик ютился у пологого склона, плавно переходившего в дикий пляж. Кот не знал, кем был старик, чем он занимался всю свою жизнь. Он также не согласился бы с утверждением, что он – кот этого старого добряка. Скорее Самвел был его человеком.

Старик любил стихи. Творения русских, армянских, французских классиков были ему знакомы. Но особенно трогали его душу строки о море. Он восхищался творениями Бодлера в переводе Цветаевой, ценил мало кому знакомые стихотворные строки Жюля Верна. Однажды ему в руки попала книжка Бориса Смоленского. Старик раскрыл, ухватил глазами первое попавшееся четверостишие и запоем прочёл весь небольшой сборник. Автор, как и старик когда-то, бредил бурями и парусами, мечтал о кораблях и океанах... Ещё у него была любимая книга — вечная книга о море. Чудесные мысли, тонкая философия, лёгкий и красивый язык, сама атмосфера повести Хемингуэя – всё это находило отклик в душе повидавшего жизнь человека.
Он и сам был похож на главного героя повести: «Всё у него было старое, кроме глаз, а глаза были цветом похожи на море, весёлые глаза человека, который не сдается».

У старика была одна безобидная причуда. В чисто прибранном дворике, под навесом стояла старенькая стиральная машинка. Частенько ранним утром старый Самвел устраивал небольшие постирушки. Каждую свою стирку старик обставлял как церемонию. Он грел воду в кастрюлях, выливал кипяток в машинку, укутывал её сверху парой одеял, чтобы вода не остывала. Когда бак был полон, Самвел бросал удлинитель через форточку, выносил плетёную корзину с бельём и, наконец, усаживался подле стиралки в потёртое кресло. Оно явно видывало виды; старик как-то в шутку бросил гостям, что предмет мебели состарился ещё во времена нашествия монголов.

Самвел включал машинку, плескал из фаянсового чайничка в бело-синюю пиалу свежезаваренный янтарный напиток, делал глоток-другой и замирал, всматриваясь вдаль. Кот в это время дремал у него на коленях. Если же в машинке оказывался пододеяльник, уголок которого непременно надувался пузырём и смешно крутился в водовороте, кот, потехи ради, непременно забавлялся с ним, цепляя лапой. Старик не сердился, улыбался в усы, поглаживал кошачью спинку, бормотал что-то неразборчиво.

Каждый год, в один из летних дней, старый Самвел оплакивал своих родных. Его жена и две дочурки погибли в далёком семьдесят третьем, с тех пор он жил бобылём. Родом старик был не из этих мест; в город его, совсем ещё молодого выпускника вуза, занесло знакомое многим советским людям «распределение». Он прижился, встретил свою судьбу. Счастье было недолгим. Похоронив семью, Самвел не уехал из города; под гранитными плитами на здешнем кладбище спали вечным сном его любимые.

Что касается кота, то он не помнил свою маму-кошку, только её уютное мурчание и тёплый бок, к которому так хорошо было прижиматься. Потом маленький котёнок отчего-то остался один и стал, как умел, цепляться за жизнь. Из трёх котят его помёта выжил только он. Уже будучи взрослым, кот встретился с Самвелом. Две одинокие души – человеческая и кошачья – нашли друг друга. Нельзя сказать, что кот жил у старика, – он уходил в свои экспедиции, возвращался и снова пропадал на несколько дней. Но не было случая, чтобы кот оставлял старого Самвела тосковать одного под мерное урчание стиральной машинки. Не для этого он дружил со своим человеком.

Но в один зимний день всё полетело в тартарары. Старик и кот, каждый по-своему, ощущали неотвратимое приближение беды. И вот она пришла. Казалось, люди обезумели. Вчера ещё гостеприимные и доброжелательные, сегодня они готовы были грызть друг другу глотки. В зимней ночи взвивались в небо зарева пожаров, в городе слышались частые выстрелы. Кот в своих походах, бывало, навещал морской порт и спокойно воспринимал резкие звуки ревунов, но треск автоматных очередей был непривычен для его слуха и пугал.

Когда всё началось, кот был довольно далеко от дома Самвела — совершал вояж по дальним от моря микрорайонам города. Почуяв неладное, усатый стал было пробираться по длиннющему проспекту в сторону побережья, стремясь уйти от перевёрнутых машин и горящих автобусов, разбитых витрин и чадящих покрышек. А главное, от мёртвых людей в машинах и на тротуарах. Его гнал домой непривычный кошачий страх, который он, что греха таить, испытывал при виде стаи злобных бродячих псов. Нет, это было нечто большее, ощущение смертельного ужаса, от которого шерсть на загривке вставала дыбом.

Кот пробрался мимо развилки, уходящей к аэропорту. Скоро можно будет свернуть в старые приморские кварталы с частными домами. Там, наверняка, потише, да и до дома старика рукой подать. Что-то грохнуло рядом, ослепило и оглушило, больно посекло спину. Следом раздались дурной гогот и выстрелы. Очередь прошла совсем рядом. Кирпичное крошево больно ударило по хромой лапе и животу. Из рваной ранки тут же начала сочиться кровь. Кот заметался, потом, ковыляя и подвывая от боли, бросился в сторону аэропорта. Оставляя за собой кровавую дорожку, он пытался уйти от страшных, обозлённых людей. Сначала его гнали фары, звук сигнала машины и пьяное улюлюканье, потом они отстали. Нелюди нашли себе другое развлечение. Кот без сил свалился на обочине, отдышался. Рана на животе, порезы на спине, хромая лапа устала и невыносимо болела, после взрыва он стал хуже видеть и слышать. Силы оставляли его вместе с кровью.

Возле животного проскочила машина, сдала назад. Из неё вышел человек, осветил кота лучом фонарика. Тот дёрнулся и сжался в ожидании боли. Но мужчина осторожно взял его на руки, покачал головой:
— О, дружище, да ты ранен! Ну ничего, потерпи. Сейчас поможем.
Человек устроился на переднем пассажирском сиденье, машина резво помчалась в сторону аэропорта. Усатого перебинтовали, как смогли, прямо на ходу. Молодой парень, сидевший сзади, достал из вещмешка батон колбасы, ножом откромсал кусок, потянулся между передними сиденьями, протянул угощение коту. Тот, лёжа на коленях у подобравшего его мужчины, благодарно лизнул языком ладонь парня, но есть не стал.
— Не до того ему сейчас, сам видишь, — мужчина с переднего сиденья кивнул на перебинтованного от передних до задних лап кота. — Главное, чтобы до базы дотянул, а там подлечим кошака и пристроим. Не оставлять же его здесь.
— Верно, командир, — парень утвердительно кивнул. — Погибнет зверь.

Вертолёт набирал высоту, уходя в сторону моря. Уплывали вниз улицы города, бывшего таким родным и уютным, но по чьей-то злой воле превратившегося в ад. Кот, лёжа в салоне на сиденье, пригрелся на старой куртке-техничке, которую ему постелили. Усатый совсем ослаб. Сначала ему было страшно от рёва двигателей и ощущения полёта, но постепенно в полудрёме-полузабытье ему стало казаться, что он уютно устроился на коленях Самвела рядом со стиральной машинкой, и это она шумит, и её тепло чувствует израненное тело. А тем временем вертолёт всё дальше уносил его прочь от города и от его человека.

Парень, сидевший в кабине между командиром и вторым пилотом, пару раз выходил в салон, проверял повязку, поглядывал на кота, осторожно поглаживал по голове, ободряюще улыбаясь, мол, не дрейфь, всё будет нормально. Во второй раз он сказал, что прошли море и скоро будут дома. И тут, резко завалившись, борт начал падать.

Кота закрутило, швырнуло к потолку, в какой-то миг он повис в пространстве салона, словно в невесомости. Затем сила тяжести вновь возникла, швырнула его в пилотскую кабину, приложила о пульт автопилота, выбив воздух из лёгких и лишив сознания.

Человек, подобравший кота, умирал. Зажатый с раздробленными ногами и сломанными рёбрами в сплющенной кабине лежащего на боку вертолёта, командир видел перед собой сорванную панель АЗС и думал о том, что не успел починить подтекающий кран в ванной и что теперь его младший, Толик, пойдёт в первый класс без отца и что теперь семье придётся жить без него.

Второго пилота при ударе выбросило из кабины, его тело неподвижно лежало в нескольких метрах от неё. В раскуроченном салоне раздался еле различимый стон – жив ещё, значит, борттехник.
Человек попытался сказать что-то; на губах пузырилась кровь, и вместо слов из горла вырвался невнятный тихий хрип. Вдруг об его правую ладонь потёрлась мохнатая голова. Командир скорее ощутил, а не услышал тихое мурчание.
— Не повезло нам, дружище. Ничего, ты, может, поживёшь ещё. Сейчас наши прилетят, спасут тебя. У нас вот не получилось, ты уж прости, — подумал командир, ухмыльнулся краешком губ.

Кот лежал молча. Ему было больно. Только пальцы человека, чуть поглаживающие зверю голову, немного снимали эту всепроникающую боль. Но её волны накатывали снова и снова, как морской прибой, и сил сопротивляться ей у зверя почти не осталось. Потом рука, гладившая кота, замерла. Тот всё понял. И решил, что с него тоже достаточно. Он ещё раз потёрся о ладонь, тихо мяукнул, говоря человеку последнее спасибо, закрыл глаза и приготовился уйти.

В предутреннем, тёмном ещё небе появились два светящихся круга — контурные огни на лопастях. Они надвигались, и вместе с ними приближался рокот. Яркий свет поисково-посадочных фар выхватил лежащую на боку разбитую машину. Всё вокруг наполнилось грохотом и тревожными сполохами проблесковых маячков. От бортов бежали люди.

Дверь, заклиненную от удара, сорвали, и Инга добралась до молодого парня, лежавшего среди зелёных ящиков, придавивших его к жёлтой бочке дополнительного топливного бака. Тот кивнул врачу, чуть улыбнулся, охнул.
— Нормально, спина только болит. И ноги ушиб. Но это ничего. Командиру помогите, — парень не договорил, закашлялся. Два спасателя стали разбирать ящики, чтобы освободить ему ноги.
Инга на четвереньках добралась до кабины. Там, рядом с телом командира, уже хлопотал другой врач. Отрицательно качнул головой. Она вздохнула. Увидела кота, в кровище, с сорванными бинтами. Вроде дышит.
— Ты как здесь оказался?
Взяла зверя на руки, осторожно осмотрела. Тем временем борттехнику помогли выбраться, обступили, похлопывали по плечам, совали в руки сигареты и даже (тссс!) небольшую фляжку. Здоровенный рыжий доктор разогнал зевак, сигарету отобрал и сунул себе за ухо. Фляжку благосклонным взглядом разрешил оставить и уволок спасённого в одну из вертушек. Снимать стресс и поправлять здоровье, если таковое всё же обнаружится при врачебном осмотре.

Инга опустила кота на песок, немного подумала. Зверь был плох. Она сняла остатки бинтов, сделала зверю какой-то укол, начала обрабатывать раны. Несколько человек подошли посмотреть, обсуждая между собой случившееся.
— Да что вы с ним возитесь! Тут авиакатастрофа случилась, а вы с котом! Прекратите немедленно и займитесь делом! — неприятный фальцет раздался над ухом. — Вы что, не слышите? Я к вам обращаюсь!
Назначенный к ним недавно «молодой и перспективный» заместитель командира объединённого авиаотряда, прибывший на место катастрофы, буквально не находил себе места, пытаясь руководить всем и каждым, давая бесконечные ценные указания и откровенно путаясь под ногами у знавших своё дело людей. Теперь он нетерпеливо притоптывал, находя в ситуации с котом полное, на его взгляд, безобразие.
Командир одной из восьмёрок Сергеич исподлобья зыркнул на руководителя. На душе было так тошно и паршиво, что не передать словами. Парням уже не помочь. Погибшие были достойны уважения и тишины, а не бесполезной суматохи. Сергеич с интересом глянул на Ингу, не спеша закончившую перевязку и обратившую, наконец, взор на руководство. Докторшу лётчик знал уже несколько лет. Безукоризненно воспитанная и обходительная в обыденной жизни, в иных ситуациях женщина бывала чрезвычайно жёсткой, особенно когда дело касалось её профессиональных обязанностей. Сергеич как-то раз попытался умничать, давая медику советы «из опыта», немедленно получил качественный отлуп и, смешавшись, убрался под ехидное хихиканье коллег. Потом они, извинившись друг перед другом, помирились и стали приятельствовать.

Сегодня всё закончилось быстро. Позволив себе на несколько мгновений отвлечься, Инга, глядя снизу вверх на расшумевшегося мужчину, произнесла, как отмахнулась:
— Вы закончили? Вот и славно.
Глаза холодно блеснули.  Доктор отвернулась. Повисла тишина. Люди смотрели на него. И взгляды… нехорошие они были, эти взгляды. Лицо начальника стало пунцовым, затем он разом как-то сдулся и удалился, бочком протиснувшись мимо и не подумавших сдвинуться с места спасателей. Сергеич одобряюще подмигнул Инге. Задрал голову: в небе слышался гул самолёта. Лётчик глянул на часы.
— Московский рейс, — посмотрел на кота. — Ничего, бедолага, и нам пора домой. Из ночи в утро.

Кот открыл глаза. Рядом сидела женщина, которая, кажется, помогла ему не уйти в страну кошачьих теней. Вертолёт накренился, пошёл вдоль береговой линии, над кварталами жилых домов. Мелькнул маяк на крыше многоэтажки, осталась позади станция системы «Орбита» с огромной чашей антенны. Борт прошёл над проспектом, бывшим когда-то взлётно-посадочной полосой первого аэропорта, созданного в пору строительства города. Новый дом.

...Большой город вырос на границе пустыни и моря. Кот, выздоровевший и набравшийся сил, частенько ходил на крутой скалистый берег, смотрел на волны. Со своей новой хозяйкой они быстро подружились, но кот тосковал. Тосковал по старому Самвелу, по их общему молчаливому уюту. Скучал по древнему городу, его улочкам, по тому родному берегу большой воды.
На другой стороне моря старик часто всматривался вдаль, вспоминая своего друга. Идя по улицам, Самвел искал его взглядом в надежде, что однажды увидит знакомый чёрный силуэт с белым пятном и в ногу ткнётся большая умная кошачья голова.
Но эти двое никогда больше не встретились.

***
Спустя тридцать с небольшим лет к блокпосту пограничников вышел большой чёрный кот. Далёкий потомок кота старого Самвела, брошенный хозяевами в приграничье, несколько дней скитался по лесопосадкам. Домашний зверь не умел выживать в дикой природе. Голодный, замёрзший и ободранный, он, наконец, набрёл на людей. Погранцы кота не прогнали, накормили. В середине февраля на границе было неспокойно, поэтому зверя вручили водителю идущей в город «буханки» со строгим наказом передать с рук на руки в редакцию местной районки. Для надёжности туда ещё и отзвонились.

В кабинете собралось много народу. Не обращая ни на кого внимания, кот жадно ел предложенную еду. Урча, начисто вылизал миску. Шумно вздохнул, полакал водички из подставленного блюдца. Несколько пар людских глаз смотрело на него с состраданием и участием: натерпелся, бедняга. Один из них внимательно приглядывался к кошачьей лапе с белым клоком шерсти. Те же жёлтые глаза смотрят на мир… нет, не зло, но устало и как-то всё понимающе. Да нет, не может быть!

Открылась дверь, и в комнату влетела девочка лет семи — дочь одного из сотрудников. Замерла на мгновение, осмотрелась. Наспех поздоровавшись со взрослыми, подошла к коту, присела рядышком. Протянула руку, осторожно погладила усатого по спинке. Кот уркнул, и тогда девочка взяла его на руки, прижав к себе.
— Ух ты, какой красивый! Будем дружить? Меня Соня зовут, а тебя?
Усатый вытянул шею, ткнулся носом в платье. Карие — человеческие — и жёлтые кошачьи глаза встретились. Он ей обо всём ещё расскажет. Она будет заботиться о своём друге. А кот никогда не даст Соню в обиду. Потому что она — его человек.
В небольшом городке не было моря, но иногда коту отчего-то снилась большая вода, древний город и старик с весёлыми глазами.
У кошки девять жизней, не правда ли?