Соната мести

  Судьба этой повести незавидна. Издательство "Язон" взяло ее в печать и даже выплатило неплохой гонорар, но когда тираж был отпечатан, его свезли в подвал-хранилище большого жилого дома на ул. Трефолева, а ночью там прорвало трубы и залило все... Недавно, ковыряясь на даче в архивах, я нашел врученный мне сигнальный экземпляр... Спасибо моим студенткам Дарье Васиной и Валерии Рассохиной, прилежно перепечатавших эту повесть. Она - свидетельство истинного, что происходило в лихие 90-е и в стране, и в Северной Столице. Представляю на суд читателя. Александр Марков.

 
I

Загадки ночного убийства

— Что такое любовь?
— Элегия разврата, — отзывается Виктор Татьянин, эксперт по части женских сердец, русской кухни и баллистики.
Меня удовлетворяет объяснение. Я доверяю мудрой краткости в устах специалиста.
Оба трупа в живописных позах, увековеченных смертью, распластались на серебристом ковролине шикарной спальни, на подступах к взъерошенной кровати. Они обнажены и не начавшийся еще период разложения позволяет подивиться совершенству форм.
Он — мужик-атлет с буфероподобной грудью, волосистыми ногами штангиста, широким лицом, обрамленным черными кудрями, и бугристыми руками, вцепившимися в последнем движении в нечто схожее со стрелой или металлическим прутом, торчащее у него меж ребер, — напоминает копию поверженного Геракла. Впрочем, Геракл был повержен иным способом.
Она — прелестная блондиночка, с пока немеркнущим изяществом линий стройных ног,
лакомой грудью и алчными располагающими губками, нижняя из которых едва ль не перекушена зубками. Кошечка, куколка. И какой же гад вонзил в твой мягкий животик подобное нечто! Тебе повезло меньше, бедняжка. Твой партнер не мучился — ему попали прямиком в мотор. А за тобой — полутораметровый кровавый шлейф... Как тебе не хотелось умирать, такой свежей, красивой, неотлюбившей. Какая боль была в твоем сознании обреченности. Каким же нужно быть дерьмом, чтобы лишать жизни славненьких девушек. Я, повидавший многое и привыкший ко всему, проклинаю свою работу лишь тогда, когда встречаюсь с такими вот нелепыми и безжалостными смертями.
Цветок, стебель которого переломили надвое. — Ну, наглазелся? — дымит сбоку Сергей Исков, профессиональный циник и следователь горпрокуратуры по совместительству. — Помогай протокол оформлять.
Интересно, почему большинству следаков так идут их фамилии? Но вместо этого вопроса Искову я просто посылаю его подальше, стреляю сигарету у Татьянина и продолжаю исследование места происшествия глазами опера. У меня свой фронт, вернее — огород работы.
Я переступаю через скорчившегося у мужского трупа пучеглазого судмедэксперта Травникова, с которым иногда позволяю пропустить по паре сотен грамм чистейшего медицинского — для очистки мозгов и впечатлений за сутки, после чего в меня вновь возвращается вера в человечество.
— Ну что, мясник, смерть наступила вследствие снайперского попадания в сердце этой  железякой или от половой неудовлетворенности? — грубовато вопрошаю я, совершенно в стиле Искова.
Травников что-то бормочет. Он не склонен парировать дурацкие вопросы в девять часов утра.
В углу спальни видеодвойка. Я запускаю кассету и минуту наблюдаю ядреную порнуху. М-да, этой парочке требовался разогрев? Я выключаю срам к вящему сожалению Татьянина. Он морщится усами.
— Не отвлекайся, Витюш, мне нужны твои выводы: что за железки, с какого аппарата выпущены и все такое прочее.
— Получишь официальное заключение к вечеру, — сопит Витюша.
— А неофициально-предварительное?
— Слушай, Алекс, а может, тебе и адресок злодея сказать?
Алекс — это я. В сокращении. В полноте — Александр Сизов, старший уполномоченный по особо важным делам «убойного отдела» с кабинетом на четверых в Большом доме и окном на Захарьевскую.
Вообще-то Алексов ныне развелось немереное количество, и мне не нравится эта полукличка-полуимя хотя бы потому, что оно нравится тупой «братве», любящей распускать пальцы веером, и Татьянин, стервец, знает об этом.
Обстановка в спальне не нарушена. Хотя здесь есть чем поживиться: пара картин на стене не помешала бы Русскому музею, батарея изысканных вин на столике тоже могла приглянуться еще более дешевому жлобу, шкафчик полон дорогих костюмов и женских шмоток явно не турецко- польского производства...
Проще пареной репы: убийство не с целью грабежа. Это куда хуже. Это похоже на разборку, а значит, похоже на «глухарь», которому придется присвоить шестой порядковый номер из сходных дел, консервиющихся в моем сейфе.
Трупы уже сфотографировали, зарисовали и накрыли простынями. Теперь они не мешают продуктивной мыслительной деятельности.
Я подхожу к Искову, который записывает путаную речь загорелого здорового парня, что первым увидел далекую от интима картину в спальне. Разумеется, он временно неработающий. Это видно сразу не только по загару и массивной золотой цепи на бычьей шее. У него взор застигнутого врасплох отморозка. В конкретном случае он был застигнут не за тем, что мочился на стену женского монастыря, а за тем, что оказался засвеченным нашей доблестной дружиной правоохранительных органов как случайный очевидец погибели либо своего дружка с подругой, либо своего патрона с нею же.
Мне он неинтересен, ибо я могу сказать то же, что и он: «Зашел по делу, с удивлением заметил, что дверь не заперта, позвал, никто не ответил, пошел по комнатам и в спальне увидел этакий ужас. Как законопослушный гражданин, позвонил в милицию». Впрочем, здесь вранье: он трезвонил в «скорую», думая, что жертвы живы, — типичная первая реакция для необремененного разумом братишки. Это уже со «скорой» звякнули нам, и мы успели застать не успевшего улизнуть Артема Бурдовицына, двадцати трех лет от роду, как зафиксировано в протоколе допроса.
Правда, сначала он назвался Петром Ивановым, этакий Джон Смит. Но когда я пригрозил ему, что не устану проверять все его псевдонимы по ИЦ, он вдруг вспомнил настоящую фамилию.
Впрочем, Артему тревожиться было пока рано. По ИЦ он пока чист, с чем я его и поздравил, не делая ударения на слове «пока». Все одно не докумекает.
Но вряд ли он чист на самом деле. Просто еще не попался. Тот же информационный центр на запрос об убиенном уже выдал мне по телефону следующее: Андрей Занеза, тридцать один год, уроженец Тверской губернии, ранее судим за вымогаловку, странным образом исправился и недосидел четырех лет из отмерянных шести, проживает по адресу, где ныне и покоится, один из не последних людей в так называемой северной группировке, проще говоря — в банде.
Артема Бурдовицына не назовешь кроликом. Конечно же, он из «северных», но черта с два это сейчас докажешь, да и ни к чему. Я занимаюсь убийством Занезы, а не делом «северных».
Данные подружки убитого назвал сам Артем. Упокойся с миром, Алена, для криминалистов ты интереса не представляешь, ты была просто любовницей и потеряла свою жизнь по трагическому стечению обстоятельств: убийце не нужны были свидетели, он вряд ли питал к тебе ненависть.
Вот такая любовь.
Исков наконец отпускает Бурдовицына. Тот замешкался на пороге.
— Что забыл, Артем? — любопытствую я.
— Если случится невероятное, и вы найдете его раньше чем... чем...
— Чем ваша свора, — подсказываю я.
Он уважительно оглядывает мою фигуру, мало чем уступающую ему. Братва уважает достойных комплекцией. А может быть, я открыл новое слово «свора» в лексиконе этого буйвола.
— Ну да, — кривит Артем пасть. — Кончите его, не валандаясь.
Вот же засранец. Он знает, что кончать мы никого не будем, но рисуется. В одном он все же прав, «северные» бандиты здесь бы не церемонились.
— Да пусть пока поживет. — Я само великодушие. — Закон есть закон.
Артем что-то каркает и исчезает.
Я прохожу по комнатам. Их три, и в каждой — жирное довольство богатого примитива. На чьи слезы накуплено это шикарное барахло, электроника, а, Андрей Занеза? И как недолго ты им пользовался. Мне не жаль тебя, «северный» бригадир. Ты выбрал путь, на котором никто не садит деревьев, не рожает детей и не пишет книгу. Деньги, бабы, рестораны, шмотки — вот та пыль, которой ты дышал. Ты шел к этому финалу, что торчит в твоей груди. Наверное, тебя похоронят с бравадой, хотя, по сути дела, кому ты нужен.
Вернулся участковый Зорин с обхода жилмассива. По его распаренному обличью я все понимаю. Обход ничего не дал. Что и следовало ожидать. Нормальные люди, они же потенциальные свидетели, по ночам спят. Не спят по ночам упыри, бандиты и любовники.
Исков, как главарь нашего оперативно-поискового взвода, отправляет кинолога с заскучавшей собакой восвояси — Лайма след не взяла и чихает до сих пор, подвывая от неприятности черного перца в нюхалке, — затем отпускает белые халаты с траурной ношей к предпоследнему пристанищу — в морг и сзывает нас всех на кухню.
Кухня у Занезы размером с мою квартиру. Дальше сравнивать не хочу. Моя жилплощадь слаба для сравнения с этой крепостью-дворцом.
— Итак, что мы имеем? — Сергей любит проводить такие заключительные консилиумы, где больше всего ему нравится выглядеть убедительно-красноречивым.
— Мы имеем следующее: около двух часов ночи, исходя из предварительного заключения медэкспертизы о наступлении смерти потерпевших, неизвестный — а мы можем быть уверены, что это был неизвестный, а не неизвестные, ибо на коврике остались следы сорок третьего размера, принадлежащие одной паре, а потерпевший носил обувь сорок пятого размера, и схожих отпечатков подошв с имеющимися в квартире мужскими ботинками не обнаружено. Итак, повторяю: неизвестный проник в квартиру. Каким об- разом?
— Ему открыли, — сообщаю я.
— Верно, — соглашается Исков с очевидным.
Еще бы. Я осматривал дверь и запоры. Дверь цельнометаллическая, ее только бульдозером вырвать можно, повреждений на запорах нет.
— Преступник проник в квартиру, когда ему открыли. Около двух часов ночи. Потерпевший не глуп и наверняка, судя по его образу жизни, был весьма осторожен, чтобы открывать дверь неизвестному в поздний час.
— Конечно же, не идиот, — говорю я. — Из крутых, «крыша» в таких мелочах варит особенно.
Исков искоса глазеет в мою сторону. Ему не по душе, что я перебиваю его, но в этом он черта сознается, а потому бурчит:
— Что ты, Сизов, развалился, как американский шериф в боевике? Сядь нормально.
А может, я хочу своей позой продемонстрировать презрение моей малогабаритки, полномочным представителем коей являюсь, к этим хоромам. Впрочем, ладно. Я убираю ноги с кухонной стенки, показывая кулак хихикающему Татьянину.
— Значит, — ведет дальше Исков, — открыли дверь своему человеку, которого знали и которому доверяли.
— Которому особенно доверяли, — снова ввинчиваюсь я. — Или что-то уж чрезвычайно срочное.
— Почему, умник? — Плешь на остроскулой головенке Искова розовеет.
— А какой, по-твоему, должна быть причина, чтобы сорваться с ложа утехи и протопить к двери голышом, да еще открыть ее, вместо естественного мата в данном варианте?
— Верно линию гнешь, Шарапов, — тешит себя иллюзией, что он Жетлов, тщедушный прокурорский параграф.
— Сизов, к вашим услугам, — намекаю я.
Кстати, Жеглов был опером. Он бы, наверное, повесился, если бы стал следователем.
— Немаловажная деталь, — мурчит дальше Исков. — Занеза убедился, что опасность ему не грозит, и дело, по которому его оторвали... гм... в ночное время, весьма важное. Он... он...
— А в самом деле, он что — голяком, в полной натуре открыл дверь? — высказывает общее сомнение Травников, которому по большому счету плевать на все версии и загадки следствия, но дает о себе знать чистое любопытство мещанина.
— Действительно, любопытно, — размышляю я. — Мы ведь не нашли никакого признака, что Занеза мог быть одетым. На вешалке полный аккурат. Халат повешен в спальне. Кстати, рядом с халатом Алены. Значит, она тоже не облачалась. Получается, что эта парочка, как заправские нудисты, общались с вошедшим без стеснения.
— Надо подумать, — цедит Сергей Исков свою коронную фразу.
Он вообще любитель думать. Как-то раз я с ним столкнулся на одном бытовом убийстве, где по пьяной лавочке сосед шлепнул соседа. Убивец — жалкий и отрезвевший — сидел, окольцованный в нашем УАЗике, а Исков все еще пребывал в мыслительном процессе. Когда мне это надоело и я поинтересовался, долго ли мне ждать окончания его умственных усилий в этом, не требующем глубоких следственных потуг деле, он рассвирепел. Его, оказывается, волновал вопрос: если бы соседи пили не паленую бодягу, а нормальную водку, дошли бы они до той степени озверения, что завершилась так хреново. Я заметил, что качество водки должно интересовать наших бравых коллег из ОБЭП, а с меня хватит элементарной уголовщины. На том и разошлись.
— Думай, Сергей, думай, — шепчу я.
— Итак, — талдычит Исков. — Опустим пока этот момент. Пойдем дальше. Убийца заходит в спальню, где ничего не подозревающая жертва беседует с ним. И, улучив миг, стреляет в него. Девушка, скорее всего, либо отсутствовала в этот момент в спальне, либо находилась там же.
— Думаю, отсутствовала, Сергей, — уже серьезно говорю я. — По-видимому, Занеза отослал ее на кухню или в ванную на время разговора. Кстати, отсюда логично выходит, что он абсолютно не стеснялся посетителя, раз принял его не во фраке, а девчонку удалил с глаз. Когда убийца попал в него, он наверняка заорал, и Алена примчалась, на свою голову.
— Вполне вероятно, все так и было, — трясет головой Исков. — Механика вырисовывается. А ну-ка, Виктор, поделись с нами, что ты думаешь об орудии убийства?
Татьянин чуть ли не под моим носом раскачивает завернутые в полиэтиленовый мешочек заостренные наконечники. Б-р-р, не хотелось бы попасться к охотнику таким средством сводить счеты с ближними.
— Условно назовем сие стрелами, — говорит Виктор. — Изготовлены кустарным способом, довольно умело, на поражение. Выпущены из арбалета или чего-то схожего. Убойная способность довольно высока. Смотрите, стреляли все же с близкого расстояния, и оба потерпевших как насажены на вертел. Стрелок, без сомнения, знает это дело хорошо. Вот и все. Расширенную техническую характеристику я пришлю во второй половине дня.
— Будь проще, Татьянин, — недоволен опять Исков. — Что за правовая подготовка, неужели нельзя сказать — заключение экспертизы?
Татьянин машет рукой. Видимо, не я один утомлен Исковым.
— Цель убийств? — спрашивает наш мудрый следователь.
— Разборка, заказняк так и просится, — зеваю я.
— Судя по всему. Тьфу ты. — Сергей сплевывает, тем самым превращаясь в нормального человека. — Хорошо, Зорин, опечатывай квартиру. Пошли, ребята. Муторно здесь.
Мы выходим на улицу, закуриваем. Как по команде.
— Между прочим, у меня восемь «глухарей», — информирует Исков.
— Накаркай, чучело, — бормочу я.
Настроение ни к черту. Светит солнце. Любопытные прохожие оглядываются на наше автохозяйство, особенно балдея от микроавтобуса с надписью «криминалистическая лаборатория», где уже с час дремлет дактилоскопист, так и не отыскавший заветных пальчиков убийцы в квартире ухлопанного Занезы. Птички чирикают. На рыбалку бы иль на охоту, а тут разыскивай арбалетчика или кто он там. Я чувствую, что все скверно, даже не основываясь на опыте, — заказника взять — все равно что пешком в Китай сходить.
У меня иное предчувствие. Что-то здесь мало вяжется. Зачем этот дикий способ убивать какими-то страшными стрелами? А вдруг сбой? Не проще ли было по-традиционному, как это принято в бандитских разборках — из ствола? Зачем Занеза открыл дверь? Зачем он был голым? Неужто он так был уверен в собственной безопасности? Тогда кто желал его смерти? Да еще таким варварским способом? Зачем было убивать глупышку Алену, ну пнул бы на всякий случай ножищей в живот. Неужели она узнала или знала убийцу и тем самым себя приговорила? Зачем... Одни загадки.
А, достаточно для начала. Вперед, Сизов, делай свой заплыв, море розыска уже шелестит волнами.
II

На строго мужской орбите

— Что представляет собой циник, когда перестает быть таковым?
— Зануду, — радостно догадывается Юра Красавин, такой же невольник службы, что и я, выделяющийся в нашем кабинетном квартете на Литейном-4 скандинавским цветом волос, страстью к футболу и умением схватывать от начальства «фитили».
— Молодец, капитан, — хвалю я и сбрасываю свой плащ на стол.
— Хотите меня еще раз похвалить, господин майор? — Юрка запускает граблю руки в свою шевелюру викинга.
— Рискни, — разрешаю я. — Вам посчастливилось начать работу по делу вместе с гражданином следователем Исковым.
— Молодец, хлопчик. — Я пинком пододвигаю стул и сажусь. — Этот логический вывод ты сотворил из моего вопроса?
— А то, как же, — ухмыляется Красавин. — Чайку?
— Не стоит, — отказываюсь я и вздыхаю в потолок. — Когда Серега Исков пребывает в цинизме, мне куда легче его терпеть, но когда его охватывает покровительственное занудство, меня тошнит.
— Ничего, занудством он страдает на первых порах, — успокаивает мой приятель. — Он тебя еще достанет своей сущностью
— Знаю, — киваю я. — Поэтому заруби на носу и передай коллегам! В день больше одного звонка от Искова я вынести не способен. Кстати, где орлы?
— В полете. Федоров в Крестах тормошит душегуба Деревенко, а Разоренов на оперсходняке у Бондаренко.
Володя Федоров — самый молодой из нашей гвардии. Любитель детективов и пива. Как он объясняет: детективы помогают ему забывать о реальной работе. Правда, чтиво и пиво он временно забросил, вычислив и отправив в Кресты одного подонка Деревенко, порешившего пять девочек после сексуальных домоганий. У Федорова трехлетняя дочка, и он глубоко проникся ненавистью к Деревене. Сначала он хотел отрезать маньяку это самое, но Красавин с Разореновым по- советовали шепнуть о его художествах в камере, и опущенный Деревеня на себе почувствовал круги ада. Насколько мне известно, Деревеня молит следователя быстрее передать дело в суд, но Федоров колет его на новые эпизоды, которых, возможно, больше и нет. Но откуда Деревене ведать о мстительном чувстве справедливости у Володьки...
Алешка Разоренов — самый горячий и непоседливый в нашей когорте четверых. На последнем задержании он своим кулачищем проверил солнечное сплетение у рано созревшего рэкетира Костомарова, когда тот, пойманный с поличным при получении дани от фермера из Тосненского района, прилюдно пообещал Алексею как-нибудь расквитаться с его женой и матерью, которых он вертел на... Разоренов его перегнул пополам и, вероятно, мог нарушить механику внутри олуха Костомарова, посредством которой он собирался осуществить угрозу. Поэтому Костомаров в больнице, а Разоренов на ковре у Бондаренко.
Бондаренко Николай Ефимович — наш верховный, наш бог, наше правосудие, наш карательный орган, волчара розыска, авторитет управы, безукоризненный чистюля, отдающий интеллигентом конца прошлого века, когда смотрит на окружающую действительность через очки в полтора диоптрия плюс, умеющий распекать и отстаивать. Короче — наш «папа».
И он, и все мы — вертимся на одной орбите. Орбите уголовного розыска. Строго мужской орбите.
Звонок.
— Да, — рычит Красавин. Этим, на его взгляд, он отбивает у абонента желание долго трепаться. Но тут же меняет тон: — Привет, Ниночка.
Все нормально. Здесь. Передаю трубу. — И мне: — Это Нина.
— Да, Нинок, — отвечаю я жене. — Буду, по всей видимости, поздно. Проблемка с утра возникла с одной парочкой.
Улавливаю грусть. А что, впрочем, ей веселиться, что ли, когда всю мужскую стать я отдаю работе, а на семью выходят огрызки вечеров и случайные выходные.
— Уж будь добра, забери пацана из садика. А за мною цветы. Спасибо, моя добрая понятливая фея. Целую. Пока.
Да, поцелуй по телефону — это впечатляюще. Красавин трясет головой. Мои ребята с ума сходят от удивления терпеливостью и покладистостью моей Нины. У них на этой почве куда шероховатее. Оно и понятно: любимая женщина куда боле порадуется возвращению мужа не в одиннадцать часов вечера, пусть и с кустом цветов или хоть клумбой, но в шесть—семь вечера, даже без букета, но как принято в нормальных ячейках общества.
В кабинет врывается Разоренов. Его физиономия алеет, точно Алешка только что оторвался от созерцания мартена. Впрочем, наш шеф в порыве вдохновения способен породить из себя металлургический комбинат. Судя по всему, «папа» был в этом самом порыве.
— Здорово, Санек, — Разоренов пожимает мне руку и бухается за свой обдряпанный временем и канцелярщиной стол.
— Ну как? — вкрадчиво интересуется Юра. — Доказал тебе босс, что ты был не прав, избивая несчастного отморозка?
— Пошел ты, — цедит Алексей.
Мы разумеем — не доказал.
— И какова была сила твоих аргументов? — не унимается Красавин.
— Простая. Я ему говорю: «А представьте, уважаемый начальник, если бы я вам сейчас заявил, что хочу иметь всех ваших домочадцев по полной программе, как бы вы поступили?»
— А он?
— Заорал, что я пошляк и наглец и что он меня давно бы выгнал, если бы было кому работать. И что заяви ему подобное в чистом поле, то он бы мне позвоночник вынул, обстрогал и воткнул вехой, но так как я его подчиненный, то он ограничится выговором.
— А фантазия у «папы», однако, дымит. Это я насчет позвоночника, а не выговора. Выговор — банальщина, — резюмирую я.
— Забудь, Леха. Старик тебя ценит, а выговорешник — это профилактика, пока инспекция нагрянет. Мол, все, уже отреагировано. Плохо другое.
— Что еще? — Разорено вскидывает бровь.
— Раззадорил шефа. Теперь того и жди, что на ком-нибудь из нас энергию сбросит.
— На мне, — уверенно сообщаю я. — Мне к нему идти докладывать о выезде. Там меня и похоронят.
— Ага, — соглашается Красавин. — Я уползаю. Жаль, не смогу принять часть удара на себя. Но труба зовет. Привет, парни.
Красавин прощается и выпархивает из кабинета. У нас принято правило: никто никого о делах не расспрашивает. Когда самому приспичит выговориться, тогда слушают. Кому же надо знать — где мы, кто мы и на какой стадии, — и так знают.
Снова звонок.
— Сань, это я, Татьянин, — доносится как из-за океана.
Наша связь — это наше богатство. В смысле антиквара. Телефон, что стоит на моем столе, кажется, образца 17-го года и выдан нашей конторе из запасников Смольного. Может, по нему толковал о судьбах страны еще сам Владимир Ильич. Современная техника настолько ушла вперед, что его даже не подслушать, этим мы и объясняем нахождение сего раритета в нашей берлоге. Он у нас один на всех, в смысле номера. У ребят на столах стандартные телекоробки поточного производства, но ветхий генерал эпохи зари телефонизации общества — у меня, как дань ветерану кабинета. Впрочем, это не намек.
— Да, Виктор.
— Я скинул по факсу заключение, за оригиналом приедешь с оказией.
— А что за спешка? — Факс у нас только у Бондаренко, и мне еще не хочется видеть дорогого «папу».
— А твой командир интересовался, вот и пришлось поторопиться.
— Два слова без протокола, а, Виктор? — кричу я. — Стакан с меня.
— Да нужен мне твой стакан. У меня, вон, банки со спиртом, — хохочет Татьянин. — Так и быть, из любви к тебе и искусству. Слышь, Саня, штуковина, из которой грохнули этих двоих, наверное, что-то необычное. Какая-то кустарная поделка. Вряд ли это арбалет, к боевым, спортивным образцам эти стрелы не подходят. Но, думаю, штучка в порядке. Если тебя интересует моя догадка, то я бы сказал, что когда-то, может, в шестидесятых или семидесятых, в наших спецвойсках практиковались интересные вещицы, которые изготовлялись специально для бесшумного поражения. Они не такие громоздкие и представляли собой удлиненный стержень с прикладом или ручкой, куда закладывалась стрела. Не такая, конечно, как в этом убийстве, но что-то похожее. Потом от этого отказались.
— А пару стрел в эту хреновину можно было заложить?
— Нет. Но если человек мозги имеет, да и руками не слаб, то смастерить сможет. Я к чему, Саша, подумай, не отсюда ли растут корни. Ведь додуматься до такого мог лишь тот, кто с этим сталкивался и знает — что это такое. Как тебе наводочка?
— Всего лишь предположение, — охлаждаю я Татьянина, — но мысль любопытная. А в тех штуках как тетива паковалась?
— По-моему, она крепилась к двум отводам от начала стержня. По логике вещей, так и могло быть.
— Понял. Спасибо, друг. Заскочу к тебе на досуге, ты меня более детально просветишь. Бывай. — Я кладу трубку на рычаги.
Так. Это уже ближе к теме. Наверняка предположение Татьянина верное. Ну ведь в самом деле: Занеза бы увидел арбалет или что-то подобное у визитера и заподозрил бы неладное в одночасье.
Стержень же, пусть и с прикладом, легче спрятать под тем же плащом, подвесить на ремешках и прочее. Так, так, надо связаться с вояками, пускай напрягут извилины.
Опять звонок. Разоренов понимает меня и берет трубку.
— Исков тебя желает.
— А я нет, — морщусь я. — Передай ему, что я видел его на телевышке, подвешенного кверху ногами. Он человек впечатлительный к собственной персоне, пусть посокрушается. Я у «папы».
— Он у базилевса, — доходчиво трактует Разоренов и добросовестно передает мои слова.
Затем с минуту Алеша выслушивает и рявкает: — Может, тебе сказать, где я хочу тебя видеть? Тогда у тебя цирроз мозга начнется. Жалуйся хоть папе римскому.
Исков жаловаться не будет. Он уважает отпор. Ко всем своим недостаткам — циничности и занудству — Сергей имеет еще одно приятное качество — въедливость. И от меня он уже не отстанет. Мы связаны общим делом.
Я поднимаю свою трубку. — Чего тебе? — Ты, Сизов, скотина, — слышу я вердикт Искова. — Если тебе прижгли геморрой или ты невзначай подхватил сифилис на осмотре места происшествия, то это не моя проблема. Будь добр, внемли мудрости, которая тебе открылась в моей речи. Не то я завалю тебя поручениями, и ты даже дрова станешь таскать на моей даче, паршивец...
— Подожди, — перебиваю я. — Один момент.
— Чего там? — бычится в трубку Исков.
— Да диктофон подключу, дабы этакую мудрость вся наша управа потом вместе с твоей долбаной прокуратурой постигала.
— Кретин, собака, тварь, ублюдок, — выпаливает Исков, и тут же, словно это сказанное меня не касалось: — Алекс, я попрошу тебя срочно побывать у регионалов, собрать досье на почившего в бозе Занезу и после обеда подскочить ко мне.
— И ты, Брут, торопишься? — бурчу я.
— Не мешкай, засранец, я к четырем Бурдовицина вызвал. Покумекаем до допроса. А затем потолкуем. Вместе оно сподручнее версию составить.
— Неплохо, Серега. С тобой, оказывается, можно столковаться.
— С тобою тоже, если по трезвости. Давай, застегивай ширинку и вперед. Жду к трем. Да, у меня бутылочка хорошего дагестанского. Может, и понадобится после.
— Ты меня расположил, пока.
Ладно, я и впрямь засиделся. О регионалах — так мы зовем меж собою коллег из регионального управления по борьбе с организованной преступностью — я и сам подумывал. Где же, как не у них, поживиться материалами на «крутую» часть нашего терпеливого общества. Их дерьмо в сравнении с нашим воняет шикарнее — наши убивцы на «мерседесах» по булочным не раскатывают.
Хлопает дверь. На пороге обозначаются контуры босса.
— Сизов, мне тебя долго дожидаться?
— Только что прибыл, трщ полковник, — вру я. — Вот и Разоренов подтвердит.
Алешка кивает, мол, да.
— Этот подтвердит и что ты девственник. — Бондаренко напрочь игнорирует показания Разоренова. — Марш ко мне.
— Сей секунд, — браво подхватываюсь я.
...Кабинет отца-командира по размерам не уступает нашему. Ему далеко даже до тех приемных, которых немало раскидано в нашем славном здании. Но у него есть преимущество. Он предназначен для одной особы, а посему выглядит не такой конурой, как наша.
— Что по Занезе? — Бондаренко грузно упаковывает себя за столом, массивным и строгим, как его владелец.
— Установлено, что убийство произошло около двух часов ночи. Неизвестный проник в квартиру потерпевшего без взлома, наибольшая вероятность — ему открыли дверь. Отсюда: преступник и жертва были знакомы. Более того, причина, названная преступником, представлялась потерпевшему весьма важной, в противном случае, учитывая время, обстоятельства, а самое главное — тип Занезы как представителя организованного криминала, проникновение в квартиру было бы невозможно. Убийство явно преднамеренное, орудие убийства было при преступнике и подготовлено заранее. У вас, Николай Ефимович, заключение баллистов, полагаю, что вы уже ознакомлены в вопросе средства убийства, и на этом не буду останавливаться. Далее. Занеза либо пренебрежительно относился к убийце, либо игнорировал его, но даже не соизволил одеться — остался голым, предварительно выпроводив подругу на кухню или в ванную, словом, в иное помещение. Это мое предположение. В удобный момент убийца выстрелил. Никакой борьбы не было — следов ее не обнаружено. Ни подтирок, ни разброса вещей. Ни одного следа убийцы, кроме следов обуви в прихожей, также не обнаружено. Парадная вплоть до выхода наружу посыпана перцем. Примитив, но действует: собака след не взяла. Итак, Занеза имеет предсмертный вопль, и его перепуганная девушка вбежала в спальню, где узнала, я уверен, убийцу, и тот без сомнений прикончил и ее.
После чего ушел, оставив входную дверь открытой. Трупы были обнаружены в восемь сорок знакомым Занезы Артемом Бурдовицыным. Допрошенный по делу Бурдовицын ничего, кроме того, как он нашел трупы, не сказал. Обход жилмассива ничего не дал. Впрочем, даже если кто и видел что, вряд ли скажет: не думаю, чтобы соседи не догадывались о делишках Занезы, а связываться с ним, даже мертвым, кто захочет. Разборки новых русских — это так хорошо знакомо по средствам массовой информации, что обыватель обрел немоту и слепоту.
— Твоя версия?
— Почти на сто уверен, что налицо разборка. Это обычный финал для многих «крутых». Надо покопаться по Занезе — кого он обидел, на кого наехал, кому перешел дорогу. Думаю, искать надо среди подобных ему. Одного поля ягодки.
— А что стоит за «почти»?
— Есть какое-то дурацкое сомнение, интуиция, что ли. Но ее к фактам не пришьешь. Буду отрабатывать одну, главную пока что на сегодня версию.
— А конкретнее?
— Да как-то обескураживает способ убийства. Да, бандиты большие оригиналы в плане разборок, не удивлюсь и средневековым методам, но тут что-то иное. Стоило ли убивать таким странным способом?
— Хорошо, что смущает. — Бондаренко протер очки, водрузил на широкий нос. — Кто следователем?
— Исков.
— Ну, это человек серьезный. Смотри, не подведи его.
— Это еще вопрос, кто кого, — мычу я. — У него в коллекции «глухарей» побольше моего.
— А? — Одинокий жилет отдела скручивает из пальцев трубочку возле уха.
— Я говорю, что будем работать в полном контакте, — бодро выдаю я, тут же вспоминая Алешку Разоренова и замечая остатки тучеобразного цвета на челе Бондаренко.
— Вот что, герой. — Шеф трещит пиджаком, демонстрируя, что его на телеге бравады не объедешь. — Теперь включи серьезность в полный рост. В дело ты, я вижу, вник, детали сам обмозгуешь, версию отрабатывай. Если что, посоветуемся вместе. Помехой тебе не буду.
К чему он клонит? Когда у Бондаренко сквозит этакая полуоправдательная, полуничегонеговорящая, полуостраняющая смесь, на хороший сход надеяться трудновато. Не иначе, он собирается меня чем-то огорошить, дать, так сказать, дополнительное ускорение. Ах, не зря терпеть не могу «разборные» трупы.
— Кто такая потерпевшая, тебе ведомо?
— А как же. Алена Барышева, — начинаю я.
— Эта вот девочка очень непроста. Пока ты был на адресе, меня вызывал Главный, — вещает Николай Ефимович.
Главный — это самый основной предводитель политического войска в городе и области, генерал-лейтенант очень крутого нрава и действий. После визитов Бондаренко к нему лично, минуя непосредственный костяк руководства управы, мы сочувствуем своему шефу и себе, ибо, как правило без исключений, следом начинается кутерьма, жирно приправленная запарками.
— Я понял, что не проста, от покойницы неплохо несло «Диором», — бормочу я.
— Короче, Сизов. Убитая — дочь Барышева...
— Черт возьми, Николай Ефимович, неужто того самого Барышева, шишки из мэрии? — осеняет меня.
— Именно.
— Только этого и не хватало, — цежу я. — Замаралась деточка связями. Впрочем, что удивительно. Власть и бандиты: от сращения финансового к сращению физическому, закон общественного развития.
— Что ты городишь, на что намекаешь? — Бондаренко прессует меня взглядом оскорбленного сторонника правящего режима в нашей заэкспериментированной державе.
— Да упаси Господь, это так, размышлизмы не к месту.
— То-то, не к месту. По шее бы дать. Не твоего ума дело, кто с кем «это самое». Заруби себе на носу: Барышев через Главного довел нам — мне и оперу, ведущему розыск, то есть тебе, Сизов, что огласка ему не нужна. Это с одной стороны. С другой, он жаждет скорейшего задержания убийцы. Предлагает помощь, конфиденциально, разумеется. Молчи и не криви рожу. Посмей мне только какую еще гадость брякнуть. Отсюда: все дела в сторону, занимайся этим. В то, что тебе тут сказано, никого не посвящай. Искова тоже. Никого. Информацию я тебе дал к сведению. Не исключено, она тебе поможет сохранить работу или... башку, чтобы не вляпался по горячке, куда не следует. Будь осторожен, Саша. Раскладка получается хреновенькая. Опера из райуправления пусть помогают тебе в мелочах, в это их не посвящай и вообще рассчитывай на свои плечи и голову. Отчет у меня — ежедневно в десять. Все, свободен.
Особого счастья от напутствий командира я не испытываю. Чертов убивец: как ты понадобился вдруг к всплытию: и дружкам-подельникам Занезы, и его светлости Барышеву, дочурку которой ты осмелился по тупости укокошить в придачу. Тебя по атомам разложат, если я тебя отышу. Если до той желанной поры меня самого не разорвут по частям.
Где ты, паршивый киллер, отзовись из своего смердючего схрона! Лучше отдайся мне, пусть я тебя грохну сам, ты даже не знаешь, от чего я решусь тебя избавить...

III

В фокусе расцвета ненаказуемости

Регионал Вадим Карицкий, широкоплечий красавец и шедрый улыбчивый парень, снисходительно выслушав мой сакраментальный панегирик относительно хором РУОПа — этого ФБР в нашей стране, перед коими чертоги Литейного-4 меркнут, как цыплята перед павлинами (а что, организованная братва привычна к комфорту даже в условиях ограничения свободы, от наших курятников у них повышается апломб), и вдоволь напичкал меня информацией по «северным», по Занезе и ближайшим сподвижникам и сподвижницам (Барышева там не отфиксировалась, значит, приобретение недавнее). А напоследок угостил чудным коньяком, коим пробавлялся в минуты светлого отдохновения. Я, как отметил Вадим, подарил ему именно такие минуты.
...Ощущая на деснах вкус лимона, коньячных паров и на душе — легкость, которую не уничтожить даже Искову, я притопал к последнему в условленный час.
— Здорово, друг покойников, — приветствовал я Сергея, не желая отдавать первое слово ему.
— Привет, хам, пропойца и бульварный мент, — откликнулся из-за щербатого стола мой напарник по делу, дистанционировавшийся в следователи.
Бульварный мент — это новое в словаре Искова. Я позволил себе сказать «о-о», чтобы он допер, что я оценил услышанное.
— Хороша, стервочка, раскинулась, как живая, соблазнительная, — Сергей передает мне привезенные ему экспертами фото трупов.
Я уясняю, что речь сего циника — не о трупе Занезы. Но об Алене я предпочитаю умолчать.
— Хорош трепать останки. Время идет, — возвращаю я его к предмету нашей встречи.
С полчаса мы мусолим известное обоим. Известное лишь мне я держу в сейфе головы, и оно меня отвлекает, так что я даже умудряюсь пропускать гипотезы Искова.
Ничего удивительного в том, что Барышева познакомилась с Занезой, нет. Кто чаще всего ошивается по презентациям, выставкам, шоу? Кто бултыхается в бассейнах и кучкуется в отдельных номерах шикарных бань и саун? Кто пятками мнет горячий нежный песок Анталии, Кариб и Канар? — Чиновники с большой буквы, администраторы, бизнесмены, а также чада всех перечисленных категорий и выбившиеся в люди бандиты. Алена могла и не знать, кто такой Занеза. А могла и знать. Отличи крутого бизнесмена от крутого бандюхая: у тех и у других единый стандарт — лакированные тачки, квартиры-фортеции, долларовое пижонство, сотовый телефон у уха, золотые подтяжки на брюхе. Притом Занеза был видный мужик, симпатяга, на такую наживку клюнет всякая резвая молодая рыбка, тем более знающая лоск обхождения и вкус лангустов в винном соусе. Это вам не залатанный диван и бутылка портвейна с сухарем и килькой.
Ничего удивительного и в том, что знакомство переросло в постельное — время выбравших кока-колу призывает к активному образу жизни. Ничего удивительного и в том, что Алена оказалась в таком жутком финале. Но загвоздка — случайная ли она жертва или «право имела»? Если верно второе, то, выходит, была также приговорена. В таком случае, когда она успела, где и каким образом это «право» заполучить? Какую роль при этом играл ее любовник?
— Ты чего поддакиваешь невпопад, как зацикленный попугай? — толкает меня Исков.
Ни разу в жизни не видел зацикленных попугаев, но образ убедительный.
— Да так, — неопределенно сказал я. — Загрузнем мы с тобою, Серега, в этом деле, как два борова в собственном навозе. Давай-ка, откупоривай свой дагестанский.
— Обалдел, Алекс? — мигает Исков. — Рабочий день еще, да и этот мосол, Бурдовицын, скоро явится. Ты мне брось переносить сюда ваши оперские замашки.
— Катись ты, — машу я рукой. — На, захлебнись в том дерьме, что я тебе сейчас выплесну.
И я пересказываю ему всю информацию, добытую у регионалов о «северных». Это похлеще коньяка будет.
Первоначальная сборка — лето 1992 года — рэкет фермерских хозяйств северо-восточных и восточных регионов области, спекуляции на бензине, махинации на ваучерной лихорадке, скупка и продажа ценных бумаг. Затем мальчики повзрослели: расширились и захотели большего. В нелегкой борьбе с конкурентами, стоившей жизни основателю «северных» некоему Селиверстову, по официальной версии — отравившемуся газом по собственной неосторожности, — группировка оттяпала себе право делать деньги на недвижимости на северо-востоке области и внедрилась в сеть игорного бизнеса, контролируя в четырех районах города казино, ночные клубы, дискотеки, а также сопутствующих возле сих злачных мест проституток с сутенерами и прочих массовиков-затейников делать шальную деньгу на порочных инстинктах человечества. «Северные» назначили себя кураторами заправочных станций на въезде в город с северо-востока, и это сошло с рук, ибо произошло в период междуусобицы, где «северные» выступили на стороне победителей, а за помощь надо было делиться. Ныне это сообщество входит в пятерку самых крутых организованных преступных группировок, внешне стараясь выглядеть легальными бизнесменами. Бравые парни умудрились даже учредить банк для отмывки капитала.
Занеза попал в «северные» после отсидки. Именно заключение позволило ему выжить, ибо клан, куда он входил, как раз в этот период был упразднен более предприимчивыми братанами. Неплохо зарекомендовав себя на низовой черной работе выколачивателя сумм с должников, он был поощрен продвижением по иерархической лестнице — в бригадиры. Природные данные Занезы: изворотливость и бандитское понятие о карьере. Это дает основания полагать, что Занеза попал в поле зрения тех, кто решает все, и его шансы котировались неплохо. Он был перспективным хлопцем, так сказать, к тому же за ним был авторитет зека. И вот — неожиданная смерть.
Вадим Карицкий развел руками — со стороны «северных» ликвидация Занезы представлялась абсурдом. Тогда — конкуренты?
Последняя крупная разборка возникла у «северных» в мае этого года с «кавказцами». Предметом конфликта оказались несколько приличных частных гостиниц, куда сунулись «северные». Кавказская «крыша» гостиниц отреагировала немедленно. Усеяв парой десятков трупов поле недоразумения (разумеется, киллеров хрен нашли), обе стороны, наконец, пришли к мирному соглашению. «Северные» отказались от гостиничного бизнеса, а «кавказцы» уступили им в знак новой дружбы приличное турагентство.
Занеза, несомненно, участвовал в разборках. Вполне вероятно, что корни его убийства могут исходить отсюда, хотя мир был подписан, и вряд ли «кавказцы» нарушили слово. Впрочем, все в этом мире относительно. Поэтому Исков отрицал жизненность данной версии. Кстати, Вадим Карицкий при нашем разговоре тоже склонялся к этому варианту, все ж таки зацепка.
И последнее, что нас интересовало, это те фрагменты жизни нашего покойника за последний год—два, где он засветил себя, но вывернулся. Обиженные им также могли решиться на месть. Таковых фрагментов набралось с пяток, не считая темного пятна разборки с «кавказцами», где роль Занезы оставалась туманной. Итак, разглядим в хронологическом порядке.
Первое: осенью прошлого года в пьяном безобразии Занеза подрезал одного банкира и попортил личико его подружке. Дело замяли богатым откупом. Милиция осталась с носом. Но действительно ли банкир простил, не захотев связываться, или затаил злобу, выжидая момент для расправы — неизвестно. Банкир этот — южанин. Такие не любят никому спускать за оскорбление. И на заказника он потянуть мог бы. Вот исполнителем — нет.
Второе: мутная февральская история с женой одного авторитета, чья команда специализируется на продаже импортных тачек. Что там было на самом деле, сумел ли Занеза наставить рога авторитету, о том оперативные осведомители Карицкого умалчивают. Результатом, однако, стало суровое побоище, где Занезу спасло от подвешивания за отросток вмешательство «северных». Занезе это стоило расставания с только что приобретенным «БМВ». Авторитет отыгрался на жене, отправив ее в больницу с полдюжиной сломанных ребер. Но успокоился ли он относительно самого поставщика рогов? Вопрос.
Третье: в апреле в казино «Дофин» Занеза был пойман за руку при шулерстве в ответственной карточной игре. На банке стояло где-то за пятьдесят тысяч баксов. По воровскому кодексу он должен быть уже не жилец с апреля. Клялся и божился, добровольно принял на себя, в качестве взаимозачета, должок на означенную сумму. Срок платежа истекает осенью. Возможно, как раз в сентябре. То есть теперь. Не исключено, что долг не погашен. За картами с Занезой сидели двое — один из верховодов «северных», Данилин, и темный адвокат Гельфонд, работающий по отмазке чересчур крутых. Выходит, каждому из них Занеза был должен по двадцать пять штук зеленых. Так что и здесь мог отыскаться след.
Четвертое: в середине июня, отметив счастливый исход в майской битве с «кавказцами»,  возвращаясь с залива по сестрорецкой трассе на  новой машине Занезы «вольво» (за рулем был не  сам Занеза — по причине алкогольной усталости), пьяная компания задавила шестилетнего мальчишку. Было возбуждено уголовное дело, странным образом через месяц закрытое.  Вышло так, что якобы сам пацан с сопровождавшим его дедом грубо нарушили правила дорожного движения, выскочив на трассу в неположенном месте перехода. История гнусная, тяжкая и тоже темная. Родители заявили в прокуратуру, но безрезультатно. Потом они затихли. Не исключено, что Занеза мог «наехать» на  убитую горем семью и запугать ее, а то и подкупить.
Пятое: в августе, на каком-то фуршете Занеза познакомился с новоявленным иностранцем— литовцем Палаускасом и увлек его на оргию с несовершеннолетними шлюхами в баню. Литовец, вкусив прелестей новорусской жизни, запечатлел весь содом на бытовую видеокамеру. Как оказалось — не на память, ибо проболтался, что работает на немецкую телекомпанию, которая хорошо платит за сюжеты из славянской разудалой житухи. Наверное, Занеза смекнул, что чем пахнет. Палаускас неожиданно через три дня, за день до отъезда домой, покончил счеты с жизнью, выбросившись из окна гостиницы. Хоть под Занезу копало само ФСБ, но у того оказалось алиби. Видеопленку не нашли. В итоге признали факт самоубийства. И склонного к суициду гостя страны отправили в последний путь в Литву. Здесь также мог усматриваться повод к убийству Занезы, в том числе из-за исчезнувшей пленочки.
— ...Ну как, гражданин следователь, тебя не тошнит от досье сего экземпляра? — участливо интересуюсь я у Искова. — Я так думаю, что он вообще слишком зажился на этом свете, по крайней мере на год с лишним.
— Стандартная история стандартного твареобразного существа, — изысканно выражается Сергей. — Меня уже ничего не удивляет в нашей жизни. Если бы я был дилетантом или рядовым членом общества, что одно и то же, я бы от подобной информации заорал: «Караул! Где мы существуем, господа-товарищи?» Но я профессионал правоохранительной системы, через которую стал циником, ибо много знаю, а посему отношусь к любой мерзости с практическим интересом. Мою нравственность этим не уколешь, она уже у меня затвердела глыбой.
— Откровенность червяка, — спокойно говорю я. — Кого же должно трогать за горло, что отбросы типа Занезы правят ныне бал, безнаказанно трахают девчушек, сбивают насмерть ребенка, презрительно харкают на устои, принципы и человека?
— Какая страна, такие и отбросы. Если у рыбы голова гнилая, отчего же не смердеть хвостам. А туловище — то есть мы — разложится и так, ибо находится между головой и хвостом. Диалектика развития России конца века. — Исков пускает в меня струю дыма. — И ты ничего не изменишь. Даже если представить фантастическую глупость: попадешь в Кремль. Ты превратишься в зашоренного чинушу с дежурной ухмылкой и фигой в кармане. Твоя кормушка тебя и сожрет, как патриота. Мы, Алекс, живем в трех измерениях: Кремль, Москва и остальная Россия. Уяснил, чудик? А теперь к делу.
— Ну ты и вития, заслушаться можно. — Я закуриваю. — Сформированный кандидат в Думу. Вспомни обо мне, бедном опере.
— Хорош вкатать без толку. Уши вянут. К делу, Алекс.
— Во-во, чисто российское демократическое изобретение: болтология. Ладно, черт с ними, моралью и политикой. Вернемся к нашему мертвецу. Он уже отцвел в фокусе расцвета ненаказуемости.

IV

Полку трупов прибывает

Прошла неделя.
Из имевшихся отправных точек я вычленил три, наиболее вероятные — «кавказцев», должок в пятьдесят тысяч баксов и авторитета-рогоносца.
Банкира я отмел по причине давности происшедшего — пусть и попал на перо, но ведь задобрен, да и чайник все же варит — зачем почти через год связывать себя убийством обидчика. Неразумно, нелогично. Банкиром можно будет заняться, если отпадут все остальные версии.
Месть родителей погибшего в ДТП пацанчика — тоже хилая соломинка. На всякий случай я отправил районных оперов прозондировать семью.Это оказалась тихая рабочая пара, даже деда не пилят, по вине которого, пусть косвенной, погиб внук, — все же не уследил. Замкнулась в скорлупе своей беды, ни от кого ни черта не ждет. Кстати, родители погибшего, как выяснили оперативники, отказались от суммы, и весьма приличной, которую пытались всучить «наездники». Нет, отсюда Занезе вряд ли что могло грозить.
Литовское направление также оставляло желать лучшего. Не вязался случай с Палаускасом и последовавшей затем дикой разборкой. Да и Алена: ее бы в данной ситуации обязаны были пощадить. К литовцу она не имела никакого отношения.
Таким образом, все замыкалось на трех версиях. И каждая из них для отработки фактически представлялась малореальной. Жди, как же, так мне все и выложат эти «кавказцы», авторитеты, серые адвокаты и прочие родственники теней. Я для них человек из другого и притом враждебного мира, ибо за мною стоит закон, а за ними — беззаконие.
И все же придется влезать в это вонючее кубло.
Допрос Бурдовицына мало что прояснил. Разумеется, о малой войне с «кавказцами» из-за гостиниц он совсем не ведает. О казино «Дофин» он слыхом не слыхивал, авторитета знает и уважает как солидного человека, но связь Занезы с его женой — это сплетня, которую он где-то слышал, но не придал значения.
Уехал Бурдовицын на белой «Тойоте» (мы с Исковым наблюдали из окна процедуру отъезда), возле которой торчали трое бритых амбала в черных кожанах. Я понял, что остальные отморозки будут мне бубнить то же самое, что и Артем: не видел, не знаю, не имел отношения. Вот если бы пушку к виску да курок взвести, глядишь, и память прояснилась бы. Но — нельзя благородному представителю закона прибегать к таким эффективным методам. Хотя как раз таковые и действуют.
Впрочем, я бы мог прибегнуть, но пока не позволяет ситуация. У меня нет ни одного подозреваемого, у меня — все сплошь слепоглухонемые свидетели. А ствол у тыквы свидетеля — это чрезвычайная глупость.
... Я сижу в маленьком ресторанчике с Татьяниным. Лихо дребезжит оркестрик, наяривая что- то из Шуфутинского.
— Ну никуда от блатоты не деться, — кривлюсь я.
— Не бери в голову. — Виктор потягивает пиво.
— А, противно, когда примитив давит со всех сторон.
— Ты просто выдохся. Как семья?
— Нормально, — отвечаю я. — В субботу плюнул на всех убийц и убиенных, махнул с сынишкой на рыбалку, наверное, последнюю в этом году. Нина грибы собирала. Такая отрада, черт, словно очищаешься от этого болота. Жаль, ненадолго. Э, утомили.
Я подзываю официантку.
— Детка, а ваш ансамбль выполняет заявки клиентов?
— А как же, — чирикает она.
— Ну тогда передайте мою: пусть с полчаса поиграют в шахматы.
Официантка не разумеет мой юмор. Отпархивает, точно я отказался провести с ней ночь.
— Что в деле? — провоцирует меня на служебную колею Татьянин.
— Глухо, — сообщаю я. — Тыкаюсь в стенку.
— Знаешь, я все о той штуковине думаю. Кстати, запрос в министерство обороны отправил
— Ага, — киваю я. — Ни звука. У бедных вояк, видимо, денег не только на зарплату, но и на канцтовары нет. Молчат пока.
— Все-таки штучка любопытная, — не унимается Виктор. — Не отмахивайся. Уверен, в ней все и кроется. Изготовить ее мог лишь умелец, знакомый с этим делом. Наши отмороженные к таким вещам не способны. Они более падки к стволам, самопалов они избегают. Кумекай, Саня, по этой штуковине ты и выйдешь на убийцу.
— Да мне самому легче ее выстругать, чем... а, хватит об этом. Витя, ты решил мне отравить редкую минуту отдыха?
— Тоже «отдых». Я же вижу, как ты все про себя шурупаешь, размышляешь, вот и пособить захотел.
— Ну.
— Гну, — огрызается эксперт, выливая в себя полбокала.
— Я знаю, что ты можешь вякнуть. Мол, бандиты могли купить эту хреновину. Исключено. Слишком заметная и необычная вещь. Такую де- лают для себя. Обращаться с нею наверняка может лишь ее изготовитель. И цель у него была именно та, которую он достиг. А возникла она у него, когда был включен токарный станок.
— Заводские условия?
— Не обязательно, хотя не отвергаю. Но сомневаюсь. Повторяю: заметная вещица, может вызвать подозрения. Наверное, изготовка шла в мастерской дома или на даче. Кто-то мог видеть, не куклу же делали. Я же тебе дал примерный рисунок.
— Дал, на мини-гильотину смахивает, Рембрандт. — Я пью свое пиво. — Даю тыщу к одному, что аппарат сей уже уничтожен, выброшен в Неву или распилен на кусочки.
— Все может быть. Если...
— Что «если», — вскидываюсь я.
— Если цель достигнута.
— Ты хочешь сказать, что этот хренов Робин Гуд замыслил еще недоброе?
— Я — обыкновенный эксперт, а ты — необыкновенный опер, — льстиво уклоняется от ответа Татьянин. — Мне платят за мою работу.
Концертанты меня доконали. Голова разламывается от их мелодичных завываний с традиционными словесными соплями «любовь, вновь, кровь». Виктор чувствует то же. Мы расплачиваемся и выходим на бодрящий сырой ветер. По тротуару несется метель желтых листьев. Моросит то ли дождик, то ли коровы разлетались.
— Ну что, по хазам. — Я протягиваю руку.
— Будь, — кратко прощается Виктор. — Нине привет.
— Перебесишься, Казанова.
— Дурак, — смеется он.
— Болван, — не отстаю я.
Это наш сленг, недоступный для посторонних. Виктор уже отходит на несколько шагов, когда я догоняю его и пристально вглядываюсь в глаза.
— Знаешь, что поможет мне тронуться с места?
— Догадываюсь, — теребит усы проницательный эксперт.
— Правильно. Новое убийство.
— Ты его ожидаешь?
— Не ищи во мне зверя. Коли всплывет еще труп, отсеется лишняя пара версий, и я сосредоточусь на одной. Клиентура закопошится, и мне легче станет ее жать. Видишь ли, по логике вещей, смерти Занезы хотели бы многие. Новый покойник ясно укажет нам, что дело не в одном Занезе. Отсюда и попляшем, друг мой Витенька.
— Тебе не кажется идиотизмом то, что опер угрозыска чуть ли не мечтает об убийстве?
— Если оно задумано, то я его никак не остановлю, потому что я не знаю: кто, когда, как. Я волен лишь сказать от результата. Братва на контакт не идет, посему я не в силах наставить на путь добродетели чью-то дрянную судьбу.
— А вдруг все это бред, никакого «северного» покойника не будет. И все замыкается лишь на Занезе?
— Тогда, тогда... — Я сплевываю против ветра. — ...Тогда я обрекаю себя на тщету поиска и уповаю на случай. Коль не выгорит, упакую новый «глухарь» в сейф и стану терпеливо сносить попреки босса о неоправданном доверии.
...В управу я притащился выжатый, как лимон. От меня, впрочем, и исходил запах лимона: в шашлычной на Большой Подьяческой я был щедро угощен.
Через немыслимые закрутки моих старых связей, с помощью которых мне устроили встречу с руководителями одной из кавказских диаспор в городе, благодаря особому посредничеству и состоялись обед и беседа в шашлычной с тремя «кавказцами», которые имели отношение к тем злополучным гостиницам. Условие этого рандеву было одно: никаких записей, никакого нажима, все строго конфиденциально и без вероятного использования полученной информации против тех, кто ее дал. Разумеется, никаких фамилий, кличек, адресов.
«Кушай, дарагой, и слушай, дарагой. Если вопрос нэ нравится, ответа нэ будет. Нэ обессудь!»
Ребята светились радушием и золотозубьем. У меня возникло ощущение, что я на светском рауте в цитадели одной из бывших союзных республик, а не в обществе цепких бандитов. Впрочем, за бандитизм их никто не судил, а мой субъективизм можно было засунуть в кошелек, как и деньги: угощение было не за мой счет. Мне бы оно стоило ползарилаты.
После второй порции бесподобных шашлыков (аппетит у меня что надо, тем более, что я не страдаю стыдливостью откушивать в лощеном криминальном бомонде, наоборот, тем самым я как бы возвращаю через свой желудок мизерную часть несданного этими ребятами налога на содержание силовых структур) я демонстрирую моим, медленно веселеющим, собеседникам фото Занезы.
Они согласно кивают: «Видали такого. А что он, сделал что-то нехорошее?»
— Нет, с ним сделали бяку. Убили.
— Вай-вай-вай,— пытаются изобразить скорбь чувствительные потомки горцев.
Я не обращаю внимания на фальшивые сочувствия. Алену Барышеву на фото они не при- знали, и я им верю. Но мое сообщение, что она тоже убита, приняли на сей раз с искренним волнением.
— Ах, такой цвэток. Послэдним гадом надо быть, убыв такой дэвушек.
Я осторожно сворачиваю разговор на майские события, предварительно ломая отчуждение в данном вопросе наполненными стаканами цинандали. Меня интересует, был ли там замечен Занеза. После продолжительной паузы мне было отвечено: был.
— На нем есть кровь мая?
Они мнутся. Они знают.
— Какая тэперь разница.
— Значит, есть, — делаю я вывод и приступаю к остывающей бастурме.
Пусть это выглядит свинством и обузою для тела после четы шашлыков, да и не осилить мне сию порцию. Но я плачу за гостеприимство аппетитом, а главное — демонстрирую, что не так меня все это и волнует.
— Дарагой, у нас мир. Кровь списана.
Я прожевываю кусок:
— А если он замочил чьего-нибудь брата или сына? Закон кровной мести, неужто он контролируется?
Молчание.
Наконец один из них наклоняется ко мне:
— Это сдэлали нэ наши. Наши бы нэ тронули красавицу, на нэй нэ было греха. Понымаешь, дарагой?
Я понял, что ни хрена больше не добьюсь. Мы пьем по последнему стакану за то, чтобы никогда не встречаться.
...В кабинете сидит один Разоренов и собирает из скрепок неприличное слово. Я жму его лапу и падаю на свое место.
Ноздри Алешки раздуваются в мою сторону:
— Где это ты обожрался?
— У сынов солнечного Кавказа, — благодушно отвечаю я.
— Молодцы, джигиты. Незатейливо прибирают к рукам уже и Литейный. Боже, куда податься честному оперу! Не воняй в мой угол, халявщик. И отвороти свое рекламное мурло, а то у меня начнутся позывы пролетария.
Разоренов в тоске. Его все-таки отстранили от работы, и его участь решает инспекция по личному составу. Он хорохорится, но ведь заметно — переживает. Мы его успокаивали — уж лучше наша долбаная инспекция, чем прокуратура. Пусть уж наши кровопийцы пососут кровушки, нежели конкурирующая правоохранительная фирма, которая отчего-то к нашим проколам относится настолько нетерпимо, как ей, дай бог, с тем же рвением таскать за холки бандитов.
— Может, пойти в морду кому-нибудь дать? — жалобно бухтит Алеха, за плечами которого двенадцать мокрушников, шесть маньяков, три десятка грабителей и насильников.
— Кому надо, ты уже дал, — остужаю я.
— Не, тому я не по морде, — поправляет Разоренов. — Она у него чугунная.
— Подумаешь, едва не лишил козла детородного начала, — зеваю я. — Правда, кто-то думает иначе. Но я на твоей стороне.
— Спасибо, кореш, жалко, что не ты решаешь мою судьбу.
Да, я не решаю Алешкину судьбу, но я с ним работаю, а на нашем языке «работаю» означает, что в конкретном личностном выражении я уверен в оперативном прикрытии собственной спины и задницы, равно как и он.
— Если эти заморыши из инспекции ради какого-то пня, коего ты свалил, и ради безопасности своей жопы будут «полагать» тебя к изгнанию из органов, я в знак протеста подам рапорт на уволку, — обещаю я. — Да с нашей квалификацией нас загребут с руками и ногами те, против кого воюем. И не за вшивые двести баксов, в пересчете на родимые рублики, а за две тыщи.
Я знаю, что на другой стороне баррикады у меня не получится, как и у Алешки. Мы слишком презираем ту сторону, и дело не в баксах, рублях или тугриках. Дело в принципе и самоуважении. Подло, однако, то, что ценят нас более те, против кого мы, ибо они знают нам цену, а родимая система с нами обращается, как с невольниками.
— Давай треснем по сто, — предлагаю я, отрыгивающий шашлыками, словно вкаченной мерзопакостью. — Гадко мне.
Но не успеваем даже налить — звонок по внутреннему. Кого-то в нашем сарае ищет шеф. По-моему, это по мою душу. Я беру трубку, как змею.
— На проводе, Николай Ефимович.
— На нем же дозволяю и повеситься, — рычит предводитель отдела. — Марш ко мне.
От каких шуточек мне всегда не смешно, так это от бондаренковских. Поразительно, что еще ни разу никто из нас не осмелился указать ему на отсутствие чувства подлинного юмора. А то, что он под ним подразумевает, все одно что суковатая колода среди очаровательных пенисов, как однажды образно выразился Володя Федоров.
Перед заходом в чистилище я в учащенном ритме сжевываю пачку «дирола», вверяя себя чудодейственности этой гадости перед нюхом патрона, который, учуя, запросто в состоянии превратиться в снаряд.
— Где ты шлялся? — великосветски интересуется Бондаренко, когда я застываю за чертой его порога.
— Тревожил «кавказцев» по своему делу, — ответствую я, стараясь не приближаться к радиусу опознания.
— В гробу я видел твоих «кавказцев», — бурчит начальство. (Между прочим, я тоже не против подобного лицезрения). — Вот, минут десять назад получено сообщение: в Адмиралтейском районе на Лермонтовском труп.
Я не обслуживаю Адмиралтейский, но сразу понимаю, что пополнение в городском полку трупов с начала года имеет непосредственное отношение к моему делу. Двоица скучала по компании, которая была приговорена. Занеза просто открыл счет. Это интуитивно, подсознательно жило во мне с момента осмотра в квартире Занезы. Нечто зловещее и предупреждающее уловили мои нервы, мозг и опыт. Уже тогда. Не было доказательств — да и откуда им взяться — что дикая клешня расправы не угомонится той парочкой. Но я предчувствовал. Я ожидал нового убийства, которое не мог предотвратить. Я предвосхищал его, точно пророк, предсказывающий разгул стихии или мора и не способный помешать неизбежному.
— Аналогичный способ? — спрашиваю я. — Тоже стрелы?
— Нет, — вертит башкой Бондаренко. — Отравление.
— А какое это имеет отношение к моему делу? — По оперативным данным, потерпевший принадлежал к «северным», более того, он крутился около Занезы, — выдает мой командноший. — Я допускаю совпадение и что это убийство не связано со смертью Занезы и Барышевой. Однако ничего не происходит случайно. Таким образом, Сизов, там сейчас работают люди, поезжай, посмотри, что к чему, особенно не выпячивайся, пускай этим мертвяком занимаются в районе. Ты, так сказать, будешь формальным куратором. Объясни, что Салтыков, обычно работающий с адмиралтейцами, в отпуске, а он и впрямь в отпуске, потому выдернули тебя. Ну, и держи на крючке все. И хвост пистолетом.
— Понял, Николай Ефимый, буду держать пистолет хвостом.
Я постарался скорее смотать. Но шеф, как Мюллер со Штирлицем: «А вас я попрошу остаться», — догоняет меня вопросом:
— А чего ты такой ржавый и скукоженный? Принял на грудь, что ли? Эвон и пахнет от тебя, как от цветочного магазина.
Клятая жвачка, кажется я перестарался. Обманывать Бондаренко бессмысленно, себе хуже выйдет, этот волчара за свою жизнь не одну цистерну выхлебал, его на мякине не провести.
— Самую чуточку, Николай Ефимыч, — оправдываюсь. — Иначе было невозможно, все же «кавказцы» — хлебосольная братва, колющаяся разве что через совместный стакан.
— Прочь с глаз моих, — сипит неудовлетворенный пояснением центровой отдела. — В другой раз шкуру спущу и корвриком за порогом брошу, что ты другим в пример. Вон!
Может, он недоволен, что я его забыл пригласить в шашлычную? Этот крамольный самоубийственный вопрос секунду держится на языке, но я еще не выжил из ума, чтобы его огласить.
Я выстреливаюсь в коридор
Впрочем, разное цезаря, это так, рабочий момент, каковых не изжить. Пора на Лермонтовский.
— Ну как? — вкрадчиво интересуются Разоренов и вернувшийся Федоров. — Схлопотал сдачу за шашлычное удовольствие?
А Федоров откуда знает? Не иначе трепач Алешка развязался. Зубоскальте, зубоскальте, бродяги. Будет и ваш черед.
— Покойник уже умер, как писал великий Федор Михайлович, — хмыкаю я. — Вы мозолите мне очи, фраера, посему я покидаю этот вертеп особей, лишенных всякой сердечности. Пока.
Я уезжаю на Лермонтовский.

V

Беспокойство конкурентов беспокоит и меня.

То ли город обмельчал, то ли судмедэкспертов недобор, то ли совпадения на роду у меня написаны в этом деле, но в двухкомнатной квартире старого дома, ровесника декабристов, я нос к носу сталкиваюсь у дверей с мрачным Травниковым. Впрочем, когда он не мрачен, то на улице ненастье. А ныне погодка разгулялась.
— Здорово, коновалорез, — нарочито бодро приветствую я замусоленного человечьим тлением коллегу.
— Во, опера с Большого соизволили приползти, — бурчит Травников и не к теме уточняет: — Опохмеленными огурчиками.
— Заткнись, утомленный скорбью, — прерываю я. — Миша, пока я не наткнулся на вече подле трупа, вкратце изложи мне, что почем
— А сколько это будет мне стоить? — интересуется судмедэксперт, ошибкой судьбы не ставший налоговым инспектором.
— Сокрушительное слово «спасибо».
— И только?
Не люблю торговаться у прерванной человечьей жизни и спешно добавляю:
— Сервелат, помидоры и настоящий натурсок с моего кармана к твоему спиртнабору. — Я знаю, что бессмысленно обещать бутылку тому, кто сидит на центнерах мехов настоящего спирта.
— Когда?
— Едем вместе. — Я подписываю приговор сорванному домашнему вечеру у очага, но иначе как мне расколоть Травникова, знающего, как всегда, куда больше, чем сообщает об этом в куцых заключениях.
— Завис, парень, — потирает свои карлики Михаил. — Принято. Слушай: у бойца отравление органического характера. Конкретно, что за гадость, я тебе дам эксклюзивом утром после нашего рандеву. Но вещица действенная, жертва мучилась, по-моему, не более четверти часа. Думаю, что яд — из натурального дерьма. Во всяком случае его изготовил умелец, плевавший на мышьяк, цианистый калий и прочую дребедень. Это артист, и я отдаю ему должное. Он хотел, чтобы жертва помучилась, но не столь долго. Это что-то вроде ритуального убийства.
Меня охватывает какая-то слабость, нечто схожее с тем, что чует измученный жаждой путник в пустыне перед видением оазиса. Пусть сие и мираж. Я понимаю, что Миха мне ляпнул то, что не давало мне покоя в предыдущем убийстве. Ритуальность. Именно! Убийство Занезы и Алены тоже смахивало на некий ритуал по своей жестокости и дикости. А ритуальность — если абстрагироваться от идиотов-фанатиков, блюющих и блеющих сектантов — это сопутствующая необходимость. Чему? Мести!
— Ты болтал об этом кому-нибудь, кроме меня?
— Тебе первому, ибо у тебя есть масло в башке, — делает мне комплимент Травников. — Кому интересны выходящие за рамки полномочий домыслы такого мастера, как я, если не тебе? Я для них трупная кляча, всего лишь.
Все ясно как открытая дверь. Над мертвецом работают «скворешники», мнящие о себе по высшему пилотажу. Дельных оперов райуправление на такую «манную кашу» не направило, а следак из прокуратуры, видимо, тоже из «щеглов». С одной стороны, мне легче, не стоит объясняться с теми, кто все одно ничего не разубит, а с другой стороны — обидно за сопливое новое поколение правоохранительной системы, более схожее с лодочниками, нежели со спасателями.
Я предлагаю Травникову подождать меня в моей четырехколесной оперативке, а сам, дабы засветиться на приеме и поглазеть на действо, захожу в предбанник «морга».
Два галстучных пижона с манерами Пуаро — деловитые позы и самоуверенная лексика — обрывают беседу на полуслове и нахохленно взирают на меня из коридорного пространства.
— Вы кто?
— Дед Пихто, — грубовато представляюсь я и машу рукой взметнувшемуся в интерьере кухонного прохода участковому Вишнякову. Когда-то я с ним вместе ловил проституток. Он меня узнает и спешит навстречу.
— Привет, капитан, — подчеркнуто нагло хриплю я и также порывисто-подчеркнуто обнимаю Вишнякова, хотя он мне до лампочки. Но эти два галстучных кретина пусть отвалят челюсти.
— Здрав будь, командир. Какие люди! Да к нам пожаловали, — щебечет Вишняков, и двоица соображает, что передо мною разыгрывать из себя дуэт Пуаро ни к чему.
— Что тут? — тоном верховного комиссара спрашиваю я, уже ведомый юной галстучной прослойкой опердвижения к райпрокурорскому следователю, взирающему на меня подозрительно.
Я свечу перед ним мандат профессионала угрозыска. Он пожимает плечами. А я понимаю, что эти парни не соображают, какой трупешник в их руках. Им пока неведомо, что это — «северный», до них информация доходит с опозданием, и не мне винить их провинциализм. Для них мертвец — жертва бытовщины или фальсифицированной водяры, как это и должно быть по данному масштабу.
Разумеется, присутствие опера из Большого Дома — это правильно и формально обусловлено, но по большому счету лишнее начальство — это помеха для отработки единственно правильной версии — смерть в результате перепоя.
— Ничего интересного, я думаю, — говорит следак, ровесник периоду перестройки. — Нажрался химии и подох.
Честно говоря, я терпеть не могу слова «подох», ибо все ж не собака, хотя я разумею эту словесную бодягу для рисовки передо мною, мол, нам тоже все нипочем, всякому привычны.
М-да, прошли те времена, когда убийство, даже в форме отравления, считалось ЧП, и на подобное выезжали опытные бригады в полном тех-, мат- и л/с-обеспечении. Успех демократии в России заключается и в том, что отныне на такую мелочь выпархивают воробьи, откинувшиеся вчерась из Стрелки иль юрфака, путающие УК с УПК, но с амбициями невостребованными. Им все ясно изначально, они чисты в умозаключениях, как выстиранное «тайдом» белье, если верить рекламе. Но... я не верю рекламе.
Поэтому я хочу две вещи: узреть труп и узнать, что известно по факту. Остальное — мои проблемы и моего желудка. Последнее — проблемы дожидающегося внизу Травникова.
Труп, словно дожидаясь моего обозрения, еще не убран. Картина отвратна: он валяется возле стола на кухне, со рта — застывшая белесая пена: то ли его рвало, то ли это остаточная реакция. Погибший — молодой парень, среднего роста, крепкий, короткостриженый. По лицу определить ни черта нельзя — оно обезображено гримасами судорог.
Со стола уже изъяты несколько бутылок — с водкой, пивом, лимонадом. Я не могу, разумеется, сказать, с которой из них вытекла смерть в глотку жертвы, хотя новое поколение оперативно-следственного уровня упорствует в самонадеянной версии — от водки. Пусть упорствуют.
Мне важно не это, я допускаю смерть и от лимонада. Важно: кто его всучил. Кто хотел это всучить именно тому, кому хотел. Мне необходим сей офеня. Было бы куда проще, если бы удалось обнаружить, что смертельный напиток был закуплен из киоска против дома. Тогда — совпадение, кое теоретически предполагал Бондаренко. Я не доверяю совпадениям. Крутизна не покупает водку и пиво с лимонадом в коммерческих киосках.
Разумеется, предпринятыми мерами по горячим следам выяснить, откель приобретены бутылки потерпевшим, не представилось возможным. Это мне вежливо преподнесли галстучные оперативники Адмиралтейского. Еще бы, они препарировали данные, вернее их отсутствие, которые старался добыть дотошный Вишняков.
Мне неинтересен сценарий. Я его предугадываю. Убийца хотел отравить того, кого хотел. Он безошибочно всучил яд в бутылке именно жертве. И та купилась на это. Стало быть, она доверяла тому, у кого приняла с рук смерть в бутылке.
Все остальное даже не нуждается в воображении, хотя так и произошло: почуяв неладное, потерпевший вызвонил «неотложку», успел открыть дверь в квартиру, вернуться на кухню, и здесь его хватили конвульсии.
Следователь сказал мне:
— Он умер у врачей на руках.
Вот и все. Ах да, мелочь: потерпевший — Близняк Георгий Сергеевич, двадцати трех лет от роду, не судим, временно не работает. Компромата по ИЦ не имеет. Теперь уж точно: вот и все. Для Близняка во всяком случае.
Здесь мне больше делать нечего. Я прощаюсь с районным правоохранительным выводком и выхожу на бурлящую жизнью магистраль. Увы, есть иная жизнь: затхлая, гнилая и приговоренная при всем своем разгуле, деньгах, бешеной удали и кажущейся безмятежности. Исход одной из таковых остался за моей спиной.
Мы удаляемся с Травниковым в его берлогу, где человечья сущность и гнусность распакованы в анатомированном безобразии. И по-моему, оптимизм человечества заключается в том, что оно знает о существовании таких берлог понаслышке, а не наяву. И слава Богу.
…Я просыпаюсь на диване в своем кабинете (кабинет — громкое название каморки с книжными полками, диваном и холодильником; последний некуда больше ставить) в половине третьего ночи с абсолютно ясной головой — все-таки спирт у Мишки что надо, но с полным отсутствием памяти о прошедшем вечере — все-таки спирт у Мишки что надо.
Как я добрался домой? Как меня встретила семья? Убей, не помню. Вероятно, выручил автопилот — профессиональное средство профессионалов для доставки собственного тела в родимое гнездо.
Диван расстелен. Я, разумеется, его не стелил. Значит Нина, узрев мой барражирующий полет, наскоро приготовила аэродром, куда я и рухнул. Гм, разделся я, наверное, сам — одежда скомкана на стуле. А, ладно, нашел чем забивать башку в разгаре ночи.
Я не пьяница, но где-то раз в полтора месяца наливаюсь в стельку, что, кстати, не означает переход в разряд свиней. Когда я в таком состоянии, я улыбчив, добр и молчалив, что само по себе достоинство. Напиваясь, я просто изгоняю из себя стресс. Работа в угро изнурительна не какими-то потенциальными опасностями и вероятностями уходить под перо или пулю, это, во-первых, дело случая, а во-вторых, как-то изначально заложено в тебе самом, и к этому готов, пусть даже в теории, но готов. Работа изнурительна опять-таки не постоянными разносами и погонялками начальства «давай-давай», хотя это раздражает ой как. Нет, она изнуряет тем, что ощущаешь постоянное давление мыслей. Где бы ни находился, даже на отдыхе, даже в постели с женой, но вдруг залепит и пойдет свербить очередная гипотеза, очередное дело, фрагмент допроса, предстоящая уличная опознанка и прочая белиберда. Иными словами, я и вне работы — на работе. От этого не отделаться, ибо чем больше приказываешь мозгу отключиться на время от рабочих мыслей, тем назойливее они лезут.
И в какой-то момент я чувствую, что нахожусь на грани нервного срыва. А может быть, и не чувствую уже, но мой организм автоматически включает стопор. Как русский мужик и полицейский сыщик, наиболее верного средства профилактики срыва, нежели хорошая пьянка, я не ведаю.
И наступает обледенение. Острые углы мыслей уже не царапают черепную коробку, они остужаются и ленивеют, и нет уж тех лихорадочных дум, что угнетали днем и ночью. Ни рыбалка, ни бильярд, ни автолюбительство, короче — ничто не может возыметь подобный эффект. Нина знает об этом и прощает. Может быть, поэтому мы и избавлены от ссор. Иначе, перегрузившись, заквасившись своими мыслями под завязку, я бы невольно выплескивал не находящее выхода раздражение на семью. А это чревато, ибо оперативнику, пожалуй, как никому другому нужен крепкий тыл.
Бессонница. Ворочаться бесполезно. Я знаю, что как минимум до пяти не усну. Зато могу думать трезво и не спеша.
Близняк был отравлен. Травников что-то толковал мне о яде, как-то мудрено называл его и способ изготовления, я запоминал, но это неважно. Важно, что, по мнению Миши, этакий эликсир для ликвидации жизни мог произвести на свет божий человек, мало-мальски знакомый с химией или же с народными рецептами.
Экспертизой было установлено, что ядовитая жидкость находилась в пиве. Собственно говоря, пива почти в бутылке не было, ее содержимое представляла ядовитая жидкость, закрашенная под цвет пива. Она не имела запаха и в массе была легче пива, концентрация ядовитой смеси находилась у горлышка. Таким образом, жертва, наливая в стакан пиво, была обречена налить в стакан предельную дозу яда.
Близняк поступил проще — он грохнул полбутылки прямо из горла, прежде чем почувствовал ненормальный вкус напитка. Остальное — уже не имело значения. Яд попал по месту назначения.
Сей яд обладает одним свойством: прямым воздействием на дыхательные пути он вызывает удушье. Чтобы избежать смертельного исхода, нужно в первые пять минут принять противоядие — какие-то антибиотики (я забыл какие, хотя Травников мне их называл). Разумеется, Близняк об этом знать не мог.
Преступник верно рассчитал, что традиционно наша «неотложка» приедет поздно, как и положено в нашей действительности. Когда начался необратимый процесс и Близняк уже агонизировал, эскулапам оставалось разве зафиксировать его кончину.
Но это — техника. Кто? Зачем? Имеет ли это убийство связь с убийствами на квартире Занезы? — вот те вопросы, что волновали меня.
Пока еще мне неизвестен образ жизни, привычки потерпевшего. Скрытен он или глуп? Рассеян или самоуверен? Какие котировки были на него у «северных»?
Как мог Близняк купить роковую бутылку? Кто ему всучил ее, убежденный в последствиях? При каких обстоятельствах и где произошла купля-продажа? И как удалось уговорить Близняка приобрести товар с рук, а не в ближайшем киоске, где этого пивного зелья хоть залейся?
Пока это вопросы, на которые я не могу осветить. Уверен в одном: ответив на эти вопросы, я вычислю убийцу, во всяком случае буду представлять его, а это уже залог успеха. Пока же констатирую: убийца — парень не промах, он досконально изучает поведение и привычки жертвы (может быть, и жертв?) и пользуется этим профессионально, судя по результату (результатам?).
Я отдаю себе должное, киллер, ты достойный соперник. Какая же у тебя цель? У меня нет оснований, и все же интуитивно я чувствую роковую связь всех этих убийств, пусть и совершенных разными способами. Если интуиция верна, а эта штука редко подводит, то дело упрощается.
Кардинальный вопрос в следующем: Близняк — последняя жертва или список приговоренных будет продолжен? Если верно второе, я опять-таки бессилен предотвратить новое убийство, потому что мотив всех предыдущих убийств весьма неопределен. Я пока не ухватил мотива. Разборка? Месть? То и другое вместе? За что же? Самое плохое в этом — что приходится работать с бродягами-бандитами, которые очень не хотят работать с тобой.
Вот оттого и дохнут, как непослушные проказники, не желающие внять толковым советам доктора. Они привыкли рассчитывать на себя. Это, конечно же, действенно, когда касается мускулов или наездов. А как быть, когда надо думать?
…Наконец наш квартeт в полном составе. Солнце через пыльное окно сообщает, что ныне последний день сентября и негоже в этакую чудную погоду протирать задницы в кабинетах.
Я закопан в бумагах и отчетах по делу, привожу в порядок свидетельские показания, экспертизы, аккуратно подшиваю в толстеющую папку с монументальным названием ДЕЛО №…
Красавин спорит с Федоровым относительно шансов футбольной сборной России на чемпионате мира во Франции. Разоренов не забегает так далеко. Его вопрос решился, и, предупрежденный о неполном служебном соответствии, он бодро строчит планы на ближайшую неделю, а именно: как на ближайшем задержании бытового убийцы обойтись без рукоприкладства.
Звонок. Меня.
— Да, — недовольно отрываюсь я от дел.
— Сизов?
— Он самый, дальше, — тороплю я некий сиплый голос.
— Слышь, мент, побазарить бы надо.
— Купи букварь вежливых слов, проштудируй, а потом звони. — Я кладу трубку.
Через полминуты снова звонок.
— Чего ерепенишься? Вопросик заданный, по Занезе, слыхивал о таком?
— А кто имеет честь беседовать со мной? — недовольно напрягаюсь я.
— Дружки мы.
Я понял. Звонят «северные». Они хотят со мной встречи. Испугались непонятных потерь в боевых рядах? Наверняка задрожали жилки. Откуда они знают мой номер? Я сам давал его Артему. Ничего неожиданного не произошло.
— Согласен, свидимся. Где, когда, на каких условиях?
— А не забоишься?
Он меня пытается достать?
— Вытри сопли, шестерка, и размажь по лбу, может, поумнеешь и поймешь, с кем осмеливаешься болтать, — цежу я.
Я знаком с такими штучками. Обычно самые крутые не звонят, а поручают навести стрелку шестеренкам, ну а те, радуясь возможности отличиться, и разыгрывают из себя.
— Ладно, успокойся, мы перезвоним, когда свиданка…
Подействовали мои слова. Последнюю фразу абонент произнес с оттенком уважения, хоть и пытался бравировать.
Итак, «северные» забеспокоились. И отчего-то это беспокоит меня.

VI
С кем имеем, так и плачем

Стрелка была забита на среду в 19.00, то есть на послезавтра. Медлительность визави я оправдал тем, что им ведь нужно было предать земле отравленного соратника, ужраться пышностью похорон и шакальей яростью поминальных тостов.
Срок ожидания я возместил познанием об общем мурле «северных», ибо надо же знать морально-нравственный облик этой шайки. Крути не крути, но мне это кажется более весомым, чем ее экономическая деятельность. Все же, хочу я того или нет, ключ к отгадке убийств сокрыт в стае. Чем же она дышит?
Карицкий уловил мое стремление, затащил в кабинет и несколько часов просвещал.
Итак, это все о них. Несмотря на снисканный авторитет среди авторитетов, «северные» предпочитают вести себя замкнуто, изолированно. В приятельские контакты не вступают. Только по условиям целесообразности. Возможно, избранный способ поддержания реноме возымел действо, ибо над «северными» витает пополняемый слухами ореол таинственной братвы. Оттого с ними мало кто желает связываться, не зная в точности их сил и возможностей. Не исключен здесь и блеф, но пока копаться в том блефе никому не приходило в голову. Покровители и опекуны «северных», выбранные ими для упрочения престижа, также неизвестны, хотя по тем же слухам — довольно могущественный люд, часть коего имеет нардеповские мандаты и черные служебные «вольво».
Майская разборка с «кавказцами» мало что приоткрыла во внутренней кухне «северных», однако неожиданный для многих финал — то, что «кавказцы» пошли на отказ и на мир с нагло вторгшимися в их зону «северными», сыграл в пользу последних. Иными словами, парни, что жаждут общения со мной, принадлежат не просто к примитивной банде, но являют собой организованное сообщество. Даже если таковое существует в их собственном воображении, мне не легче. С самонадеянными болванами дело иметь ничуть не проще, чем с заслуженными. И те и другие одинаково считают, что все деревья в мире растут лишь для того, чтобы они могли под ними мочиться.
…В семь вечера среды, сопровождаемый мелким колючим дождиком, я возник в малолюдном углублении в Неву подле набережной. Через матовое пространство речки неплохо смотрелись Кресты.
Ровно через минуту возле меня притормозила серая «мазда» и просигналила.
Я и ухом не повел. Как же, вот все брошу и вприпрыжку на полусогнутых побегу! Коль я вам понадобился, вылазьте на дождик и северный бриз, потолкуем под моим зонтиком. Я это стерплю.
В «мазде» просигналили еще. Нетерпеливее. Эти бараны, наверное, посчитали, что я глухой. Иные варианты в их линейных извилинах, видимо, не срабатывают.
Я кивнул, намекая, что слышу.
После небольшого замешательства в машине приняли решение. Дверцы открылись, и из них выкарабкались знакомый мне Артем и незнакомый мне бугай с мерно жующей челюстью. Приближались они ко мне с таким видом, что так им млосно, так это их тяготит, и вообще им обрыдло вести себя учтиво с любым двуногим, а этот двуногий еще выкобенивается.
— Что, мальчики, животики свело? — участливо спрашиваю я сих плотоядных, наблюдая выпендрежную походку.
— Хе, юморист, — лупает глазенками бугай. — Че примерз, айда в тачку.
С Артемом нас связывает хотя бы относительное знакомство поневоле, потому он держит себя осторожнее.
— А зачем? Поболтаем здесь, — пожимаю я плечами. — Чудный вид, казенный кирпичный дом. Глядя на него, можно более серьезно подумать о грядущей судьбе.
— Не дрейфь, мент. Куда мы поедем, другой вид имеется.
— Это у кладбища, что ли? — ухмыляюсь я. — Тоже располагает к размышлениям.
— Кончай шелуху мести, поехали.
— Артем, — обращаюсь я к Бурдовицыну. — Сбегай к авто и напряги папу, пусть вышлет ко мне другого зазывалу, потактичнее и знакомого со словом «пожалуйста».
Бугай рыкает и дергается ко мне, но его останавливает мой взгляд. Само собой, он не привык к такому взгляду. Вся его бравада, эффективная на лохах, здесь не действует.
Усиливая впечатление, я рывком оказываюсь против него и шепчу в его харю:
— У нас разные весовые категории. И знай свое место, недоносок. Я могу расплющить твои яйца раньше, чем ты поймешь, зачем они тебе нужны. Усек
Артем разнимает нас:
— Вы что, взбесились? Поехали, в самом деле, нас ждут в другом месте.
Я был уверен, что в другом. За мной выслан почетный эскорт, и в любом случае он меня не тронет — не уполномочен. Но показать этим ублюдкам, чего ты стоишь, надо изначально. Тогда они догадаются относиться к тебе как к равному. Пусть и врагу, но равному.
…Мы въезжаем в лесопарковую полосу Озерков. Уже смеркается, и уют древнего парка теперь выглядит темной чащобой. Останавливаемся возле какой-то машины, кажется, «форд». За ним я вижу наспех, но довольно сносно сооруженный тент, нависающий над столиком, уставленным свечами, ароматной снедью и шампанским.
Одновременно с моим выходом из «мазды», из «форда» появляется невысокий с залысинами человек в дорогом черном костюме.
— Гельфонд, — представился он мне, пожимая руку. — Добрались без приключений?
Сопровождавшую меня отару он напрочь игнорирует. Я молча киваю и направляюсь к столику — вряд ли он приготовлен для другой встречи.
Гельфонд, адвокат, — всплывает в моей памяти. Если не самая большая рыба, то не такая уж и малая. Он ведет дела «северных» и замешан, стало быть, в них достаточно. Меня он не боится, чем я могу ему досадить? Ну, засветится он передо мной как апологет «северных», ну и что? Плевать ему на мое досье и мое мнение.
Да и мне как-то… Мы встретились не для выяснения наших юридических позиций и симпатий. У нас взаимная потребность в информации. Нужно сдвигаться с мертвой точки. А по такому случаю отчего же не пригубить да не закусить, тем более что я голоден, как черт.
Я и Гельфонд устраиваемся за столиком. Свита спрятана по машинам. Приятно чувствовать их лютые взоры — на себе и алчные — на столике. Приятно сознавать, что они затем после нашей трапезы будут глодать и мои объедки. А я уж постараюсь оставить их побольше.
Но к дьяволу пищу. Что описывать. Куда значимее стенограмма беседы, произведенная моей памятью ниже, и из которой взыскательный читатель поймет сразу, что ни разу мы не назвали друг друга по имени.
Гельфонд. Вы ведете уголовные дела по убийствам наших людей. Я далек от мысли вмешиваться в ход розыска и быть вам помехой. Для вас не секрет, что со своей стороны мы принимаем все необходимые меры, чтобы пролить свет на эту неприятность. Как я понимаю, ничего определенного у вас нет. Скажу откровенно, мы тоже топчемся на месте. Но есть логика преступления, исходя из этого мы работаем в перспективном направлении. И возникли, разумеется, вопросы…
Я. У меня тоже. Предлагаю вам сначала ответить на мои, а затем, даю слово, удовлетворю ваше любопытство, за исключением оперативного интереса.
Гельфонд. Мне все равно. Ваш оперативный интерес не пострадает, нам и так достаточно много известно.
Я. Вопрос первый. Опишите мне Близняка как личность.
Гельфонд. Извольте. Впрочем, странно, почему вы начали с него, а не с Занезы. Близняк — обычный сумасбродный тип, непоследовательный, туповатый, помешанный на деньгах и женщинах. Кстати, увлекся одной дамочкой и через месяц у них должна была быть свадьба, так что суицидом он не страдал. В последнее время отмечалась тяга к спиртному, она же его и сгубила.
Я. Вы знаете, что он отравлен преднамеренно?
Гельфонд. Да.
Я. Мог ли он кого-то не устраивать в вашей среде
Гельфонд. Если и не устраивал, то не до такой степени, чтобы покончить с ним. Его убийство — результат извне.
Я. Занеза и Близняк участвовали в каких-то акциях «северных» вместе?
Гельфонд. Да. В мае.
Я. Теперь по Занезе. Могла ли причиной его смерти стать меченая карта в «Дофине»?
Гельфонд. Оцениваю тонкость вопроса. Занеза готов был выплатить имеющийся долг к концу года. Сроки были согласованы.
Я. Почему были перенесены сроки с осени на конец года?
Гельфонд. А вы неплохо осведомлены. Впрочем, это ваша работа. Мы перенесли срок по просьбе одного лица. Больше на эту тему вопросов не задавайте.
Я. Понятно. Какое отношение имела Барышева к «северным»?
Гельфонд. Она имела отношение только к Занезе.
Я. Могла ли она участвовать в каком-нибудь деле «северных» вместе с Занезой и Близняком?
Гельфонд. Исключено. С Близняком — тем более. Здесь — уровень приятельских отношений. Они были, все трое, в приятельских, бытовых отношениях. Никаких дел.
Я. Остались ли еще приятели Занезы?
Гельфонд. Да, но вариации различны — от чисто деловых, приятельских до дружеских. Понимаю, к чему вы клоните, думаю — ошибаетесь. Впрочем, это ваши проблемы. Ваши розыскные дела меня не касаются. Однако я довольно долго отвечал на вопросы и заметьте, делал это откровенно.
Я. У меня нет больше вопросов. Теперь — моя очередь отвечать.
Гельфонд. Несколько дней назад вы встречались в шашлычной с группой смуглых молодых людей. Какие между вами отношения?
Я. Никакие. Разовые.
Гельфонд. Вы на них не работаете?
Я. У меня есть один крупный недостаток — я не продаюсь.
Гельфонд. Похвально, но глупо. О чем шел ваш разговор?
Я. О качестве шашлыков, а соусом к ним были соболезнования по поводу смерти Занезы. Об Алене молодые люди скорбели куда искреннее.
Гельфонд. Что они говорили о нас?
Я. Что кровь списана. Кстати, а сколько ухлопал…
Гельфонд. Извините, но отведенное время для ваших вопросов исчерпано.
Я. Прошу прощения, дурацкое воспитание, знаете ли, и нет возможности его исправить.
Гельфонд. Говорили ли они, что собираются куда уезжать из города
Я. Нет.
Гельфонд. Заикался ли кто из них о наших отношениях?
Я. Нет. Кстати, я догадываюсь о вашем стратегическом направлении и тоже могу дать совет: то, к чему вы клоните, — ошибочно. Впрочем, это не мои проблемы.
Гельфонд. У всех свои проблемы. Больше вопросов нет.
Я. Спасибо, все было вкусно…
Затем, оставив пировать ватагу под тентом, Гельфонд повез меня на своем «лимузине» к центру города.
Мы молча курили и отдыхали от взаимной беседы. В салоне тихо плавала классика, выползая из вмонтированных под сиденьями динамиков. Все же я желал бы скорейшего избавления от оказанного комфорта. Я ничего не имею против Гельфонда как такового, но мне он антипатичен как представитель чуждого мира. Возможно, здесь я в какой-то степени лицемер, ибо в моем желудке оседает шампанское и буженина с икрой, отведанная по приглашению данного представителя. Но кулинарию я списываю на счет необходимых жертвований своей профессии. Чего ведь не сделаешь, чтобы получить крупицу нужной информации. Не только организуешь банкетик с бандитом, но и под кроватью его любовницы ляжешь.
Адвокат вел машину ровно и уверенно. Нам бы такие тачки — это была искренняя зависть.
И все же мы были оба размягченные и утомленные. Чувствовалось, что обоим этот разговор дался непросто, и каждый обдумывал — не ляпнул ли он что лишнее. Во всяком случае, так думал я.
Ощущение тревоги возникло во мне где-то на подъезде к отелю «Санкт-Петербург». Большой Сампсониевский проспект, изуродованный облезлыми трамвайными рельсами, был относительно спокоен. Движение здесь медленное из-за многочисленных выбоин. И чего Гельфонда понесло на этот проспект гробить машину?
Я докурил, выбросил окурок в окошко и, поглядывая в зеркальце над головой, спросил:
— А ваши клевреты будут нас сопровождать до самого порога?
— Я отпустил их.
— Любопытно, кому же мы тогда понадобились?
Гельфонд мельком зыркнул в зеркальце, и его руки напряглись на руле. Машина заметно увеличила скорость.
— Какого черта? — крикнул я.
За нами следовала «девятка» с включенными габаритками. Цвет ее был вроде темно-вишневый, но пойди определи по желтой вате фонарей.
— Может, остановимся и выясним? — предложил я, мягко раскачиваемый на своем сиденье.
— Не стоит, — пробормотал адвокат.
До авторазвязки перед гостиничным задом оставалось метров четыреста или чуть меньше, когда «девятка» пошла на обгон с намерением свернуть в сторону Финляндского вокзала. И в эту секунду Гельфонд нажал на педаль газа так, что меня вжало в кресло. За взвизгнувшим мотором я тем не менее явственно ощутил нечто, схожее с барабанной трелью.
— Ни хрена себе, — прошептал я, вжимаясь в сиденье и выхватывая неразлучный ПМ.
«Девятка» свернула и дала копоти, только ее и видели.
Я вытер пот со лба.
— По-моему, мы не договаривались, что на десерт нас угостят свинцовым пометом?
Вне сомнения, автоматная очередь из «девятки» предназначалась нам. Пули, по всей видимости, пролетели над нами. Автоматчика могла подвести незапланированная выбоина, за что — хвала российским дорогам.
— Ну что, — оскалился Гельфонд, — у вас еще остались сомнения относительно нашего направления?
— Это что, были «кавказцы»? — изумился я. — Начало вендетты! С какой стати? Зачем им нас приканчивать?
— Это было всего лишь предупреждение, — вздохнул Гельфонд. — Ладно, где вас высадить?..

VII

Обыкновенные козлы от власти, или «Зовите меня просто „господин Барышев“»

Утром следующего дня наш военный совет на Литейном-4, представленный в двух лицах — фельдмаршал Бондаренко и я, — заседал напряженно и глубокомысленно. Остальная армия отдела только-только подтягивалась в свои кабинеты и не ведала ничего относительно темы дискуссии. Часы показывали 9.03.
— «Девятка» была угнана вчера около 19.50. Владелец — Промашин Олег Викторович, инженер, связей, порочащих его, не имеет, очень переживал за свое колесное сокровище. Машина обнаружена в 05.45 нынче на улице Фурманова. Никаких следов пальчиков и штанов, — Бондаренко комкает ориентировку и бросает ее в корзину. Все бумаги из данной корзины уничтожаются посредством бумагорезки.
— В порядке вещей, — жму я плечами, — на Фурманова перелезли в свое корыто и теперь досыпают с послушными девочками в малиннике.
— Засунь свой язык, сам знаешь куда, — недовольно косится Бондаренко. — В сводке ничего об автоматной стрельбе нет, это хорошо. Если не брать в расчет запуганных горожан, что могли сие слышать, остаешься только ты. Но ты тоже будешь молчать.
— Еще бы, — хмыкаю я. — Мне не нужна реклама в нашей смакующей всякую гадость прессе: вот, мол, одними бандитами была обстреляна машина других бандитов, в которой отчего-то находился сыщик из Большого дома в чине майора. Разве это не означает очередное свидетельство связи мафии и милиции?
— Речешь складно, но много. — Я вижу, что руководителю совета пришлось по душе мое верное понимание обстановки. — О твоей конкретной личности стрелки и не догадывались, тебя приняли за одного из «северян», иначе расклад был бы иным.
Сюзерен толкует мне общеизвестное. Разумеется, когда пасли машину Гельфонда, никто из пастухов и духом не ведал о персоне полицейского офицера (скромно — моей), и по логике вещей адвоката пасли бы до того момента, пока он не остался бы один. Зачем лишние осложнения с кровными интересами другой системы?
Но дело совершенно не в кастовой принадлежности пассажира Гельфонда.
— Вчера, накануне твоей трапезы с адвокатом, — раскрывает Бондаренко то, о чем я с утра успел услышать краем уха в дежурке, — в кафе на Большой Морской улице был совершен «наезд» на развлекавшихся там южан, по нашим данным, принадлежащим к «кавказской» группировке. Была спровоцирована драка, одного «кавказца» грохнули из ствола, еще двое — ранены. Нападавшие успели скрыться до прибытия милицейского наряда. По уточняемым данным, хотя у меня нет сомнений, это дело рук «северных». Исходя из твоего отчета о разговоре с Гельфондом, для сомнений вообще места не остается. Как понимаешь, «кавказцы» отреагировали немедленно.
— Само собой. Правда, адвоката они решили припугнуть, ведь птичка вышесреднего полета, к тому же они не уверены — все произошло спонтанно, мало ли чего могли не поделить две крутые своры в кафе — это одно, или все произошло по заранее утвержденному сценарию. Тогда другое — война, — рассуждаю я.
— Именно. Через Гельфонда они предупредили верхушку «северных», что все может быть чревато.
— Видно, дело идет к войне, ведь Гельфонд обмолвился, что те «кавказцы», с которыми я беседовал в шашлычной, из города исчезли. Выходит, они уже заказали разборку? И их бойцы готовились к походу в стан «северных», но те упредили разворот событий
— М-да, — Бондаренко свирепо прошерстил крабом ладони редеющую гриву. — Похоже, становится жарковато. Регионалы уже зашевелились, тоже ожидают красного развития событий. А первопричина осеннего столкновения «северных» и «кавказцев» — убийства, которыми ты занимаешься. Или я ошибаюсь?
Ну и вопросик! Попробуйте согласиться с шефом, что он ошибается. Впрочем, я солидарен с ним, самое логичное объяснение готового вспыхнуть конфликта — эти странные убийства Занезы, Барышевой, Близняка.
У кого-то сдали нервы. Было из-за чего? Рыльце оказалось в пушку? Стало быть, зерна, из коих взошли три смерти в сентябре, следует искать в майских посевах?
— Меня вот что тревожит, — продолжает Бондаренко. — Даже беря в расчет отмороженный интеллект этих двух банд, равно как и остальных, завязка к данным событиям хоть и весомая, все ж таки три трупа — это как пощечина «северным», но что-то здесь настораживает. Не стоит ли кто-то умный, ловкий, безжалостный, расчетливый за всем этим? И о цели его приходится лишь гадать, тогда как средством достижения этой цели является — схлестнуть между собой две мощные группировки.
— Вполне возможно, они похоронят друг друга в междуусобной бойне на радость какой-нибудь третьей, — завершаю я монолог главковерха. — При решении такой задачи три трупа это — тьфу. Ставка может исчисляться десятками покойников. Да, Николай Ефимович, а вдруг этот третий есть какой-нибудь Дон Кихот российского пошиба, решивший иезуитским способом уменьшить поголовье бандитов в городе?
— А может быть, мы с тобою тут воду в ступе толчем, — внезапно звереет официальный фаворит отдела. — А все куда проще. Никаких третьих, просто налицо незатухшая с мая разборка…
— Скорее всего, — допускаю я. — И что печально, убивец моей троицы может пасть на поле брани в грядущей войне, и я не смогу надеть на него наручники, разве что положить их на его могилу с чувством исполненного долга.
— Ладно, — итожит начальник. — Давай вплотную занимайся версией о причастности к убийствам «кавказцев». Исходя из последних событий, она приоритетна. Работай в контакте с регионалами, я похлопочу об этом. Кстати, что ты намерен делать сегодня?
— Помимо немедленного выполнения вашего разумного указания, — говорю я без тени иронии, — хочу напроситься на встречу с Барышевым. Должен же папуля знать о дочке то, чего не знаю я.
— Правильно, надо его пощупать. Но будь сдержан, вежлив и осторожен, — инструктирует Бондаренко. — Знаю я вас, ретивых. Не забудь, что мэрия финансирует наше ведомство. Не завышай планку, а то первым оставлю без зарплаты.
Я предпочитаю не комментировать и молча удаляюсь.
…Телефон приемной Барышева. Отзывается секретарша с кукольным голосом Мальвины. Я начальственным тембром прошу к аппарату самого.
— А кто спрашивает?
Я отрекомендовываюсь со всеми регалиями, записанными в служебном удостоверении. Мой масштаб, видимо, мелковат, ибо секретарша мешкает. Понятно, что я не генерал, перед басами которых она млеет, журчит и соединяет беспрекословно, но у меня еще все впереди. Вместо этого я уточняю, что веду дело по убийству его дочери. Вот так — прямо в лоб. Это действует.
— Соединяю.
— Барышев, — слышу я в трубке жесткий надменный глас.
— Сизов, управление угрозыска, — скромно вешаю я. — Мне необходимо с вами увидеться и задать несколько вопросов.
— Запишитесь на прием, — недовольно пыхтит этот слуга народа.
— Вероятно, вы меня не совсем правильно поняли, — терпеливо веду я. — Я занимаюсь расследованием убийства вашей дочери и…
— Я все прекрасно понял, — бесцеремонно перебивают меня. — Повторяю, запишитесь на прием, скажем, к концу недели, я выберу для вас время. Мне сейчас некогда. Да и мой адвокат приболел. Вам ясно?
— Нет, — честно недоумеваю я. — При чем здесь ваш адвокат, у меня к нему вопросов нет.
— Мне кажется, вы не совсем отдаете отчет, с кем беседуете, — учат меня. — Или недавно работаете, раз не понимаете элементарных вещей. Разговор окончен.
Ах ты государственная сволочь! Брыкается, как лошадь, к которой не вовремя подвели коня. Твоя дочь убита в логове «северного» медведя. Мне еще неизвестно, хоть я и догадываюсь, из каких источников ты узнал о ее смерти, когда официально мы еще не уведомляли о ее убийстве. Глубоко мне плевать на твой статус, у меня есть свой козырь, авось он сработает.
— Если у вас проблемы с адвокатом, могу предложить своего приятеля — Гельфонда, — иду я ва-банк.
О, как засопел. Наверное, пошел рыжими пятнами по рылу. Думай, гад. Я тебе не желторотик с улицы, меня так просто не пошлешь.
— Хорошо, — сдается он. — Что вы хотите?
— Через час я буду на пляже за Смольным у Невы. Курить у бампера синего «жигуля» и любоваться пейзажем. Составьте мне компанию. Мы не будем долго докучать друг другу — рандеву выйдет ровно на выкуренную сигарету.
Я вешаю трубку первым. Пусть бесится и трезвонит по всем этажам Литейного-4. Пусть найдут на меня управу, пусть я превысил планку, но я доволен тем, что этот козел не вытер об меня свои грязные копыта, по крайней мере сейчас. Чтобы предупредить всевозможные объяснения, я спускаюсь вниз, завожу машину и еду к ближайшей кафешке. У меня впереди час, я с удовольствием попью кофе.
…У реки холодно. Я плотнее заворачиваюсь в плащ. Порывистый ветер вздымает серые буруны над ребрами черных волн. Мокрый тяжелый песок. Желтая поблекшая трава, усеянная рыжей чахлой листвой сиротливых деревьев
Пляж пустынен. Колея от колес моей машины как грустное напоминание о ненастье осени.
Я закуриваю и опираюсь на борт машины. Сколько суеты и во имя чего? А если истина вон в той, засыпаемой мертвеющей листвой колее? И не надо никакой философии, криминалистики, литературы, общественности. Куда мы все гоним, гоним, гоним, невдомек ни мне, ни грядущим поколениям. Ибо каков результат всех этих гонок с пеной и соплями у рта? Тлен, труха, гниль. На что же дана одна-единственная жизнь? Лично мне, например? На что я ее трачу, драгоценную? На поимку и общение со всякой дрянью, подонками, душегубами, проходимцами, мудаками и подобной швалью. Для того ли я был рожден? Почему судьба не научила меня чему-нибудь другому? Я — растратчик своей жизни. Утешить же может лишь то, что некоторые особи, с коими я имел дело (в живом или мертвом виде), распорядились своей единственной еще хуже, тот же Занеза, тот же Близняк, та же Алена…
Сзади шелестят колеса. Я оборачиваюсь — черная «вольво» с тонированными стеклами. Любопытно, ходит ли Барышев когда-нибудь пешком, например на горшок?
Он один. Неужто рулить и без водилы может? Плотный, чуть выше среднего роста розовощекий шатен с седыми висками, в отливающем бирюзой темном аккуратном костюме, разумеющейся белой рубашке с цветным галстуком, — ни дать ни взять спустившийся с чиновничьего Олимпа приближенный к громовержцу.
Почему они все такие холеные? И эта надменная холеность тем разительнее, чем больше толпы бастующих учителей, врачей, пенсионеров, дуреющих месяцами без мизерной зарплаты. Имеет ли моральное право наша челядь из мэрии разъезжать в лимузинах, когда ее плебисцит большей частью копается в мусорных бачках и глотает слюну у забитых заморщиной магазинов.
Но я не задаю этого вопроса — я при исполнении.
— Зовите меня просто: господин Барышев. — Он не подает мне руки.
Естественно, я отвечаю тем же. Мы как бы заранее ставим вехи на поле нашего знакомства, и меня это устраивает. В нашем сортире как раз мыло то ли кончилось, то ли его кто-то спер.
— Господин Барышев, те вопросы, что я хочу задать, не подлежат протокольному оформлению. Как видите, в руках у меня бумаг нет, диктофона тоже. — Я распахиваю полы плаща. — Наша беседа конфиденциальна, но необходима. Кстати, в чем-то для вас, возможно, и неприятна. Я предупреждаю заранее, без обид.
Он кивает аккуратно стриженной головой. Он снисходит до доверия мне. А может быть, отдает должное моей учтивости. Я стараюсь не обращать внимания на концентрацию мешочков у него под глазами. Возможно, это следы оплаканной Алены, возможно — результат бдения над государственными проблемами, возможно — итог расхолаживания в каком-нибудь ночном клубе. Но это не мои проблемы.
— Знали ли вы, кто являлся другом вашей дочери?
— Только внешне. Я знал его как обходительного, красивого парня, мужчину, умеющего постоять за себя и за мою дочь.
— Выходит, вы одобряли выбор дочери?
— Она была самостоятельна, и я не мог препятствовать ей в ее делах. Я ей верил.
— Говорила ли она вам что-нибудь о том, чем занят ее избранник? Или сами, может быть, наводили справки о его занятиях?
— Нет, я слишком уважал свою дочь, чтобы быть шпионом.
— Часто ли Алена не ночевала дома?
— Она взрослая девушка, и сама знала, чего хочет. Если она и не ночевала дома, то ничего зазорного в том я не видел, а к чему вы клоните? Вы хотите выяснить, была ли моя дочь шлюхой? Так вот, как вас там, она не ночевала дома всего три раза, с тех пор как познакомилась с тем парнем. У них было все серьезно, и не стоило становиться на пути. Глупо.
— Я не считаю вашу дочь шлюхой, господин Барышев. Давно ли они познакомились?
— В начале лета.
— При каких обстоятельствах?
— Кажется, на какой-то вечеринке. Это маловажно.
— Были ли у вашей дочери враги?
— Нет. Ее все любили. Она была очень добра и весела.
— Как вы сами расцениваете ее гибель?
— Как страшную случайность. Она погибла как нежеланный свидетель.
— Связывали ли лично вас с потерпевшим Занезой какие-то общие дела, интересы?
— Несколько раз по просьбе Алены мы выезжали на дачу к его друзьям. Охотились, готовили шашлыки на природе. Больше ничего.
— Не замечали ли вы, что кто-то интересуется Аленой, помимо потерпевшего Занезы?
— Нет. Она не была очень увлечена этим парнем. И все знали об этом. Вряд ли кто-то мог вмешаться в их отношения.
— Кто, кроме Занезы, вам знаком из его окружения?
— Неужто вы не соображаете, что это не мое поле общения. Я невольно общался с приятелями Алены, ибо она того желала. Никаких общих дел у меня не было. Они — молодые люди, я уже вышел из того возраста.
— Вы знаете адвоката Гельфонда?
— Доводилось встречаться. Умница, каких мало.
— А более конкретно?
— Я знаю лишь то, что он приличный адвокат. Его практика меня не интересовала.
— Вам знакома фамилия Близняк? Или вот это лицо? — Я показываю фотографию Близняка.
— Я видел его однажды на шашлыках. Но мы не общались близко.
Я понимаю всю бесперспективность моих дальнейших расспросов. Господин Барышев безукоризнен в ответах, как и в одежде. Мне его не подловить. Он — вне компромата, а если тот и есть, мне покуда не докопаться до него. Без сего господин Барышев неуязвим. Впрочем, что мне с него. Ведь я ищу примитивного убийцу его дочери, а не исследую его подноготную, в смысле — самого господина Барышева. Сие покрыто мраком. И все же я чувствую, что он лжет. Он знает куда больше, чем говорит. И знает, что я это знаю. Но ему плевать. Приоткрой он мне завесу над его отношениями с «северными», и я бы, глядишь, и получил бы необходимую ниточку.
Но он не расколется, даже если это грозит тем, что не сыщется убийца. Выше этого у него другой интерес: сохранить в тайне эти отношения. Это сильнее его привязанности, любви к Алене, наконец, сильнее справедливого чувства возмездия убийце. Это — его дело. И мне просто обидно за Алену, которая не заслуживает такого отношения к себе, даже после своей нелепой смерти. Вот он, сплавивший вольно или невольно свою дочь на корм бандитам. Или это ему было выгодно, или он запутался. Но ведь косвенно он виновен. На словах и эмоциях он жаждет поимки душегуба, но палец о палец не ударит, чтобы помочь мне. Он боится? Нет, отдает свою дочь, ее честь и ее память в заклание своим делам. А они превыше его дочери. Она — страшная, но предсказуемая плата за эти дела. Я не хочу знать его общих дел с «северными», но упаси Господи от такого папаши. Мне думается, что он бы и сам ее не пожалел, стань она зримой помехой в том, что называется Его Величеством Бизнесом. Но ради чего же все это? Ради того, чтобы пользоваться черной «вольво» и сорить миллионами среди похотливых тварей, чувствовать себя во власти и нежиться под завистливыми и преклоненными взорами? Только и всего? Только и всего! Упоение властью исходит от него и сейчас, оно пульсирует в нем. Он болен этим. Куда там бедной Алене. Она была одним из любимых атрибутов, игрушкой. Ее не стало. Жаль, но заполненная бизнесом жизнь продолжается. «Вольво» заводится с полуоборота.
Эх ты, обыкновенный козел от власти, господин Барышев. Все это проносится в моей голове за секунду. Но я ничего не высказываю. Меня даже не тянет на дежурное сочувствие ему относительно безвременной гибели Алены. Я просто отбрасываю в сторону окурок сигареты.
— Как я и обещал, господин Барышев, наша встреча не затянулась. Я уже докурил.
Не говоря ни слова, я сажусь в свою машину и бешено трогаюсь с места. Мало ли какие у меня еще дела. Я тороплюсь...

VIII

Эффект местечковых побоищ в эталоне мирного времени

Пару дней спустя. Угораздило как раз на субботу. Я вычленен из состава семьи, с которой как раз собрался в ТЮЗ.
У меня есть предубеждение: не брать по выходным трубку телефона, но Нина наивно полагает, что звонят ей. Она ошиблась, а я помчался на работу под бодрящий рев сына.
Ни больше ни меньше — если хочешь иметь выходные, не работай в угрозыске, если хочешь работать в угрозыске и иметь выходные — не имей дома телефон. А если хочешь работать в угрозыске и иметь телефон — то вовремя оформляй больничный или успевай спозаранку уматывать к теще на огород. Иначе ты обречен на романтику испорченного дня.
Карицкий — а я сижу у регионалов — отпаивает мое возмущение чаем. Сам он чай не пьет, да и мне вскипятил лишь в знак протеста против объективности. А она удручающа.
— Читай, горемыка. — Карицкий распластал передо мною оперативную сводку.
Я бы сейчас лучше прочел программку детского спектакля, но за неимением читаю что есть.
Суть прозаична по нашим временам: в 01.36 на стоянке у ресторана «Золотая подковка» на С-ском шоссе взорвалась тачка, имевшая до взрыва форму джипа. А взорвалась она после того, как туда уселись четверо молодцов. Их ошметки соскребали с асфальта до рассвета. Фамилии невзначай справивших по себе тризну в «Золотой подковке» мне ни о чем не говорят. Мало ли кого нынче разбрызгивают с помощью тротила по окрестностям.
— Ну и что? — Я скручиваю сводку и обмахиваюсь ею, как веером. — Стоило меня вызывать сюда из-за такой безделицы. Ты же знаешь, Вадим, я по опту не работаю, я больше специалист по рознице.
— Взорвали «северян», — сообщает Вадим таким тоном, словно передал мне сигналы точного времени.
— Твою мать... — бормочу я. — Хроника гражданской войны в Штатах. Северные. Южане. Боевые действия начались?
— Думаю, да. — Карицкий невозмутимо выпивает недопитый чай, кстати, из моей чашки и вытаскивает из сейфа початую бутылку коньяка. — По маленькой?
— Мне это совсем не нравится.
— Ты это насчет коньяка? — осведомляется Вадим. — Зря. Отборный.
Я успокаиваю его на этот счет, выпивая полчашки без запинки. День уже испорчен.
Коньяк располагает.
— Вадим, что такое судьба сыщика?
— В общем?
— Попробуй.
— Нечто вроде стреноженного коня на заливном солнечном лугу среди обилия ядреных кобылиц, над которыми вьются жирные оводы и вкруг которых снуют пареные мерины.
— Впечатляюще. Ну, а в частности?
— Свежее молоко в ржавом ведре.
У меня отвисает челюсть, и я прошу дополнительной пайки отборного. Я не пойму, где я: в кабинете сыщика или в литературной гостиной.
— Вадим, да ты же кладезь мудрого слова, не скажу — изысканного, но доступного и красивого. Тебе бы писателем быть, скажем там, Вайнером, Семеновым, на худой конец — Кивиновым или Филатовым.
— Я — Карицкий, — гордо произносит Карицкий, не морщась после второй пиалы. — Ты спросил, я ответил. Впрочем, как-то я написал повестушку и отправил в одно издательство. Всю правду-матку начертал. А мне там, мня рожи, мол, у вас, дорогой товарищ, все ладно да складно, да вот мало ужасов, да маловато этого самого, ну, истекающих кровью изрезанных гениталий, брызжущих спермой маньяков, исполосованных плетьми задниц и подобное. Короче, я не подошел. У меня не хватает фантазий относительно задниц и гениталий. У меня проза реальности, а не смак в потребу вкусов мастурбаторов и онанистов. Посему я предпочитаю больше не марать бумагу, ибо спрос нынче на менструальную дешевку, а я из нее вырос еще в школе.
Я молча соглашаюсь с Вадимом. Нынешнее убожество вкуса — это тоже плата за вхождение в рынок. Анатомической психологии Достоевского успешно противостоит суперкровавый Доценко, свободный ото всякой психологии, или Пушева с извращенной геометрией сексуальной патологии. И кушают — их, простите, Федор Михайлович. Платят деньги за чтиво, а не за чтение. Вы там не котируетесь, как и Вадим с его изящной повестушкой. Вы — этап не сегодняшнего дня.
Отчего-то я вспоминаю Барышева. Наверное, как идеолога нашего времени. Отсюда мне все понятно — и с Достоевским, и с Доценко.
— Долго мы будем тут торчать? — интересуюсь я.
— Есть зацепка; может, скоро выедем на место, — пожимает плечами Вадим.
— Ответный удар?

— Да. Там все на просмотре, все задействовано. Должны на горячем поймать. Повезет — начнем раскрутку.
Мы завязываем с коньяком. Он взбодрил наше ожидание, и этого достаточно. Я разворачиваю курицу, приготовленную Ниной. Вадим потирает руки и алчно шевелит ноздрями.
— И откуда такие берутся?
— Из магазина.
— Я не о курицах, несчастный, я о женах.
— Хорошо говоришь, Вадим, продолжай, — киваю я. — Глаголь, пока я не насытюсь. Все ж таки два удовольствия сразу.
Карицкий, однако, предпочитает, чтобы я обошелся одним удовольствием и смело присоединился ко мне.
Звонок, который мы ждали, случился под вечер. Дремавший регионал схватил трубку, промычал что-то, рявкнул и швырнул на рычаги.
— Едем. Клиенты собираются за Казанским собором.
Служебный «опель» Карицкого примчал нас за десять минут. Я уже знал, что поодаль, у канала Грибоедова и на улице Плеханова, припаркованы опермашины с отстраненными ото всего собровцами — этими патентованными законом могучими громилам, жаждущими порезвиться на каком-нибудь криминалитете.
Люди из отдела Вадима, похоже, уже заняли места для наблюдения в ближайших домах, подъездах и за колоннами собора. Но черта с два их смог бы отыскать даже чувствительный смекалисткий бандитский глаз.
Оставив «опель» у тротуара, мы медленно пошли к троллейбусной остановке, откуда площадка за собором просматривалась весьма неплохо.
— Внимание, первый объект, черный «ниссан» подъехал к левому фасаду, — пробубнил едва слышно Карицкий себе в грудь. Из груди проурчало: «Понял, засечено».
Субботний вечер. Народу, безропотно ждущего троллейбус, почти нет, и это кстати. Вадим может ублажать себя радиопереговорами без лишних ушей.
Из джипа вылез плотный средних лет южанин в широком кожаном плаще и задымил сигаретой, бросая скорые взгляды вокруг.
Я не посвящен в детали намечающегося действа, но мне это и ни к чему. Здесь работают регионалы со своей агентурой, и агентура выдала координаты. Мое участие заключается в привязке (спасибо Бондаренко, он похлопотал, и я лишился благодаря его хлопотам выходного) к регионалам. Что из этого я вынесу полезного, я и сам не знаю. Может быть — ничего. Но я обязан здесь быть, ибо крупица золотого песка вдруг отобьется через тонны руды.
Кожаный плащ прижимает к уху сотовый телефон и о чем-то бакланит с воздухом. Его физиономия сосредоточена, а пальцы бегают по пуговицам. Волнуется, поди.
Карицкого тоже охватывает волнение. Его грудь ожинает скрипучим голосом: «В район проследовали две машины марки „БМВ“ белого и красного цвета. Проследите вероятность стыковки».
И тут я вижу вылетающие упомянутые по рации машины, тандемом заворачивающие к левому фасаду собора.
В ту же секунду Карицкий мало не кромсает зубами ворот своей куртки:
— Беркуты пошли. Пошли!
Плотный южанин спешно запаковывается в джип и унисон скрипу тормозов «БМВ-шек».
Карицкий срывается с места и бежит туда.
Из белой «БМВ» через открытое переднее стекло (я это явственно вижу) вычерчивается ствол автомата. Джип стремительно заводится.
Обгоняя бегущего и что-то орущего Вадима, невесть откуда с диким ревом и мигалками вылетают две машины, из которых на ходу вылетают камуфляжные горилы с черными масками на лицах и ручными автоматами наперевес.
Машины тормозят так, что отсекают возможность выезда и джипа и «БМВ-шек». Вой сирены раздирает уши.
Два первых массивных собровца нацелили свои пушки на джип, еще четверо просто взламывают дверцы «БМВ-шек» и при этом оглашают замершее пространство такими криками, что сидящим в салонах всех трех тачек впору бы удушиться на подтяжках.
— Стоять, суки, пока яйца не вырвал! — Это уже из джипа вытаскивают на волю его пассажиров и распластывают на асфальте.
Кажется, водитель джипа не уразумел, что от него хотят, его бьют головой о стекло и шатающегося с широко расставленными ногами прижимают к борту. Со всех сторон выпархивают люди с пистолетами в штатском, довершая первое действие.
— Выходить по одному, любое резкое движение — смерть, — рычит дюжий собровец, которому тут, дай Господи, и во сне не приснится, обитателям «БМВ-шек». Автоматы в руках его не менее впечатляющих сподручных нацелены на салоны, и пальцы застыли на спусковых крючках. Мне во всяком случае ясно, что шутками здесь не пахнет. Эти размажут об асфальт любого, как окурок о пепельницу.
Не дожидаясь добровольности, один собровец хватает за голову опешившего молодца из белой «БМВ» и проверяет крепость этой головы о свое бетонное колено. Тот, как сноп, валится возле колес.
— Кому, гниды, сказано! — блякает голосом, в котором ничего святого нет, напарник этого собровца и передергивает затвор автомата. — Выползать на четвереньках, ****и! Быстро!
Для полной доходчивости своей команды он прикладом бьет по задней дверце.
Задержанные представляют жалкое зрелище. Словно потрошеная селедка, они валяются подле престижных тачек, а над ними возвышаются горы камуфляжа в страшных масках. И это, испражняющееся на осенний асфальт нечто, — бандитская гроза города?
Карицкий снует среди поверженных, что-то спрашивает, услужливый собровец, недовольный то ли ответом, то ли позой лежащего, без раздумий заезжает ему кованым сапожком между ног.
— Ты еще кобенишься, падла! Я щас выну из тебя печенку и заставлю соседа ее сожрать.
«А город подумал — ученья идут», — мелькает у меня мысль. Слава те, Боже, что населения здесь маловато, а те, кто что-то узрел, ретировались подальше. Откуда им, грешным, знать, кто здесь на самом деле бандиты.
Операция завершена в поразительно быстрые сроки, я уж не говорю об эффективности. Представители обеих враждующих группировок (а у меня нет сомнения, что здесь «южане» и «северяне», вперемежку жующие асфальтовые испарения) плачевны и смешны. Их хваленость, надменность и крутизна сдохли и нюхают вонь собровских сапог в непотребном испуге. Одна сила обломилась о более страшную силу, освященную законом, и превратилась в грязь.
Порассуждать бы как-нибудь на досуге: отчего, имея такую сногсшибательную мощь, государство не в состоянии справиться с организованной преступностью? То, что я вижу, дает все предпосылки для успеха в этом деле. Собровские монстры — да перед ними любое бандитское кубло все равно что неоперившиеся цыплята перед волчьей стаей.
Но — недосуг. Карицкий машет мне зажатым в руке стволом. Мол, топай отсюда. Кино кончилось. Начнем работать. Я машинально делаю первые шаги и в этот миг краем глаза вижу что-то, что стопорит меня. К черту собровскую кашу и ее кулинаров, во мне включается профессиональный счетчик. Да, я узрел знакомую фигуру. Она в паре с кем-то, незнакомым мне.
Я понимаю: эти двое — группа прикрытия. Они были на своем месте, если случись что. Но случилось менее кровавое, но более ужасное. И группа осталась не у дел, но и на свободе. Она пытается ретироваться.
Он узнал меня, как я узнал его. Наши взгляды схлестнулись на долю секунды.
Артем Бурдовицын!
Именно он прозябал с напарником у набережной канала Грибоедова. Видимо, он появился недавно, как раз в разгар операции захвата, иначе он меня был бы обязан засветить.
Они судорожно что-то чирикают по мобильному телефону, но я уже бросаюсь к ним.
— Вадим! — кричу я на ходу, — еще одна сладкая парочка, упустим, к хрену тебя.
Двоица шарахается в разбег. Вадим уясняет, что к чему, с полукрика и, бросив все, мчится наперерез незнакомому мне индивидууму, явно с «северной» окантовкой.
Черт возьми, как мы прохлопали. Ведь мы были обязаны учесть, что «северные» могли выставить прикрытие. Однако мы были слишком увлечены зрелищем на площадке за собором. И если это не сгубило операцию, спасибо провидению, то теперь это может сгубить дальнейшие планы.
В любом случае двойка прикрытия не имеет права улизнуть от нас. За Вадимом в сторону улепетывающего незнакомца бросается один ретивообразный собровец, и я в душе не завидую беглецу, особенно когда его поймают. Я же сам не выпускаю из поля зрения Бурдовицына.
Он мчит к Гороховой. Вдоль набережной я его хорошо обозреваю. Мы с ним, как это я уже заметил ранее, почти что одной комплекции. Для сравнения этого недостаточно: я дважды в неделю жму по сто двадцать кг и бегаю кроссы (никто меня особо не заставляет, но мне нравится держать себя в форме), а что может противопоставить Артем? Может быть, у него есть спортивное начало, но насколько оно атрофировано балдежами в кабаках? Скоро выясним.
— Стой, Артем! — ору я на бегу.
Вместо разумного повода остановиться и поднять руки Бурдовицын ныряет под арку. Через пару секунд я влетаю под ту же арку. Глухой двор. Три парадных.
Я вытаскиваю из предплечья ствол.
— Артем, выходи по-хорошему, мне не до шуток.
Молчание. Где же он, затаился? Я ведь не могу проверять парадные по очереди, он может оказаться не в той, где я промышляю охотой, и выпорхнуть. Я раздумываю, держа под наблюдением все три парадные. Пот сочится в глаза. Я прислоняюсь к сырой стене дома. Нам нечего делить, глупец. Тебе отсюда не выйти, я уверен, что в мою сторону уже бегут собровцы, не утолившиеся первыми результатами сафари на таких отморозков, как ты, Артем.
Скрипнула дверь правой парадной, и оттуда чересчур бойко вышла заджинсованная девушка. Я замечаю в ее лице нечто вроде испуга и неуверенности. Этого мне хватает. Я вскакиваю в парадную и... замираю. На площадке первого этажа стоит фигура (соображаю, что это Артем), и в ее руках в мою сторону направлен ствол.
— Стой, мент сраный, — шипит он. — Еще шаг и кончу.
Господи, я мог приговорить его сразу, мой палец на спусковом крючке. Господи, он мог бы и не болтать, а сразу пустить мне пулю под ребра или меж глаз.
— Дурак ты, — сиплю я, пряча ствол в карман. — Паршивая дрянь, ублюдок, сука!
— Не подходи! — верещит он и водит пистолетом. А ведь в таком состоянии выстрелить — все одно что пописать.
Я стою. Я даже не думаю о сыне, я не думаю о Нине.
— Брось, Артем, — устало оседаю я на ступеньки. — Это дешевое жлобство.
— Отпусти меня, не забуду, — лает он.
Я пристально смотрю на него, замученного, запуганного погоней. Я знаю, что... Но у меня нет слов. Операция регионалов, в конце концов, их дело. А Артем мне необходим. Он мне должен довериться. Это крамольная идея, но нужно же мне на что-то ставить, если я хочу раскопать свое дело!
А Вадим? Что он подумает обо мне? Но выбирать некогда.
— Уматывай к ядреной фене, — говорю я. — Я тебя не видел. Стой. Пушку гони сюда. Я сам ее выброшу. Да не бойся, даю слово.
Он мешкает, он боится отдаться мне.
— Да поскорее, кретин, — хриплю я.
Видимо, во мне он видит что-то, что приказывает ему подчиниться. Он спускается вниз, и на мою протянутую ладонь ложится тяжесть оружия.
— Услуга за услугу, Артем. Завтра я буду тебя ждать в Румянцевском саду около полудня, один. И мы поговорим откровенно.
Он затравленно смотрит на меня. Потом выдыхает:
— Заметано.
— Я тебе верю, Артем. Топай...
Он исчезает.
Я закуриваю и медленно выхожу из подъезда, из арки — на набережную канала. Ко мне подбегают два собровца и один в штатском. Регионал.
— Того замели, — информирует меня штатский. — А твой где?
Артемом уже не пахнет. Может быть, он пережидает в соседнем доме. Мне это неважно.
— Ушел, паскуда, — вру я. — Слинял на тачке. Видно, ждала.
Собровцы сопят и смотрят на меня, как на дошкольника. И черт с ними. Регионал в штатском чешет репу. Все вместе мы идем обратно к Казанскому собору.
В моем правом кармане пушка Артема. Не исключено, что я выброшу ее в речку. Не исключено — спрячу в могиле...

IX

Откровения на фоне городского ландшафта

Домой я попал очень поздно, выпотрошенный усталостью и впечатлениями от предварительных допросов доставленной в РУОП клиентуры. На прощание Карицкий, пристально поглядев на меня, изрек:
— А все же ты отпустил его.
— Да, отпустил, — не стал я врать Вадиму.
— Под свой интерес или как?
«Или как» стоит понимать, что я струсил. Мне не следует обижаться на Вадима, это все от нервов и запарки, все-таки не пескарей на удочку ловили.
— Под интерес. Завтра мы побеседуем без свидетелей.
— А не обманет он тебя?
— Не знаю, — вздохнул я. — Все может быть.
— Ладно, не расстраивайся, у нас вон сколько этих олухов, заставлю кукарекать, если не дадут адресочка твоего кореша.
...Я сразу бухнулся в постель. Слава Богу, что есть человек, который меня понимает, и этот человек водит нежной ладонью по моему плечу, помогая скорей заснуть. Единственное, что я могу сделать завтра для семьи, это забрать пацана с собою в Румянцевский сад. Пусть порезвится, а Нина отдохнет от своих мужиков.
...День выдался, как по заказу. Запоздалое бабье лето рухнуло на город, слизав с бледных тел кожу курток и ткань плащей. Я с удовольствием ограничиваюсь костюмом, но на сына это не распространяется.
Румянцевский сад заполнен бабулями, колясками, разноцветной детворой, криками, визгом, карканьем обалделых ворон.
С трудом выбираю скамейку незаметнее и с хорошим обзором. Моему подрастающему поколению не нравится покойное сидение, его тянет к орущей и бегающей детворе. Выслушав мои наставления (не ползать по лужам, не ползать на коленках, не обижать девочек и не пропадать из поля моего зрения), Сизов-младший улепетывает со всех ног.
Артема я не вижу. Время 12.05.
Я уважаю пунктуальных людей, но не могу требовать сего от таких, как Артем. Дело его совести явиться сюда. Впрочем, насчет совести у такого темного элемента, как Бурдовицын, я могу попасть впросак. Он запросто может сейчас торчать в какой-нибудь пивнушке и потешаться над ждущим его опером. Что же, с его точки зрения на жизнь, он будет прав. Ибо такая у них правота. Чего там мне объяснять, что его ждало бы в РУОПе, где на него, что чихнуть, завели бы дело по 218-й за ношение огнестрельного оружия — как повод для задержания, а потом бы начали разматывать по жилам, как это случилось с недобрыми из вчерашних архаровцев, питавших слабость к стволам. Я спас его от статьи и жестких тисков регионалов. Я спас его не потому, что он мог пустить мне пулю в лицо — это он мог бы успеть сделать до моего предложения. Я спас его не потому, что озабочен его перевоспитанием на общечеловеческую мораль. Больно мне надо возиться с этим акселерированным балбесом. Я спас его, ибо он мне нужен. У меня нет больше подходов к источникам информации. А если Бурдовицына не потянет на откровенность, то в моем туннеле просвета не дождаться. Время 12.10.
Что ж, не придет, так не придет. От меня не убудет. Верю в человечество я не потеряю, у меня ее и так осталось на десяток самых близких. Парень нагуляется на свежем воздухе, и то ладно. Я закуриваю к вящему неудовольствию дородной матроны, отхватившей задом четверть скамейки с подветренной стороны.
12.14.
Он бредет по аллее, чуть ссутулясь, будто его тяготит солнечный свет, растекшийся по его квадратным плечам. Я встаю и иду навстречу. Уши матроны завянут, если она подслушает хоть часть нашей беседы.
Мой пацанчик скачет с ватагою сверстников вокруг обелиска с гордой надписью «Румянцова победам».
— Здрасьте.
— Привет, Артем. — Я подаю ему руку. — Точностью ты не страдаешь.
— А мы договаривались около полудня, а это растяжимо, — вяло огрызается он.
— Пусть будет так.
Вид у него помятый, не в смысле одеяния, но в смысле морды. Он достает из кармана куртки бутылку пива, откупоривает и пьет ровно половину.
— Будете?
Я отказываюсь. Очевидно, браток вчера испереживался и успокоил себя алкогольной начинкой. Что ж, это уголовно ненаказуемо и по-российски общепринято утолять печали своя в вине.
— Как они там? — Артем смотрит в сторону.
— Да никак — Я понимаю, о чем идет речь. — Привезли, рассортировали: «южных» направо, «северных» налево. Изъяли четыре ствола с пальчиками. Пальчики на экспертизе, и я не завидую, если они всплывут.
— Бить? — Артем напрягается, точно важнейший вопрос в истории его развития.
— Ну, особо отмороженных пришлось пощипать за печень, но до свадьбы заживет.
— И долго их продержат?
— Кто увязнет, тот, может, и долго протянет на нарах, а так по закону до тридцати дней можем парить, вы же не с полки детских игрушек. Опять же, профилактика. Посидят, поразмыслят, успокоятся. Мне-то до одного места, что вы друг друга перещелкаете — северные, южные, восточные, западные. Да хоть до победного конца, до полного истребления. Меня задевает, что при этом невинные люди пострадать могут.
— Спасибо на добром слове, — кривит губы Артем.
— А что ты хотел? — удивляюсь я. — Чтобы я посочувствовал? Парень, для этого необходимо пахнуть, а не вонять. Для начала.
— А я, что ль, виноват, что у нас страна вонючая? — дергается Бурдовицын. — А жить хорошо каждому хочется.
— Да, — соглашаюсь я. — Парадокс нашей любимой Отчизны в том, что дерьмо в ней вольготничает, а сверххристианское терпение народа отдает быдлятиной. И здесь никто из нас изменить что-либо по большому счету не может. Ну, а по малому — я как могу сдираю это дерьмо. Впрочем, я не намерен пускаться с тобой в дискуссию по этому поводу. Ты задал мне все свои вопросы?
Артем утвердительно кивает.
— Тогда отвечай на мои. Учти, перед тобою не мент, жаждущий твоего раскола, но человек, желающий докопаться до причины убийств. Пусть мне не жаль убитых, но я должен, понимаешь? Такая моя доля. И мне нужна твоя, нигде не запротоколированная помощь.
— А все это нигде не всплывет? Останется меж нами?
— Даю тебе слово. А если что всплывет, то гарантирую твою непричастность к этому.
— Хм, никогда не думал, что буду содействовать, и кому! — Артем глупо хихикает.
— Полегче, дурак, — сердито обрываю я. — Как замарался Занеза в вашей майской разборке с «кавказцами»?
— Кровушка троих черных на нем имеется.
— Он работал с командой?
— Да.
— Кто входил в нее?
— Сам Занеза, Близняк, Хмель и Душило.
— О двух последних подробнее и без кличек.
— Хмель — Хмельков Олег, каратист, бывший десантник. Душило — Ванька Душков, тупой баран, ему бы поцапаться с кем ни попадя.
— Ты сам участвовал в мае?
— Нет, честно нет. Я уезжал в Новгородскую область бабу хоронить, когда все это пошло.
— Откуда осведомлен?
— Да братва ж треплется. Че там. В сауне о чем вякать? Оно под кружечку и вспоминается.
— Что знаешь конкретно о троих замоченных «кавказцах»? Как происходило?
— Да Хмель бакланил, а насколь правда — не знаю. Короче, стрелку забили они на кабак. Те черные вроде гуляли там с бабами. Дожидались у входа и откинули. Кажись, одну из баб в живот еще зацепили.
— Кто стрелял?
— А у всех пушки на руках были. Чтоб верняк. Даже у водилы пест был весь в гари.
— А кто водила?
— За рулем, сказывали, если помню, был этот, Близняк.
— Задача команды Занезы была только в ликвидации тех троих?
— Наверно, откуда мне знать. Спустил пахан указку, они и исполнили.
— Не слышал, не трепалась братва, был ли кто из команды знаком с теми тремя «кавказцами» раньше?
— Нет, не слыхал. Скорей всего, они их не знали. Да какая разница, если старшой приказал — значит приказал. Тут не ерепенься, не то сам дамкой станешь.
— Ну, насчет паханов ты загибаешь. Моченые у вас паханы, не нюхали еще тюремной параши.
— Да мне что. Они над нами, и дело с концом. Называют их паханами, ну и на здоровье.
— Хорошо. После того, как ты вернулся, мировая была подписана. Возникали ли после этого «кавказцы»?
— Не, вообще ништяк. Не слышно, не видно. Ни мы их не трогаем, ни они нас. Мы вообще в осадок выпали, когда узнали, что они разделались с Занезой, Аленкой, а потом и с Близняком.
— Откуда ты знаешь, что это «кавказцы»?
— А кто ж еще? Кому еще это надо? Они ж, пацаны чернорожие, хитрые, затаились, дождались, когда у нас расслабуха пошла, и исподтишка. Наши только так и думают. Да сам посуди: шлепнули Занезу, Близняка, значит, дальше чья очередь — Хмеля и Душилы. Они мстят за тех троих, не иначе. Но и мы не из простых.
— Может быть, в той порешенной троице «кавказцев» был кто из неприкасаемых?
— Не знаю, мне все одно. Черный он и есть черный, я их не различаю, как и тараканов.
— Да, Артем, с интернациональным воспитанием у тебя сложности, — замечаю я.
— Да мне по хрен, пусть убираются назад в свои пещеры или там горы. Здесь и без них есть кому что делать.
— Ну да, меньше конкурентов на большой дороге. Ваша банда чем лучше? Цветом кожи? Все равно цвет душ у вас одинаков, так что относительно тараканов это вопрос спорный. Так говоришь, ваша братва смекнула, что следом заказали Хмелькова и Душкова? И что?
— Ну, этих хрен слопаешь. Крутые ребята. Приняли меры, их не достать.
— Значит, вы опять начали войну с «кавказцами»?
— А то как. Что мы им — спускать будем наши потери? С какой стати?
— Черт возьми, какие народные мстители, даже тошнит. На Большой Морской — ваши все организовали?
— Э, тут я тебе ничего не скажу. О прошлом — пожалуйста, а что теперь — молчок. Ничего не знаю.
— Боишься, что задницу оторвут, ежели узнают, что стал осведомителем? Брось, не темней рожей, я шучу, а шутки у меня ментовские, сам знаешь. Ладно, о нынешнем ни вопроса.
— А че еще?
— А что в ваших кругах бандитско-северных толкуют про Алену?
— Да все ж ясно, как день. Аленка там нарисовалась невзначай, и ее заморозили как нежелательного свидетеля.
Что-то подобное о нежелательном свидетеле я слышал. Поразительное сходство мышления.
— И другой точки зрения на этот счет у твоей братвы и у паханчиков нет?
— Не слыхивал.
— Слушай, Артем, а за свою жизнь ты не боишься?
— А че мне бояться-то? Я ж в мае отсутствовал. Против меня зачем им яму рыть? То Хмель с Душилой пусть дергаются. Я никого не убивал, я чист. Я больше на стреме.
— Значит, не дорос еще до крови, молодец, ну пай-мальчик, хоть святых вноси. Ну и последний вопрос: вот эта команда в том составе, когда расстреливала «кавказцев» у кабака, в другом месте нигде не нашкодила? Допустим, с Аленой вместе?
— Нет, после мировой мы разбежались на лето. А последний раз собрались, отметились в июне значит, там Алена была — точно, я был, Близняк, Занеза, Душила, а вот Хмеля не было, он че-то с бабой своей повздорил и не приехал. Больше так не собирались, да, не собирались. Ну, а теперь уж и не соберемся.
— Славно вы отметились, что мальчишка задавили.
— Откуда знаете? Ах, да, понятно, вам положено знать. Да перепились тогда, а он с дедом своим на дорогу зачем вылез?
— Так, выходит, больше в том составе команда Занезы нигде не светилась.
— Да чтоб я сдох, — сдуру крестится Артем.
— Ох, не накличь, идиот, беды на себя, — назидательно говорю я. — О'кэй, спасибо за помощь. Можешь быть свободен.
— Есть, господин командир, — осклабилась эта орясина.
— Артем, вроде ты еще и не полный дурак, а так, полудурок, и соображать в состоянии, — интересуюсь я. — Не надоело тебе вот так жить?
— А что, жить вот как эти бабули и дедули, — Артем зло кивает на скамейки, — давясь голодными слюнями у киосков, побираться по помойкам и шерстить пустым кошельком — лучше? Пахать у станка и полгода не видеть зарплаты — лучше? Уволь, не надо. Можешь считать меня полудурком, но копейку я имею, и как она достается — мои проблемы. А ты считай себя честным и будь довольным, когда увидишь по телику сытую харю кого-нибудь из нынешних отцов народа, какую лапшу они тебе вешают. В гробу я все это видел. Я, правда, дураком себя чувствовал, когда глядел на таких румяных, улыбчивых, и ощущение было — что я только что у них отсосал. Хватит, пусть отсасывают другие. Может, кого это и устраивает. Прощай, мент.
Он резко отворачивается и уходит. И я не знаю, что ему возразить. Не могу возразить, ибо мне не сломить его убежденность.
Я окликаю сына — в нем заложена моя правота: «Пора домой, сынуль».

Х

Хроника стратегической версии

— Ба, кто нас посетил, — шипит злорадно государь отдела прямо перед всем личным составом, потеющим на оперативке, точно узрел не мою персону, а явление Сильвестра Сталлоне.
— Прошу прощения за опоздание, — скромно говорю я. — Разрешите присутствовать?
— Ну, ну, уважь, поприсутствуй, — неласково сопит Бондаренко, из вида которого я делаю вывод, что шеф не в духе.
Пока он разносит моих коллег-сыскарей со всей щедростью русской словесности за все свершенные и планируемые грехи и огрехи, я воспринимаю это как прелюдию бури над собственной головой и потому стараюсь особо не вникать в крылатую речь всевидящего. Мне и так воздастся, чего там растравлять душу. Лишь бы побольше запала было истрачено сейчас, до подхода моей очереди.
— Ну что, Сизов, — наконец-то я попадаю в поле грозы, после того как Бондаренко иссяк на прочих особах и изгнал их, — ты у меня регионалом заделался, там только и торчишь, сюда и носа не кажешь. Может, уже и рапорт о переходе за пазухой держишь?
— Рапорта нет, Николай Ефимыч, а вот в остальном вы, как всегда, правы. Закопался я в бандитской шелухе.
— И как? Поставь в известность непосредственного руководителя, — вкрадчиво просит мой Юпитер. — Хоть последним, да позволь узнать новости.
— Выходов пока ни на кого нет. Прорабатываю версию.
— Гляди-ка, — хлопает себя по ляжкам Бондаренко. — Валяндался две недели, и — никаких выходов. Меня трясут, как грушу, а он частным детективом версию прорабатывает.
— У меня, между прочим, Николай Ефимович, помимо этой троицы трупов есть и другие умерщвленные, и часть из них, как вам известно, «глухари». За них вы меня как-то не пилите, — изображаю я обиженного.
— Заруби себе на носу, умник: есть те трупы и есть эти трупы. Понимаешь разницу? — назидательно объясняет мой цезарь.
Доходчиво. Яснее не сказать. За одних покойников тебя пожурят где-то в конце отчетного периода, за других — штаны снимут и высекут. Табель о рангах в нашей любимой державе распространяется и на тот свет.
Бондаренко что-то услыхал из моего бормотания и снисходительно роняет:
— Вижу зачатки разума. Для дослужившихся до майора это уже неплохо.
Я не перечу. Полковникам виднее.
— Ладно, вперед. У меня через час доклад у Первого, может спросить и о твоем деле. — Он смотрит на часы. — Время пошло.
Моя версия. Стратегическая, как я для себя ее вычленил. Из остальных, хилых и безвольных, как замполиты после торжественной части собраний.
Итак.
В мае сего года возникает напряженка между «северной» и «кавказской» группировками относительно раздела сфер влияния в гостиничном бизнесе. Полюбовно конкурентам договориться не удалось. Возник естественный вариант предъявления прав — кровавые разборки.
На одной из них была задействована бригада Занезы в составе его самого, Близняка, Хмелькова и Душкова. Криминальный квартет справился с полученным заданием выше всяких похвал: трое «кавказцев» были приговорены на месте.
Разумеется, информация эта получена из оперативных источников, и доказательств, каких требует наша гуманная юриспруденция, дабы привлечь киллеров к ответственности, не имеется. Но я ей доверяю.
Погибшими, по полученным данным, оказались — Тофик Байрам-оглы, Мехти Апасов, Исраил Рагимов. Ранена была подружка Апасова — Таисия Новожилова (использовалась как подстилка, не более). Потерпевшие — уроженцы Азербайджана, у нас обитали под затянувшейся временной пропиской года два. Причастность к «кавказской» преступной группировке установлена. Конкретного криминала за ними нет. В натуре, конечно же, он был, но бдительность правоохранительных органов его не достигла. Гадать уже поздно, ибо все равно к суду привлекать некого.
В ответах на запрос в МВД Азербайджана относительно характеристик самих погибших, а также родни и связей, ничего тянущего на зацепку практически нет. Байрам-оглы — из какого-то горного аула, воспитывался бабушкой, родители умерли от какой-то болезни. Братьев и сестер не имел. В приятельских отношениях состоял с рядом одноклассников, но все из них никуда из села, то бишь аула или как его там правильно, не отлучались и ныне работают. Таким образом, мстить за Байрам-оглы некому.
Апасов ни в чем предосудительном также не замечался. Средние способности, шлялся по райцентру без определенных целей. Попался на какой-то драке с местными крутыми и был вынужден слинять в Россию. Понятно, был подобран здесь. Думаю, с Апасовым все предельно ясно. Не того поля ягодка, чтобы кто бушевал неистовым чувством отмщения за его бесславную кончину.
Рагимов, в общем-то, тоже из разряда тех, о ком, поплакав, забывают. Однако есть один момент. Старший его брат с египетским именем Анвар (а может быть, и не египетским, но к делу сие не относится) отличался нежными чувствами к младшему, равно как и к двум еще меньшим сестренкам. Во времена оные участвовал в боевых действиях в Афганистане. Имел контузию.
Совершенно не исключено, что Анвар Рагимов способен обуреть желанием отомстить за младшего Исраила. Имея афганский практический опыт смертоубийства, решиться на отмщение неразумным «северным хазарам» за брата не так и сложно. При этом, зная отношение самих «афганцев» к юному бандитскому поколению, приученному мочить из-за угла и в потемках, но не владевшему пороховой гари в действительных схватках с алалакающими и исходящими слюной ненависти «духами», легко предположить, что Анвар Рагимов мог запросто наплевать на уставленный мир между «северными» и «кавказцами», ибо для него куда важнее закон кровной мести, которому срок — века.
Привлекает здесь и другое. После похорон брата Анвар Рагимов подался неизвестно куда, и о его местопребывании ни родне, ни друзьям не известно. Или делают вид, что не известно. Пойди проверь, особенно при нынешних командировочных расходах.
Таким образом, наиболее вероятно следующее: появившись в городе, Рагимов-старший узнал о тех лицах, которые непосредственно отличились в превращении Рагимова-младшего в покойника. Сделать это было, ежели и трудно, то не настолько. Сведения о «северянах» он мог получить у тех же «кавказцев». А после выйти на какого-нибудь «северного» ботальника, купить его или прищучить в темном углу. Возможно, сами «кавказские» дали ему помимо наводки и своеобразный карт-бланш на отстрел убийц брата и компании, деликатно отойдя в сторону, дабы не мешать человеку заниматься сытым ремеслом, к тому же будучи связанными мирным пактом с «северными».
Рагимов — одиночка. И он стал претворять задуманное в жизнь. Здесь, кстати, вяжется и то, что мое трупное трио превратилось в таковое необычными способами, то есть такими, которые не предусмотрены в арсеналах обычных бандитов.
Стыкуется и то, что Алена Барышева стала при таком раскладе случайной жертвой. Рагимов, если это был он, мог убить ее или в порыве одухотворения местью — за компанию, или от помутнения в контуженной башке, оказавшейся в привычной памяти кровавой слепы, или оттого, что Алена поведала бы о нем остальным дружкам Занезы и тем бы осложнила задачу ликвидации остатков бригады Занезы.
Из всех проанализированных материалов дела Рагимов — наиболее перспективный след. Здесь присутствуют мотив, логика убийств, способы, умение.
По факсу получена фотография Анвара Рагимова из МВД Азербайджана, и если будет дана санкция, его физиономия появится в нагрудной книжке всех постовых и участковых, не говоря об остальных силах нашего ведомства.
Исходя из предложенной версии, убийца — Анвар Рагимов, мстящий за смерть брата, предполагается следующее.
Он находится в городе. Скрывается. Готовит убийства двух остальных подельников Занезы — Хмелькова и Душкова. Вряд ли он уедет, пока не узрит их бездыханными. Однако может затаиться.
В пользу версии говорит также и то, что «северные» заподозрили неладное. В частности, либо пронюхали, либо доперли скудными умишками, что «кавказским» известно, кто скрывается за убийствами Занезы, Барышевой, Близняка. Пусть они в стороне, но земляческие узы ведь не оборвать. Рагимов мог просить «кавказских» о какой-нибудь помощи, например, помимо вышеизложенной — относительно участников расстрела его брата, — о предоставлении «хаты» и прочих мелочах, в чем, разумеется, ему бы не отказали.
«Северяне» были обескуражены. Получалось, что, несмотря на подписанный мир, «кавказские» скрывают и подкармливают у себя мстителя. А как же быть с гарантиями «списанной крови»? Да, в их мирном договоре указано, что члены обоих преступных кланов отказываются в обозримом будущем вспоминать со стволами в лапах о майском недоразумении. И «кавказские» формально чисты, ведь не их членом осуществлялись убийства, а мало ли какие соратники движения возникают на пути развития.
Поэтому логичным было возобновление военных действий. «Северные» устремляются в кафе, где отдыхают «кавказские», учиняют там допрос, а когда их посылают подальше, боле не церемонятся. «Кавказские» оставляют на месте побоища прирезанного джигита, забирают раненых и обращаются в бегство. Не особо мешкая, они информируют о своих ответных шагах юрисконсульта «северных» Гельфонда, чему был свидетелем и я, и тут же проводят очередную акцию возмездия, в результате чего вызванная пожарная машина до обеда кропила асфальт у «Золотой подковки».
Дальнейшей эскалации напряженности помешали бравые регионалы при моем скромном участии. Они вовремя перекрыли две тачки «северных», наполненные взводом «чистильщиков», которые пламенели желанием превратить в руины джип с «кавказцами» (а может быть, на всякий случай и сам Казанский собор), что дожидались мзды от облагодетельствованных услугами бизнесменов середины Невского.
Кровопролития не произошло. Регионалы толково втолмачили задержанным бойцам обоих фронтов, что те ошибаются, если считают себя главными бандитами в городе. Чтобы удостовериться в сей ошибке, достаточно внимательнее поразмыслить, где они оказались. И (это было неофициально и доверительно) если отстрел на законных основаниях всякой криминальной пересотицы, возомнившей о себе, пока и стопорится, то лишь по причине полуживого президента и его пластилинового окружения в Кремле. Но ведь это — дело времени, а посему судьба бандитов — дело случая. Однако можно проявить инициативу, и она будет разрешена самым добросовестным способом, ежели возникнет хотя бы еще одна кровавая разборка. Конкретно — между «северными» и «кавказскими».
После этого отеческого внушения задержанных частично отпустили восвояси, частично припарковали в Кресты. Там думается лучше.
Что из этого может поиметь Рагимов? Ничего хорошего. «Кавказские», скорее всего, попросят его убраться поскорее и не высвечивать их клан. Рагимов, вероятнее всего, ускорит задуманное, после чего ускользнет в родимые края, пока его не успеют выдать «северным» на расправу, чтобы избежать новых осложнений во всех вариантах: и с «северными», и с исполнительной властью в форме.
Отсюда: чтобы взять Ратимова, мы должны устроить засады в местах, где скрываются Хмельков и Душков. Сейчас уточняются эти места, ибо по месту прописки оба — и Душков, и Хмельков — не проживают. Это установлено. У родственников их тоже нет. Вероятные их лежбища мы можем засечь в лучшем случае в течение суток, максимум — двух. Но упредим ли этим убийцу, если он уже в пути?
Мной отрабатывается вариант и третьей силы. Иными словами: кому было выгодно посредством данных убийств вовлечь в новую войну две группировки. Анализ не подтвердил наличие этой третьей силы, или же она так замаскировала себя, что имеющимися у меня полномочиями и средствами демаскировать ее я не в силах.
Такова общая ситуация.
Из конкретной работы по убийствам:
По Занезе никаких дополнительных показаний, свидетельств и материалов нет. Вне сомнения, убийца отлично использовал все обстоятельства, сопутствовавшие его инкогнито.
По убийству Близняка. Оперативным путем установлено точно, что в день отравления Близняк покупал бутылку пива «Балтика № 4» в киоске, расположенном в ста метрах в левую сторону от своего дома. Продавец, молоденькая девчушка, опознала Блиняка по фото, правда, вспоминала долго. По накладным данный сорт пива значился в тот день. Вся партия пива — 10 ящиков — поступила из посреднической фирмы «Агро», на что имелась документация, соответствующие сертификаты продукции.
Отравленное пиво здесь исключается. Бутылка с ядовитым сиропом либо была продана Близняку продавцом в результате предварительного сговора, либо каким-то образом подменена с настоящей в пути следования Близняка домой.
Девчушку отработали по полной программе, включая и скрытое наблюдение. Ее можно вычеркнуть. К убийству Близняка она не причастна.Остается — подмена.
Кто и каким образом? Если Рагимов, то ему надо было умудриться осуществить сию операцию. Вряд ли Близняк пошел бы на близкий контакт с человеком — по внешности явным «кавказцем», тем более после убийства Занезы. Однако Рагимов мог кого-то подговорить, подкупить? Да, но при этом он должен был бы объяснить свои действия, сослаться на розыгрыш или нечто подобное. В этом направлении пока глухо.
Подводя итог. Нельзя стопроцентно утверждать, что убийца — Рагимов, но на сегодняшний день версия «Рагимов» наиболее реальна.
— М-да, за неимением лучшего, — морщится Бондаренко. — Покажи-ка мне фото утверждаемого тобою вендетчика.
— Я не утверждаю, я допускаю, — поправляю я, передавая снимок.
— Ну и фэйс, ничего святого, — резюмирует Всевидящий. — Такой может, может, может. Ладно, я распоряжусь, чтобы размножили.
Он барабанит пальцами по столу, а я хочу убраться в свой кабинет.
— А Барышеву ты не понравился, — неожиданно изрекает мое начальство.
— А я не красна девица и не чек на миллион долларов, чтобы нравиться, — огрызаюсь я. — Поменьше бы темнил этот Барышев, куда как легче бы разматывать пришлось.
— Ладно, свободен. Топчи эту версию, она жизнеспособна. Сейчас главное — как можно быстрее выяснить, где хоронятся эти два ублюдка. Мне безразличны они оба, но на эту наживку должны же мы в конце концов поймать злодея. Иль я не прав?
— Да когда вы были не правы, Николай Ефимыч, — с чувством восклицаю я. — Разве если жену тешите, отдавая зарплату до последнего рубля, но ведь на такую глупость вы не отважитесь.
Пока Всемилостивейший вникает в то, что я сморозил, я спешно откланиваюсь и покидаю кабинет.
Кстати, кстати, а ведь не за горами и зима. Конец октября, а как похолодало. Ночью заморозки уже до минус восьми—десяти, не сегодня-завтра законопатит наше грешное темя земли белым.
Насколько непорочен снег, если на нем будет алеть пятно теплой крови? Насколько он безразличен к тому — чья кровь?.. Неужели я что-то предчувствую?

XI

Несчастный случай, в котором я очень сомневаюсь

Исков, засранец, взял больничный (вернее сказать — купил) и отлеживает бока на домашнем стационаре, отвлекаясь от рутины будней. К телефону благоразумно не подползает, и все переговоры я веду через его какую-то подругу, которая не удосужилась назвать свое имя. Кончается это тем, что я желаю ей купить для гриппующего страдальца газету «Реквием» и всучить ему, чтобы невзначай изучил расценки обрядовых и похоронных услуг, а гроб я самолично изготовлю из картонных папок с надписью «Дело №...», после чего бросаю трубку.
Я уверен, что этот праведник закона очухается как раз к 10 ноября, дабы угоститься на щедрой халяве нашего праздника. Если же этого не произойдет, то случай с Сережкой Исковым действительно клинический и надо навестить его после.
Разоренов строчит новую объяснительную. Вчера он упражнялся в стрельбе по живым мишеням и весьма удачно. Если убрать из его лексики всю ненормативную, коей он нынешним утром жирно сдобрил свой рассказ о происшедшем, то в сжатом виде получится так:
«Находясь в отгуле после суточного дежурства, я (то есть он — Алексей Разоренов) около 16.30 отправился в парк подышать свежим воздухом. Табельное оружие имел при себе, так как всегда его при себе имею. Во время движения по пересеченной местности парка, заполненной детьми и бабками, радующимися жидкому месиву первого снега, я обнаружил мужика с бультерьером. Оба были без намордников и вели себя слишком вольно. Мужик покачивался, из чего следовал вывод — он нетрезв. Я сделал ему замечание. Мужик отреагировал нагло: «Что хочу, так и делаю, пошел на...» Тварь, бывшая рядом с ним, оскалила мерзкую пасть. Я бы не стал усложнять ситуацию и, стерпев, ушел бы, помня о чутком отношении ко мне инспекции по личному составу. Но невдалеке весело прошелестел какой-то карапуз, и взвинченный мужик и его четверолапое отродье, видимо, почувствовали и в карапузе некую обиду для себя. Я не слышал точно, что вякнул тот кретин, но его буль помчался к ребенку. Тот запищал от страха. Раздумывать было некогда. Правда, я успел еще крикнуть владельцу собаки, что пуль у меня хватит и для его балды. В географическом отношении я был как раз между подкошенным от страха мальцом и несущимся на него зверем. С расстояния в пять метров я не промахиваюсь. Буль перекувырнулся в последний раз в воздухе и с продырявленной мордой шлепнулся в полуметре от намеченной жертвы, ибо я не думаю, что собака хотела порезвиться с малышом. Да, звук выстрела оказался очень громким. Население парка всполошилось, и кто-то вызвал наряд. Я же подошел к опешившему и трезвеющему вдовцу убитой мной суки и вежливо высказал все, что думаю о нем, намекнув без приличия, что на первое место в очереди следовало бы поставить его. Он заорал, что его любимая собачка никого в жизни не обидела и что мне это дорого обойдется. Я ему возразил, что поздно судить о ее миролюбии, а насчет дороговизны — это скорее коснется сейчас его здоровья. Наш диспут прервал наряд, коему я и сдал труп буля и живого обладателя этого трупа...»
— Правильно сделал, — зевает Федоров. — Но для полноты справедливости нужно было все-таки мужика пришить тоже.
— Ты чист, Алеха, — успокоил Разоренова Красавин. — Согласно известной тебе статье Закона «О милиции», ты действовал сообразно с обстановкой. Тебе бы инициативный рапорт следовало изобразить, а не объяснительную. За это премия должна светить.
— Премия, размечтался, — саркастически гыркает Федоров. — У Алехи «неполное служебное». А вообще-то премия не помешала бы, а то что-то тоскливо в нашей берлоге становится.
Я не успеваю внести свою лепту в обсуждение поступка Разоренова, хотя всецело его одобряю, потому что меня — к телефону.
— Алло, Сизов? Здорово, хрен. — Я узнаю Андрея Нетесова из наружной службы. — Живо собирайся, обнаружили мы схрон одного из твоих птенчиков. Машина перед воротами, давай поторапливайся, все обсудим в дороге.
Нетесов звонил мне по радиотелефону. Ноги в руки, сигарету я выкурю в присутствии некурящего Нетесова.
Я плюхаюсь в «шестерку», и мы рвем с места. Нас пятеро: еще трое ребят, включая и водилу из опергруппы.
Наша задача сводилась к следующему. Найдя скрывающегося Хмелькова или Душкова, мы открываемся перед ними. В противном случае с засадой дела тугие. Наживка должна сидеть на месте и не ерепениться, коль хочет жить. Пусть у нее и бандитская начинка, но мы стерпим и эту вонь, потому что это наш шанс подловить убийцу. Разумеется, лишь в том случае, если моя версия верна. При ином варианте тот же Хмельков-Душков через пару недель будет трепаться средь своих болванов, как его охраняли менты. Представляю, какое это вызовет веселье в стане. Но я предпочитаю об этом не думать.
— Кого вычислили? — интересуюсь я, пуская струю дыма в затылок Нетесова.
— Душкова. Он ошивается на одной базе летнегого отдыха за Зеленогорском. Не думаю, чтобы за ночь он куда-то отлучился.
— Значит, вы его нашли вчера, скорее всего — вечером. А меня что ж не предупредили?
— Да ну тебя, Сизов. Стоило ломать тебе семейный покой из-за какого-то барахла. Поблагодарил бы за заботу, а не ругался.
Я с душевной теплотой пожимаю плечо сидящего впереди Андрея. Вот это я называю кастовой солидарностью.
— А как вычислили?
— Порылись в его связях, отыскали одну из любовниц. Присосались к телефонному номеру. Он ей как раз и отзвонился через трое суток. Скучает, жеребец, просит к нему на ноченьку. А с другой стороны наши розыскники проверили его пролетарскую юность и установили, что как раз на этой базе он когда-то трудился, истопником или кочегаром, или что-то наподобие. Так что все сходится. Ну разве мы не молодцы, а, сыщик Сизов?
— Я онемел от восторга в ваш адрес, — смеюсь я. — Конечно, молодцы и будете тысячу раз правы, если потребуете с меня стакан. Кстати, а любовница не помешает?
— Она собирается к нему на выходные.
К базе мы подбираемся к полудню — самое безопасное время, когда даже отъявленные душегубы меньше всего думают о своих небелых замыслах.
Дорога скользкая, гололед. Первые штрихи надвигающейся зимы за городом видны отчетливее. Снег под тусклым солнцем не тает, а блеклой простыней покоится у подножия сосен. Легкий морозец, кажется, похрустывает на губах. Чернота залива дышит в нас хладом сырости и неприязненности. И все же мы ощущаем себя бодро, вырвавшись из мегаполиса.
Двухэтажное каменное здание базы с деревянными пристройками видно как на ладони. Сосновый лес отступил от нее на полста метров, и, глядя на аккуратные скамеечки, запорошенные аллейки, перевернутую вверх дном лодку, чувствуешь, как приятно здесь в разгар летнего сезона.
Но сейчас — зябко.
Мы останавливаемся у пары столбов, символизирующих ворота. Выходим нарочито громко и весело, чтобы у Душкова (а если он в здании, то непременно нас уже засек) не возникло никаких злобных подозрений. Кто его знает, на что он способен: то ли пушку разрядить в нас, то ли упрятаться в каком-нибудь подполе.
— Что-то не топят нынче, — Нетесов кивает на сигару трубы кочегарки, не подающую и признаков дыма.
— А может, оно и так тепло внутри, — похлопывает себя по бокам один из опергрупповцев.
— Иван! — простецки орет Нетесов так, что на граничащих с территорией базы сосновых шеренгах происходит шевеление. — Душков, мать твою, принимай гостей.
Молчание.
— Душило, — пробую я свою глотку и тише добавляю: — Мудило, покажись из терема.
Результат тот же.
— Козел, — шепчет Нетесов, — боится высунуться. Не будем больше орать, а то скорее балтийского Нептуна из спячки растревожим, чем этого недоумка высвистаем. Пошли.
Мы подходим ватагой к порогу базы, и невольно рука тянется внутрь куртки, нащупывая сталь. Так оно все же надежнее.
Я трогаю дверь. Открыто. Мы переглядываемся с Нетесовым, он кивком головы оставляет двух ребят снаружи, а мы степенно, по-хозяйски входим в чрево базы.
Пустынный холл. Пожалуй, здесь холоднее, чем на улице. Нетесов остается сторожить холл — мало ли откуда может явиться Душков, — а я с опергрупповцем рассортировываюсь — он уходит по коридору направо, я рыщу в левой стороне.
Двери комнат закрыты, и, видно, они не открывались с середины сентября, когда отсюда убрался последний поток отдыхающих.
В самом конце коридора кухня. И здесь я обнаруживаю следы совершенно недавнего пребывания человека. В мойке грязная посуда с еще не окаменевшими кусками жареного мяса, застывших макарон и прочих объедков. Жрали, как минимум, вчера. У печи ведерко с углем. На большом кухонном столе у окна остатки последней, видимо, трапезы — недоеденная яичница на чугунной сковородке, крошки хлеба, полбатона с воткнутым в него ножом, стакан с застывшим пятном коричневого цвета на донце (по запаху — коньяк) и сама пустая бутылка из-под коньяка.
Если здесь обитал не дух, не привидение и не бомж, то остается только Душков. Где этот любитель коньяков, яичниц и расстрелов у кабаков?
Я отправляюсь обратно к холлу. Нетесов спускается по скрипучей деревянной лестнице со второго этажа. Все ясно — база пуста. Куда он мог сигануть, завидев нас, если не исчез вообще до нашего прибытия? Мы начинаем шарить по окрестностям. Рассматриваем внутренности пристроек, заглядываем в заиндевелые беседки. Никого.
— Куда мог свинтить этот баран? — нервничает Нетесов, чувствуя себя виноватым.
Возможно, мы добрались сюда поздно. Я не отзываюсь, топаю по дорожке из угольного шлака за кочегарку. Судя по всему, это тропка — через выгребную яму, сквозь дыру в заборе, напрямик, сквозь лес — к платформе электрички.
Если Душков слинял по этой народной тропе, то ищи ветра в поле. В сердцах я хочу плюнуть в выгребную яму и... застываю, пораженный, на ее краю.
На ее дне, среди смерзшегося дерьма, в покрывшейся налетом льда луже, нелепо скорчившись, валяется человек. Одного взгляда, чтобы уяснить — все человеческое ему теперь чуждо.
Черт возьми! Душков?
На мой зов мчится вся наша орда и, как вкопанная, замирает возле меня. Нетесов, поскользнувшись, едва не скатывается в яму.
Зрелище, конечно, не для слабонервных. Глубина ямы, на глаз, метра три, стенки из вертикальных шлакоблоков плотны и покрыты тоже ледяной коркой. По ним не выбраться наружу, если угодишь ненароком в этот мусорник.
— Ни хрена себе, — бормочет какой-то из опергрупповцев. — Как же его угораздило?
— Оступиться или поскользнуться, свалиться не проблема, особенно если в тебе пол-литра коньяка плещется, — говорю я мрачно. — Ори не ори, кого докличешься. Поплещешься в той жиже, покарабкаешься по тем стенкам и завоешь — а ведь ты пропал, паря.
— Блин, это точно Душков, чтоб я сам себя ненавидел, — хрипит Нетесов. — Петь, вызывай сюда оперативно-следственную зондеркоманду, пусть сами лезут в эту помойку.
Водила торопливо убегает к машине. Мы закуриваем, и каждый из нас молча предполагает, что довелось пережить попавшему в этот ледяной капкан человеку, кто бы он ни был, прежде чем его навеки сковала ужасная погибель. Такого и врагу не пожелаешь.
Настроение отвратное.
Пока не приехала орава, я внимательно осматриваю прилегающую к яме территорию. Никаких следов борьбы, возни и прочего такого, что бы указывало на присутствие кого-то еще. Вообще никаких следов. Все указывает на то, что потерпевший шел мимо ямы, поскользнулся и рухнул в нее. Или же — кто-то, если был кто-то, слегка подтолкнул.
Но для этого: а) необходимо было вывести сюда жертву, б) убедить ее идти этим путем, в) жертва должна была доверять тому, с кем шла рядом.
Пока ясно одно — мы опоздали...
Через час труп был извлечен. Я узнал Душкова. В общем-то, я как-то и не сомневался, что это будет он.
— Переохлаждение, — равнодушно заключил незнакомый мне судмедэксперт из местных. — На теле никаких повреждений не обнаружено, не считая содранных в кровь пальцев рук.
Бледно-фиолетовое лицо трупа перекошено отчаянием бессилия, и это бессилие подчеркивают страшные скрюченные пальцы. Ими он карабкался по стене и соскользал. М-да, лучше не смотреть, картина и так ясна.
— Когда наступила смерть?
— Ночью, где-то часа в три—четыре.
Я поеживаюсь. Это ж здесь было не менее, как минус двенадцать, а то и все пятнадцать. Сколько времени Душков сопротивлялся неминуемой и кошмарной участи?
Одет он был в легкую телогрейку, свитер, джинсы. В такой одежде, если он вечером решил уехать в город, в принципе, можно было выйти и направиться короткой дорогой к электричке.
Несчастный случай?
База, на которой он находился, видимо, не за здорово живешь, не могла быть покинута на произвол судьбы, по крайней мере заперта. Но она — открыта? Отсюда: Душков не собирался ее покидать или ему пришлось сделать это впопыхах, наплевав на все. Почуял опасность? Побежал? Свалился в яму? Возможно. Но и тогда — несчастный случай, устроивший преследователя.
Не исключено и другое. А если он кого-то провожал, поэтому не запер базу. Тогда два варианта: 1) Проводив гостя, он возвращается назад и падает в яму. Сначала барахтается сам, затем зовет на помощь. Глубина ямы глушит звук и гость не слышит воплей. 2) Провожающий намеренно толкает Душкова по пути. Тогда это преднамеренное убийство, косящее под несчастный случай. И никто никогда этого не докажет (за исключением призрачного чистосердечного признания призрачного убийцы).
Привезли выдернутого  из дома директора базы. Взъерошенный напуганный мужичок, услужливо дающий показания.
— Как здесь оказался Душков?
— Когда-то он у нас работал. А недавно объявился, попросился, как он сказал, перекантоваться с месяц-другой. А мне все равно нужен был сторож, да и протапливать время от времени базу необходимо. Я и согласился. А что, не надо было?
— Сколько он здесь находится?
— Да, почитай, второй месяц как раз и пошел.
— Кто, кроме Душкова, числится в настоящее время в обслуживающем персонале?
— Только я. На зиму мы всех увольняем. Работа сезонная. Положен только сторож и истопник. А этот был согласен и на то и на другое.
— Вы платили по совместительству?
— Нет, он не просил денег. Условие было одно — крыша над головой, и меня это устраивало.
— Когда вы здесь появлялись последний раз?
— Позавчера.
— Вы общались с Душковым?
— Да, полчаса посидели, поболтали.
— О чем?
— Да ни о чем. Как работа, как дела. Ерунда всякая.
— Вы не заметили: был ли он чем обеспокоен, взволнован?
— Нет, вел себя, как обычно. Ржал как лошадь и по бабам, извиняюсь, по женщинам тосковал.
— Не видели ли вы в гостях у Душкова кого-нибудь?
— Нет, он был всегда один.
— Выгребная яма когда у вас чистится?
— А как сезон заканчивается, так сразу, чтобы на зиму не оставлять всякую пакость. А то слеживается все, а весной не разгрести. Вычищали, дай Бог памяти, в конце сентября.
— Увлекался ли, на ваш взгляд, Душков спиртным?
— Выпивал, да. И со мною. Но норму знал. Когда шатался, то заканчивал. Всегда был в норме. Да и крепкий ведь парень. Его свали бутылкой.
— Эта тропинка, за кочегарку и к лесу, ею многие пользовались?
— Да, почитай, все. Подъехать к базе на машине — это с другой стороны, с фасада базы, где стоят ваши машины. Но народ у нас отдыхает, в целом, не такой богатый, вот и пользуется электричками. И сколько мы ни заделывали дыру в заборе, все равно ломали и ходили той дорогой...
Больше я не вслушиваюсь в допрос. Я отхожу.
Пора обратно в город. Уже смеркается.
Предварительно (думаю, и — окончательно) местные сыскари вкупе со следователем установили — несчастный случай. Это разумно с их стороны, иначе пришлось бы вешать на себя явный «глухарь» в условиях неочевидности. Кто ж на такое пойдет. Да и зацепок нет.
Я сомневаюсь в несчастном случае. Но никому об этом не скажу. Мои сомнения бездоказательны и вызовут оскомину. Да и не местным расхлебывать то, что расхлебываю я. Они не знают, что Душков и его смерть логически вписываются в мою версию. Но это — моя версия, а значит — моя головная боль.
Поэтому я умалчиваю и о том, что, как мне кажется, бросилось в глаза лишь мне: шлакоблочные стенки слишком скользки, чтобы процесс их оледенения прошел естественным путем. Чтобы достичь такой степени скользкости, требовалось полить их водой. На всякий случай. Для стопроцентной уверенности, что уже не помогут ни выщербленности, ни трещины, ни выпуклости. Стенки эти не совсем вертикальны, они уложены под углом градусов в семьдесят пять. А это позволяло при сильнейшем напряжении все же покарабкаться наверх. И только лед делал это напрасным.
Я не думаю, что Душков поливал эти горки для себя. Но кто-то это сделал, и застывшая лужа воды на дне доказывает, что я прав. Иначе — откуда взяться такой луже, ведь помои были вычерпаны, а остатки дерьма вряд ли были насыщены таким количеством влаги...
Если это был Рагимов, я отдаю ему должное. Это работал настоящий профессионал. Комар носа не подточит. Если я прав, то ты опасный парень, Рагимов, опаснее, чем я думал.

XII

Идет охота на волка

Как гражданин я не имею ничего против, чтобы бандитские ряды убывали в ликвидационном порядке. Если наша система их обезвреживания и заточения не мешает их размножению и существованию, пусть в дело вмешивается разящая рука провидения.
Недавно мне показали перехваченные фотоснимки из Крестов, где дожидается суда команда «тамбовцев». Братки в уютно обставленной камере (с видеодвойкой, полкой порнолитературы, иконками и образами по углам, теплыми верблюжьими одеялами, раскиданными по нарам), обнявшись, трапезничают за столом. На столе литровка «смирновской», бутерброды с красной икоркой, тарелки с мяском, консервы с ветчиной и прочее. На пышущих сытостью, довольством и весельем застоя лицах я не нашел даже штриха угнетенности от знакомства с тюремной кухней.
Но как законник я обязан ловить ликвидаторов бандитов, ибо последние, как ни странно, тоже могут быть потерпевшими. Три трупа «северян» плюс Алена — это мои проблемы.
Генеральный шеф отдела, выслушав мой отчет по базе под Зеленогорском, мудро изрек:
— Если это Рагимов, к чему я склоняюсь, и он еще в городе, его надо брать. Немедленно.
— А что мы ему предъявим, если он не расколется?
— Для начала — нарушение паспортных правил. Насколько я знаю, ни в одной паспортной конторе такое лицо не зарегистрировано. Значит — он нелегал. Это, между прочим, тоже нарушение закона. А потом припрем к стенке. Или ты хочешь, чтобы он довел дело до конца?
— А у меня нет теплых чувств к Хмелькову. Кстати, его лежбище мы пока не вычислили. Хмельков — тоже убивец, так что возмездие, если оно его найдет раньше нас, вполне закономерно, да и возни судьям и адвокатам будет поменьше. Одним клиентом минус.
— Из тебя, Сизов, с такими взглядами получился бы отменный киллер. — Бондаренко буравит меня оптическим взором.
— Из меня, Николай Ефимыч, уже получился неплохой опер, — в тон отвечаю я. — Поздно менять квалификацию. Но я подумаю над вашим соображением, когда выйду на пенсию.
— Ты скорее дождешься, что я выйду из себя, а тогда ты вылетишь из кабинета. Марш, пока я добр. Ищи Рагимова. Я хочу его видеть на этом стуле как можно быстрее...
Воля начальства — закон для подчиненного. В данном варианте наши пожелания совпадают.
Азербайджанцы Рагимова не сдадут, это ясно, как в голове у замполита.
Кстати, теперь я абсолютно уверен в отсутствии наличия (это ж надо так коверкать русский язык! Но не я первый выдумал сию формулировку) третьей стороны, которой было бы выгодно сталкивать меж собой две группировки. Бывает так, что есть веские основания и логические выводы, но не хватает какой-то детали для окончательного вывода. Эта деталь обнаружилась в случае со смертью Душкова. А именно: буде третья сила въяве, она бы не сковырнула втихую Душилу на дно помойной ямы, подработав сие под несчастный случай, а расчленила бы свою жертву и разбросала куски на самых видных местах, дабы вызвать соответствующую реакцию у понесших такую потерю в жутком виде. И затухшая по воле регионалов бойня с северо-кавказским уклоном, глядь, и вступила бы в новую эффективную фазу. Убийство Душкова, эмпирированное, под несчастный случай, — вот эта деталь. Третьей стороной здесь не пахнет. Все эти убийства — дело рук одиночки. Он мстит упорно и удачно. Все склоняется к Рагимову, и теперь у него осталась одна мишень.
Какой способ последнего убийства будет избран? Я думаю над этим с не меньшим энтузиазмом, чем коллекционер головоломок. Будет ли Хмельков удушен, утоплен, четвертован? Ведь фантазия у убийцы, судя по предыдущим результатам, на месте. Справиться же с Хмельковым, бывшим армейским головорезом, не так-то просто, как и найти его. Вон мы сколько рыщем и без толку. И все же...
Но тут меня осеняет, как пишется в традиционных детективных чтивах. Заря осенения меня настигла еще под Зеленогорском, однако я был слишком замотан, чтобы воспринять ее свет. Это — для оправдания собственного профессионализма. Да, если верно то, что меня озарило, то я знаю, как будет убита следующая (последняя!) жертва.
Я скоро набираю телефон Карицкого. Разумеется, я мог бы обойтись и услугами нашего информцентра, но на это ушло бы лишних часа два.
— Вадим, дай мне телекоординаты Гельфонда.
— А зачем? Мы, кажется, помирили стороны. Или ты этим недоволен? — Карицкий набивает себе цену за какой-то вшивый номер.
— Я хочу проверить через Гельфонда одну догадку.
— Может, я чем могу помочь? — Вадим сама учтивость не к месту.
— Ты бессилен, друже. Дело касается некоего Душкова.
— А-а, несчастный случай под Зеленогорском с «северным», знаю, знаю, — тянет кота за хвост Карицкий. — Бедняжки стали в ямы, падать от крутизны в головешках.
Каждый думает по-своему, но я не собираюсь переубеждать регионала. В конце концов это не его дело.
— Оставь в покое моих несчастных «северных» и лучше занимайся своими. У тебя, как я помню, размазанный квартет по асфальту, — наступаю я на больную мозоль Вадима.
Но это я так думаю, ибо Вадим совсем не тушуется и бодро смеется:
— Ну, хватил! Да в гробу я это дело видел. Всплывет когда-нибудь, мое дерьмо всегда всплывает само и неожиданно, стоит из-за этого морочить нервы.
Вообще-то он прав. Даже вычислив с помощью агентуры или логики тех, кто разорвал в клочья «северян» у «Золотой подковки», подвести доказательную базу практически невозможно. Это — дело случая и времени. Если и то и другое вдруг состыкуются.
Я выцарапываю, наконец, нужный мне номер телефона и через минуту слышу в трубке глухой голос адвоката. Представляюсь, вкратце объясняю важность ответа на мой единственный вопрос и надеюсь на взаимопонимание. Гельфонд, кажется, созрел к этому взаимопониманию после того, как я дал понять, что в обозримом будущем вообще забуду его фамилию, и информация остается между нами.
— Душков имел при себе ствол, находясь на незаслуженном отдыхе на базе?
— Да, ПМ. — И Гельфонд повесил свою трубку.
Я представляю, что для особ пошиба Гельфонда такая мелочь, как ствол у рядового или полурядового члена банды, сгинувшего на дне мерзлого дерьма, нелюбопытна, по крайней мере, можно делать такой вид. Но мне это проясняет перспективу.
Тогда я обшарил территорию базы и ее саму, но никакого оружия не нашел. Возможно, его и не было при Душкове, я как-то не придал этому значения, находясь под иным впечатлением. Но ведь очевидно, что, скрываясь от ищущего его мстителя или мстителей (а ведь вторая война с «кавказцами» была де-факто), Душков просто обязан был иметь оружие для самозащиты.
На всякий случай я названиваю в зеленогорский отдел и деликатно интересуюсь, не отыскали ли местные ребята чего-нибудь интересного на базе, и получаю отрицательный ответ. Если бы всплыл «интерес» в виде пушки, то меня бы, конечно, просветили.
Итак, ствол был и он исчез. Что это означает? Только одно: убийца вышел на финишную струю и отныне не будет устраивать фарсов с отравлениями и несчастными вариантами в помойках. Он торопится оплатить счет и улизнуть (а может, не надеется совладать с последним приговоренным, хотя вряд ли он знает всю подноготную биографии Хмелькова). Он мог хитрить и запутывать следы в начале и в миттельшпиле задуманной операции, оттого и не имел дела с самым эффективным способом разборок — огнестрельным. Теперь же все упростилось, остался один заказ, который и пуля догонит. Церемониться убийца не намерен.
Это слишком серьезно, чтобы держать в себе, и я опять иду к патриарху отдела, где излагаю свою точку зрения.
— Рагимов завладел пушкой Душкова, и она при нем. Он может использовать ее не только по своему сценарию, но и при задержании, — доложу я до сведения Бондаренко.
— Дельно, — наконец я слышу подобие похвалы. — Дополним в ориентировках, что Рагимов вооружен и способен оказать вооруженное сопротивление.
С чувством выполненного долга возвращаюсь к себе. Все упрощается до предела. Предела одного выстрела. И если Рагимов не успеет выстрелить в Хмелькова раньше, чем мы ему помешаем, то мне бы очень не хотелось, чтобы он поймал на мушку какого-нибудь из наших спецназовцев в момент задержания, ибо мертвый Рагимов мне не нужен.
Самое хреновое в поимке конкретного злодея — ждать. Ждать, когда проклюнется хотя бы один из поплавков сети, которую ты закинул над всем городом. На азербайджанца сконцентрированы усилия розыскников, наружников, агентов, граждан, кои имели счастливую возможность лицезреть фотогеничность Рагимова в сводках городских теленовостей.
Если он в городе, то уже наверняка осведомлен — его ищут. Отсюда — будет торопиться, скрываться и тем скорее себя выдаст. Уже перекрыты аэропорты и железнодорожные вокзалы, автостанции и пункты коммерческих такси.
Он должен попасться, если мы чего-нибудь стоим. Коль сильно захотеть, то, оказывается, мы вполне годны бороться с пресловутой преступностью. И декларируемое взаимодействие служб неожиданно отлаживается. И с техникой порядок, и с транспортом. И люди выделяются. Вряд ли Рагимов представляет такую уж угрозу для безопасности города, тем более что отстреливает как раз саму угрозу. Отчего же такая масштабность, которая так мне кстати и о которой я раньше подозревал чисто теоретически?
Я не настолько наивен, дабы не знать ответа на эти вопросы. Да ликвидируй Рагимов или кто там вместо него хоть пару дюжин бандитов, блатных, полудурков и всякую там шелупень, вызови он своим возмездием здоровый или нездоровый общественный резонанс, все одно черта с два задействовали бы столько сил и средств на его отлов. Объяснение на поверхности — убита дочь крупного чиновника, поэтому поимка убийцы — это дело чести и долга всей нашей конторы.
Однако встреть я Барышева, я бы не поблагодарил его за данный зеленый надлежащий свет в этом розыске. Хотя бы потому, что в сейфе у меня «глухари», на которых немигающе застыл желтый свет неопределенности, и чтобы всковырнуть их, нет той задницы на кресле, которая способна манипулировать всеми цветами радуги уголовного розыска.
— ...Але, с кем имею? Ага, сам Сизов. З-до-до-рово, Коломбо. — Я узнаю неподражаемый
по акценту и скромности глас замначальника пресс-службы главка Зинюка. — Ты осме-ме-мелился быть потрево-во-женным мною.
— Здравия желаю, маршал Александр Иванович, — рапортую я. — Ваше снисхождение к зачумленным операм все одно что явление Христа народу.
— Мо-мо-молодец, верно глаголишь, — соглашается Зинюк. — Я вы-вычеркиваю тебя из спис-с-ска пригово-ренных мною к по-повеше-нию за ту-тупость.
— Рад стараться, ваше высокоблагородие. Чем обязан такому вниманию? — весело болтаю я.
С Зинюком можно иметь дело, этот паршивец здраво откликнулся на мою просьбу и дал фото Рагимова по всем телеканалам города. Я ему обязан.
— Ты па-пасешь мо-мо-моджахеда?
— Ну, я координирую этот процесс, — подтверждаю я.
Чем пахнет подобное координаторство? Достаточно невкусным. На тебя спихивают координацию операции по задержанию злодея, и ты похож на паука, к которому стягиваются все нити. При этом прямое мудрое руководство находится в роли куратора всей затеи. Если злодей будет пойман, то все лавры украсят главы кураторов как грамотно обеспечивших ход операции, а остатки перепадут и непосредственному исполнителю в виде благодарности. Ежели злодей останется за сетью, проще говоря — непойманным, то всю ответственность примет на себя, конечно же, исполнитель. Неплохо продумано. Сопротивляться здесь заведомо глупо и бессмысленно, к тому же это дело веду я, и Рагимов — моя версия.
— Во-возьми ручку и включи ухо.
— Да я и так запомню, зачем ручка? — наивно спрашиваю я.
— Г-г-г-г-лупец, ручкой ты за-запишешь счет в том кабаке, ку-куда меня по-поведешь, ныне вышла от меня се-секретарша с ко-конвертом, г-г-где я написал на-название ка-ка-кабака, п-п-примешь к исполнению. А теперь вклю-лю-чай ухо. От-т-тзвонилась б-б-б-баба, опознала по фотке т-т-т-воего к-к-клиента...
— А почему не на наш телефон, указанный под снимком?
— З-з-заткнись, у-у-у... а бля... умник, вам она не до-доверяет, так и сказала — одна банда, а ско-коммутировалась с нами, по на-нашему справоч-чному. Ко-ко-короче, Ватсон, она зы-зырила т-т-твоего час назад на Де-г-г-тярной дом восемь, входи-л-л-л в па-па-радную.
— Понял, товарищ вождь, я в долгу, и он за мной. Пока, Саня. — Я бросаю трубку и закручиваю карусель.
Через пятнадцать минут я на Дегтярной, где уже наблюдаю пару опермашин из Центрального райотдела. Во дворе восьмого дома маячит кто-то в гражданке, срисовывая входы и выходы по трубам, черным лестницам, подвалам и черт его знает чему — на всякий случай. Благоразумно. Мы не знаем планировки дома, а наша рыба могла здесь предварительно проплавать достаточно.
Пока ожидается приезд команды омоновцев, натасканных на подобные охоты, осторожно выуживаем некую тетку с первого этажа под благовидным предлогом. Рагимов мог кантоваться и у нее.
— Замечали в доме такого парня? — Я показываю ей снимок Рагимова, успокаивая ее заранее видами своей ксивы и пистолета.
Тетка проникнется любовно к органам, что по нашим временам бывает довольно редко. Я едва успеваю предупредить ее, что голосить вовсе не обязательно, я способен услыхать и шепот.
— Да ты на третьем этаже у Тоньки Мерзликиной, пьяни отвальной, ошивается. Я предупреждала ее, ох, Тонька, уберет он твою квартиру, тебя разденет и на улицу выгонит, доиграешься. А ей хоть бы хны. Я сразу поняла — нечист гусь, хоть и раза два сталкивалась в подъезде, не приведи Господи. Рожа черная, ни бельмеса по-нашему не хочет, а все соседи — молчком, кому ж охота связываться. Назавтра приедут кодлой и ножами порежут. Ох, я чуяла, чуяла... Где вы раньше были? А кого он зарезал? Или он, этот, боевик из чеченцев? А?..
Вот же досталась красноречивая, не угомонить. Я, нахмурясь, высказываю ей большое спасибо от всех сил безопасности Вселенной и прошу закрыться в своей квартире и пока не высовывать носу. Все же она успевает узреть камуфляжных омоновцев в черных забралах и отворить рот. Но я запихиваю ее за дверь.
Третий этаж мы оккупируем беззвучно. Два дюжих омоновца с автоматами наперевес застывают у нужной квартиры. Еще двое и я с оперативником из Центрального райотдела, вынув стволы, затихаем подле лестничного пролета. Все готово.
Ближайший к двери омоновец нажимает на звонок и тут же чуть сгибается, как лев перед прыжком.
— Кто там? — из-за двери полутрезвый недовольный голос.
— Мерзликина? Вам телеграмма.
Хорошая, черт возьми, у нее фамилия. Это особо воспринимается на сумеречной холодной площадке этажа, пахнущей гнилью и мочой.
Невразумительное бормотание сливается со скрежетом отворяемого замка. В щели просвета образуется рыжая кляча в халате, щурясь в нас. В тот же миг омоновец номер один коленом распахивает дверь внутрь, плечом, точно таран, припаивает Мерзликину к стенке прихожей, и мимо него влетает в квартиру вся наша кавалерия.
Омоновцы шустро пробегают по комнатам, потрясая автоматами и горланя так свирепо, что Мерзликина предпочитает не отпаиваться и, вытаращив глаза, наверняка соображает, что ее хоромы кто-то спутал с полигоном.
Комнат, по сути, две плюс кухонька. Рагимова нет.
— Где жилец, постоялец, любовник или как его там? — пышу я в Мерзликину.
Она в страхе божьем кивает (почему-то не мне, а застывшим рядом омоновцам) на туалет, расположенный рядом с прихожей.
Чудненько! Хлопец с юга в капкане, западне. С горшка не смоешься. И особо не посопротивляешься.
Омоновцы на изготовку становятся у входа в сортир. Я кричу:
— Рагимов, выходи и без фокусов, с поднятыми руками. Если что — мы тебя прострочим так, что ни одна лекарша не заштопает.
После недолгого молчания (ну должен же парень подумать над предложением) слышится глухой голос:
— Чо вы, с ума спатыли? Дай штаны одэть.
Милостиво разрешаю. Хлюпает слив — угораздило же тебя желудком, бедный. Совсем не героически ты попался.
Он выходит всклокоченный и явно растерянный. Тут же его хватают за руки (стервец, так и не поднял, а ведь рисковал брюхом) и распинают напротив.
Я облегченно вздыхаю. Ну вот и все. И слава Богу, что звонок бдительной гражданки не оказался ложным. Это — Рагимов.
— Что за шуткы, командыры? — лепечет шмонаемый Рагимов.
— Успокойся, Анвар, — миролюбиво говорю я. — Сейчас поедем к нам и там устроим вечер вопросов и ответов. А для начала отдай ПМ.
— Какой ПМ?
— Ладно, на другое я и не надеялся.
Щелкают наручники и Рагимова уводят в машину. Перепуганная Мерзликина поясняет, что позарилась на деньги, у самой их нет, а постоялец за угол давал неплохо. Живет у нее около месяца, говорил, что приехал устраиваться на работу. Оружия при нем никогда не видела. Молчаливый, обходительный. Гостей и женщин не приводил...
Я оставляю у нее местных ребят для обыска, обещаю к ней наведаться мало ли чего уточнить (хотя какой с нее толк — Рагимов использовал ее как бабу с хатой, не боле) и сворачиваюсь вместе с разочарованными омоновцами, — им, увы, не пришлось пощупать печень задержанного или трахнуть его лбом о стенку.
Не уверен, что обыск что-то даст. Вряд ли Рагимов хранил ствол здесь, он умен и мог предполагать, что его застукают на адресе. Ствол бы отяготил его положение. Нет, он где-то его прячет. Но выстрелить из него ему уже не удастся.

XIII

Сценарий допроса в трех актах

А к т   І . Место действия — кабинет начальника отдела управления угрозыска Н. Е. Бондаренко. Время — после 18.00. Действующие лица: Н. Е. Бондаренко и я.
Я . Разрешите, Николай Ефимыч?
Б о н д а р е н к о . Ну?
Я . Взяли. Отдыхает в моем кабинете.
Б о н д а р е н к о . Добре. Хоть раз за последний год в чем-то сумел отличиться.
Я   (в сторону) . Вот же лютообразный. Хоть бы спасибо сказал, мерин косолапый. (Поворачиваясь к Бондаренко.) Ну надо же когда-то потешить свое начальство, что его личный состав не совсем безнадежен.
Б о н д а р е н к о . Опять много болтаешь. Трепыхался клиент?
Я . Не успел, ибо был снят с горшка.
Б о н д а р е н к о . И то ладно. Накакать он успеет в другом месте. Веди его пред мои очи.
Я . С большим удовольствием.
А к т   І І . Место действия — там же. Время — то же. Действующие лица: Н. Е. Бондаренко, я, А. Рагимов.
Р а г и м о в   (потрясая наручниками) . Что за дэла, командыр? Зачем я задэржан?
Б о н д а р е н к о . Садись, джигит, вот стул. Курить и чаю не предлагаю, пайку в камере получишь. И бельма не выпячивай, не испугаешь. Я сам кого хошь напугаю.
Я . Садись, Анвар, и не гоношись. Ты не у следака на допросе, наш протокол — это нефиксированный свет истины. Будем толковать правду, поймем друг друга без спектаклей.
Р а г и м о в   (садиться) . Что за хэрня, нэ пойму.
Б о н д а р е н к о . Гражданин Рагимов, у вас есть законные основания находиться в городе? Покажите мне временную прописку.
Р а г и м о в . Нэ успэл еще.
Б о н д а р е н к о . За целый месяц. Вот вам первый повод для нашей встречи.
Я . Мерзликина, у которой вы снимали комнату, подтвердила, что вы у нее были около месяца.
Р а г и м о в . Я плохо понымаю русский язык...
Б о н д а р е н к о . Переводчика захотелось? Я тебя отправлю в камеру, где сидят учителя русского языка, и завтра к утру ты будешь на нем изъясняться лучше, чем я, правда, при этом пожертвуешь кое-чем. Сообразил? Так что хватит тут бараном прикидываться.
Я . Анвар, нам известно твое боевое прошлое, поверь, это уважаемо, но дурачков из нас делать не стоит. Зачем ты приехал?
Р а г и м о в . Ну, работу надо? Надо. И прыехал.
Б о н д а р е н к о . Где искал? Адреса.
Я . Какая у тебя, Анвар, есть специальность?
Р а г и м о в . Машины вожу хорошо.
Б о н д а р е н к о . Где пистолет Душкова?
Р а г и м о в . А? Что за пыстолэт?
Я . Ты любил своего брата?
Р а г и м о в . Да.
Б о н д а р е н к о . Ты приезжал за ним сюда увозить на родину?
Р а г и м о в . Да, прыезжал.
Я . Ты знал, где работает твой брат?
Р а г и м о в . Нэт.
Б о н д а р е н к о . После Афгана прошло столько лет. Чем занимался все это время?
Р а г и м о в . Подрабатывал. Но мало дэнег, нэт работы. Прыехал за братом, увыдэл тут, подумал, можно работу найты.
Я . Ты знал, кто убил твоего брата?
Р а г и м о в . Нэт, я кров много выдел. Надоел кров. Жалко брата, увыдел бы того, кто убыл, убыл бы сам. Но нэ знаю.
Б о н д а р е н к о . Есть здесь знакомые из земляков?
Р а г и м о в . Почему нэт? Есть. На рынках хожу, говору. Но у ных свой дэла. У мэна свой. Нэ хочу.
Я . Из арбалета когда стрелял последний раз?
Р а г и м о в . Нэ стрелял. Из автомата, да, ыз гранатомэта, да, ыз пыстолэта, да.
Я . Анвар, нам известно о твоей контузии. У тебя бывают припадки?
Р а г и м о в . Нэт. Думаю, нэт. Брата хороныл, да, был. Болше нэт.
Б о н д а р е н к о . Ты ненавидишь убийц брата?
Р а г и м о в . Да.
Я . Пистолет Душкова, Душилы, ты вытащил у него до того, как столкнуть в яму?
Р а г и м о в . Какой пыстолэт? Нэ знаю.
Б о н д а р е н к о . Я обитал в Афгане в районе Кандагара, мы не были случайно соседями?
Р а г и м о в . Командыр! Кандагар! Гдэ ты был?
Б о н д а р е н к о . Твою... неужто ты. Хрен тебя побери, Рагимов. Помнишь, как... (Далее идет проникновенное впечатление шефа о том, что он видел)
Р а г и м о в   (оживляясь) . Командыр! Да я был там. Да, вэртушкы тры в землю, духы с двух сторон, мы прыкрывалы базу. Там я был контужен.
Я   (опасаясь, что произойдет братание) . Анвар, кто из «кавказской» группировки тебе предложил упасть здесь?
Р а г и м о в . Эты рэбята хорошые, но нэ хочу ны кров, ны... Мой брат умэр. Я хочу работы. Оны обэщал.
Б о н д а р е н к о . Урод ткни меня в шею! Какие рынки ты посещал?
Р а г и м о в . Малцэвский, радом здесь. Кузнэчный, тоже был. Торжковскый хорош, но далеко.
Я . Анвар, припомни, где ты был... (я называю шесть дат и интервалы времени, среди которых три — совпадают со временем убийств) и кто бы мог подтвердить твое присутствие?
Р а г и м о в . Сложно, командыр. Нэ могу вспомнить.
Б о н д а р е н к о . Ты встречался с теми, кто знал твоего брата?
Р а г и м о в . Да, мы говорылы о брате.
Б о н д а р е н к о . И что ты для себя выяснил?
Р а г и м о в . Нэ буду отвэчать.
Я . Ты знал, что твой брат связан с криминалом?
Р а г и м о в . Какая тэпэр разныца.
Я . Анвар, а приходилось тебе, будучи здесь, выезжать за город, например, в Гатчину, в Сосново там, в Зеленогорск?
Р а г и м о в . Нэт.
Б о н д а р е н к о . Анвар, а ты знал, что тебя разыскивают?
Р а г и м о в . Мнэ говорылы, что было по тэлевызору, но сам я нэ выдэл, подумал — глупост какой-то.
Я . И все-таки давай вспомним о времени и днях. (Я снова перечисляю шесть дат.)
Р а г и м о в . Это важно, да? Нэ помню.
Я . Это очень важно, Анвар.
Р а г и м о в . Вы, командыры, путаете мэна с кэм-то. Я прэступнык, да?
Б о н д а р е н к о . Осади, друже. Спокойнее. Ты и ответь честно на вопросы, а мы убедимся — тот ли ты, кого мы ищем.
Р а г и м о в . А что я сдэлал, да?
Я . Тебе виднее. Но коль захотел играть в кошки-мышки, то твоя воля. Но не советую. Посмотри на это. (Я показываю ему фотографии убитых Занезы и Барышевой, отравленного Близняка, замерзшего Душкова.)
Р а г и м о в . Хорош дэвушек был. Жалко такого убыт. Собака, кто это сдэлал. И что, командыр?
Я . Эти покойники тебе ни о чем не говорят?
Р а г и м о в . Нэт, я пэрвый раз выжу.
Б о н д а р е н к о . Анвар, я вижу, ты по-хорошему не хочешь. Понимаю, профессионал. Но если попался, то пусть тебя не беспокоит облом, ибо тебя вычислили тоже профессионалы. Не чуханы, не дилетанты. Значит, будем играть в открытую, чего уж там.
Р а г и м о в . Вы думаетэ, что я тэх убыл, да?
Я . Сообразил наконец.
Р а г и м о в . Да вы что, командыры!
Я . Третий раз говорю, вспомни, где ты был в дни... (Я терпеливо перечисляю свой хронометраж.)
Р а г и м о в . Нэ помню.
Я . В камере посидишь — вспомнишь.
Р а г и м о в . Я арестован? Гдэ ордэр?
Б о н д а р е н к о . Ты задержан. И не стоит качать права, не надо нас злить.
Р а г и м о в . Хороша мэнтовка, нэт такого закона.
Я . Да что ты! Не нравится, так сидел бы у себя в суверенном Азербайджане. Какого черта сюда принесло?
Р а г и м о в . Мнэ обэщал работу.
Б о н д а р е н к о . Кто? Фамилии, адреса.
Р а г и м о в . Это мой дэло.
Б о н д а р е н к о . А мое дело валандаться с тобой. Причем с прискорбием, ибо афганцу с афганцем негоже быть по разные стороны баррикады. Что ж ты, боевой мой товарищ, залез в дерьмо? Ладно, на то у тебя были основания, снизойду до голоса твоей крови. Но ведь есть закон, и я должен тебя распечатать как подозреваемого в тяжких преступлениях. Можешь морочить нам головы, но все равно от ответа не уйти. Уж коли тебя взяли, то твоя карта бита. Ты мог на свободе считать себя никому не обязанным, но ты уже в силках. Потому, советую, смирись, и давай-ка чистосердечно.
Р а г и м о в . Да мамой клянус, нынкого нэ убывал.
Я . Анвар, давай без страшных клятв. Ты решил идти в отказ. Ладно. Анвар, тогда не знаю, что тебя спасет, если мы найдем у Мерзликиной в снимаемом тобой углу ствол или, к примеру, наркотики. Ты заземлишься здесь надолго, пока не сгниешь. Я тебе это гарантирую.
Р а г и м о в . Конэчно. Подкынэтэ. Знаю.
Я . Да кому ты нужен, тоже мне цаца. Без подкидок обойдемся, и ты запоешь по-другому, когда с тобой начнут обращаться по-другому.
Р а г и м о в . Нэ пугай.
Б о н д а р е н к о . А зачем ты думаешь, что пугаем. Мой помощник прав, у нас есть куча вариантов, например: мы тебя отпустим, а заодно сообщим команде, которую ты почистил, кто ты таков. Как ты думаешь, сколько ты тогда проживешь?
Р а г и м о в . Нэ знаю, что вы от мэна хотыте. Ныкого я нэ убыл.
Я . Как ты проник в квартиру Занезы?
Р а г и м о в . Кто такой, нэ знаю.
Б о н д а р е н к о . Где спрятан арбалет?
Р а г и м о в . Нэ знаю, что ты спрашывал.
Я . Через кого была передана бутылка пива с ядом для Близняка?
Р а г и м о в . Нэ знаю, я нэ понымаю.
Б о н д а р е н к о . Ты выехал в Зеленогорск на электричке или взял машину?
Р а г и м о в . Я не был в Зэлэногорск.
Я . Откуда у тебя деньги, если ты не работаешь?
Р а г и м о в . Зэмлакы помоглы.
Б о н д а р е н к о . Кто? Адреса, фамилии.
Р а г и м о в . Хоть рэж нэ скажу. Зачем это надо, оны хорошый парны, я нэ буду подставлят ых.
Я . Тебе не кажется, что твои ответы настолько двусмысленны, что поневоле подозрения наши укрепляются.
Р а г и м о в . Как хотытэ. Я нэ баба, нэ заплачу.
Б о н д а р е н к о . Все понятно. Ну давай поиграем в молчанку. Значит так, сейчас пройдешь вот с ним (кивок в мою сторону) в соседний кабинет и сыграешь на пианино, то есть пальчики оставишь. Если они где высветятся, то в доброволку идти будет поздно. Все, Сизов, оформляй его...
А к т   І І І . Место действия — там же. Время — около 20.15. Действующие лица: Бондаренко Н. Е. и я.
Б о н д а р е н к о . Ну что скажешь?
Я . Упертый пень. Чует, что доказательств у нас никаких. Есть следы пальцев на бутылке, обнаруженной у Близняка, но их там несколько, да и смазаны. Хлипко.
Б о н д а р е н к о . Накатом мы его не одолели, что, в общем-то, предполагалось. На три дня он будет заземлен, но больше — нет достаточных оснований, ордер никто не подпишет. Хрен с ним, потом извинимся, не привыкать. Зато вспугнем, вот тебе и профилактика; может, раздумает мстить дальше.
Я . У нас одна надежда. Если его папилляры проявятся на каком-нибудь преступлении, то тогда мы законно оставим его у себя и будем спокойно колоть. Не исключено, что он где-то замарался.
Б о н д а р е н к о . Я тоже об этом думал. Его надо раскалывать не спеша, в противном случае, если он не дурак и отмолчится, то наше дело швах — любой адвокат нас на смех подымет и будет прав. Но думается, что Рагимов отнюдь не чист. Ты обратил внимание, как он вел себя, будто был готов к такому раскладу?
Я . Да, еще при задержании. Я знаю южный темперамент: буйство, обида, недоумение и прочее. А тут при всем фальшивом «я нэ пры чем» чувствуется, что неожиданным для него знакомство с нами не оказалось.
Б о н д а р е н к о . Вот именно. За ним что-то есть. Ну, не будем гадать. Дуй к дактилоскопам, умоляй, упрашивай, упаивай, но завтра к утру мне нужна экспертиза пальцев и, дай Бог, их засветка...
Я . Лучше я возьму с собой посылку с гранатой. От нее у дактилоскопистов больше будет рвения оказать нам помощь. (Я знаю, что говорю, в лучших традициях эти черепахи выдают результат через неделю, а то и месяц. Мы же не можем ждать и дня.)

XIV

Кого боялся Артем Бурдовицын?

Все, чем я расплатился с дактилоскопической лабораторией — временем, финансовыми издержками, печенью собственной и нервами, — возымело свой эффект, правда, не к утру, но к обеду, что тоже можно считать выдающейся победой. А вот результаты экспертизы меня и обескуражили, и обрадовали.
Радость была к месту: пальцы Рагимова действительно засветились — на разбойном нападении на квартиру одной бабки, коллекционерши икон на Загородном проспекте (я вспомнил этот случай по сводке: двое в масках ворвались в ее квартиру, предварительно представившись сантехниками, швырнули бабулю в ванную, для верности пристукнув ее и связав, и похитили иконы в количестве 30 штук, из которых по крайней мере половина обладает исторической, а значит, и материальной ценностью. Разбойники оставили следы на дверной ручке ванной и на стене, откуда снимали иконы, что было одновременно и промахом, и самонадеянностью). Это было серьезным поводом к задержанию Рагимова на весьма длительное время, заодно освободившим нас от выдумывания оснований к продолжению общения с ним.
Обескуражен я был другим. Время совершения разбоя! Оно фактически совпадало со временем, когда происходила «разборка» с Душковым на территории Зеленогорского района. Даже если представить, что у Рагимова имелась супертачка или крылья, то добраться оттуда к Зеленогорску и наскоро переключиться на другой «процесс» — смахивало на чудо. Это было несуразно, нелепо, противоречило здравому смыслу, а заодно и моей версии. Я не знал, чего мне больше хочется — быть довольным или плакать.
Дракон угрозыска, он же Бондаренко, когда я ему показал акт экспертизы, с таким остервенением чесал репу, что мне показалось, будто он хотел ее счесать до черепа.
— Так кого мы поймали, мать твою, убийцу или разбойника?
— Здесь что-то не стыкуется, Николай Ефимыч,р надо поплотнее работать с Рагимовым. Не исключаю, что он с поистине восточной хитростью мог пойти на разбой, чтобы закамуфлировать убийство.
— Для этого требовался, как минимум, верный подельник. А ты утверждал, что Рагимов — одиночка. Или я не прав?
Конечно, босс был прав. Это походило на тупик.
Можно допустить, что Рагимов кого-то подговорил отправиться в Зеленогорск и разобраться с Душковым под несчастный случай, пообещав крупную сумму, а сам (с еще одним подельником!) отправился к бабусе-иконщице на Загородный. Но тогда вместо Рагимова-одиночки получается целая банда. В это как-то не слишком верилось, но черт его знает.
Ничего другого, как снова вызвать Рагимова на допрос и снова попотеть с ним, не оставалось. Перед этим мне пришлось покрутиться: сходить к «соседям» и взять у них материалы по данному разбою (отдел располагался в другом конце коридора, и его питомцы навострили нюх, когда отдавали материалы: они справедливо заподозрили кое-что и вряд ли потом отстанут, хотя все равно раскрытие этого злодейства наш отдел безусловно запишет на свой счет), созвониться с потерпевшей и уточнить ее показания, а заодно попросить ее наведаться к нам завтра с утра, и прочее, что давало нам козыри в предстоящем допросе с Рагимовым.
Козыри — в разбое, но, увы, не по моим убийствам.
Допрашивали Рагимова снова Бондаренко и я. Все наводящие, перекрестные вопросы, касающиеся моей темы, Рагимов по-прежнему воспринимал флегматично и отвечал так, как может отвечать либо великий артист, либо действительно человек ни при чем. Это меня повергало в уныние. Я бы думал, что Рагимов упорствует, если бы не знал об экспертизе, поставившей на моей версии если не крест, то жирный знак вопроса.
Но когда Бондаренко неожиданно коснулся разбоя, Рагимов вздрогнул и опустил кудлатую башку, как уставший молодец. Он еще шел в отказ, но мой вершитель уголовных судеб быстро взял его в оборот, доконав полной картиной разбоя и заключением экспертизы. Рагимов запутался и поплыл.
Это было любопытно какому-нибудь обывателю — как уличают злодея, или нашим «соседям», наверняка потирающим ручки в ожидании, когда мы спихнем им нашу добычу, но мне это было неинтересно. Чем больше «садился» Рагимов, тем больше я сознавал, что он повис на этом чертовом разбое, как на крючке. Только вытянем ли мы на этом крючке улов побогаче, связанный с моими покойниками?
От скуки допроса меня избавил Юра Красавин. Имея наглость заглянуть в кабинет Великого инквизитора, потрошащего морально павшую духом особь — Рагимова, он, не смутясь парализующего взора Бондаренко, проинформировал:
— Товарищ полковник, там Сизова к телефону, напирают — очень срочно.
— Какого черта! Ты что, не видишь, чем мы тут заняты?
— Да вижу и знаю, но, по-моему, у абонента крыша едет, верещит в трубу, мол, Сизова.
— Я отлучусь, Николай Ефимыч? — спрашиваю я, не исключая, что ребята пожалели меня и хотят вытащить просто на перекур к себе, пока я не закис на допросе. Эти штучки мы иногда практикуем. Для сего достаточно видеть цвет физиономии коллеги, когда он отбывает к Ясновельможному.
— Одна нога здесь, другая там. Даю минуту, — проревел Бондаренко так, что я даже заволновался насчет Рагимова. А не прихлопнет ли подозреваемого мое руководство в мое отсутствие. Правда, рев шефа относился ко мне.
Я влетел в кабинет. Нет, о жалости ребят можно и не думать. Телефонная трубка лежала на столе. Значит меня кто-то на самом деле хотел.
— Сизов, — выдохнул я в мембрану.
— Алё, это Артем, помните меня?
— Да, Артем, что случилось?
— Это самое... тут мура такая. Я не знаю как сказать.
— Говори толком и по существу. У меня нет времени.
— Он меня хочет убить! Он... — Я слышу, как дрожит голос Бурдовицына. Такой организм с горшком вместо мозгов просто не испугать. — Он охотится за мной.
— Ты перебрал, что ли? Успокойся, мы поймали охотника за вашими северными душами.
— Ага, успокойся, пушку у меня отобрали, как я теперь...
— Заткнись, — рычу я в трубку. Не хватало, чтобы подслушивающая нас братия взяла бредни Артема на заметку. — Какая пушка? Ту фитюльку, что ты мне подарил, я оприходовал в своем ведомстве как случайный подарок, к тому же найденный на улице. Ты уразумел, что я сказал? С тебя, скотина, между прочим, за это причитается, но я не пью с такими болванами, как ты.
— Майор, я тебя накормлю и напою. Но я не об этом сейчас. Понимаешь, я подходил к дому и у парадной заметил его. Он заметил меня и шасть в парадную. Я все понял. Я не пошел домой. У меня нет пушки, у него она есть...
— Откуда ты звонишь? — заорал я, чувствуя, что начинаю волноваться.
— Да тут из подсобки, мне телефон на минуту дали. Они уже закрываются. Я боюсь идти на улицу...
— Адрес, бога душу твою мать! — рявкаю я так, что Красавин, дымящий вместе с Разореновым, чуть ли не сжевывают фильтры сигарет.
— Большая Зеленина, за трамвайным разъездом, где магазин кондитерский...
Бурдовицын в какой-то прострации. Может быть, у него бзики? Но ведь возможна и правда. А что тогда?
Тогда мы (в первую очередь — я) будем выглядеть весьма непривлекательно, угрохав столько времени и сил на того, кто пыжится в камере патрона, расколотый на какой-то вонючий разбой, — совсем не то мурло. А истинное лицо смерти протирает прицел на очередную жертву, скалясь от собственной неуязвимости и отсутствия каких-либо препятствий с нашей стороны к роковому стечению обстоятельств.
Да, но при чем здесь Артем? Отчего свой выбор убийца остановил на нем? Это может сказать мне только сам Бурдовицын.
— Постарайся дойти с людьми к трамвайной остановке. Вряд ли кто, даже если очень хочет, будет тебя отстреливать принародно, — инструктирую я Артема. — И дождись меня. Никуда не суйся, даже пописать, никуда, только в карман, если хочешь увидеть меня не стеклянными глазами. Алло? Артем?
Короткие гудки. Я швыряю трубку. Да, медлить нельзя. Хватаю за рукав опешившего Красавина и выбегаю с ним в коридор.
— Покарауль здесь, — оставляю ошарашенного Юрку у входа в храм Сущего.
Торопливо пройдя к что-то бубнящему Рагимову, я беру его за шкирку и волочу за дверь, где сдаю Красавину.
— Посторожи пока этого, — шиплю я и возвращаюсь пред расширенные от гнева очи Самого.
— Николай Ефимыч, возникла срочная проблема. Звонил «северный», тот, что снабдил меня информацией. У него подозрение, что за ним по пятам идет убийца. Промедление невозможно. Прошу отпустить меня с допроса и дать свою машину, на ней шины надежнее и мигалки впечатляют.
— Все? — моргает Бондаренко.
— Да, товарищ полковник.
— Я устал от твоих выходок, Сизов. Сначала ты меня уверяешь в том, что убийца — Рагимов. Когда мы наконец его отлавливаем и морочим здесь с ним голову, причем, почему-то, в основном, морочу я, а ты куда-то летаешь, как полоумный воробей, выясняется, что какой-то оболтус, уколовшись или наглотавшись, весь в глюках наверное, талдычит тебе об угрозе его жизни, и ты уже готов мчаться. Это что — новая версия? А может быть, тот отморозок переспал с женой друга, и друг жаждет обломать об него свои рога, а ты в защитничках выступишь? А, Сизов?
Я переминаюсь с ноги на ногу, назидательность Всесправедливейшего явно неуместна. Но пока я буду посвящать его во все мои передряги с Артемом, толковать о моих представлениях и интуиции, то Бурдовицына смогут приговорить неоднократно. Конечно, если Артем действительно не поехал головой.
В ином случае, коль все окажется так, как это распланировал Бондаренко, и треволнения Артема вызваны его болезненной мнительностью, а то и неудавшимся похмельем, то лучше будет повеситься у дверей Бондаренко, чем войти к нему.
Время, однако, идет.
— Николай Ефимыч, — отвечаю я твердо, как принявший решение броситься в бездну, на дне которой тонна лебяжьего пуха, — думаю, что там все очень серьезно. Мне надо ехать.
— А как же Рагимов?
— Когда я вернусь, все станет ясно. Тогда мы либо сдаем Рагимова разбойному отделу, за что они скажут только спасибо, а мы избавимся от ненужной головной боли, либо я пишу на ваше усмотрение: объяснительную или рапорт по собственному желанию.
— Вон с глаз моих! — выносит вердикт Его Высокоположение.
Я оборачиваюсь. Топаю к двери. Я знаю, что все одно поеду, но на раздолбанной оперативной машине. И Бондаренко тоже об этом знает, что я поеду, хоть на повозке.
— Стой!
Я застываю.
— На ключи, да не разбей мне машину.
...Включив сирену и мигалки, я мчусь по мокрым от дождя улицам, и чайники на колесах норовят отчего-то съезжать с моей полосы лишь тогда, когда я едва не целую задние бамперы их рыдванов. Ну надо же, сколько богатых людей в городе, что могут позволить покупать себе права.
За гостиницей «Санкт-Петербург» попадаю в пробку. Даже световое громоизвержение полицейского антуража не помогает. В сумерках и при дожде мерцание моего коня вызывает раздражение у водил, рангом не вышедших на такое седло.
Я выключаю всю шумосветопроизводящую технику и откидываюсь на сиденье. Закуриваю и спрашиваю через окошко у топчущегося рулевого «КамАЗа», вернувшегося с разведки:
— Чего застряли?
— «Запор» сшибся с иномаркой, а следом, кажись, «газон» их прободал.
— Надолго?
— Гаишники копошатся, что-то меряют. Будут пропускать по правому ряду.
Я чертыхаюсь. Назад не угнать. Там скопище машин. Переключаюсь в правый ряд, но на нашей, самой борзой дороге в мире, всегда немало таких, что, плюя на мои опознавательные признаки принадлежности, уже сманеврировали раньше. И мне нужно лишь взлететь, чтобы перемахнуть через это барахло.
На пробке я потерял полчаса, а потому еду по Петроградской стороне, точно «МИГ», невзначай копирующий полет на почве.
Недобрые предчувствия охватывают меня, когда при повороте на Большую Зеленина я усматриваю проскочившую вперед, тоже в обрамлении светомаячков, машину «скорой помощи».
Большая Зеленина — дрянная улица — не объехать, не обогнать. Придется шествовать этаким эскортом — «скорая», моя машина. Народ подумает однозначно.
«Скорая» ныряет налево в пятидесяти метрах от трамвайной остановки. Лучи ее фар освещают какие-то уродливые кустики и пустырь, ограниченный в перспективе мрачными стенами двух домов домарксистской постройки.
Я бегло, притормозив, просматриваю на остановке знакомую дебелую стать Бурдовицына и не замечаю его там.
Но там, в пятидесяти метрах поодаль! Там отчего-то кучкуются зеваки, а помимо прибывшей «неотложки» я уже узрел «канарейку» милицейского отлива.
Муторно.
Я включаю сигналки и еду прямиком туда. Перед моей машиной расступаются и разбегаются вовсе не удивленные ее появлением. Выскакиваю из тачки. Несомненно, здесь что-то нехорошее, и меня, естественно, заметили, а потому сейчас прибежит к докладу кто-то из местных в форме.
Я снова закуриваю.
— Младший лейтенант Зварыкин. — Передо мной выскакивает и козыряет тщедушный парнишка в шинели. — Вы из главка?
— Да, — отвечаю я. — Что у вас?
— Убийство. Место оцеплено. Ждем приезда оперативно-следственной группы Петроградского РУВД. Они уже выехали.
Последнее меня мало волнует.
— Убийца задержан?
— Нет.
— Свидетели?
— Две женщины. Они у нашей ПМГ.
— Ладно.
Я иду к трупу. Я уже догадался, кто это. Заботливый младший лейтенант семенит рядом и вякает:
— Убитый: мужчина, лет двадцати трех — двадцати шести. Огнестрельное ранение в затылок. Разворочен или нет, еще не успел посмотреть, там медицина...
Я грубо отстраняю пару белых халатов и вглядываюсь в стеклянные глаза.
Артем.
Я приехал поздно.
Кого же ты так боялся, Артем Бурдовицын?

XV

Второе измерение логики, или Что такое истина

Иду по слюнявому от дождя тротуару. Ближайшая арка, вводящая в законченную структуру дома-колодца, — через восемь—десять метров от места гибели Бурдовицына. Смерть наступила сразу, где-то десять минут назад (как сказали обе женщины, увидевшие оседающего мужчину и услышавшие одновременный слабый хлопок).
Я знаю, что я должен найти в недрах арки. И я чувствую, что найду. Включаю фонарик. Луч света шарит по темным мерзопакостным выделениям арки, наконец натыкается на... Естественно, он сбросил его здесь. Он обязан был сбросить его здесь. Это был последний размен, и он удался.
Я медленно нагибаюсь и поднимаю ствол с глушителем. Да пусть меня расстреляют, если это не пушка с «наворотом» Душкова! И она сделала свое дело.
Мои руки в перчатках, и здесь не останется моих следов. Внимательно осматриваю ПМ. «Глушак», конечно, самопальный, но сотворен с умом. Я вздыхаю — мне предельно ясна картина, и я представляю, как нужно было прицелиться, быть уверенным в себе, чтобы с восьми—десяти метров заполучить дырку в затылке жертвы. Это — профи! И у него вместо нервов канат.
Осторожно кладу ствол назад и подзываю какого-то сержанта из ПМГ.
— Стой здесь на посту. Видишь, вон ствол. Молодец. Пока его эксперты не осмотрят, никуда не отлучайся.
Подхожу к жмущимся друг к дружке свидетельницам. Я хочу успеть побеседовать с ними до протокола. Протокол — это дело оперативно-следственной кодлы, что прибудет с минуты на минуту. Мне нужны их свежие впечатления, не замусоренные страхом протокольных подписей.
Ах, Артем! Чертова пробка на дороге! Коль не она, ты бы сейчас, сидя в моей машине, выложил бы все. Увы, я опять остался в тумане. И я досадую сейчас не на туман, а на то, что не сумел сберечь тебя, хоть ты мне и до лампочки, но все ж живая душа, и как-никак мы общались с тобой. А значит, я ощущаю вину перед тобой, бездыханным, за то, что... Да к чему это. Я не каюсь, не тоскую по тебе, но мне противно за себя, ибо ты верил мне и ждал моей помощи. В итоге: я здоровый и живой прохаживаюсь возле твоего трупа, как курица вокруг рассыпанного проса. Я не хотел такого исхода. И ты не хотел. Так получилось, Артем...
Представившись, я опрашиваю женщин:
— Когда вы заметили потерпевшего?
— А он в наш магазин ввалился, попросил позвонить, а потом и вышел вместе. Мы не стали дожидаться директора — он отстал, чтобы закрыть дверь на сигнализацию, — затараторила одна из них, а вторая затюканно прижалась к ее руке.
Это очень неплохо — наткнуться на внимательную тараторку, и я всячески стараюсь поддерживать источник красноречия поощряющей улыбкой.
— О чем он говорил по телефону, вы не слышали?
— Нет, мы уже подбивали бабки. У вас будет сигарета?
Я угощаю и галантно даю прикурить. Говори, милая, говори.
— Каким он вам показался?
— Да нервный вроде, нет, это самое... возбужденный, во, точно, возбужденный, все головой крутил. Вообще-то мы не даем пользоваться телефоном, но этот парень — такой шкаф, не иначе как бандит, попробуй не пусти...
А ведь она и в самом деле наблюдательная. Как «схватила» «профессию» Бурдовицына. Впрочем, это у него было на лбу вытравлено.
— Итак, вы вышли, и он с вами?
— Увязался. Сказал, что хочет проводить до остановки за то, что дали поговорить по телефону. Ну, а нам что, даже хорошо под охраной этакого здоровилы. Льстит нашему бабьему самолюбию.
— И как он вел себя по дороге?
— А так же. Все оглядывался, куда-то всматривался. Будто чего опасался. Да мы не спрашивали. Больно нужно.
— А вы случайно не заметили того, кого он мог бы опасаться?
— Да оно и темновато вроде, и на улице-то, кажись, никого. Дождь, слякоть, кому охота гулять. Разве нам, бедолажным, отсюда к дому поскорее выбраться.
— Значит, никого не заметили? Постарайтесь припомнить любого человека, любую фигуру, вплоть до собаки, кошки, мошки. Ходу от вашего магазина к остановке обычным шагом минут пять—шесть. Это было только что. Возможно, что-то, какая-то мелочь фрагментарно отложилась в памяти, но вы не придаете ей значения. Попробуйте.
— Ну, навстречу одна старуха попалась, проковыляла куда-то. Вроде бы и все.
— А проходили вы арку, в ней никого не было?
— Никого, точно. Тот, убитый, от нее чуть шарахнулся, заглянул потом и вздохнул вот так, с облегчением. Это помню.
— А еще старик был, — толкнула в бок тараторку молчунья.
— Какой старик?
— Да вроде высокий, сгорбленный. Точно, семенил через дорогу с палочкой. Но он с той стороны улицы переходил, да и за нами это было. Я платок поправляла, случайно обернулась и увидела. Да что старик, так — развалина, видно же...
— А потерпевший заметил старика?
— Кажись, нет. Он уже на остановку смотрел, мы же подходили. Вот угол дома, этот пустырек — метров десять, а там, через пути трамвайные и остановка.
— А как все случилось?
— Да мы и не поняли толком. Этот, убитый-то, вроде кого возле остановки высматривал. Он после того, как в арку заглянул, кажись, успокоился. Чего-то вроде шутки нам начал говорить. Тут это самое оно и произошло. Как мы говорили.
— Еще раз, пожалуйста.
— Да как-то сразу. Ни с того ни с сего, его как мотнуло головой вперед, он так и валиться начал под кустик этот на пустыре.
— И вы слышали хлопок?
— Что-то похожее. Вот так — «птуф» — и все.
— Вы оглянулись назад?
— Какой там. Мы бросились поднимать этого, думали, споткнулся, что ли, еще засмеялись. А глядь, у него затылок в кровище. Мы и завопили со страху. Куда там оглядываться, дай Бог ноги унести. А они, окаянные, со страху к земле примерзли. С остановки какие-то ребята подбежали, покрутились тут. Как раз машина милицейская, вот эта, с угла свернула, они ее руками остановили. Вот и все...
— А кто мимо вас проходил в это время, не заметили?
— Да какой там. Метушня началась, а мы от убиенного глаз отвести не можем. Был человек, только что с нами шел, и конец. Во дожили, стреляют в кого ни попадя среди бела дня...
Положим, уже не белый день, а серый вечер. Но ладно, это уточнение не к моим свидетельницам.
Я благодарю их и отпускаю к приближающейся группе прибывшей оперативно-следственной команды. Зачем эти умники взяли кинолога с собакой? Дождь уже смыл все следы, на хрен разводить бутафорию деятельности. След убийцы уже стерт. Он мог спокойно улизнуть за те десять минут, какие у него были после убийства. Не исключено, что, воспользовавшись сутолокой у трупа, он спокойно прошел на трамвайную остановку и сел в трамвай — сколько их тут прошло — два, три? С него и одного хватило.
Вряд ли он затаился. Сбросив ствол, он тут же превратился в обычного и неприметного законопослушного гражданина, мог себе позволить постоять у трупа, посудачить о порядках в стране и убыть восвояси.
Да, это монстр, мастодонт, чудище! Рискнуть расправиться с Бурдовицыным здесь, почти при народе, это каким надо быть — и профессионалом, и зверем! Ясно одно, он очень торопился убрать Артема, видимо, у него не было иного выхода и ждать более удобного случая он не мог. Почему? Да потому, что Артем его зафиксировал, и тот понял, что прокололся. Они узнали друг друга. Вернее, Артем узнал его. И это решило его судьбу, немедленно, не отдаляя роковой финал на несколько дней.
Будь ты, Бурдовицын, чуть поумнее, то вместо пустого канючения и призывов на помощь назвал бы фамилию своего преследователя, указал бы его приметы хотя бы. Во всяком случае мне бы от этого стало намного проще. А теперь ищи-свищи ветра в поле...
Впрочем, о мертвых не будем разводить критику. Что случилось, то случилось. Наскоро пообщавшись с коллегами, я прошу их выслать мне необходимые копии материалов по этому делу как можно быстрее. Больше я здесь не нужен.
Меня ожидает буря, ураган, шторм, торнадо — и все это бледные сравнения с тем кротким разговором с прямым потомком Юпитера в нашем отделе, который меня ожидает для отчета.
Все ж таки как-никак, но лично я умудрился повесить на отдел пять «глухарей» (включая и так называемый несчастный случай с Душковым). Завидная стабильность в поиске неприятностей! Этак мой полковник никогда не станет генералом, а о себе я скромно стараюсь не думать. Это — прерогатива начальства.
На следующий день, нафаршированный мнением Бондаренко о моих способностях и личности (частично сие мнение было подсказано шефу в городском правительстве, куда его нежданно вызвали с допустимой срочностью накануне вечером до моего возвращения с места убийства Бурдовицына и откуда он вернулся в звероподобном голодном состоянии — кого бы сожрать, а я тут как тут...), я отправляюсь наведать Искова. Прокурорский важняк, по моим соображениям, уже должен отойти и от болезни, и от похмелья. Пора и за дело, братец.
Исков встречает меня в обшарпанном кабинете, в обшарпанном настроении и с обшарпанным взором. Это предвещает мало хорошего.
— Здоров, Исков, — подчеркнуто бодро приветствую я, чтобы у Сереги сложилось впечатление, что к нему заглянула панацея от всех бед, несчастий, катаклизм и рутины.
— Привет, хрен. — Вялое пожатие руки.
— Ты в плену всемирной печали? Брось. Жизнь так чудесна, чтобы менять ее на хандру, — говорю я так, словно накануне получил государственную премию или выиграл в Русское лото мифические триста миллионов целковых.
— Ты чего приперся? — лязгает челюстями Исков.
— Соскучился.
— Иди поскучай в бордель, тут официальное учреждение, и оно нетерпимо к бездельникам.
Вообще-то, даже для Искова подобная фраза нагловата, но я понимаю ее так, что насчет безделья он высказался самокритично, потому и пропускаю мимо ушей нотацию.
— Серега, а если в лоб? Или разумно перейдем к делу?
— Во пристал. Какое такое дело у нас с тобой?
— Очнись, Извергов, — таращусь я на него. — Мы повязаны с тобой. Надо разгребаться. На пару веселее.
— Ты на меня, Сизов, своих собак не вешай. У меня и моих достаточно.
— Я что-то не врублюсь, дорогуша. — Я чувствую, что моя надутая, как воздушный шарик, бодрость, начинает лопаться. — У тебя крыша поехала, не с той ноги встал, теща дуба дала или еще что-то в этом роде приятное? Между прочим, напомню: двойное убийство — Занезы и Барышевой — должно тревожить если не твою задрипанную совесть, то хотя бы карьерные соображения.
— Ну и? — Своим дурацким «ну и?» Исков напоминает мне остолопа, внезапно переведенного из хлева в императорские покои и не соображающего, куда же подевался навоз.
— Что «ну и», — передразниваю я. — С тех пор да плюс, когда ты валялся по кроватям, наши покойники обросли еще тройкой трупов. Как тебе это нравится?
— Мне это не нравится.
— Наконец-то вижу, что твои извилины зашевелились, — облегченно вздыхаю я.
— Ты не понял меня, Сизов. Мне не нравится, что свои трупы ты пытаешься подкинуть на мой счет.
— Как это? — Я позволяю себе удивиться, причем искренно.
— А так. — Исков меняет позу и переходит в активное стоячее положение. — У меня в «глухих» только Занеза и Барышева, по которым от тебя я не дождался никакой вразумительной информации. Остальные, кто там у тебя — какой-то отравленный, какой-то скинутый в яму, какой-то вчерашний застреленный. Уволь, Сизов, дураков здесь нет. Отравленником занимается районная прокуратура адмиралтейцев, скинутый в яму — несчастный случай, а вчерашним кадром пусть занимаются петроградцы. Я не идиот, чтобы вешать себе на шею этакое ожерелье. Расхлебывай сам.
— Ты хочешь сказать, что и пальцем не пошевельнешь, чтобы объединить эти факты в одно дело? — доходит до меня.
— Вот именно. С какой стати? — моргает Исков. — Кто тебе сказал, что все эти убийства да еще несчастный случай взаимосвязаны? У тебя больное воображение, Сизов. На сегодняшний день я воспринимаю все это как разрозненные преступления, и пока никто, в первую очередь ты, не убедил меня в обратном. Я уже наслышан о твоей версии и ее последствиях. Извини, приятель, но я не желаю как-то садиться вместе с тобой в одну лужу.
— Вот гад, — срывается с моих губ. — Ты, выходит, думаешь, что я, как затравленная сука, прискакал к тебе за содействием, чтобы ты со мною разделил ответственность? Мол, раскинем пятерых на двоих, и легче станет отбиваться от начальства? Да, Исков? Не вороти мордою!
— Слушай, остынь. — Исков окисляется рожей, будто предчувствуя, что кто-то в нее хочет харкнуть. — Пойми меня. Никаких доказательств по-прежнему нет. Логические допущения, они, конечно, нужны, но на них обвинение не построишь. Твой злодей не оставляет следов, и ты можешь быть на коне лишь в одном случае: если сподобишься поймать его за руку с поличным. Иначе карточный домик твоих рассуждений любой сраный адвокатишка сдует одним зевком. Кстати, даже если ты и поймаешь этого ликвидатора «северных», где гарантия, что он расколется на остальные убийства? Конечно, если вы на допросах не вознамеритесь вынуть из него печень и показать ему, как она выглядит, и если он не болван, чтобы поведать все сам. Парень, я прагматик и исхожу из здравого смысла. Потому не прицепляй свой ржавый паровозик к моему вагону. Это дурно пахнет, мой любимый опер. Тебя, насколько я знаю, вчера расчехвостили до корней за это дело. Ты и мне желаешь такой жизни?
Я смотрю на Искова. Мне нечего возразить ему. С таким успехом я мог бы высказать что-нибудь бревну или колоде в мундире. Его правота — это разумная правота обывателя во фраке, но не в форменной тужурке следователя. Хотя все ценности ныне смешены и вряд ли Сергей заслуживает упрека. Может быть, он просто выдохся? А может, что-то знает лучше, чем я, потому и воспринимает действительность так, что это не мешает здоровому образу жизни. Тогда — чего я-то дергаюсь? Мне — что, больше всех надо? Ну, «глухарь», ну и похороним этот «глухарь», равно как и остальные в архивах. Что от этого изменится? Убивали и будут убивать. Такова жизнь по большому счету, и разве ее перевернешь, хоть угробь себя землеройкой уголовного розыска. Все так. Все верно. Чего я тут торчу?
— Спасибо, ты меня просветил, — говорю я Искову и направляюсь к двери.
— Будь, комиссар Катани, — бормочет Исков. — Будет день — будет пища. Но с ветряными мельницами успешно мог бороться один чокнутый, и то по собственным представлениям и пять веков назад. Я живу реалиями и могу сражаться с реальными вещами, а не с домыслами. Проснись, Сизов, и оглянись — какое время на дворе, и тогда поймешь если не все, то многое.
— Одно я уже понял, — киваю я. — И советую вам, господин Исков, сменить к чертовой матери ваш сюртук на сутану. Это мой первый вывод в новом времени, куда я по вашей милости взглянул. А лучше всего податься бы вам в разливщики пива. Ой, как выгодно...
Я понял и другое. Отныне я могу надеяться только на самого себя. Подножки мне поставят многие, поможет — никто.
Тоже диалектика жизни. Правда, не уверен, что сия диалектика свойственна лишь нашему времени. Возможно, в наше время она более явно выражена.

XVI

Рыск — не путать с розыском

Где я допустил ошибку?
Если с убийством Занезы у меня с помощью регионалов появилось пять исходных версий, то с отравлением Близняка почти все они отпали, ибо терялся мотив. Я поставил на Рагимова, потому что у него как раз имелся мотив — сведение счетов с убийцами его брата. Это — во-первых. Во-вторых, Рагимов прошел «школу убийц» в Афганистане, он знал, как это делается, и коленки у него не дрожали бы.
Рагимов — это напрашивалось само собой — мотивированно и логично. Отсюда, увлеченный двумя исходными предпосылками — разумеющийся мотив и афганская подготовка, я пускал побоку детали, которые при более внимательном анализе могли и должны были вызвать сомнения.
Первое: Занеза ни за что бы не открыл дверь «кавказцу» среди ночи, это было чересчур подозрительно. Второе: Близняк вряд ли допустил знакомство с Рагимовым на улице, да еще бы доверил ему свою кладь (а я уверен, что подмена бутылки пива произошла при контакте) — это также казалось бы подозрительным, если Близняк что-то соображал. Третье: Душков. Этот знал о возобновившейся бойне между «северными» и «кавказскими», потому и скрывался. Сложно допустить, что Душков принял бы в своем схороне южного Рагимова, а если бы и принял, то был бы предельно осторожен и уж во всяком случае держал палец на спусковом крючке и не бродил бы вокруг всяких ям.
Взвесь все это раньше, я бы не упорствовал так рьяно на версии Рагимова. Но я не взвесил, и Рагимов, подлец, удружил мне, оказавшись вшивым разбойником. Моя версия лопнула, как мыльный пузырь, наткнувшись на две иглы фактов: совпадающие по времени несчастный случай с Душковым и разбойное нападение на старуху, где и засветился Рагимов; убийство Бурдовицына вместо предполагавшегося Хмелькова.
На Рагимове я ставлю крест. Надо начинать сызнова. И при этом рассчитывать только на себя, если я хочу в конце концов свидеться лично с этим истребителем «северных». Или, что абсолютно не исключено, расписаться в своем полном бессилии.
Я достаю чистый лист бумаги, слева делаю пять граф, в которые вношу список жертв, справа — те общие детали, которые обязаны быть, ведь, черт возьми, не невидимка же этот ликвидатор бандитов, должен же у него быть свой, только ему известный и наверняка очень весомый мотив, чтобы уничтожить четверых здоровых лбов плюс Алену Барышеву (случайная она жертва все-таки или нет?).
Итак, первое и главное. Где сей квартет или квинтет покойников мог наследить так, что приговорил себя? Ответив на данный вопрос, я легко вычислю мотив и займусь поиском и шлифовкой деталей.
Я допускаю, что обиженный (или обиженные) моими трупами мог заказать киллера. Во всяком случае профессиональная ликвидация «северной крутизны» наводит на такие мысли. Да, но при этом заказчик (заказчики) должен быть состоятельным человеком, иметь завязки в криминале, чтобы отыскать киллера и отвалить ему за «работу», по моим скромным подсчетам, не меньше 20 тысяч баксов, из среднего расчета — по четыре—пять штук за голову.
Фу-у-у. Поехали, Александр Сизов, и взмахнем рукой...
Поднимаю информацию регионалов. Отсеиваю четыре версии, они нежизненны, в том числе и прокольная с Рагимовым. Сюда не вписывается (даже если предположить, что Рагимов или сами «кавказцы» наняли киллера) убийство Бурдовицына вместо Хмелькова. В таких вещах ошибок не бывает.
Единственное, что у меня есть по моим жертвам, когда они были вместе — это их пьянка на побережье и случившееся затем дорожно-транспортное происшествие с гибелью пацана. Может, они наследили где-то на этой пьянке? Или же отсчет следует вести от смерти мальчика?
Последнее вызывает большие сомнения. Родители потерпевшего — обычная рабочая семья (их уже прокачивали), которая далека от всяческих разборок. Вряд ли отец или мать решились бы на месть. Да, там фигурировал еще и дед. Но это ни в какие ворота не лезет. Заикнись я об этом даже среди ребят по кабинету, они справедливо сочтут меня умалишенным — какой-то дед укокошил отборных мослов. Нет, возможно, существует неведомый ни мне, ни регионалам конфликт, где увязла моя пятерка трупов, и от этого все и пошло.
Начну с конца. Отложу поиск мотива напоследок и займусь поиском деталей по каждому факту. Надеюсь, я сотку из них ту ловушку, которая и позволит мне прояснить мурло убийцы. На все про все я отвожу себе три дня.
...Разговор с барменом уютного заведеньица на побережье клеится вяло. Клиентов нет, ноябрь — не лучший месяц для выручки. Мне, впрочем, плевать на коммерческие проблемы заведения и на самого бармена, услужливо и бесплатно угостившего меня пинтой пива после того, как показал ему знаки отличия, и я могу войти в его затруднительное положение после того, как выложил ему иконостас из пяти фотографий «бывших». Само собой, он в опаске — как-никак представитель правоохранительных органов интересуется персонами, о которых лучше молчать, иначе затем отрежут язык за красноречие.
Понятное дело, это кабачок бандитский, где не принято делиться информацией. Но с другой стороны, если бармен не дурак, он сообразит, что его молчание я расценю однозначно — как покрывательство, и уже другая мафия, освященная погонами, выдворит его с кормушки как пить дать.
В десятый раз объясняю конфиденциальность нашей беседы и прошу лишь одно: был ли какой конфликт, когда здесь в июне гуляла избранная пятерка. Если да, то с кем и как.
Вареный обличьем, как подаваемые раки, бармен ползет за другой пинтой пива, как я понимаю, чтобы собраться с духом.
— Не дергайся, — для пущей убедительности собственных слов я смачно откусываю шейку крупного вареного рака. — Никто из этих (я киваю на фотографии) никаких претензий уже не выскажет.
— Как? Они, это самое, арестованы? — Рожа бармена приобретает цвет не вареного, а мертвого рака.
— Как-как, так и кучка. — Я взираю хладно на его лопоухую физию. — Парень, какого черта мне тут с тобою тереться. Ты мне сказал, и мы разбежались. Я же не спрашиваю имен, какие они в пьяне выбалтывали, ни адресов, ни планов. Меня даже не интересует, были ли у них с собою стволы. То есть в моральном плане ты совсем не «выкладач». Вопрос мой ясный даже коре дерева — возникал ли здесь конфликт между ними и другими посетителями? Короче, как они тусовались и нашла ли туча на их гульбище?
— А чё?
— А то, мать твою, — шепчу я. — Мне дорога твоя задница, которую я сдам в камере, и ты тогда набуровишь и чего не было. Коль ты не законченный кретин, спасибо тебе за пиво, то отвечай быстро и складно, и мы с тобою больше не знакомы.
— Да я-то что! Да, сидели они, жрали водку и шампань, веселые были. Никто — к ним, и они — ни к кому. Чин чинарем...
— Это точно? Отвечаешь за свои слова?
— Правда, чё мне врать.
— И уехали они без осложнений?
— Я сам помог забраться в тачку. Они здорово перепили, а ихняя баба, вот та, смазливка, все хохотала и сама хотела за руль, но ей не дали. Они уехали порядком...
— Значит, никаких проблем не возникло?
— Не. У нас вообще на этот счет строго, все знакомы, никто не возникает...
Вот и все. Я выяснил. Приговор моей пятерке состоялся не здесь. Это — факт. И я отпускаю замученного бармена успокаивать нервы. Побережье обработано. Корень следует искать в ином месте.
Я рыщу. Участковый Зорин пялится в меня и не врубается в причину визита.
— Зорин, вы проводили обход жилмассива после убийства Занезы и его подруги. Между нами, неужто никто ни хрена не видел, а если так, я хочу сам в этом убедиться. Сворачивай прием, и айда по хатам снова.
Участковый смотрит на меня, как тевтонец на Александра Невского. Он не ждал меня, и он не готов к ответу. Я пользуюсь внезапностью с таким же успехом, как могу предложить комплексную проверку, что для большинства участковых равносильно перемене участи.
— Ну что, идем?
— Был один сигнал, но я не придал ему значения, — цедит наконец Зорин. — Не думаю, чтобы он был связан.
— А конкретнее?
— Некто Абрашов из соседнего подъезда сказал, что около часу ночи он услышал сигнализацию припаркованной своей машины и выбежал во двор. Он заметил двух подростков и описал их приметы...
— Ну, смелее, Зорин.
— Эти мальцы живут в соседнем доме, неблагополучка. Я толковал с их родителями и предупредил их...
Вот тебе на. Ах, Зорин, Зорин! Не исключаю, что ты получил за этих отшибленных автоугонщиков мзду, но это твое дело, я не хочу этим заниматься. Но ведь подростки могли видеть, когда пытались завести тачку или влезть в нее, того, кто входил в тот самый подъезд! Почему я узнаю об этом лишь сейчас, чтобы тебя геморрой замучил, Зорин!
— Адреса, участковый.
Вместе с ним я плетусь в соседний дом. Звоним в дверь. Ее открывает акселерат с видимым ограниченным кругозором, и я уверен, что его комната оклеена плакатами Шварценеггера.
— Матвей, мы к тебе, — сообщает Зорин таким тоном, что в нем чудится одновременно «будь паинькой» и «не болтай много».
Я благоразумно отсылаю Зорина посидеть на кухне, пока сам перетолкую с Матвеем.
— Хлопчик Матвей. — Я сразу беру быка за рога. На дипломатию и на подход, тем более уже испорченный посещением участкового, у меня нет времени. — Такого-то числа (я называю) ты с приятелем своим пытался оприходовать чужую тачку, я думаю — по ошибке. Не кукожься. Это дело меня не интересует, но заверяю, сразу заинтересует, если ты не будешь со мною искренен, и тогда никакой Зорин тебя не вытащит оттуда, куда тебя упеку я.
— Ага, — мычит Матвей и глотает слюну. — А ты кто?
— Молодчик. Дельный вопрос, но последний с твоей стороны. Я — из управления угрозыска. Как понимаешь, мелочами типа твоей страсти к чужим тачкам я не занимаюсь. Итак, вы копошились где-то около часу ночи. Молчи. Пока говорю я. Разумеется, вы с твоим приятелем были очень осторожны и внимательно следили за окрестностями. Так? Так! Еще бы.
— А чё, меня арестуют? — Матвей пускает слезу барана на заклании.
— Зависит от тебя. Поверь, я готов забыть этот нехороший для твоей жизни случай, если ты мне честно скажешь следующее: вы должны были видеть, как примерно в это время в соседний подъезд кто-то заходил. Припомни: кто это был? Не уворачивайся, тебе за твой ответ ничего не будет.
— Это когда там грохнули крутого с телкой?
— Матвей, ты само совершенство, как раз это было в то самое время. И если ты мне скажешь, что никого с приятелем не заметил, то я заподозрю недоброе, и твоя мама начнет носить тебе передачки. Как понимаешь, я не шучу.
— Поклянитесь, что если я скажу, то меня и Димку не тронут, я не фуфло, — лепечет Матвей.
Ты фуфло, Матвей, и еще какое, но прежде всего ты — свидетель. Я это чувствую, потому и прощаю тебе попытку овладения автотранспортным средством какого-то Абрашова.
— Чтоб я сдох. Говори.
— Ну, был там один, заходил, мы его увидели и спрятались за бампер. Он нас не видел.
— Кто он, как выглядел?
— Да пенсиоза какая-то.
— Кто? — Я теряюсь от незнакомства со сленгом молодых.
— Старик, высокий и скрюченный. Он зашел в подъезд, и все.
— Кроме него, кто еще?
— А больше никого не было. Потом заревела сигналка, и мы смотали...
Зорин, Зорин, ты, паршивец, засиделся не только на кухне, ты засиделся на службе.
Я рыщу... Девчушка из продовольственного киоска насуплена и волнуется. Сразу видно, что мои коллеги здесь наработали так, что запугали юное создание до пенсии. Видение еще одного сыскаря напоминает ей, по-моему, непреодолимую бренность времени. Я понимаю ее состояние и отсутствие радости по поводу нашей встречи, а потому предстаю галантным и любезным.
Для начала я с четверть часа распинаюсь о тяжелых условиях, в коих приходится трудиться таким цветочкам, небось, не одна особь своими граблями пыталась до него дотянуться. А сколько платят за эту мутотень? Не замужем? Ну и правильно. А то бы еще пришлось лишний рот кормить. Наконец вынимаю фото Близняка.
— Милая девочка, догадываюсь, как это утомительно и гадко — тормошить тебя снова, но такая идиотская моя работа, и с этим ничего не попишешь. В чем могу дать гарантию, так в том, что после меня вряд ли кто вернется к этому. Помнишь этого парня?
— Я уже все сказала.
— Знаю, знаю. Пожалуйста, не волнуйся. Ни о каком пиве я спрашивать не буду. Вспомни, это очень важно: тогда этот человек был один? Не заметила ли ты, кто, ну, как бы крутился возле него, неподалеку, может, подошел на улице? Все-таки хлопец был видный, может, с чисто женским любопытством ты проводила его взглядом? Вслед посмотрела там...
— Ну и что, что посмотрела, — рдеет мой свидетель. И это уже теплее.
— Конечно же, ничего. Я бы тоже мог заглядеться на такого, — улыбаюсь я. — Мне нравятся торсы, не уступающие моему.
— Но я только мельком, у меня народ был, — оправдывается продавец без всякой в том необходимости.
— Он купил пиво и пошел через дорогу?
— Кажется, да.
— По пути никто к нему не подходил?
— Нет, кажется. Приметных я не видела.
— Лапонька, забудем о приметных, припомним неприметных. Был ли кто? Пусть, на твой взгляд, это будет мелочь — проезжавшая машина, инвалид, нищая, кто угодно.
— Да нет, вроде никого, я не уверена...
— И все же. Представим, если бы вдруг мужик моей комплекции подошел бы к нему, ты бы это запомнила?
Она кивает утвердительно.
— Верно, — веду я. — Потому что это бы отложилось в твоей памяти, как эпизод. Но когда твою память востребовали бы, ты сразу бы вспомнила об этом, потому как я могу быть похож на злодея. Так?
— Да, — лепечет она.
— Умница. Ты дала показания, что никого с потерпевшим не видела рядом, потому, возможно, что не придавала значения какому-нибудь невзрачному человечку, который мог, по-твоему, случайно зацепиться или подойти к Близняку. Близняк — это фамилия потерпевшего. Продолжим нашу игру. Я отвергаю твою зацикленность на определенный образ, теперь припомни все, все твое «мельком» в полном объеме. Итак, он перешел улицу и...
— И я больше не смотрела. Как раз подошли люди что-то купить.
— И вторично ты не смотрела?
— Нет, специально не смотрела. Так, краем глаза разве, ну, понимаете, автоматически, когда смотришь вслед, затем замешкаешься и по инерции взглянешь на секунду снова...
— Что было в той секунде? — Я распахиваю куртку, душно в киоске.
— Я совсем не уверена. Кажется, действительно кто-то был с ним рядом. Шли они или стояли, я не могу сказать. А потом я и забыла о них.
— В общем ты можешь описать второго?
— Я не приглядывалась
— Прошу тебя.
— Ну, по-моему, да, это был мужчина, длинный или пальто у него было длинное, не могу точнее сказать. Да, кажется, пенсионер.
— Ты видела его со спины?
— Да.
— А почему тебе показалось, что это пенсионер? У него была палочка, например?
— Нет, кажется, он сутулился, ну, как это бывает у людей в возрасте. Точно, у меня даже мелькнула мысль, отца, наверное, этот ваш встретил. И все...
Да, это все. Больше я ничего не выкачаю. И за это спасибо.
Я рыщу... Поездка в Зеленогорск и на базу отдыха оказалась самой длительной и самой безрезультатной. Я стоптал новые ботинки на платформах, на заснеженных тропках на подступах к базе, измотал ее директора, опросил случайного дачника, чья фазенда располагалась в паре километров от базы, вернулся домой голодным птеродактилем — и ни черта. Ну совсем ничего.
Расчерченный квадрат на листе напротив фамилии Душкова остался пуст. Это был единственный пробел, но при всей его невосполнимости связь существовала с последним квадратиком, напротив фамилии Бурдовицына.
Я знал, что Душков имел при себе ствол, и он у него исчез, а проявился на Большой Зеленина. Этот ствол — та единая ниточка, которая увязывала воедино не только оба квадратика внизу, но и всю колонку квадратов. На этом проколе убийцы я его и расколю на убийство Душкова, а не на несчастный случай.
Теперь, обложившись актами экспертиз, показаниями свидетелей, результатами осмотров мест происшествий и прочей канцелярщиной, мне оставалось только одно — думать. Думать! Трепещи, истребитель, я предчувствую нашу скорую встречу. А предчувствие в этом деле меня пока еще не подводило.

XVII

Не верь мозгам своим... но это он!

Вообще-то, когда начальство тебя в упор не замечает, это иногда даже очень кстати — меньше достает, дергает и не мешает сосредоточиться.
Подбираю последние крохи по своему делу. Из Министерства обороны пришел официальный бланк с отказом дать затребованные мною сведения о десантных командах середины века в нашем гуманном Отечестве. Вот же крысы! Всю армию уже успели распродать, растащить и разворовать, а играют в секретку. Интересно, а если бы запрос исходил от ЦРУ? Наверняка бы вместо отказа вложили бы в конверт счет за услуги...
Татьянин, дорогой мой баллистик, слава Богу не из ведомства Миноба, а потому свой профессионализм не скрывает. От него я получаю депешу, из коей явствует, что пуля, выпущенная из сброшенного ствола на Большой Зеленина в затылок Бурдовицына, идентична пулям, выковырянным из одного из троих расстрелянных «кавказцев» у кабака в мае сего года. Это уже не логическая догадка, но факт. Значит, ствол действительно Душкова, ибо кто как не он занимался со своей когортой отстрелом «южных» конкурентов весной.
Так, что у нас по яду? Вчитываюсь. Мудреное название я опускаю, мне не сдавать курс органической химии. Вот что важно: подобный яд можно приготовить и в нелабораторных условиях, но необходимо либо знать формулу, либо взять необходимые компоненты в соответствующих химических учреждениях. Это могут быть даже провизорские, фармацевтические склады. Главное — соблюсти меру при изготовлении раствора, чтобы не перебухать или недобухать. Короче: если ты сам толковый химик или у тебя есть надежный толковый друг-химик, то яд у тебя в кармане.
Не уверен, что подобным зельем не торгуют у нас на Апрашке. Вот ведь бизнес, учитывая, сколько есть желающих отправить пораньше на тот свет своих ближних. Впрочем, все это так называемые факультативные признаки. Мне же необходим субъект преступлений, на которого, как одежду, я и смогу навесить весь «факультатив».
Итак, что общего между моими убиенными? То, что они приговорены именно данным списочным составом. Даю голову на отсечение. Единственно, что здесь меня не совсем удовлетворяет — это Алена Барышева. Я никак не могу дать точный ответ: убита ли она случайно как подружка Занезы, ставшая невольной свидетельницей расправы над миленком, или же вошла в роковой список на равных паях.
Если она — жертва случайная, то ее гибель — результат трагического совпадения — блажь остаться на квартире Занезы в ту самую ночь, когда преступник решил поквитаться с самим Занезой. Если она — жертва закономерная, то нахождение ее на квартире Занезы в ту ночь даже облегчало задачу убийцы: сразу двух зайцев, ну как тут не воспользоваться этаким подарком судьбы.
Рассмотрим второй вариант — жертва закономерная. Тогда, выходит, что она находилась вместе с остальными приговоренными, когда возникла конфликтная ситуация, из-за коей все и началось.
Где она могла находиться вместе с остальными? Мне известен только один факт. Данной компанией отмечался на побережье мир с «кавказцами». Как я выяснил, в самом ресторанчике и на прилегающих к нему окрестностях компания не бузила и не конфликтовала. Остается одно — по дороге к дому. По этой дороге к дому был сбит мальчик шести лет на глазах у гулявшего с ним деда. Малец погиб.
Месть за пацанчика? Да, это повод. Дикий, безжалостный, беспощадный, но — повод. Да какой там повод — это мотив!
Почему меня не привлекает эта версия, почему не привлекала и раньше? В проблеме с исполнительством.
Семью погибшего в качестве мстителей я отвергаю. Я наслышан о ней (кстати, не мешало бы познакомиться поближе) и доверяю мнению коллег, что даже при своем безутешном горе отец или мать не стали бы связываться с отмороженной братвой «северных». Те бы уже расплющили их.
Дед? О нем я почти ничего не знаю, но ведь дедушка, дедуля — этому тем более не совладать с жеребцами типа Занезы или Душкова. Ладно, пока деда возьмем на заметку, но так укромно-укромно, чтобы затем и самому стыдно не было.
Что еще общего? В том, что я выкопал, везде присутствует одна фигура — высокий, сгорбленный или сутулый старик. Вероятно здесь и совпадение, но чересчур навязчивое. Разве что в случае с Душковым никто не фигурирует вовсе.
Старик входил в парадную, где находится квартира Занезы, приблизительно в то время, которое совпадает с убийствами Занезы и Барышевой. Старик со схожими приметами был замечен вместе с Близняком продавщицей киоска. Наконец, свидетельницы убийства Бурдовицына тоже толковали о семенившем через дорогу старце с теми же приметами.
Это наводит на определенные размышления. Но позвольте, безжалостный, со стальными нервами монстр в обличье старика — это что-то из области бреда. Во всяком случае, в моем профессиональном представлении о криминологической и уголовной типологии и классификации злодеев такое не лезет ни в одну ячейку.
И все же что-то во мне зудит, как бы указуя: ты на верной стезе, опер. Может, оттого что это единственное логическое обоснование, где мог наследить мой вымерший квинтет и за что поплатился. Иначе речь может идти о полнейшей бессмыслице вроде какого-то маньяка, специализирующегося на отстреле бандитов. Впрочем, хобби у человеков встречаются всякие.
Бурдовицын перед кончиной орал мне в трубку, что он знает убийцу, вернее — догадывается, что это он, и он-де, Артем Бурдовицын, докумекай сие раньше, мог бы размазать охотника за «северными».
Но ведь старику легче всего не вызвать подозрений у своих потенциальных жертв, ибо у кого повернется что-то или закопошится в недрах извилин, что эта развалина есть твой палач. Это на Рагимова или на а-ля Рагимова могли клюнуть «северные» отморозки как на естественную угрозу.
Что-то, однако, еще не сходится. И я обязан это выяснить. Я выезжаю на Лиговку к следакам, занимающимся уголовными делами по ДТП. В канцелярии я скоро отыскал прекращенное уголовное дело (вернее — номер дела по реестру и фамилию следователя) и отыскал нужный кабинет.
— Мне нужен Поспелов, — с порога определяюсь я в троице закопавшихся в бумажных потрохах мужиков.
— Чего надо? — недовольно отрывается от стола луноликий и лунообразный крепыш с пепельным ежиком волос.
— Сизов, убойный отдел УУР, — спокойно говорю я и усаживаюсь на стул без приглашения.
Следаки — люди умные, и антимоний с киселями разводить здесь не стоит. Поэтому я прыгаю с места в карьер.
— Вы вели дело по ДТП на Сестрорецком шоссе, июнь сего года? Наезд на шестилетнего мальчика. Смертельный исход. Тачка «вольво». В тачке пятеро пьяных козлов с козой. Припомнили?
— Да, было такое, — размеренно тянет Поспелов, явно не догадываясь о цели моего визита. — А в чем, собственно, проблема?
— Я хотел бы ознакомиться с материалами этого дела.
— Это невозможно. Существует определенный порядок. — Поспелов отчего-то начинает мигать, и из луноликого становится квадратноликим. Двое других следователей затихают за столами, как мыши на паперти при включенном свете.
— Я знаю порядок. — Я и ухом не веду. — Соответствующая бумага направлена вашему начальнику управления о незамедлительной выдаче дела, и этот вопрос от меня и от вас уже не зависит. Но я пришел не за этим.
— А что еще?
— Вкратце опишите мне семью потерпевшего. Только ее. Пассажиры «вольво» меня совершенно не интересуют.
Похоже, я его этим предложением успокоил. Наверное, он считал, что меня интересуют как раз пассажиры «вольво», а это могло быть чревато для Поспелова, если мой бездоказательный вывод о том, что он нагрелся на прекращении дела, верен.
— Вот как, — расслабленно хихикает Поспелов. — Любопытно, с каких пор угрозыск интересуют потерпевшие, а не...
Тут он запинается, и я ему помогаю докончить:
— ...а не бандиты. Всяко бывает.
— Что, накат на потерпевших? — заговорщически шепчет мне этот спец дорог, сантиметров и прекращенных уголовных дел.
— Давайте про семью.
— Ладно. Так, вспомним. Погибший мальчик — Желенков Олег, мать Желенкова Ирина... Ирина, простите, отчество запамятовал. Отец — Желенков... Ну этого я и имени уже не помню. Люди как люди, жалкие, убитые горем, да и понять их можно. Мы-то на все насмотрелись, и то как-то не по себе. Сами знаете, как по крови ходим.
— Они встречались с теми, кто сбил их сына?
— Нет. Очняков я не устраивал. Ну зачем дополнительно травмировать людей. Дело простое. Крути-верти, а виноватым оказался пострел — на дорогу выскочил перед колесами.
— Значит, обе стороны меж собой не встречались?
— Нет.
— Ну, а за дверьми вашего кабинета такая возможность не исключалась, разумеется?
— Ну, там я не могу запретить встреч. Но, думаю, вряд ли. Я вызывал их в разные дни, чтобы исключить такую вероятность.
— Родители, кажется, настаивали на повторном возбуждении дела?
— Нет, не столько они, сколько этот самый, как его зовут-то, ага — Мелехин. Такой прикипающий.
— Кто такой Мелехин?
— Дед, который с пацаном гулял вдоль дороги. Это отец Мелехиной. Девичья фамилия — Мелехина.
— Желенковой, — поправляю я.
— Ах, да, совсем голова от работы пухнет, — ухмыляется Поспелов. — Конечно, Желенковой.
— Значит, дед не угомонился после прекращения дела?
— Нет, тут икру метал еще как. Оно и понятно, ведь ребенок косвенно на его совести, не уберег, вот и метушился, наверное, себя перед дочкой выгораживал таким способом. Раньше надо было руками махать и не топтаться у дорог.
— Он приходил сюда с родителями погибшего?
— Сначала они были одни, потом он зачастил с ними, ну а в последнее время, когда дело прекратили, сам отирался. Еще тот дедок...
— В каком смысле?
— Да представьте себе — такой сухой здоровенный скрюченный горбыль. Он еще нас всех переживет.
Я ощущаю, как у меня потеет лоб.
— А дед не исторгал здесь угроз в отношении тех, кто сбил его внука?
— Нет, он все больше на меня бочку катил. Я ему сотню раз объяснял, доказывал, что как ни прискорбно, но вина в том происшествии все же на мальчике, и как бы ни относился он или я к наехавшим, по справедливости они не виновны. Да, там присутствовал алкоголь, но не у водителя. А дед орал, что, мол, мы покрываем всякую пьянь и гадов. Ай, не хочу вспоминать...
— Ясно, ясно, — бормочу я. — Последний вопрос. Вы знакомили Желенковых и этого, как его, Мелехина, с материалами прекращенного уголовного дела?
— А как же. В допустимых пределах. Тайны там никакой нет. Они знакомились с показаниями свидетелей, глядели фототаблицу и прочее.
Все. Теперь у меня сходится и здесь. Показания свидетелей. Какие там еще, к черту, были свидетели, кроме пассажиров «вольво» — то есть Занезы, Близняка, Барышевой, Бурдовицына и Душкова. Я представляю, что это за свидетельские показания.
Показания свидетелей — с указанием домашних адресов. Я теперь знаю, откуда убийца знал домашние адреса моих покойников.
— Ладно, я свободен. — Я поднимаюсь и намерен удалиться.
— Секундочку, коллега, — выползает из-за стола Поспелов. — А если не секрет, что за заморочки с Желенковыми? Я просто из любопытства, все-таки дело вел. Они что, «доить» захотели тех ребят? Это глупо.
— Конечно, глупо, — соглашаюсь я. — Работайте, коллега, и не задумывайтесь особо. Возможно, у нас появятся к вам вопросы после того, как мы изучим дело.
— А те, что на «вольво» были, они как — ни при чем в вашем деле?
—Эх, как зацепило-то тебя. В другой обстановке и в другое время я бы высказал тебе откровенно, Поспелов, что косвенно (ну и слово, терпеть его не могу, хотя все на белом свете относительно) череда моих трупов зачалась в этом кабинете. Освободив от мизерного уголовного преследования пьяную пятерку дефективных, ты их приговорил к смерти. Я это чую нутром.
Пока же я вместо того, что хотел бы высказать, говорю:
— Они теперь абсолютно ни при чем.
Выхожу на пронизывающий простор Лиговки и матерюсь в пространство. Да не может этого быть, это не укладывается в башке, я отказываюсь верить своим мозгам... Но... это он. И мне не хватает последнего штриха.

XVIII

Последний штрих

— Что такое беспредел?
— Беспредел — это ненормативный идиотизм, с точки зрения лексических норм русского языка, но номенклатурно-бандитская идиома, родившаяся в зоне и подхваченная сливками на свободе, короче — братьями и сестрами тусовочного пошиба, — поясняет Володя Федоров.
Я и не думал, что он такой умный.
— А сколько этих братьев и сестер, не зарегистрированных в любви к Христу искренне? — спрашиваю я.
— Лопух, включи просто телевизор, лучше всего «новости», и ты увидишь всю эту клумбу. С люфтом плюс-минус сутки.
Так, черт возьми, кто над нами и вкруг нас? — Это не вопрос, это размышление...
Я разглядываю выписку из приказа, в котором я поощряюсь суммой в 200 тысяч рубликов (это меньше 40 зеленых) за умелое раскрытие серии убийств и поимку преступника и т. п. и т. д. Я не меркантильный, за деньгами не гонюсь, тем более что в кассе их все равно нет. Закрываю глаза, я еще не остыл от последних мгновений этого дела.
...Допрос вел Исков, внезапно подобревший и развернувший свою задницу в обратную от меня сторону тотчас, как только убийства из «глухарей» превратились в реально доказуемые с наличием их субъекта.
Сам субъект сидел напротив Искова и равнодушно отвечал на вопросы, глядя в пол, и лишь когда Серега тарабанил его показания на машинке, искоса взглядывал на следователя.
В общем-то я знал уже всю механику совершенных убийств на правах первого лица, с коим пообщался злодей из намечаемой вереницы бойцов Фемиды. Все-таки брал его я. Тем не менее я приплелся к Искову на допрос не столько с целью сличить даваемые показания следователю с рассказанным мне, сколько с желанием еще раз выслушать этого удивительного и загадочного мужика, вполне отвечающего аксиоме загадочной русской души.
Исков был доволен тем, что ему не нужно было выдумывать никаких каверз, психологических методов давления и прочей белиберды, дабы расколоть убийцу. Он опасался, что тот упрется рогом и пойдет в отказ, что было бы естественным, ибо доказательств у нас было не ахти. Не очень он поверил и моим уверениям, что истребитель «северных» чистосердечно все выложит сам.
Теперь же, убедившись в моей правоте, Серега расцветал, как кактус в пустыне (если те вообще цветут, я не ботаник, но сравнение мне нравится), и щелкал по клавишам, и щелкал, даже забыв снять с физиономии маску удовлетворенного удивления.
Убийца говорил сам. Говорил правду.
— Расскажите подробно, как вы узнали домашний адрес Занезы?
— Я видел его в... том деле и запомнил.
— Раньше вам доводилось быть в квартире Занезы?
— Нет.
— Решаясь на его убийство, вы предполагали, что это очень рискованно для вас, учитывая физические данные Занезы и ваши?
— Предполагал, но это ничего не изменило бы.
— Знали ли вы, что Занеза не один?
— Не знал. Но когда увидел ту... сучку, рука не дрогнула, подумал, хорошо, что и она, стерва, здесь, не придется разыскивать...
— Так, теперь в деталях расскажите все, начиная с того момента, как вы вошли в подъезд.
— Я поднялся пешком, лифт не стал вызывать, мало ли что, не доверяю я лифтам. Подошел к двери, позвонил. Раза три или четыре.
— В каком часу это было?
— Где-то после часа ночи. Точно не помню. Но трамваи уже не ходили.
— Хорошо. Дальше.
— Ну, он подошел с той стороны двери и ругнулся, мол, кто и какого черта. Я ему назвал себя и сказал, что у меня неотложное дело. Он выматерился и ответил, что подождет это дело до утра. Я сказал, что нет, потому что мы все уезжаем, и мало ли что, потом передумаем.
— Что это было за неотложное дело, вернее, какой повод вы использовали, чтобы заставить Занезу открыть дверь?
— Я ему объяснил, что у меня при себе бумага, где написано, что мы отказываемся от каких бы то ни было претензий к нему и всем остальным. И я должен ему вручить немедленно, пусть и так поздно.
— И он не заподозрил ничего?
— А что он мог заподозрить, если у нас, как вы давеча сказали, разные физические данные? Нет. Он еще раз ругнулся и отпер.
— Орудие убийства. Где вы его припрятали?
— Оно было под пальто.
— Вы сами его сделали?
— Да. В свое время я служил в десанте, и мы экспериментировали с подобными штучками. Я запомнил. Руки у меня охочие к мастерству, изготовил и испробовал на даче. Вроде ничего получилось...
— М-да, ничего, — мычит Исков, разглядывая фотографии убитых Занезы и Барышевой, а также снимки, сделанные на даче убийцы: истыканный ствол дерева, обрезки заготовок. — Продолжайте.
— Ну, отпер он двери, срамник. Не постыдился меня, голышом стоит, руки в боки. Увидел меня, оскалился, гадина: «Давай, — говорит, — бумагу». Меж нами было метра два. Я так и рассчитывал, что в коридоре его грохну. Но он — что нашло, не знаю — махнул рукой: «Давай, дядя, по-русскому обычаю тяпнем, да не будем старого поминать». И пошел в спальню. Не пугался, наверное, ни во что меня не ставил — голышом передо мной, спиной. Не чуял смерти...
— Женщина была в спальне?
— Нет. Ее не было.
— Хорошо. Дальше.
— Это самое, ну подошел он к бару, чем-то забулькал, а я как раз штуковину из-под пальто достал и в его сторону направил. Он повернулся и застыл. А я ему: «Вот моя бумага. Понял ли, сволочь, за что сгинешь?» Он зарычал и на меня бросился, тут я ему и всадил стрелку аккурат в грудь. И не пикнул...
— Что было потом?
— А девка евоная, наверное, услыхала его рыканье или что учуяла, но откуда ни возьмись, вбегает в комнату...
— В спальню?
— Ну да, в спальню. И на меня уставилась. Вспомнила, тварь. Завизжала. Ей я ничего не успел сказать, да она и сама, поди, сообразила, что заслужила того же. Вторую, припасенную на всякий случай — мало ли что, отказал бы первый крючок — я ей в живот. Она повалилась, поползла было да затихла. Я перешагнул через нее и к двери.
— А где вы успели ноги вытереть, ведь следов ваших башмаков мы не нашли в спальне?
— А в прихожей, когда зашел и тот меня стал зазывать в спальню. Я и не думал о следах, я всегда, когда вхожу в чужую квартиру, обтираю подошвы. Терпеть не могу следить у чужих людей...
— Куда вы дели орудие убийства?
— А как вышел, я пешком пошел домой, переходил через мост на Фонтанке, туда и бросил. Да я уже говорил вашему товарищу, — кивок в мою сторону.
Я подтверждаю. Закавыка в том, что Фонтанку уже затянуло льдом, и хрен достанешь эту штуку до весны, тем более что ее могло немного снести, а попробуй водолаза отправь в прорубь, это ж в какую копейку влетит. Впрочем, это уже головная боль прокуратуры. Я им достал убийцу, пусть достают причиндалы убийцы сами.
— Хорошо, — попугаем твердит раскрасневшийся Исков. — Теперь о Близняке. Где вы достали яд?
— Есть у меня давнишний приятель, химик, имени его не скажу, хоть режьте, зачем невинного человека таскать. Я спросил его совета, он мне и выдал рецептик, ну, и зельем чуть подсобил.
— Вы объяснили ему, для какой цели?
— Сказал, что крыс на даче развелось, хочу потравить. Я не впутывал его в свои дела. Потому что это мое дело.
— А он вам не разъяснил, что определенная концентрация данной смеси способна убить человека?
— Предостерег. Я ему, мол, ты скажи, какая концентрация смертельна, чтобы я невзначай чего не набухал. Он сказал.
— Где вы готовили яд?
— На даче. Купил бутылку пива, отлил часть и долил отравы, закупорил и отправился к тому.
— А вы были уверены в том, что доза, скажем так, соответствовала вашим намерениям, вдруг вы недобрали нужной концентрации. Проверить-то не на ком было?
— А я на всякий случай даже чуть переборщил. Ну, а коль бы не вышло, значит — не судьба, так я решил, тогда бы вторично я не трогал бы. Против судьбы не попрешь.
— Хорошо. Где вы и при каких обстоятельствах встретились с Близняком?
— А я его подкарауливал пару денечков. Сидел там в затишку на скамейке и выглядывал, поджидал случая. На второй день вижу, он к киоску идет, ну, а когда возвращался, как раз с пивом, я его перестрел. Думал еще, надо ж, вот тебе и судьба, он сам пива купил. Мне осталось лишь подменить бутылку.
— А как вы предполагали ему вручить ее при ином раскладе?
— Уговорил бы как-нибудь. Кто ж от дармовщины уклонится? Тем более, он же меня признал. На всяк случай я предложил бы ему распить пиво у него дома.
— Как вы встретились? Как вел себя Близняк?
— Он был с похмелья, узнал, удивился. Я ему то же стал говорить, что и его дружку убиенному. Мол, не хотим больше с вами связываться, решили написать бумагу, что претензий к вам не имеем. Он меня хлопнул по плечу: «Наконец образумился, старик, давно бы так». Так мы подошли к его подъезду. Он дал мне сам две бутылки пива в руки — подержи, я ключи поищу. Ну, скажите, разве это не судьба? Пока он возился, я скоро вытащил из кармана пальто свою бутылку, а евонную сунул к себе. Он ничего не заметил.
— Что было потом?
— А я схватился за сердце, мол, чего-то плохо стало, сказал ему, что зайду с бумагой завтра, если он будет дома. Он рассмеялся, говорит, ради такого буду дома, приходи, выпьем мировую, только не окочурься. Я ему пожелал опохмелиться и все. Ни о чем таком я не намекал, думал, коль будет подыхать, то поймет, за что я его...
— И вы расстались?
— Да. Я отдал ему бутылки, и мы пошли в разные стороны: он домой, а я со двора.
— Был ли кто во дворе еще кроме вас?
— Нет, никого не было.
— Хорошо. Вам здесь нечего дополнять, может, что запамятовали?
— Нет, говорю все, как оно есть. Чего мне скрывать. Я свое дело сделал, не жалею.
— М-да, ладно. Теперь обратимся к следующей жертве — Душкову. Как вы узнали, что он скрывается на базе отдыха под Зеленогорском?
— Несколько раз я наведался к нему домой, адрес я тоже из того дела запомнил. А этого, как вы говорите, Душкова, его не было. Я смекнул, что он где-то в другом месте.
— Кстати, а как вы планировали расправиться с Душковым, если бы он был дома?
— А так же. Сначала бы сказал, что решили написать бумагу об отказе в претензиях, условился бы о дне, когда его можно застать, а потом бы все остальное.
— И каким же образом? Ведь Душков даже превосходил Занезу параметрами. К тому же, может быть вам известно, что он был весьма осторожен в то время.
— Насчет его осторожности я не знал, но предполагал, что с последними мне будет труднее управиться, все же я их обеспокоил. Опять же надеялся на судьбу. А убить я его бы все одно убил. Вот его непременно. А как — потом бы сообразил, может, опять прибегнул бы к яду. У меня еще оставалось в пузырьке, и я носил его с собой.
— Итак, возвращаюсь к предыдущему. Как вы узнали о базе под Зеленогорском?
— А проще простого. Они же меня как раз туда возили, когда хотели договориться первоначально. Этот Душков еще тогда хвастанул, что это — его владения. Я запомнил. Оно и пригодилось.
— Когда это было?
— В августе.
— Были как раз те лица, которых вы убили после?
— Да, девка тоже.
— Разговор был на самой базе?
— Нет, там было много народу. Мы заехали в лес неподалеку, на укромную полянку. А тот Душков как раз сбегал на базу за тарелками и стаканами, вот тогда он и хвастанул. Напоить и накормить меня хотели, сволочи. Просчитались. Как раз тогда я и задумал всех их... до единого...
— Хорошо. Вы, значит, решили, что Душков может скрываться на базе.
— Если б его там не оказалось, искал бы в другом месте, но все одно нашел бы.
— Хорошо. Вы приехали на базу. На чем?
— На электричке, на чем же еще. На машину не накопил, а грабить как эти, не научен.
— Вы ориентируетесь в тех местах?
— Да, и неплохо. Пацанами любили лазить вдоль побережья, аж чуть ли не до Выборга доходили.
— Как вы отыскали Душкова?
— А как по тропке вышел к базе, увидел — свет горит, так и понял, почуял — это он. Пузырек сжал сильнее и пошел.
— Как он вас встретил?
— Я постучал в оконце, там, кажись, кухня была, а он вечерял. Уже темно было.
— Сколько было времени?
— Да, поди, часов девять вечера.
— Дальше.
— Он выглянул, сразу не признал, куртку нацепил, сунул за брюки что-то, потом я догадался — пистолет, и к двери. А холодно тогда уже было. Я продрог. Он открывает, озирается, один я или нет. Убедился, что я один, и хрипит, а он, чую, больно уж подвыпивший: «Кто таков и зачем приперся». Я ему, мол, пусти погреться, там и потолкуем. Он: «Проваливай, пока цел». Не признал еще. Сопля, никакого уважения к старшим. Я хит­рю, мол, с дороги сбился, дай согреюсь и по­бреду дальше, вида не показываю, что его знаю. Пусть это случайно обнаружится. А он, этот кабан, орет: «Топай, топай отсюда». Делать нече­го, вижу, не хочет пускать. Тут я и открылся, вроде признал его. «Батюшки, — говорю, — да никак это ты». А он: «Откуда меня знаешь?» Ну я ему напомнил — откуда. Тут он меня признал, даже смутился на миг. «Ты, — говорит, — папаш, извини, пустить не могу, но дорожку к платформе покажу». Ну что ты будешь делать, чую, может ничего не выйти, такая досада. Ну он-то хоть лапу свою от брюк, где пистолет, вытащил, и на том спасибо. Вздохнул я, а что, надобно иной способ придумать, как с ним рассчитаться, да хоть узнал, где он обитает, и то польза. Вот так мы идем, я ему: «А чего ты здесь делаешь, да и, похоже, пушка у тебя имеется, мол, волков боишься?» А он ржет: «Боюсь, папаша, особливо черных волков, двуногих». Не понял я, что он имел в виду. А он, повторю, поддатый-то крепенько, даже пошатывается. Вынимает пистолет и бахвалится, не шути с ним... Да, вот такие дела.
— Что было потом?
— А как озарение. Подходим мы к яме, там такая здоровенная, он мне: «Подожди, папаша, я отолью, смерть как хочется, ты уж потерпи». Стал у края и — штаны расстегивать. Оно хоть и темно, да снег выпал, разглядеть можно, заметил я, что яма-то почти отвесная и выбраться из нее — ой как, к тому же выпившему. Ну тут раздумывать было некогда, он уже штаны расстегнул. Тут евонный пистолет на землю. Он матюкнулся и нагнулся, поднять, значит. Я его, это самое, легонечко и подтолкнул. Он так и сковырнулся.
— А пистолет?
— Ах, да — пистолет. А что пистолет? Я и поднял.
— Что было потом?
— А что — он кроет почем зря меня, а достать не может, карабкается и срывается. Думаю, если вылезет, то из пистолета убью. А вижу, что ему тяжко-то вы­ползти. Но ежели очухается да умишком раски­нет, да силенку утроит, то оно и получится. Взял я ведерко, рядом валялось, помойное, подбежал к крану, там подле кочегарки, несколько ведер вылил на плиты. Оно холодрыга, плиты и так скользкие, а с водичкой надежнее — коркою льда покроются, и ему все, конец. Он вопит, а я поливаю. Он вопит: «За что ты меня приговариваешь, папаша». А меня аж заколотило. «Ну, дрянь, — я ему, — ты еще не догадался? Так вот за что...» И я ему сказал...
— Когда вы ушли?
— Через полчаса, когда убедился, что навряд он вылезет. Ну, а коль сподобился бы, опять же — судьба. Тогда мне не жить.
— Вы допускали, что обрекаете Душкова на мучительную смерть, подходящую под пункт сто второй статьи «с особой жестокостью»?
— Допускал. А они, разве они не такие жестокие? Не понять вам...
— Вы сознательно взяли пистолет?
— Да. Сначала я думал, что использую его, если, не дай Господь, тот из ямы выберется. А потом решил, что он мне понадобится, чтобы свести счеты с последним. Пистолет — это хорошо, мне будет легче. С пистолетом я дотянусь к нему и на расстоянии.
— Вы ждали Бурдовицына у его дома?
— Да, но он меня заметил, по-моему, догадался, так как дал стрекача. Но я увидел его в магазине и стал ждать на другой стороне улицы. У меня не было другого выхода. Он явно понял что к чему, и второго раза у меня быть просто не могло: или бы он исчез, или, скорее всего, нагрянул бы ко мне или к моим домой со своими головорезами. Только не это. Я решил, что готов убить его при всех, а там будь что будет.
— Все же вы дождались, когда он вышел.
— Да, он вышел с двумя женщинами, все, как заяц, пританцовывал, шарахнулся возле арки, а я как раз дорогу переходил, поспешал. Мне нельзя было упустить его, нельзя было, чтобы он дошел до трамвайной остановки. Там люди, а я не имел права рисковать их жизнями. В общем, я перешел дорогу, вытащил пистолет, быстро прицелился ему в затылок. Вот так все и произошло.
— А вы были уверены, что попадете именно в Бурдовицына?
— За службу в десанте у меня три благодарности за отличие в стрельбе, вон ваш товарищ знает. К тому же я — охотник, хоть не часто забавляюсь.
Я киваю Искову. Убийца действительно снайпер. Даже удивительно, почему он избирал такие сложные и непредсказуемые результатом способы убийств, если достаточно было ему купить на Апрашке ствол и отстрелять намеченную публику — и проще, и эффективнее, и гарантированнее. Еще несколько уточняющих вопросов, еще несколько ответов.
— Так, а теперь под каждым листом, вот здесь, напишите — «С моих слов записано верно» и распишитесь, поставьте число, — распаренный следователь с видом исполнившего тяжкую работу облегченно вздыхает и потирает руки.
— Есть какие-либо вопросы, заявления, жалобы?
— Нет, не имеется.
Тишина. Она западает в дряном кабинете Сергея, как нечто необходимое и успокоительное. Выслушанное, кажется, висит еще в воздухе и его можно потрогать, ощутив при этом липкий цвет крови. Я закуриваю, чтобы прогнать наваждение. Исков кнопкой вызывает конвой и, пока у него есть несколько мгновений, поворачивается к нашему убийце и глядит прямо в его глаза.
— Слушайте, один вопрос, без всякого протокола. Неужели же, неужели, черт возьми, вам никого из них не стало хоть на миг жаль? Неужели вы не могли пощадить хоть кого-то?
Я задавал уже подобный вопрос. Раньше. И тогда, и сейчас я вижу мертвеющие черные суженные зрачки. И снова слышу ту фразу, от которой я уже раз ощутил мороз по коже...
XIX
Это странное слово — пощада
— Что такое пощада?
— Умение прощать случайность и глупость прощать заданность, — откликается Юра Красавин.
Два философа в убойном отделе — это чересчур. Хотя, с другой стороны, где же зреть философскому взору на мир, как не под выменем смерти. ...Я пролистал прекращенное уголовное дело по факту гибели в ДТП Олега Желенкова. Порою мною овладевало смутное чувство, что от дела попахивает Гельфондом, настолько грамотные, ясные показания свидетелей происшедшего, то бишь — ныне моих покойных клиентов. Они перевешивают показания Мелехина, чей внук был сбит. К тому же я отмечаю эмоциональность Мелехина, она так и прет из дела и выглядит путаной. Например, Мелехин утверждал, что Олега сбили на обочине, в то время как свидетели настаивали, что мальчик неожиданно выбежал на проезжую часть. Протоколы места происшествия, нацарапанные инспектором ГАИ, тоже указывают на проезжую часть. Как бы там ни было на самом деле, но исходя из прочитанного очевидно, что дело прекращено на законных, в общем-то, основаниях. Не подкопаешься. Поспелов может спать спокойно. А как же все-таки было в реальности? Свидетелей происшествия мне не опросить, у них уже и языки гнить начали, а вот Мелехин... Ты меня волнуешь, дед. ...Я в квартире Желенковых. Мы сидим на кухне, метраж которой следует исчислять в миллиметрах. Желенкова Ирина Вадимовна — маленькая, робкая женщина с глубокими серыми мешками под голубыми глазами. Взгляд потухший, и если бы не этот взгляд, я бы назвал ее привлекательной. Желенков Николай Евгеньевич — курчавый брюнет чуть повыше жены, все суетится и не знает, куда ему деть руки. Он старается держаться спокойно. Я им напомнил о вряд ли заживающей ране. Черт возьми, какой порой муторной может быть твоя работа. Я листаю фотоальбомчик, где на каждой страничке их Олеженька, Олежек, Олег... Симпатюля, с наивным взором глаз в мамин цвет, улыбающийся, тянущийся ручонками к игрушке, с удовольствием красуется в новой рубашонке... Мне сдавливает горло. Это всегда некстати. Я не сентиментален, но только если это не касается детей, вернее — смерти ребенка. А вот и внук с дедом. Я всматриваюсь в глянцевого Мелехина Вадима Сидоровича, на руках держащего Олега. Высокий, чуть сутуловатый седой старик, довольно крепкий на вид. В нем чувствуется строгость, несмотря на всю потешность, с какой он стоит с внуком. Господи, а ведь ты, Вадим Сидорович, вовсе не развалюха еще. Конечно, годы уже пошлифовали тебя, но сносно. Неужели я прав?
— Ирина Вадимовна, а отец вас держал в строгости? — спрашиваю.
— Да, мой отец крут был, что не по нем, не спускал. Вон Коля, помнишь, Коля, когда раз перебрал с вином после работы, а папа в гостях был, так он едва ли не отстегал его ремнем, а ко мне запретил прикасаться. У меня еще тот папа.
— Он любил внука?
— Не то слово, он его лелеял так... ну чуть ли не ревновал к нам. Наведывался даже, когда прихварывал. Как это... это случилось, думали, не выдюжит сердце его, весь страшный был, на лицо взглянуть. Но пронесло. А переживал как, ой как переживал. Мы ж не корили его, все под Богом ходим, а он никак не унимался...
— Не могли бы вы уточнить, что значит — не унимался?
— Да что уж. Следствие доказало, что те не виноваты, куда же, конечно, мы бедные, мы не дадим на лапу, понимаем, а папа говорил, что не успокоится, что обязательно добьется, чтобы наказали тех негодяев.
— Выходит, вы не согласны с прекращением дела?
— Да мы все читали, но папа говорил, и мы ему верим, что все подтасовано, что все не так было.
— Он говорил при вас, что отомстит?
— Не помню, может и говорил, да мы как в тумане все это время. Мы — люди маленькие, куда нам против тех. Вон они с Колей переговорили возле следствия: мол, бери деньги и заткнись, а не возьмешь, все одно заткним, а то и вас порешим.
— Да, — устало роняет голову на плечи Желенков. — Было.
— Понятно, отсюда вы уверены, что следствие было подкуплено, — итожу я.
— А что у нас не подкуплено, чего, кого у нас ныне нельзя купить, вы сами лучше нас знаете, — с вызовом глядит в меня Желенкова. — Бандиты, они все, что хотят, то и творят, а вы их выгораживаете. Извините.
— Ничего, ничего, — мямлю я. — Денег вы все же не взяли?
— Не надо нам их поганых денег. Будь они прокляты со своими деньгами. Они, вон, и тестя куда-то за город возили, хотели ублажить, чтобы мы больше не рыпались со своей справедливостью, — шепчет Желенков.
— А кто с ними чаще контактировал: вы или Вадим Сидорович?
— Папа. Мы уж и одергивали его: не связывайся, обухом не перешибешь меча, — а он все бегал в следствие, угрожал, требовал возобновить дело.
— Он живет с вами?
— Нет, у него своя однокомнатка, но там он редко бывает, особенно когда три года назад умерла мама. А так все больше на даче.
— Когда вы виделись последний раз?
— Да, почитай, недели две. В последнее время тесть то ли заболел, то ли в конце концов успокоился, да и понять его можно, — он себя винит и перед нами виноватым чувствует, не хочет растравливаться приходить, да и мы как-то... ну, сами понимаете.
— Значит, вы могли видеться лишь спонтанно, а о том, как идут дела у Вадима Сидоровича, чем он занят, вы не знаете?
— Выходит так. Не лежит у меня сейчас душа встречаться с папой. Хоть все понимаю, а Олежку он все ж таки не сберег.
— Дайте мне, пожалуйста, адрес дачи.
— В Юкках, старенький домишко. Улица... дом...
— Он никогда не разговаривал с вами о том, что любым способом, но добьется кары за гибель Олега?
— Нет, не помню. Кричал что-то, да мы все были вне себя тогда.
— А когда Вадим Сидорович, скажем так, перестал кричать да и вообще упоминать о тех негодяях?
— Не знаем. Кажется, когда съездил с ними за город. Наверное, запугали его, он и махнул рукой, а сказать нам стыдится. Все же папа мой — бывший десантник, хоть и в годах, а собой он гордился, считал себя нашей защитой...
— Кстати, а вы сами что-нибудь слыхивали о судьбе тех людей?
— А что с ними может случиться? Такие не дохнут. А телевизор мы не смотрим, радио не слушаем. Поймите, мы ничего не хотим больше, ничего!
Я осознаю, что это не профессиональный жест, что так нельзя, но по-другому я не могу. Я хочу хоть как-то уверить эту горькую семью, что справедливость, пусть в крайнем выражении, но существует. Может быть, им от этого станет легче. Я достаю снимки моей погубленной пятерки в полном, так сказать, кошмарном цветном блеске, и веером кладу на стол:
— Взгляните.
Они со страхом и каким-то отвращением разглядывают убитых.
— Что это? Кто это?
— Не узнаете?
— Вроде есть что-то знакомое, но они здесь такие ужасные, не приведи Господи.
— Это те самые. Все пятеро, ехавшие в той злополучной машине по той дороге. Кара их настигла. Вот так...
На дачу, где жил Мелехин, я поехал вместе со стажером из школы милиции Петей Завалишиным. Петя, предчув, что этот выезд самый настоящий и первый в его жизни выезд на возможное задержание преступника, вертится в машине и без толку вынимает, то всаживает в кобуру незаряженный пистолет. Обойму с этого ствола я благоразумно держу в своем кармане. Адрес мы отыскали быстро. Припорошенный снегом домик с ветхим палисадником. Начатый новый забор, но так и недостроенный. Из трубы шел дым. Машина остановилась у калитки. Я не стал скрывать наших намерений, если Мелехин — тот, кого я ищу, ему все одно никуда не деться, и коль он не дурак, должен догадаться об этом. А если он не тот, то и путаться нечего. Но я практически уверен в первом варианте. Мы зашли во двор. Слава Богу, собаки нет. Но тут же я позабыл о собаке, приклеившись взглядом к толстому тополю, истыканному на уровне моей груди как бы спицами или шампиньонами, будто кто цеплял сюда мишень и расстреливал бедное дерево из лука. Объем дырочек, весьма глубоких, не вызывал сомнений — с этим я уже сталкивался. Ну что ж, вот и я, встречай, Мелехин. Впрочем, он уже вышел на крылечко. Высокий, сутулый, с седыми косами, прищуренно, но без удивления и без опаски разглядывающий визитеров.
— Вадим Сидорович, — кричу я, показывая пальцем на дерево. — Сколько упражнялись-то?
— А какая тебе разница? — скрипит он, передергивая на плечах телогрейку.
— Да так, ради любопытства, — говорю я. — Ну что, впустите в дом, там потолкуем или на свежем воздухе?
— Милиция? — без всякой дрожи в голосе любопытствует старик.
— Она самая, уголовный розыск, — весело отвечаю я, показывая красную книжицу.
— Да не свети, и так верю, — машет он рукой. — Айда в дом, заждался я вас.
— Пойдем, стажер, — толкаю я отворившего рот Петю. — Закрой варежку, а то корова канет.
Завалишин изумлен, ясное дело, ему представлялось нечто боевое, драчливое, что, на худой конец, изворотливый злодей будет хитрить и тянуть кота за хвост, а оно, эвон как, все буднично, едва ль не два соседа встретились, еще, поди, расцелуются.
— Что ж сами не явились, Вадим Сидорович? — вхожу я в натопленную комнату.
— А зачем? — Мелехин берет кочергу и шерудит в печке.
— С повинной, например?
— А зачем? — повторяет он, по-стариковски присаживаясь на табуретку у печки. — Я свое дело сделал. Вы свое теперь делайте. Мне все равно.
— Обыск будем проводить или сами все покажете? — Я подхожу к накаленной плите и с наслаждением грею над ней ладони.
— А че показывать? Дерево видели, в сарайчике мастерскую покажу, там у меня обрезки заготовок еще остались.
— А яд?
— И пузырек там, покажу, чего людей зазря беспокоить.
Я знаком отсылаю Петю на радиотелефон в машине. Пусть мчат сюда эксперты и прочая братия оформлять вещдоки.
— Курить можно?
— Кури, браток, дыми. Моим легким оно нипочем, высохли все. — Мелехин смотрит на меня равнодушно, словно я не за ним прибыл, а так, покалякать по случаю холодной погоды прибрел.
— Когда у вас созрела мысль убить их?
— А вот тогда и созрела, — неожиданно зло отвечает он.
— Расскажите по-порядку. — Я закуриваю. — Пока это не допрос, а любопытство, если хотите. Мелехин промолчал.
— Неужели вы считаете, что таким образом восстанавливается справедливость? — Подначил я с другой стороны.
— А как еще-то? — Он медленно поднялся и пошел на меня, глаза зажглись угрюмым и чем-то безжалостным. — А как еще-то? Те пьяные твари вылетают на обочину из-за поворота. Рога залили, так не садись за руль, а им, вишь, все дозволено, море по колено. Конечно, денег тьма, откупятся. Олежка, внучок мой, только успел ко мне повернуться. Он, сорванец, отбежал цветочек сорвать. Два метра от дороги! Куда же их понесло! На мальчонку, лоб в лоб. Я как застыл тогда, так до сих пор и стыну...
— Успокойтесь, Вадим Сидорович. — Я не двигаюсь. — Не растравляйте память, я понимаю, как это больно.
— А они выскочили из машины, шатаются, меня матюками кроют, девка там, пьяная, еще захохотала, мол, мальчики, при даме не выражайтесь... И никто, никто мальчонку не пожалел, я над ним хлопочу, в кровинушке бедный, не дышит, а эти надо мной нависли и: «Дурак ты, дед, сам виноват, связываться не советуем...» Даже не взяли с собою в машину пацана отвезти в больницу, а вдруг бы спасли. Нет, там один боров — на них: «Сматываемся, а то гаишники приедут, лишние хлопоты». Конечно, они за себя испугались, пьяные ведь. А он возле колес помирает, душенька моя... Только я их и видел. Нагрянули, бесы, растоптали нас и сгинули. Да что ж оно деется. Потом уже другой парень остановился, меня с Олежкой в больницу, да...
— А осмотр места происшествия производили при вас?
— Да, потом из больницы меня забрали инспектора ГАИ, привезли, расспрашивали, измеряли...
— И вы точно показали место, где был сбит Олег?
— Точно, конечно. Я тогда сам как пьяный был. Ну, такое свалилось горе. Внучок, надежа моя... — Он, Господи, еще мог заплакать.
— Я смотрел дело. В осмотрах места происшествия указана проезжая часть дороги.
— Так они ж потом все и переделали, не знаю, купили там и гаишников, и следователя, они все могут. Я-то сначала и не поверил, думал — ошибка, а опосля все понял.
— Когда «опосля»?
— Когда они подловили Кольку, зятя мово, припугнули, а затем меня хотели на базе в Зеленогорске купить. Да они так и сами мне сказали: «Чего дергаешься, дед, уяснил, мол, что мы — сила, что по-вашему не будет. Лучше угомонись и смирись. Дадим деньжонок на памятник и на все расходы». Мол, куда прешь, коль мы можем и ментовку замылить...
— И тогда вы решили их всех убить?
— А на что мне оставалось надеяться, на кого? На вашу власть сраную? Как же, держи карман шире. Вон они как шикуют и не хоронятся, цари земные, а ваша лавочка с ними повязана. А у меня Олежка неотмщенный пред очами и вопрошает меня: «Дедуля, а как же я, ни за что ни про что сгинувший под хохот тети и пьяные хохмы дядь...» Нет, паря, моя вина, мой долг, и ты мне не судья.
— Но ведь вы могли расквитаться с одним, тем, кто сидел за рулем, с Душковым, зачем же всех-то?
— А они все одного поля ягодки. Они куражились тогда на дороге, никто из них не подумал о том, чтобы захватить внучонка в больницу, даже не заикнулся! Они все — убийцы. А запугивали мово зятя — кто? Один разве шофер? А на базе улещивали, ломали комедию — разве один? Та девка опять смеялась, мол, старик, не дури, что было, то сплыло, зато с важными людьми познакомился... тьфу. Торг вели, будто не про внучка речь, а так, абы мелочь какая. Да будь у меня тогда при себе автомат, не дрогнув, перестрелял всех. Я ненавижу их. Даже мертвых.
— Неужели вы никого не решились пощадить?
Мелехин отошел к печке, постоял, повернулся ко мне, и я вздрогнул от его голоса и цепенеющего тусклого взгляда сужающихся зрачков:
— Это странное слово — пощада...
А потом, когда окончилась вся суета, мы поехали в город, и Мелехин рассказывал, как он убивал каждого. Рассказывал спокойно, я бы даже сказал — добротно, если так можно характеризовать речь человека. Рассказывал, как уставший боец, докладывающий командиру в необходимых деталях о выполненном ответственном задании. И Петя Завалишин все ерзал рядом, и иногда я ловил его остановленный взор на Мелехине — так смотрят дети на сказочного монстра. А потом я смотрел на разбрякшую дорогу и думал. Старики берутся за мщение. Отчаяние лишает их воздуха надежды на справедливость, истину, правду. Мы ввергли их в этот мир. Мы создали этот мир. Мир джунглей, где балом правит сила мускулов, денег, положения и где они обречены. Обреченность толкает на то, что они наконец принимают условия игры выживания. Трагедия Мелехина не только в гибели его внука, глупой и случайной. Его трагедия — в трагедии нашего бытия, где торжество справедливости чаще всего основано на мести, то есть на крови. Мелехин — первый ли он на этом пути? Один из первых? И что же ждет нас всех дальше? Всех. Без исключения... А потом Мелехин тронул меня за рукав:
— Одна последняя просьба, парень.
— Хорошо, — кивнул я, догадавшись. — На каком кладбище?
— На Северном.
— К Северному кладбищу, — скомандовал я водителю.
...Он вышел из машины, и я поразился, как можно сгорбиться прямо на глазах.
— Он же может сбежать, — заметался Петя Завалишин.
— Заткнись, Петя, и не тряси стволом, как старый онанист... сам знаешь чем, — заорал я на него. — Сиди здесь и не рыпайся.
Я вылез следом и медленно побрел за стариком. На поясе глухо звякнули нанизанные наручники. Я так и не надел браслеты на его руки, отправившие на тот свет пятерых. И отчего-то их «заземляющая» стать показалась мне бесполезной. Возможно, только сегодня.


Октябрь—ноябрь 1996 года