Олег Борисов

Постфактум

Восьмое ноября — дата, которая в моём календаре обведена не красным, а каким-то нерешительным карандашом, словно сам этот день стесняется своей значимости. В этот день я вспоминаю человека, которого при рождении назвали Альбертом. Впрочем, имя это, данное ему в рабочем посёлке Ивановской области, где снег ложится рано и ложится надолго, было тотчас же, ещё в юности, вытеснено другим — придуманным однокурсниками. Так Альберт остался в документах, Олег — в памяти. Странная, почти чеховская подмена: в ней есть что-то от той двойственности, которая потом проступит в каждой его роли, в каждом повороте его несносного, блистательного, изнурительного — для себя и для других — характера.

Я не люблю юбилейных славословий, и он, полагаю, тоже не любил. В его дневниках, которые он начал вести в семьдесят четвёртом году по совету Виктора Некрасова и которые с самого начала мыслились не как подённые заметки, а как литература, есть фраза, обжигающая своей неуютной точностью: «Такую сам выбрал профессию — не перед Богом слово держать, а перед зрителем, который покупает право смотреть тебя за рупь. Как дешёвую кокотку». В этой фразе весь он: актёр, который знал цену своему дару и знал цену той публичности, на которую этот дар обрекал. Он был гений сцены — слово, которое я произношу без всякой инфляции, — но гений, отравленный сложным, колючим, неудобным для окружающих устройством души.

Его голос — высокий, резкий, порой скрипучий, живущий отдельной, почти одушевлённой жизнью — был инструментом, на котором он играл не мелодии, а трещины. В нём слышалось что-то от старого дерева, от той обжитой мебели в доме старосветских помещиков; с той же щемящей иронией, с какой он говорил о собственной жене: «Если когда-нибудь мне доведётся сыграть (Старосветских помещиков), роль Афанасия Ивановича посвящу тебе». Алла Романовна, его Пульхерия Ивановна, смеялась и отвечала, что посвятить можно только жизнь. Они прожили вместе больше сорока лет и, кажется, поссорились лишь однажды, ещё до свадьбы. Эта тихая, почти гоголевская нота в его судьбе — быть может, единственное, что не было отравлено тем внутренним скрипом, который он носил в себе.

Внешность его была обманчива. Высокий, субтильный, с разночинным лицом, он умел быть то уродливым, то красивым — не в смысле грима, а в смысле той пластики, которая позволяла ему перетекать из Смердякова в нечто чадаевское, из богоборца в христианина, не меняя костюма. Играя Ганю Иволгина, он играл не роль, а физически ощутимое страдание самолюбия, судорогу гордости, проступающую сквозь филигранную отделку формы. В «Кроткой» у Додина — этом моноспектакле, который он играл почти до самой смерти, — его психологизм обнаруживал сродство с сюрреалистической образностью Достоевского, с той «почти акробатической» властью над темпераментом, которая заставляла зал переставать дышать. Вспоминаю его фотопробы. Честно говоря, мне трудно представить его в роли Достоевского — но он, вероятно, смог бы. Жаль, что замысел не осуществился: помешали разногласия с режиссёром.

А Джон Сильвер из фильма моего детства — одноногий пират, в котором угроза и благородство сплелись так, что невозможно отделить одно от другого; Борисов играл его не как злодея, а как человека, у которого нет ничего, кроме своей мечты, и потому он страшен и жалок одновременно.

Особенно мне дорога ещё одна его кинороль. В драме Вадима Абдрашитова «Остановился поезд» (1982) Олег Борисов исполнил главную роль — следователя Ермакова.

Театр был его настоящей стихией, хотя кино и принесло ему всесоюзную известность после «За двумя зайцами», где его комедийный дар вспыхнул с той ослепительной, почти бесстыдной лёгкостью, которая потом ушла вглубь, сменившись тяжёлым, нервным свечением. Много лет в БДТ, под рукой Товстоногова, он играл принца Гарри, Кистерёва, Григория Мелехова — роли, в которых аналитичность соединялась с предельной страстностью, а нерв был оголён до предела. Светлана Крючкова говорила, что ни одна киноработа не передаёт масштаба его дарования: его надо было смотреть в театре, он владел зрительным залом, как Воланд. И он ушёл от Товстоногова — так же, как до того ушёл из киевского театра, где коллективное письмо о «зазнавшемся актёре» подписали все, кроме Ады Роговцевой. Он не прощал обмана и лукавства; в его дневниках есть строка: «Они думают, что я человек мягкий. А я человек твёрдый». Эта твёрдость была не капризом, а той внутренней твердью, без которой, вероятно, невозможно то, что он делал на сцене.

Был и МХАТ — прекрасный театр под руководством Олега Ефремова, где его роли тоже врезаются в память: Михаил Львович Астров в «Дяде Ване», Геннадий Георгиевич Выборнов в «Серебряной свадьбе» А. Н. Мишарина (постановка Олега Ефремова).

Он любил повторять, что театр начинается там, где исчезают признаки иллюстрации и начинаются галлюцинации. И он умел их вызывать — в «Павле I», где достигал почти гротесковой остроты, в «Дяде Ване», где играл Астрова, одолевая собственную нервную чрезвычайность сценического существования ради более мягкого, гармоничного мировидения. Сколько он ещё мог бы сыграть — но судьба отвела ему срок, и он ушёл в апреле девяносто четвёртого, оставив после себя странное, щемящее чувство недовоплощённости. Шестнадцать лет он, больной лимфолейкозом, вместе с врачами боролся за жизнь и продолжал выходить на сцену.

Теперь, постфактум, когда я перебираю эти обрывочные воспоминания, меня не оставляет ощущение, что я говорю не о человеке, а о сложном оптическом приборе, собранном из несовместимых стёкол и всё же дававшем изображение — резкое, перевёрнутое, но единственно верное. Его редко вспоминают. Но когда вспоминают — видят высокого, субтильного человека с разночинным лицом, слышат этот голос и понимают: он был единственный, несравненный, оглушающий. И в этот день, восьмого ноября, я позволяю себе эту странную, почти необъяснимую лень памяти — и всё же вспоминаю.

https://t.me/Musat71  ссылка на ТГ канал