Их судьбы

Оно всегда такое, вы заметили? Тихое, слегка пасмурное, сполоснёт обелиски, потом чуть разъяснится. Неосознанное в своём величии, оно стало гранью между чудовищным инферно и мирной жизнью. Смотрит на нас с вами, оценивает. Сравнивает. С теми, ушедшими. Вспоминает, каким оно было в сорок пятом. Утро 9 мая.
Старое кладбище в небольшом городке погружено в привычную тишину; оградки свежевыкрашенные, а где и совсем неухоженные, столики, скамеечки, узенькие тропинки между ними.
У одного из надгробий примостились на лавочке трое мужчин. Один из них налил до краёв два гранёных стакана, покрыл краюхами хлеба, поставил в основании памятника. Видавший виды, но довольно крепкий еще тополь шумел над могильной плитой.
— Ну вот, дед. Снова мы к тебе, — сказал тот, что разливал.
— А второй стакан тому? — кивнув куда;то в пространство, спросил самый молодой из них.
— Да. Однофамильцу.
Здесь покоился дед Сергея, а за несколько сот километров в братской могиле спал вечным сном полный тёзка фронтовика. Фамилия, имя, отчество и даже год рождения у них были одинаковы. Только один из них выжил в той войне, а другой погиб в ноябре 1941;го.

***
Ралли–марафон гнал десятки экипажей по городам и весям России. Стартовав из Парижа, прошли предварительные этапы со скоростными спецучастками по ухоженным европейским трассам.
Позади осталась и Москва. В один из первых сентябрьских вечеров девяносто второго от стен Кремля ушли покорять российские просторы участники ралли­рейда «Париж-­Москва­Пекин». «Нива» с бортовым «103» поднялась на специально оборудованную эстакаду второй из тольяттинской команды. Сергей и Пашка — его штурман — получили в перекрёстном свете прожекторов свою долю восторженных эмоций от праздной публики и погнали «воевать» с маститыми командами и российскими дорогами.
В глазах рябило от логотипов именитых фирм: 140 легковых и грузовых автомобилей «Мерседес», «Рено», «Татра», «Мицубиси»… Впрочем, наши КамАЗы и впервые участвовавшие в таких соревнованиях «Уралы» бодались с этим сборищем вполне серьезно, не давая соперникам поблажки.
Трудно приходилось «Нивам». Белые машины были заявлены в группе прототипов Т3 — самой престижной, но одновременно самой сложной, дорогой в подготовке. Штучные моторы, углепластик, уникальные узлы и агрегаты — вот что такое группа прототипов. Ничего подобного на тольяттинских вездеходах не было и в помине. Однако в ходе подготовки к рейду они вышли за пределы требований к серийным образцам.
Прошли Тулу в направлении Тамбова. Огромное количество проселочных дорог зачастую ставило в тупик видавших виды штурманов, привыкших в рейдах ориентироваться даже в пустынях. Сухая и ветреная погода стала причиной появления пыльных бурь. Из-за пыли на спецучастке шли почти вслепую.
— Двести, левый три на правый четыре, сто пятьдесят, левый четыре, триста пятьдесят — слышался в наушниках переговорного устройства уверенный  голос штурмана.
Сергей воткнул машину во второй поворот, когда сорвало бешено мотающуюся щётку дворника и одновременно ударило в руль, хлопнуло с правой стороны, машину поволокло с дороги.
Пробив несколько рядов высоченных подсолнухов, стоявших впритык к обочине, «Нива» сходу уткнулась в невесть откуда взявшийся здесь небольшой обелиск.
Гонщики резво выскочили, осмотрелись. Неподалёку тарахтел видавший виды тракторок; поодаль — КамАЗ с поднятой кабиной. Капот «Нивы» помят, решётка радиатора — в куски, но сам радиатор целёхонек. Погнуты бампер и крыло. Правое переднее колесо пробито. Что там с подвеской еще?
— Нормально, — Пашка, нырнувший со своей стороны под машину, уже поставил диагноз. — Без технички справимся, — довольно лыбился штурман.
— Ты смотри, чуть памятник не своротили, — поморщился Сергей.
— Ааа, да нет же, целый он, — Пашка крутанулся возле монумента, попробовал покачать камень, не преуспел. — Крепко сделали, на совесть.
— Какие люди были, такие им и обелиски, — пилот раскинул сумку с ключами. — Ладно, не теряем времени.
В нескольких метрах от них время от времени проносились в реве движков и клубах не успевшей оседать пыли участники гонки. Чуть в стороне прошла пара вертолетов из группы воздушного сопровождения. Тарахтение тракторного мотора стало ближе. Они поменяли колесо, когда к ним подбежали двое. Механизаторы, один лет пятидесяти, второй совсем еще пацан, но здоровенный, хоть сейчас в кино про молодые годы Ильи Муромца снимай. В руках — здоровенный мешок. Оба в запале, видать, прониклись атмосферой гонки, хотят помочь своим.
— Мужики, здорово, чем пособить? — это который постарше.
— Мы всё сделаем! У меня инструмент, вот. Вы не думайте, я в машинах разбираюсь, — тараторил младшенький. Уронил баул, раскрыл. Среди прочего виднелась здоровенная кувалда.
Сергей с Пашкой переглянулись, тот довольно хрюкнул.
— Тебя как зовут, богатырь?
— Илюха, — богатырь шмыгнул носом, — Илья. Алексеевич.
Штурман заржал: — Спасибо, дружище. Мы сами, как видишь. Но за предложение помощи тебе и, — он вопросительно кивнул в строну пожилого. — Николаич, — представился тот. — Так вот, благодарность от нашего доблестного сто третьего экипажа.
Сергей поймал взгляд парня: запал прошёл, и во взгляде читалась неприкрытая тоска — сейчас закончится кусочек яркой, необычной, манящей скоростями и дальними дорогами жизни. Чужой жизни, а он — на обочине.
Пилот пару секунд размышлял: «Оно мне надо?» Решил для себя, вынул маленький, нерабочий блокнот.  Выдрал листок, черканул номера рабочего и домашнего телефонов.
— Через ммм…месяца полтора позвони, — разом поймал одобрительные взгляды штурмана и Николаича, с нажимом повторил: — Обязательно позвони.
Увидел, как целая волна эмоций промелькнула на лице Ильи: тоска сменилась неверием, оно перешло в радость и хрупкое ожидание чуда. Парень обеими руками прижал листок к груди.
Шустрая «Белка» ;заложила вираж, крутнулась вокруг группки людей, уставилась любопытным объективом телекамеры. Сочтя происходящее на земле неинтересным для зрителей, сделала горку и, клюнув носом, резво умчалась догонять лидировщика. ;
Им тоже было нужно спешить. Сто третий экипаж потерял непростительно много времени. В том числе на разговоры. И это в такой гонке!
Сергей уже открыл было водительскую дверь, но что;то заставило его обойти памятник.
«На этом месте принял свой последний бой расчёт отдельного зенитного артиллерийского дивизиона». И ниже: «Отвага, мужество, стойкость в бою с врагом, беспредельная любовь к Матери-­Родине вечно будут жить в наших сердцах». Восемь фамилий. И среди них… Нет, не может быть. Он ещё раз прочёл фамилию, имя, отчество одного из павших бойцов. Так звали его деда. Полный тёзка. Вот как бывает. Сергей покачал головой. На него уже орал, возмущённо показывая неприличные знаки, штурман.
— Удачи вам, ребятки! За памятник не беспокойтесь, мы с Илюхой поправим, если что, — Николаич по-своему истолковал его заминку.
И они умчались догонять, навёрстывать, отвоёвывать минуты, секунды, километры. На Саратов, Уральск, дальше, к китайской границе. В пыли и гари ралли-марафон гнал свои экипажи к финишу, не дожидаясь отставших, не жалея ни людей, ни железо.
Сгорели «Рено» и машина из команды «Ситроен-­Кэмел». Кто;то дополз до финиша одного из спецучастков на единственной работающей передаче, кто;то финишировал — но финишировал! — на голом диске.
Один из лидеров утопил свою «Мицубиси», пересекая брод, и на пару со штурманом шумно сокрушался, сидя на крыше бедной подтопленной легковушки, ожидая свою летучку. Развесёлые ребята с камазовской технички, сбросив скорость, на ходу ловко скинули сокрушающимся «подводникам» поллитру «Столичной», обёрнутую в полотенце, — Россия щедрая душа, ну и расстройство снять на финише. Однако ж корячиться и вытаскивать из воды не стали: гонка есть гонка, время тикает; за пыльной стеной впереди шли свои, «зачётные» экипажи.
За двадцать километров до китайской границы одна за другой перевернулись одна из тольяттинских машин и грузовик-­техничка «Татра». Наши смогли продолжить гонку.
До финиша добралась лишь треть участников. Пришли все пять камазовских экипажей, один из которых взял бронзу, и один из двух «Уралов». «Нивы» тоже дошли. На нервах экипажей и чьей;то матери механиков. Вопреки всему.
В бесконечных «Правый пять, опасно, пятьдесят, трамплин-­полёт», суете финиша, канители с погрузкой машин в транспортник, эпизод с обелиском не то, чтобы забылся, но отодвинулся куда;то на периферию сознания. Лишь в брюхе грузового ИЛа, лёжа на жестком откидном сиденье, рядом со своей уставшей и потрёпанной «Нивой», донельзя, впрочем, довольной, что не осталась где;то на трассе марафона, Сергей понял, что сердце что;то гложет. Прислушался к себе. Не результат его экипажа в гонке: он выложился полностью, но разница в уровне техники… Да и мастерства чуток не хватило, будем уж честны с собой. Подарки, сувениры близким и друзьям он купить успел. Может, оттого, что не сумел вдоволь погулять, как собирался, со своим «Зенитом» по улицам двух столиц? Нет, не то. Небольшой обелиск в поле у дороги — вот что теребило душу. Кем он был, полный тёзка его деда? Как встретил свой смертный час? Была ли у него семья, остались ли родные?
А ведь он и сам никак не мог выбраться в родной город его деда. Навестить, поправить могилу. В круговерти работы, малых и больших дел, предстартовых забот, малых и больших гонок каждый раз находились причины и отговорки. Всякий раз он обещал себе, что уж на следующий месяц, ну, по весне, ну, к концу года, — вырвется непременно. Но после той гонки, плюнув на всё, — и выбрался. И ездил потом почти каждую весну.

***
Он считал себя и везучим, и счастливым, его дед. Работа путейца не сахар, ну так кто жил легко в те, предвоенные времена? Однако домик у него был справный, подрастали двое детишек.
В войну он жёг немецкие танки и умудрился остаться живым, пройдя от Волги до Балатона. На фронте судьба берегла бойца. Впрочем, свою плату солдатской кровью взяла сполна: два ранения и контузия здоровья ему не прибавили.
Призвали его осенью сорок первого. В чёрные для Советской страны месяцы в Красной Армии стала очень нужна новая солдатская специальность — бронебойщик. Так стали называть бойцов с противотанковыми ружьями. После краткосрочного обучения и нескольких тренировочных выстрелов бывший железнодорожник стал первым номером расчета — наводчиком противотанкового ружья в роте ПТР стрелкового полка.
В своём первом бою они со вторым номером расчёта - выжили. Лязгающая металлом атакующая волна откатилась. Чуть отойдя от грохота, они разглядывали свой первый подбитый, не танк даже — полугусеничный бронетранспортер. Он чадил поодаль, среди других оставшихся на поле машин с крестами на бортах. Потом немцы пошли в атаку снова…
На Огненной дуге дед Сергея, уже опытный бронебойщик с ранением и медалью «За отвагу», вместе с другими расчётами ПТР держал оборону у безымянной деревеньки на Северном фасе Курского выступа. В атаку на наши позиции в те дни одновременно выходило до ста танков. За пять дней боёв потери на том участке составили 45 расчетов противотанковых ружей.
Здесь ему удалось разбить гусеницу, как он подумал, «Тигру». Много разговоров ходило о его неуязвимости, но деваться некуда: раз идёт на тебя — надо бить. Путейцем он выполнял свою работу на совесть. Теперь его солдатский труд — жечь танки с крестами.
Потом оказалось, что это модифицированный Т;4 с новой длинноствольной пушкой. Добила фашиста тридцатьчетверка одного из контратакующих танковых батальонов. Снаряд угодил немцу под погон башни, а Т;34 ушёл вперед. Башнёр танка жил еще долго — почти восемь минут. Его с экипажем убила немецкая самоходка; оставшиеся снаряды из боекомплекта сдетонировали, башню сорвало, а остов полностью выгорел.
Дед Сергея так и не узнал, что это его закадычный дружок Колька Потанин, с которым они, было дело, пару раз разбили друг другу носы из-за красавицы Шурочки с соседней улицы. В тот же день погиб от осколка второй номер его расчёта. Третий по счёту.
В его потрепанном сидоре среди нехитрых солдатских пожиток лежали листок «Боевой путь» со знаменитой статьёй «Пять советов бронебойщику» конструктора Дегтярева. Ещё он берёг номер «Правды»: на одной из страниц газеты было фото рабочих в цеху какого;то оборонного завода. На заднем плане за станком он разглядел мальчугана, очень похожего на его старшего, Витьку. Фамилии и имени паренька на снимке не было, но он берег газету. Городок, где они раньше жили, уже больше года был в оккупации. Что стало с семьёй, он не знал. Живы ли? Эвакуировались или остались под немцами? Когда из сводки Совинформбюро узнал, что город освободили, тут же написал письмо сплошь из вопросов: как вы, живы-здоровы ли, как дети, что с роднёй? О себе — пару строк; всё нормально, мол, бьём немцев. Пока ждал ответ, извёлся весь. Полевая почта, однако ж, доставила на передовую весточку из дома. Сколько раз он перечитывал строки, написанные женой! А ниже — округлым детским почерком: «Папа, мы тебя ждём. Возвращайся, мы соскучились. Это пишет Витя, а Люська пока плохо пишет, и она вредная. Но я ей в первый класс свои ботинки отдам». Камень упал с души: живы! Теперь можно воевать.
Свой последний бой в той войне он принял под Балатоном. Собрав мощный танковый кулак, гитлеровцы ожесточенно лезли вперед, надеясь в ходе контрнаступления отбросить части Красной Армии за Дунай. Война шла к концу, но немецкая военная машина была ещё очень сильна.
Бронебойщики вместе со своим полком намертво стали в оборону между озёрами Веленце и Балатон. Части 6;й танковой армии СС пёрли железным катком. Разгорелся ожесточённый бой.
«Неужто не сдержим», — в какой;то миг мелькнуло в голове. На мгновение привиделись страшные дни сорок первого.
Со своих позиций били наши противотанковые пушки. Но вот справа танки подошли совсем близко. Накрыло ячейку соседнего расчета. Разнесло ружьё, упал первый номер. Второй, в крови, выбрался из окопа. Перекатами и ползком устремился к одному из танков. Привстал, замахнулся гранатой. Дёрнулся, упал назад, срезанный очередью башенного пулемета.
Краем глаза он увидел, что его второй схватил из углубления гранату и полез на бруствер. Ах ты ж! Бросил приклад, сдёрнул за ремень: «Куда? А тут кто? — с размаху дал в ухо раз, второй. — Патрон! Патрон, сука!». Увидал рядом озверевшее скуластое лицо, зло шипящий оскаленный рот. Но пару секунд спустя патрон лёг в патронник. Выстрел. Отдача. Лязг гусениц всё ближе и ближе. Выстрел. Есть: вспыхнул немец! Выстрел. Темнота…
Отлежав в госпитале, он вернулся домой уже после Победы, в середине лета сорок пятого. На следующее утро пошел работать, устроился на погрузной двор. Грузил вагоны, всю смену таскал тяжелые мешки. Надо было кормить семью.
В послевоенный голод ели кугу. Это камышовые побеги. Деду иногда удавалось принести домой немного зерна в сапогах. Совсем немного: зерно насыпали в сапог под ногу. Дед здорово рисковал: когда проверяли голенища, зерна не было видно. А вот если бы заставили снять… Но Бог миловал. Из зерна готовили болтушку детям. Весной были еще витамины — варили крапиву. Так и пережили трудное время.
Постепенно всё пошло на лад. Дети, окончив школу, поступили в институты, получили высшее образование. Разъехались из родного дома, осев в промышленных городах.
В семидесятом, как раз накануне двадцать пятой годовщины Победы, деду пришло письмо от его бывшего второго номера. Адреса, тот, понятное дело, не знал, но из рассказов помнил, что дед работал путейцем. Бывший второй, не мудрствуя лукаво, написал руководству Южной железной дороги: так, мол, и так, помогите найти однополчанина. И приложил письмо уже для деда.
В первые майские дни деду вручили здоровенный конверт от ЮЖД, внутри — то самое письмо с фотографией. В центре снимка второй номер, в пиджаке с наградами. Вокруг многочисленная родня: много малышни; одного, совсем кроху, держат на руках. На обороте убористым почерком перечислены имена и кто кому кем приходится.
Сколько раз рассматривали этот снимок! Ну и раз такое дело, надо бы в ответ сфотографироваться. Торжественный поход в «фотографию» назначили на воскресенье. Дед отправился в парикмахерскую, что на станции. Вернулся постриженный, благоухающий одеколоном. Поворчал, что жарко, но ради такого случая влез;таки в старенький отутюженный пиджак с орденом Красной звезды, медалями и нашивками за ранения. Семья отправилась на фотосессию. Пятилетнего Серёжку, гостившего в ту пору у бабушки с дедушкой, поставили перед собой, попросили подождать, пока «вылетит птичка».
Ближе к осени семьдесят второго пришла трагическая телеграмма. Друга не стало. Дед вышел в сад, сел на скамейку под яблоней. На похороны он не успевал — слишком далеко. Серёжка сунулся было к нему, заглянул в глаза, как всегда делал, и отпрянул. На крылечке тихо плакала бабушка. Серёжке стало жутко. Что;то было в тех старых, подёрнутых пеплом и временем глазах, чего не стоит видеть маленьким детям. Он забился в уголок на веранде и не хотел выходить, пока не пришла старшая сестра и уговорила пойти с ней погулять.
Бывший бронебойщик ушёл, как и многие настоящие фронтовики, тихо и незаметно, с достоинством людей, вытащивших на себе войну и поднявших потом страну из руин. Незадолго до смерти его пригласили в железнодорожную школу на встречу с детьми. Он вернулся оттуда малость раздосадованный: «Не умею я складно балакать. Ну что я такого ребятне расскажу? Воевал и воевал. Вся страна воевала. Какой я герой? Неудобно перед детишками», — расстроился дед.

***
— Тихо. Сколько солдат на таких вот старых кладбищах ждут этого дня. Чтобы их навестили. А сколько тех, к кому никто не придет, — некому. Сами ушли в мир иной. Вот и надеются, что хоть кто;то проведает. — Павел Иванович кивнул на стоявшую неподалёку неухоженную могилку с красной звёздочкой.
Старший инженер сборной команды по ралли Илья Алексеевич проследил за его взглядом, поднялся и пошёл к той оградке — убираться.
— Тридцать лет прошло с той гонки. А я вот думаю: наши ралли, наша работа — они об этом даже не мечтали. Может, посчитали бы это несерьёзным баловством, — задумчиво продолжил Павел. — А вот, не дай Бог, случись война, сможем ли, как они? — Помолчали. — А молодцы мы — такого кадра откопали, — штурман кивнул головой на Илью. — Работящего. Непоседливого. Пошли поможем.

***
Однофамилец деда, уроженец Ленинграда, встретил свою последнюю минуту на боевом посту вместе с товарищами. Под диким воем пикировщиков они защищали своё небо. В один из налётов погиб весь боевой расчёт зенитчиков. В начале двухтысячных на месте их гибели был насыпан небольшой курган и установлена зенитная пушка.
Судьба его семьи сложилась трагично, как и многих жителей блокадного города. В один из зимних дней сорок второго жена со старшей дочерью ушли за водой и не вернулись. Младшая, пятилетняя Ирочка, осталась одна и к вечеру собралась идти искать родных. Силёнок у голодного ребёнка хватило выйти на лестничную клетку.
В тот день в смертельно стылом, страшном, но не сдавшемся городе творился Божий промысел. Девочку нашёл патруль. обходивший дома. Старший тяжело вынес малышку, в которой едва теплилась жизнь, на улицу. В замерзшем кулачке та сжимала маленькую игрушку — мышку. Навстречу шла колонна машин. Эвакуировали тех, кто ещё уцелел, на Большую землю. Мужчина вышел на дорогу, чуть поднял руку. Потом передал ребёнка и без сил опустился на снег. «Все равно тут умрет, а так, может, и доедет», — подумал боец. Детская ручонка не заледенела. Доехала. Выжила.
Коренная ленинградка, доцент одного из питерских вузов, с теплой и грустной улыбкой рассказывала об этом Сергею, бережно держа в руках старенькую игрушечную мышку. Они в своей войне победили.