Устье

   Я лежал на кровати, отвернувшись к стене, когда пришла Лена.
   –  Давай, поднимайся, – сказала она, присев на кровать. – Твоего брата не вернешь. – Рано еще тебе подыхать, Ванечка. Сегодня вечер поэзии во дворце Металлургов. Поможешь мне написать отчет для газеты «Рудный Алтай»?
И как я не отнекивался, она все же вытащила меня из дома.
   На такое мероприятие я попал впервые. Меня удивило, что в зале не было молодежи. Ведь я знал, что в нашем городе немало ребят музыкантов, хорошо знающих англоязычную современную поэзию песни, некоторые из них писали стихи, но они были рокеры и ненавидели эстраду, ненавидели официоз. Не все, конечно. Были и такие, кто не рубился за чистоту рядов рок-братства: лабали на танцплощадках и на свадьбах эстрадную дрянь, чтобы опять же забашлять деньги на покупку гитар и играть рок-н-ролл. Так вот, увидев здесь так называемых непрофессиональных поэтов, преклонного возраста, я хотел было развернуться и уйти, но скверно было оставлять Лену одну. К тому же мне хотелось быть рядом с ней. Черт с ним, обреченно подумал я. И мы сели на последнем ряду в сторонке.
   Начался вечер. Дяди и тети по очереди выходили на сцену и читали свои опусы, а мне становилось только хуже. На сцену вышел очередной пиит. Плотный дядя с благородной, что называется, сединой на висках, и с многословием честного простака объявил, что он-де не поэт, а стихоплет, вызвав одобрительный смех в зале. Свою поэму «В Устье каменных гор» –рифмованную историю основания Усть-Каменогорска в месте слияния Ульбы и Иртыша, – он читал бесконечно долго. Истязая, главным образом, тех, кто, волнуясь, ждал своего выхода на сцену.
   – Здесь будет город заложен, – наконец завершил он этой строкой свой опус, вложив слова Петра Первого из «Медного всадника» в уста майора Лихарева, построившего военную крепость на диком бреге Иртыша со своим соратниками-первопроходцами.
   И зал облегченно выдохнул.
   И тотчас поднялась на сцену учительница из школы, где я учился в десятом классе. Что-то о зорьке, об иртышских закатах, соловушках, о сборе урожая на даче и маринадах, подаваемых к столу зимой. Слушая это женское рукоделие дачницы, я тупел умственно, душевно и физически. А лицо литераторши, обычно надутое, теперь светилось от вдохновения, и как это не вязалось с той загустевшей скукой, которая царила в классе на ее уроках по русской литературы. И во мне копился протест.
Я не выдержал, засопел: «Лена, пойду, курить хочется». Но Лена удержала меня: «Потерпи, будет перерыв – вместе уйдем».
   Я остался. Из комы меня вывела Лена: «Ванька, очнись!..». Оказывается, меня заметила в зале учительница по литературе. Продолжая пребывать в экстазе вдохновения, она обращалась ко мне, чтобы я прочитал свои стихи:
   –  Мы же знаем, что ты играешь в ансамбле, пишешь  песни…
   Я отказался, сославшись на то, что тексты для песен, это не стихи.
   – Просим, просим, – скандировал зал. – Пусть и молодежь выступит!
   – Уж где-то они крутые, в своих подвалах и гаражах с гитарами, – бросил какой-то тип в сером костюме с унылым лицом старого козла. И по его безликости, было видно, что это комитетский.
   Какая-то темная сила подбросила меня с места.
   Точно в бреду, я развязно вышел на сцену. И еще больше злясь на себя, стал читать стихотворение Джеймса Дугласа Моррисона «Широты лошадей». Так назывались экваториальные штильные полосы, в которых застревали испанские корабли. Это место удушливого штиля, где надолго опадают паруса, утомляется человек, и неподвижный горизонт так недосягаем, что поражает волю. Чтобы облегчить судно, морякам приходилось вываливать за борт подыхающих рабочих лошадей, которых они везли в Новый Свет. Обезумевшие от голода и смрада, матросы подводили их к краю, а лошади начинали метаться из стороны в сторону и лягаться. С огромными глазами, выпирающими ребрами, с неестественно длинными ногами лошадь падала в море, еще некоторое время плыла, а затем теряла силы и просто шла ко дну... Это было настоящей пыткой для моряков – наблюдать, как лошадь медленно тонет. А ветер по-прежнему встречный, и уже кончилась пища, и кончилась пресная вода. Вот о чем было это стихотворение…
Благодарю тебя Господи
             за это сокровенное белое сияние
             огромный город встает из-за моря
             у меня ужасная головная боль
             из которой соткано будущее... –

   Будто в насмешку над самим собой, прочитал я в запале еще одно стихотворение Джима. В зале царила гробовая тишина.  Я сел на место. Руки мои дрожали. Ведущая вечера, задумчиво поправила очки и сказала с некоторой даже обидой в голосе, что такие, мол, извините за выражение, стихи она могла бы писать по десятку в день. По залу прокатилась волна одобрения. Дяди и тети словами и мимикой выражали ей свою солидарность:
   – Кто он, этот Моррисон?
   – Это ж, белые стихи, –  сказал кто-то.
   – Это сбор крестов по могилам, а не стихи...
   – Ясное дело, раз их писал наркоман, –  бросил унылый тип в сером костюме, черкнув что-то в своем блокнотике.
Тут-то во мне и шевельнулся зверь, выпустив когти.
   –  Только Моррисона не трогайте! – крикнул я срывающимся голосом.
Злость застилала мне глаза, пульсировала в висках.
   – Вам что мало Лермонтова, которого вы убили!
И покатило, и поехало.
   – Бездарность никогда не признает гения, пока он жив! – чуть не плакал я, и мне показалась, что с небес на меня смотрит  Лермонтов с пониманием и сочувствием. – А потом, когда он умрет от тоски среди вас, вы ему памятник на могилу... Но даже мертвый он напоминает о вашей серости, – рубил я, впрочем, понимая, как это глупо, что я затеял скандал в святом семействе честных графоманов, чей мир не распространялся до параллели подыхающих лошадей. Зачем?
   Я хотел было уйти, но вдруг заметил, как один мужик, тренер спортивной школы, бичевавший в своих стихах фарцовщиков и увлечение студентов строительно-дорожного института западным роком, идет ко мне, намереваясь, видно, очистить зал от пришлого хулигана-неформала. Мне вдруг стало весело. Я раскинул руки точно распятый. Но в меня вцепилась Лена и повлекла к выходу, оставив силовика без боксерской груши. Я не знал, что она такая сильная.
               
                2

   Потом мы с Леной  зашли в кафе «Светлячок» на набережной Иртыша, чтобы снять стресс. В барных колонках хрипел Высоцкий «Кони привередливые», предчувствуя свою погибель. За соседним столиком сидели пьяные неформалы и нескладно подпевали ему, топая ногами. А когда песня кончилась, они, вконец оборзев, запели что-то на немецком языке времен третьего рейха.
   – Пойдем отсюда, – сказал Лена, допив вермут.
Мы вышли из кафе. И сели на каменные ступени амфитеатра набережной на «Стрелке» – в том месте, где река Ульба впадает в Иртыш, которое воспевал в своей поэме «стихоплет». Быстро сгущались сумерки. Иртыш, потерявший свои границы, дышал глубинным, вековым холодом.
   –  Люди есть люди, – отчитывала меня Лена, сунув руки в рукава своего бушлата.
   – И если они не понимают того, что понимаешь ты, это еще не повод возноситься над миром. В противном случае, грош цена твоей одаренности...
 Она, конечно, была права.
   –  Лена, почитай что-нибудь? – попросил я в тоске.

                Нам никогда не вернуться в Элладу
                Наш потонет корабль, ветер следы заметет, –

продекламировала она со вздохом. В звуках ее голоса слышалось что-то огромное, выстраданное. Мое сердце сжалось.
   –  Это ты написала? – потрясенный, спросил я.
Потому что знал, что она, студентка-филолог, пишет стихи. Настоящие стихи. И одно из ее стихотворений я напел на магнитофон под гитару…
   – Нет. Это Константин Вагинов. Питерский поэт, хорошо забытый, – сказала она.
   –  Лена,  –  только и смог выговорить я.
   – Что? – сказала она, задумчиво глядя на  реку с разломанными зигзагами береговых фонарей в черной воде.
   И тут меня прорвало. Впервые я заговорил о том, что я чувствую себя чужаком среди людей. Что мне, вообще, не хочется так жить. Без веры  в реальность совершенства. И без нее. Что она для меня высшая ценность, и любовь к ней – моя главная роль на земле, ради чего я и родился. А теперь, когда нашу репетиционную базу закрыли власти, такие же мудаки, как тот козел с блокнотиком, мне стало нечем жить. Знаешь, как у Джимми Хендрикса в одном из блюзов:
Проснулся утром, не заметив, что умер, –
пропел я с веселыми нотками, стыдясь моей дурацкой исповеди. Ведь у Лены есть парень, Вадим. Он сынок высокопоставленного отца из горкома. У него есть все, о чем только можно мечтать: от японской стереосистемы до «байка», на котором он приезжает к нам во двор за Леной в своей косухе. Но я точно знаю: придет время, и он  с удовольствием скинет свою рокерскую куртку, этот временный  камуфляж, и облачится в костюм бизнесмена. Он сам однажды говорил мне, поддатый:
    –  Главное, вырваться за бугор, в Америку, а уж там я развернусь по полной...
И мне было жаль Лену, не замечавшую, что за могучим взором его холодных глаз  –  пустота…
    А Лена молчала, глядя куда-то в темноту, на Иртыш, будто в вечность.
    – …Ты, мой лучший, самый, самый лучший друг, каких у меня никогда уже не будет, и я не хочу тебя потерять, – вдруг поцеловала она  меня. Но как старшая сестра или мать. – Вот, скажи, если бы твоя девушка забеременела, чтобы ты выбрал – ребенка или все золото мира? – нервно засмеялась она.
Я сказал.
   – Ясненько. Я и не сомневалась, что так ответишь.
   –  А что? Есть другие мнения?
   –  Дай мне сигарету, – попросила Лена.
   Она затянулась, и ей стало плохо.
   – Лена, – сказал я, помертвев, когда ее стошнило. – Все будет хорошо. Вадим тебя любит, он мне сам говорил.
   – Ничего больше не будет, –  сказала она. – Мы расстались…
   И заплакала. Я как мог, утешал ее. А потом, не помня себя, спустился по ступеням к воде. Мощное тело Иртыша вскипало волнами, будто живое. Я смотрел в воду. Что, там, в глубинах, под черной водой? Какие миры? А вдруг и там, в иных мирах, такая же бессмыслица, что и здесь, на земле? От душевной усталости нахлынули безнадежные, мрачные мысли. Раньше у меня были чаяния и ожидания, вера и вызов крылись в моих текстах. Теперь не было ни того, ни другого, ни третьего...
   – Господи, помоги ей, –  взмолился я.
   Вода лизнула ноги. Но вместо того, чтобы отодвинуться от края, я сел на корточки и, как придурок, все портящий в самый ответственный момент, стал покачиваться с носков на пятки, увеличивая амплитуду... Тяжелая, как чугун, голова опережала мысль…
   Очнулся я в воде. Какое-то мгновение между падением и намоканием одежды, я, видно, был действительно мертв. Тяжелым намокшим мешком течение несло меня вдоль парапета. Но как только я заметил, что меня стало относить к стремнине, я очнулся. И бешено заколотил по воде руками и ногами... Не знаю, как мне удалось перебить могучий поток, несущий меня точно щепку в черные бездны Устья. Но что-то все-таки есть, есть такое, невидимое и не осязаемое, что выше земной кутерьмы. И помогает нам в трудные минуты!
   Цепляясь пальцами за бетон, изъеденный ледоходами, я с трудом выбрел по мелководью к ступеням против течения. Держась рукой за торчащую из парапета арматуру, Лена подала мне руку…
   – Ты что удумал? – выбивая зубами дробь, проговорила она.
Мы стояли крепко обнявшись.
   –  Лена давай уедем, – сказал я.
   – Давай... Давай, Ванечка, уедем! Только куда?
   – Я знаю остров, – сказал я. – Это звезда между небом и адом, упавшая в море… Мы будем жить там на маяке…   
   – Какая звезда? Какой маяк? Ты что? – испугалась Лена за мой разум. – Все, домой, домой лечить душевные раны…
   Душевные раны после моего низвержения в Устье мы лечили горячим чаем, которым нас отогревала мать Лены, Эльвира Алексеевна, интеллигентная и молчаливая женщина, не задавшая нам ни одного вопроса: что произошло и почему. Переодетый в сухую одежду покойного отца Лены, я пил чай с медом в тепле и уюте, и мне было хорошо с Эльвирой Алексеевной и Леной, раскрасневшейся от чая и очень красивой. И в глубинах моей оттаявшей души вдруг робко засветилась давно забытая радость – далекой  иголочной звездой по имени Жизнь.