Мастер золотые руки

— Егорыч, тебя босс к себе зовёт. Ты это, поаккуратней там, он сегодня как чёрт злой.

Пётр Егорыч Силантьев слыл мужиком добрым, простым. Лишнего слова из него было не вытянуть, и если поощрял кого оным, то исключительно по заслугам. Не матерился, что при работе с людьми было удивительно. В работу вкладывал душу. Потому мужики не могли взять в толк, отчего босс до него докапывался.

Арсений Геннадьевич Шишков, за говёный нрав окрещённый братвой Шишком, был скроен иначе. Выбравшийся из 90-х и давно сменивший малиновый пиджак на модный, холёный лицом и руками, он производил впечатление человека обаятельного, но ровно до той поры, когда при подчинённых открывал рот. Тогда весь фальшивый лоск куда-то пропадал, и каждому становилось понятно, что его лицо создано исключительно для обрамления этого самого рта.

— Силантьев, — рявкнул он. — Почему вчера не закончили? Я велел до последнего венца.

— Так темнеет рано. Опасно было.

— Опасно? Вам, скотам, лишь бы с объекта быстрей свалить. Мне что, других нанимать?

— Справимся. Всё к сроку успеем.

— Успеют они! Я вас кормлю, пою, работу даю, а вы, сволочи, всё норовите отлынить. Смотри, Силантьев: если хоть щепка не на месте будет — у всех из зарплаты вычту. Под ноль.

Пётр молчал, уткнувшись взглядом в землю, только кивал. Такие разговоры стали привычны. Арсений Геннадьевич ещё пошипел, покрутился по объекту, забрался в машину и отбыл.

— За дело, мужики, сегодня надо закончить со стенами.

Мужики немного погалдели и разошлись по рабочим местам. Если Пётр Егорыч сказал — так тому и быть. Ибо авторитет.

Под вечер лёг последний венец. Пётр обошёл дом, хлопая по тёплым сосновым бокам. Остался доволен. Поблагодарил мужиков и отпустил отдыхать, а сам остался собрать инструмент. Не торопился.

Потом долго стоял и смотрел на тёмные провалы пустых окон. Дом был полый, с голой крышей и казался скелетом огромного доисторического животного. Пётр уже хотел уйти, но всё медлил. Мялся. Взвешивал. Под ногой сухо хрустнула щепка. Он вздрогнул. Знак. Оглянулся — никого. И быстро поднялся на второй этаж, к только что положенному последнему венцу. Опустился на колени, вытащил из-за пазухи свёрток. Развязал тряпицу — внутри, в лоскуте, лежала маленькая фигурка, почти щепка, с нарисованным угольным личиком. Он поднёс её к губам и прошептал:

— Тих мой говор-шепоток,
Громок голос из досок.
Кричи да плачь, не я кладу — беда кладёт,
Слово моё крепко, спи под крышей, детка.

Потом положил куколку в паз между брёвнами и пальцами затолкал поглубже. Постоял пару минут, поглаживая бревно — прощаясь, — и спустился вниз.

У ворот он обернулся. Дом казался тихим, чёрным, но не безжизненным. Пётр присмотрелся: в окне второго этажа кто-то стоял и смотрел ему вслед. Маленький, не больше кошки.

Пётр отвернулся, заторопился прочь.

Арсений Геннадьевич вернулся на объект только через неделю. Дом стоял красавец: два этажа, блеск витражных окон, красная покатая крыша. Во дворе бассейн, чистота, порядок. Треугольники молоденьких туй. Хотелось придраться, да не к чему. И всё же велел позвать Силантьева.

— Дак нет его — уволился.

— Когда?

— Так на следующий день, как вы уехали.

Арсений Геннадьевич скрипнул зубами, но смолчал.

Ещё через неделю в дом привезли мебель — дорогую итальянскую. Грузчики носили диваны, шкафы, зеркала в золочёных рамах, ковры.

Во дворе поставили большой шатёр, играла живая музыка, девушки в ярких коротких платьях разносили шампанское. По периметру, несмотря на жару, стояла охрана в чёрных костюмах и цедила что-то в рацию. Арсений Геннадьевич водил гостей по дому, улыбался, пожимал руки. Изображал гостеприимство.

Часа в три ночи охранники затащили его уставшее тело на большую дубовую кровать под тяжёлым парчовым балдахином. Спалось Арсению Геннадьевичу дурно. Просыпался от непонятного шума. Чудилось, что в соседней комнате кто-то безутешно рыдал. Было жарко. Мутило.

Сквозь тошноту, утреннюю резь в глазах и адскую головную боль Арсений Геннадьевич пытался нащупать хоть малую толику радости от переезда. Не нашёл. Затем он потянулся, сморщился, преодолевая головокружение, скинул ноги с кровати и сел. Босые ступни почувствовали сырость. Он посмотрел на пол:

— Да какого х*ра?

По всему полу блестели детские мокрые следы. Они пришли из гостиной, попетляли по спальне, приближаясь к окну, где собрались в небольшую лужицу. Обогнули кровать. Арсений Геннадьевич проследил за ними взглядом. Следы вернулись, пошли в обратную сторону. Остановились там, куда он сейчас поставил ноги: здесь натекло больше всего. Развернулись — и оборвались.

Он ещё долго смотрел на это место.

— Что за нах*р... — наконец прошептал он.

Арсений Геннадьевич спустился вниз, приказав подать только кофе. Устало глядел в чёрный кофейный омут. Не превозмог. Отпихнул чашку, расплескав содержимое по хрустящему льну скатерти. И вскочил. Пятно напоминало след. Маленький, детский, но явный. Пот выступил на лбу Арсения Геннадьевича.

Он вышел из дома злой и подавленный. «Ничего, — вертелось в голове, — не из такого дерьма вылезали». И всё же после работы он решил заехать в казино, а потом заночевал у любовницы и задержался у неё на три дня. Вернувшись в дом, узнал, что весь персонал в его отсутствие взял расчёт без объяснений.

— Неблагодарные твари!

В пустом доме угасла и последняя радость. Он и сам вознамерился сбежать, уже вышел во двор, но при виде оживившейся охраны сделал вид, будто захотел подышать свежим воздухом. Постоял, глядя на закат, выкурил сигарету и вернулся в дом.

Тоненький, назойливый, как комариный писк, звук потревожил сон Арсения Геннадьевича. Шишков приоткрыл глаза. Ничего. Никакого звука, шороха, писка. Тишина и темнота.

Он перевернулся на бок, наподдал кулаком подушке и закрыл глаза. В глубине дома кто-то вздохнул. У Арсения Геннадьевича сердце прыгнуло и громко застучало у самого горла, отдаваясь в висках. Он широко открыл глаза, но повернуться сил не было. Тихо. Может, показалось? Он лежал, отсчитывая удары. Но дом молчал. Спал. Или это уловка? Арсений Геннадьевич очень медленно перевернулся на спину. Вдох-выдох, вдох-выдох. Тихо. Да что он в самом деле? Он решительно перевернулся на бок, лицом к дверному проёму. И у него закончился воздух. В темноте гостиной у ножки большого обеденного стола что-то сидело. Он не мог понять, что это, но оно смотрело на него и улыбалось. Оно было небольшим, и рассудок пытался убедить Арсения Геннадьевича, что с таким он справится в случае опасности. Но то, что сейчас смотрело на него в упор, пугало не размером, а тем, как оно смотрело. Рука потянулась к тумбочке, где он предусмотрительно положил свой безотказный и верный ТТ.

Выстрел в тишине прогремел настолько неожиданно и громко, что на мгновение оглушил Арсения. По лестнице загрохотали ботинки охраны. Зажёгся свет.

— Идиоты! — взвыл Арсений Геннадьевич. — По дому собаки бегают.

Почему сказал про собаку — не понял. Просто. Потому что понял, как сейчас выглядит: безумный взгляд, пистолет в руке, стрельба посреди ночи не пойми по кому. Дом обыскали, перевернули всё вверх дном — никого. Шишков сам участвовал в поисках, ходил из комнаты в комнату в роскошном шёлковом халате и давал указания. Пусто.

— Дармоеды, за что получаете бабло? — орал он. — Лучше ищите, лучше! Эта тварь не могла сбежать, она где-то тут прячется.

— Арсений Геннадьевич, мы всё осмотрели. Ничего. Может, померещилось?

— Вы меня идиотом выставляете? — зашипел Арсений Геннадьевич.

Сдаваться было не в его правилах, и всё же ходить без конца по пустым комнатам смысла не было.

— Пошли вон! — милостиво разрешил охране вернуться на пост, но сам в спальню не пошёл. Опустился на диван, включил телевизор. Смотрел, тупо переключая каналы. Задремал...

Он шёл в трусах через ночной лес. Падал, но поднимался и снова брёл. Выла вьюга, плакала как дитя...

Арсений Геннадьевич проснулся от детского плача. Тот явственно раздавался со второго этажа.

— Да что за нах*р? — Арсений встал. Пол был ледяной, он поёжился. Воздух тоже остыл — пар от дыхания был виден.

Плач переместился и сменил звучание. Теперь он, словно эхо, отскакивал от стен: начинался в одном месте и затихал в другом. Арсений Геннадьевич стал подниматься по лестнице. Руки, вытянутые вперёд, крепко сжимали пистолет. Он был готов поразить невидимую опасность, кем бы она ни была.

Так Арсений Геннадьевич и встретил утро — снуя по комнатам, спускаясь и поднимаясь с этажа на этаж, в погоне за голосом.

Невыспавшийся и разбитый, он отправился в офис.

К вечеру в голове укрепилась мысль: домой не возвращаться. Было много мест, где Арсений Геннадьевич мог найти приют за деньги. Гостиница в конце концов. Но, сев в машину, он лишь буркнул:

— Домой!

Вызов, брошенный кем-то, был принят. И Арсений Геннадьевич решил переть до конца.

До поздней ночи в доме работали специалисты — устанавливали детекторы движения и видеоловушки. Арсений Геннадьевич в работу не лез, сидел на кухне, медленно потягивая коньяк. Сквозь окно, что смотрело на японский садик, он заметил, как охрана о чём-то шушукается. Это показалось ему подозрительным. Впрочем, сейчас всё казалось ему таким: организм, лишённый сна, ошалевал.

— Громов, вы там чего? — проорал он сквозь приоткрытое окно.

— Ничего, Арсений Геннадьевич. Вот Лёха басни травит, мол, слышал о таком. Про то, кто в доме поселился.

— Тащи его сюда!

В кухню перепуганного Лёху буквально внесли.

— Да не ссы ты, ничего я тебе не сделаю, — просипел Арсений Геннадьевич. — Ну, чего знаешь?

— Да глупости это всё, я парням говорил — байки бабкины. Ляпнул сдуру, что, мол, чудинку в дом подселили.

— Кого? — Арсений Геннадьевич побагровел.

— Кикимору домашнюю. Мне бабка в детстве рассказывала, что недовольные строители, так часто жадных… — Лёха не договорил, поняв, что он сейчас такое ляпнул. — Да брехня это всё, Арсений Геннадьевич.

— Вон пошли! — Шишков плеснул в стакан коньяку и выпил залпом. — Идиоты.

На кровать Арсений Геннадьевич лёг не раздеваясь. Рядом положил свой старый и безотказный ТТ. Долго глядел на переплетения орнамента пышного балдахина. Ветер, попадавший в спальню сквозь открытое окно, шевелил драпировку, та покачивалась и убаюкивала. Арсений Геннадьевич закрыл глаза, дыхание выровнялось...

В соседней комнате с каминной полки упал позолоченный подсвечник. Дзынь. Что-то покатилось. Через пару комнат заплакал потревоженный младенец: уа-уа-уа...

Арсений Геннадьевич соскочил с кровати, в темноте больно ударившись мизинцем о тумбочку.

— От, сука...

Плач смолк. Чего нельзя было сказать о нарастающем сердцебиении. Палец горел и пульсировал. Арсений Геннадьевич наклонился и ощупал повреждённое место. Что-то коснулось его руки. Легко, обдало воздухом, словно внезапно ворвавшийся сквозняк. Он вздрогнул, одёрнул руку и увидел то, что стояло у окна. Лохматое и чёрное. Лунный свет очерчивал контур, но лицо существа оставалось в тени. Оно блеснуло глазами и побежало — или покатилось... Арсений Геннадьевич выстрелил. Раздался звон и смех, скорее клёкот или лай, потом шипение. Оно шло сверху. Хотя Арсений Геннадьевич явно видел, как существо выскочило из комнаты.

— Аааа! — Шишок взвыл и стал стрелять во все стороны, поворачиваясь на шум. Во дворе охрана следила за вспышками света, плясавшими по дому, не решаясь броситься на помощь.

Дом снова выглядел пустым, заброшенным. Хотя после той ночи его привели в порядок: вставили стёкла, вывезли разбитую мебель. Рядом появился щит со всеми характеристиками и достоинствами строения. И цена была более чем привлекательная — всё для привлечения разборчивого покупателя. Только самих покупателей не было. Молва о «плохом доме» разлетелась быстро. И о жильце, который, как поговаривали, «поехал крышей». Так и стоял он в окружении молоденьких туй, смотрел стеклянными глазами и стонал по ночам, отпугивая любопытных.

А где-то недалеко — не так далеко, как думал Арсений Геннадьевич, когда к нему возвращалась ясность мысли, — работал простой человек Пётр Егорыч Силантьев. Хорошо работал.

— Егорыч, тебя босс к себе зовёт...