Главы из...
Скорее, главки...
"Воспоминания — единственный рай, из которого нас не могут изгнать“.
Жан Поль Рихтер
Песок
По дикому пляжу километрах в двадцати от Евпатории бредет Лаврик. Ему всего двадцать один. Или уже двадцать один, кому как нравится. Песок хватает его за ногу, пытаясь затянуть куда-то в подземную неизвестность. Погрузившись по щиколотку, нога вырывается на свободу для того, чтобы через секунду опять увязнуть в этом сыром, полном воспоминаний песке. Песок не красно-желтый, как в пустыне Сахара или Каракумы, не белый, как на пляжах Сардинии и Баунти, а серый. И все вокруг того же безнадежно серого цвета.
Мелкая серая галька переходит в мокрый серый песок, тот, в свою очередь, в такую же серую воду, а вода где-то там вдалеке переходит в преддождевое серое небо.
Тут бы Лаврику, пишущему маленькие рассказики, которые пока напечатаны только на машинке, взять и сочинить роман «Пятьдесят оттенков серого»! И получить за него Букеровскую премию! Потом собрать киногруппу, пригласить звезд…
Ну, кого-кого? Одри Хепберн или... Бриджит Бордо! Или Роми Шнайдер? Да, лучше Роми! А к ней в пару Алена Делона и снять фильм «Пятьдесят оттенков серого» о жизни пляжа полного воспоминаний. Потом, повезти фильм в Канны, там зарисоваться на красной дорожке с теми же Роми и Аленом. Выслушать слова восторга от Федерико и Ингмара, а потом всю ночь тусоваться со звездами на огромной яхте американского миллионера. А потом, в завершении банкета, рухнуть с бокалом мартини в теплые воды Средиземного моря и…
Тонуть!
Тонуть, не взывая о помощи. Барахтаться в пучине… или в пучини… Да, пожалуй, Пучини бы подошел к этой ситуации! Конкретно «Nessun Dorma», в исполнении Лучано Паваротти, которая доносилась бы с берега. Вроде бы он в это время там дает концерт на огромной открытой площадке - поэтому доносится!
И опять тонуть, тонуть, точно зная, что спасут. Это приятно, когда знаешь, что тебя обязательно спасут. А кто спасет? Да тот же Шон Коннери! Лучший исполнитель роли Джеймса Бонда всех времен! Он, как сиганет с яхты в изумрудную гладь средиземного моря! Как поплывет, будоража эту гладь.
Вообще-то, тонуть в глади как-то не комильфо!
Тонуть нужно в пучине…
Ладно! Не случилось!
Случится позже. Только без участия Лавровского. И роман напишут. И фильм снимет некто Сем-Тейлор. Возьмет красавчика Джейми Дорана, Дакоту Джонсон и снимет, по мнению уже седого наполовину Лавра, (а никакого уже не Лаврика!) длинный рекламный ролик секс-шопа, а не высоко интеллектуальное кино, какое было принято снимать в шестидесятых-семидесятых…
Тут нужно пояснить, что и Лаврик, и Лавр появились как прозвища от фамилии Лавровский. Ну, так, чтобы все было понятно с самого начала.
Так вот…
Лаврик бредет по пляжу, ему кажется, что он замурован в гигантский монохромный шар, наподобие тех, в которых мечутся на городских ярмарках мотоциклисты в серебряных одеждах. Серебро тоже оттенок серого цвета. Наверное, самое гламурное его проявление.
Ветер гонит кусок фольги (тоже серебро!) вдоль кромки прибоя.
Побережье брошено людьми. Однажды, потемневшие от солнца курортники, молодые и не очень, женатые и холостые вдруг сорвались с насиженных мест, как индейцы племени майя, и уехали навстречу зиме, забрав с собой разноцветные пирамиды палаток, спальные мешки, примусы и раскладные стулья. В надвигающуюся зиму умчались продавщицы кукурузы с эмалированными ведрами в руках, на дне которых осталась неиспользованная за лето соль, фотографы с навороченными камерами и уставшими обезьянками тоже исчезли. Пропали спасатели.
Пройдет немного времени и продавщицы кукурузы наденут грязные белые куртки и станут мыть посуду в городских кафе, а спасатели наденут казенные куртки и станут ночными сторожами или просто разнорабочими на стройках. И только фотографы останутся фотографами. Они затаятся в своих маленьких лабораториях, забыв на полгода о натурных кадрах на фоне гор и моря. Они станут снова штамповать фотокарточки на документы в овале, с уголками, матовые и глянцевые.
А ведь еще неделю назад там, где шел Лавровский, было лето… Его первое взрослое лето. До этого были юношеские, подростковые, детские, потому что впервые на этот пляж Лаврик попал, когда ему было шесть.
Укроп с чесноком
Так в детстве пахло лето.
Запах укропа с чесноком тянулся от небольшой кастрюльки, где в этой приправе вываливались, как собаки в песке, шарики молодого картофеля. К морю, на дикий пляж ехали большой веселой компанией, в кузовах газона. Газон это - грузовая машина ГАЗ 63. Сначала, ранним утром грузились в машины во дворах заводов, фабрик, и всяческих управлений.
«В море нужно входить постепенно: сначала дети, потом жена, потом сам» - шутка одесских кавээнщиков.
Так и в кузов забирались по-сте-пен-но. Сначала, мужики весело подсаживали увесистых и игривых теток. Потом, передавали им детей, потом собак и только после этого лезли туда сами. Вереница грузовиков тянулась от города до пляжа. Рано утром к морю, вечером - в обратную сторону. На пляж ехали весело. Шутили, пели песни, восторженно кричали, когда море вдруг показывалось на горизонте. Сначала впереди появлялась едва заметная голубоватая дымка, будто морская гладь отражалась в утреннем небе, а потом и само море огромным куском сине-зеленого пластика заполняло горизонт.
- Море! – кричал кто-то, увидев этот огромный кусок.
- Море! Море! – тут же подхватывали эту новость еще с десяток голосов.
- Где? Где море? – тянули свои тонкие шейки дети.
- Да вот же вот! – заботливые папаши поднимали своих чад вверх, совершенно не задумываясь о технике безопасности.
В дороге одну из дам обязательно укачивало, и тут же кто-то сердобольный начинал колотить ладонью по крыше кабины, давая понять водителю, что нужно срочно остановиться. Шофера относились к таким ситуациям с пониманием, делая остановку «по надобности». Самые нетерпеливые пляжники, застрявшие в дороге, тихо крыли блюющую непотребными словами, стараясь не смотреть в ее сторону. Спустя минут десять дама приходила в себя, и машина вновь трогалась в путь. И вот уже стоянка у дикого пляжа. Теперь мужики, с нескрываемым удовольствием, уже ловили баб внизу. И своих, и чужих. Пожалуй, чужих даже с большей охотой.
На пляже проводили весь день, поэтому запасались едой и питьем. Кастрюлька с заветной молодой картошкой с укропом и чесноком заботливо была замотана в полотенце и лежала в соломенной кошёлке. Там же были вареные яйца, большие розовые помидоры, хрустящие огурчики, хлеб и обязательный китайский термос с драконами. В нем сохранял свою прохладу хлебный квас. Лаврик любил пить квас из холодной (от кваса) металлической крышки термоса, на донышке которой были выдавлены китайские иероглифы.
Прибывшие на пляж собаки тут же начинали резвиться: одни бросались в воду, другие валялись в песке, приводя в восторг детишек. Лаврик никогда не понимал эту собачью страсть, упасть в песок и валяться в нем вверх лапами, поднимая облака пыли. Не понимал, но допускал, что в этом что-то есть. «Нужно будет как-нибудь попробовать!» - думал Лаврик, глядя на песочное собачье купание.
На безразмерном пляже было легко уединиться и отыскать место, где вокруг метров на двадцать-тридцать не было никаких соседей. Кто-то тут же бросался в море, а кто-то сначала обустраивал ареол своего обитания. Раскладывали подстилки, устанавливали тенты и только потом шли к воде. Самые нетерпеливые желающие выпить «с чистой совестью в свой выходной» сразу начинали разливать водку, но обычно она некоторое время охлаждалась в море, ожидая своего часа, вместе с пивом. Бутылки или закапывали в песок по самые пробки, или клали в авоськи, которые пришпиливали к берегу короткими колышками. На свежем воздухе ели долго и аппетитно. После обеда, голоса затихали, даже детские. На пляже начинался «тихий час». Женщины, поджав ноги спали, накрывшись полотенцами и простынями, мужики, разбросив в стороны руки, храпели, лежа на спине, прикрыв лица газетами.
Оставшаяся часть дня была намного спокойнее - допивали, доедали, досыпали. В назначенный час, сонные, с обгоревшими носами, с опустевшими сумками, еле волоча ноги, отдыхающие собирались у машин. С трудом взбирались в кузов. Тихо, без шуток. На обратном пути многие дремали, несмотря на то что на деревяшках сидений делать это было неудобно. Дети спали полулежа на ногах матерей. Кузова машин пустели по ходу движения, уставшие отдыхающие старались выйти поближе к дому. Выходной заканчивался, солнце уходило все дальше и дальше на Запад и, в конце концов, скрывалось за домами…
Победа
«Все это было каких-нибудь пятнадцать лет назад!» - думал Лаврик, бродя по осеннему пляжу. Он вспомнил, как уже через год ехал на тот же дикий пляж в салоне их семейной легковушки, а не в кузове грузовика. Машина в семье появилась неожиданно. Отец встречал Лаврика с сестрой и их мамой ранним утром на вокзале, когда они вернулись из Одессы. В Одессе они несколько недель жили на даче маминой подруги. Там тоже было море, до которого нужно было «добираться пёхом», как говорил отец, через голое, выжженное солнцем пространство. Поэтому время проводили в основном на приусадебном участке, где росли вкуснейшие огурцы и помидоры, зеленые хвостики которых остро пахли, когда их срывали с кустов. Встретив жену и детей у вагона, отец взял чемоданы и пошел не к автобусной остановке, а на площадь, где стояли такси и легковушки. Подойдя к бежевой Победе, отец по-хозяйски отрыл багажник, поставил в него чемоданы, потом открыл дверцы и сказал: «Прошу!» И только в этот момент все поняли, что произошло, пока они были в отъезде.
- Сережа, ты что, купил машину? – спросила мама.
- Купил… - ответил отец.
- А я говорил! Говорил! – радостно закричал Лаврик.
Действительно, когда они уже подъезжали, мама сказала, не обращаясь ни к кому:
- Интересно, папа нас встретит?
- Конечно, встретит! – воскликнул Лаврик, - Еще и на машине приедет!
Лаврик угадал. Внутри Победа была удивительно уютной. Приборная доска, стрелка спидометра, руль, все ручки и тумблеры - цвета кофе с молоком, где молока было чуть больше, чем нужно.
Отец Лаврика был полковником, мама главврачом больницы, поэтому ни у соседей, ни у знакомых не возникло такого естественного в те годы вопроса: «Машина?!! А откуда у них деньги?!!»
Гораздо позже Лавровский услышал легенду, что эту машину ГАЗ М20, хотели назвать «Родина». Но, мудрый Сталин задал, так характерный для него, каверзный вопрос: «По чем будем «Родину» продавать?» Никто не знал точно, говорил эту фразу Иосиф Виссарионович или нет, но легенда была еще жива и спустя пятьдесят лет после его смерти.
Yesterday
Лаврик бродил по кромке прибоя не просто так. Он искал, как сказал бы его отец, «вчерашний день». В детстве он часто слышал эту фразу, когда приходил вечером домой. «Ну и чего вы там бродили с Воробьем два часа?» – ворчал отец и сам себе отвечал, - Вчерашний день искали?» Воробей был другом детства Лаврика. Он жил в соседнем подъезде. У Сашки Воробьева был талант - он удивительно ловко лепил из пластилина разных человечков. Футболистов, хоккеистов, средневековых рыцарей. Посмотрев фильм «Человек-амфибия», Сашка слепил Ихтиандра, который был удивительно похож на кино-оригинал. Обклеив его фольгой, добытой из шоколада «Гвардейский», Сашка обратной стороной пера для чернильной ручки выдавил чешуйки чем добился полного сходства. Позже друзья, прикрепив игрушечного Ихтиандра к нитке, погружали его в большую бочку, приспособленную местным дворником для сбора дождевой воды. Вот так Лаврик и Воробей искали «вчерашний день».
«Oh, I believe in yesterday…» - сочинил когда-то Пол Маккартни, - «Я верю во вчера».
Лаврик знал точно, что летнее вчера существовало, и поэтому искал лазейку, через которую можно было бы вернуться во вчера, в лето, когда песок был горячим, а море таким же ласковым, как девушка в бикини откуда-то с Урала. Летом из моря Лаврик вытаскивал крабов, поросшие морским мхом раковины рапанов, похожие на витые колпаки цейлонских храмов и… утопающих девушек. В то лето он стал взрослым, ему стукнуло двадцать один. В Америке ему бы уже могли продать сигареты и спиртное. Ну, конечно, если бы у него с собой было ID.
ID – identification.
В Америке ID заменяет паспорт. Американцам паспорт нужен был только в тех случаях, когда они отправлялись за границу. Это Лаврику рассказала его случайная знакомая Линда.
Спасатель на водах
Лето его взросления было полным приключений, случайных встреч, поцелуев и секса с малознакомыми девушками. Жар тел, жар солнца, жар разогретого за день песка и блаженство прохлады, когда, разбежавшись, пронзаешь своим телом летящую навстречу волну…
В то лето Лаврик и Кандыба делили деревянный сарай спасательной станции, отгородившись друг от друга фанерной перегородкой. Когда Лаврик, в поисках работы на лето, предстал перед мутными очами хозяина дикого пляжа, тот принял его на работу, не задавая никаких вопросов. Он дал Лаврику место спасателя, взглянув парню в глаза и, оценив, ширину его плеч. Лаврик был спортсменом, кандидатом в мастера спорта, правда, по классической борьбе, но плавал он, как любой южный человек, конечно, хорошо. Поступив на должность спасателя и, выполняя обязанности старшего и младшего матросов, спасателя на водах и ночного сторожа, он стал многоликим, как Янус и многоруким, как Шива. Когда Кандыба уходил в запой, Лаврику приходилось исполнять еще и обязанности начальника автомобильной стоянки.
Работа спасателя была простая, завидев очередную красивую девушку с распущенными волосами и рыбьим хвостом, уплывающую в сторону Турции, он тут же прыгал в свою пирогу и бесстрашно бросался вдогонку, спасать утопающую. Хотя, Лаврик мог спокойно этого не делать, русалки, если честно, чувствовали себя в море, как рыба в воде. Если же зрение вдруг подводило Лаврика и русалка оказывалась кикиморой, он ограничивался только устным предупреждением. Но, когда девушка была привлекательной, Лаврик выполнял свои обязанности дотошно. Он заставлял нарушительницу забраться к нему в шлюпку, чтобы зачитать провинившейся правила поведения на воде. По сути, Лаврик молол какую-то чепуху про холодные течения, про укусы ядовитых медуз, про борзость морских коньков, которые могли лягнуть одинокую пловчиху. Услышав этот пассаж, девушки громко смеялись, зная, что рост морских коньков в холке, в этой части Черного моря едва достигал трех сантиметров. Заканчивал же свой инструктаж всегда одной и той же фразой: «Гражданка, соблюдайте на воде правила хорошего тона! Тонешь сам, помоги товарищу!» Девицы были без ума от своего спасателя.
К августу Лаврик обнаглел. Он завязывал отношения с одной, не расставшись с предыдущими тремя. Тем не менее, он не чувствовал себя виноватым, да и девушки не предъявляли претензий. Это легко можно было проверить, потому что их адреса и номера телефонов были записаны прямо на стене его комнаты: «Надя. Архангельск», «Люся. Ленинград. Тел 147-35…» «Оля. Рязань. Будущий врач», «Александра. Архитектор из Москвы». И так далее…
В то лето Лаврик жил какой-то гавайско-полинезийская жизнью. Гудели тамтамы, дымились черные спины дикарей, стучали по гальке розовые пятки симпатичных аборигенок, мелькали белоснежные зубы на загоревших лицах русалок. И жара. Пекло. Песок жег ноги. Одним словом, мангал…
Гиля
«Играли в Душанбе… плюс сорок… Мангал!» - рассказывал великий футболист маленького роста Галимзян Хусаинов – легенда «Спартака» шестидесятых - случайно оказавшийся на пляже, где Лаврик работал спасателем. Гиля, его попутчица, как представил женщину спартаковец, и собачка Джазик приехали отдыхать в Крым своим ходом и, переезжая с северо-востока полуострова на южный берег, остановились на диком пляже искупаться. Под колесами хусаиновской Волги плавился асфальт. Жара была за тридцать, никаких кондиционеров, гидроусилителей и прочих наворотов в советских машинах тогда еще не было.
- Искупнемся? – предложил знаменитый футболист попутчице.
- Искупнемся, - согласилась она.
Попутчица была «тонкой и звонкой» – таких любили великие футболисты.
Она, вроде бы, была артисткой балета знаменитого ансамбля «Березка». Лаврик успел оценить фигуру молодой женщины и то, как она была одета: заграничные шорты, белоснежный батник и модные круглые солнцезащитные очки с розовыми стеклами.
- Джазик, а, как ты? – спросил спартаковец собачку, - Искупнемся?
Джазик – маленький черный пуделек - тяжело дышал в ответ.
Они взяли подстилку, сумку из соломки с фруктами и побежали к морю.
Лаврик узнал Гилю, как его называли товарищи по команде, как только их Волга остановилась у переполненной парковки, и пригласил его с попутчицей поужинать вместе в домике смотрителя пляжа. Гиля согласился, на сей раз, ничего не спрашивая у попутчицы. Рядом тихо плескалось море, день угасал, а из динамика транзистора Спидола лился классический джаз, его передавали румыны из Констанцы. Гиля был фанатом джаза, он кивал в такт музыке и прищелкивал большим и средним пальцами. На самодельном мангале шипел шашлык, в граненых стаканах темнело красное сухое самодельное вино, которое медленно потягивала попутчица Гили, имени которой Лаврик так никогда и не узнает.
Кандыба
Напротив легенды советского футбола сидел колченогий смотритель пляжа Кандыба. Так его называли друзья, уродуя фамилию Канцибер. У смотрителя была деревянная нога и золотые руки. Ногу чуть ниже колена ему прострелили в сорок четвертом, а отхватил ее, уже гораздо позже, хирург в госпитале ветеранов войны. И совсем по другому поводу, ее переехал поезд. Тогда, в пахнущей хлоркой палате коротали жизнь пятеро таких же, как Кандыба, инвалидов. Кому на заводе пальцы оторвало, кто в аварию попал, на кого рухнул балкон и раскроил череп, и только он, Канцибер, загудел под поезд по пьянке. «Еще легко отделался!» - твердили ему в один голос доктор, медсестры, санитарки и соседи по палате. «Легко» - означало то, что ему отхватили ногу только по колено, а «не по самые помидоры», как говорил хирург, делавший операцию.
В обычной летней жизни Кандыба целыми днями, сидя у перевернутой спасательной шлюпки, лепил из глины каких-то уродцев. Когда заканчивалась глина, он вырезал такие же маленькие фигурки из сухих коряг. В основном, это были неведомые морские чудища: похожие на драконов, морские коньки, хищные «чудо-юдо рыбы-кит» и «акулы-каракулы». Все это Кандыба предлагал купить отдыхающим. Как ни странно, но эти поделки среди курортников расходились очень быстро. Наверное, в основном, из-за невысокой цены. Ни одна фигурка не стоила дороже рубля. Вот такой был этот мужик по кличке Кандыба, имевший свой собственный взгляд на все, даже на устройство Вселенной.
По его разумению Вселенная состояла из «Мира малого» и «Мира большого». Территорию малого мира составляли вода и песок. Над этим миром царил начальник погранзаставы майора Шепитько (ударение на О). В зависимости от погоды, он подкатывал к домику смотрителя то на служебном УАЗе, то на пограничном катере. Начальника погранзаставы сопровождал его заместитель, пожилой капитан, из тех, которые, по утверждению Высоцкого, «никогда не будет майором». Кандыба называл начальника и его заместителя «Стражами Галактики». Самое интересное, что было это еще задолго до появления одноименного фильма. «О, Стражи Галактики подходят», - говорил Канцибер Лаврику, завидев пограничный катер где-то на горизонте. Через пятнадцать минут катер причаливал к пирсу и из него бодро выпрыгивал начальник погранзаставы.
- Ну, как тут у тебя в песках? – задавал всегда один и тот же вопрос майор, и всегда получал один и тот же ответ:
- Порядок в танковых песках…
Первое время этот каламбур веселил майора, но после десятого раза, он уже сразу, не дожидаясь ответа, задавал смотрителю более серьезные вопросы. Типа: а не выныривал ли случайно из моря какой-нибудь чернокожий (не от загара) аквалангист? Не всплывала ли, ненароком, у пляжа вражеская подводная лодка? И уж совсем серьезный - не показывался ли на горизонте Шестой американский флот? К счастью, на вверенном Канциберу пляже ничего подобного не происходило, а то можно было себе представить, какой переполох среди курортников устроил бы, например, появившийся на горизонте линкор «Миссури»! А так, ну, подерутся когда-никогда, прибывшие в отпуск жители Нечерноземья, ну обвинят кого-то в краже вьетнамок (пляжных тапочек, а не девушек вьетнамского происхождения) или разгорится вдруг не на шутку пожар семейной ссоры. Но, такие бытовые мелочи не интересовали майора Шепитько.
Однако, нарушение границы Кандыба все-таки иногда фиксировал. Правда это преступление совершали не чернокожие ныряльщики и подводные лодки, а колорадские жуки, которых иногда, не выбравшихся из пластиковых пакетов, прибивала к крымскому берегу гостеприимная черноморская волна. Когда такое ЧП случалось, Кандыба бил тревогу, требовал подмоги и добивался, чтобы на его пляж выслали школьников из соседнего пионерлагеря. Подростки с удовольствием собирали заморских вредителей картофеля в оцинкованные ведра, а потом нещадно жгли нарушителей границы на большом пионерском костре.
Теперь, о мире Большом.
В нем царили два Бога. Первый - хирург, отпиливший Кандыбе ногу по колено, который потом, войдя в положение инвалида, еще целых три месяца держал его у себя в хирургическом отделении. Вторым богом был директор всех пляжей северо-запада Крыма. Это он, год из года, давал Кандыбе место смотрителя. Оба этих Бога любили выпить, и оба, в состоянии подпития, были необычайно добры. Причем боги по-разному относились к отправлению культа в их честь. Богу директору пляжей, точнее, божку, необходимо было как минимум раз в полгода не только молиться, но и приносить жертвы, пока тот раздумывал, подписывать Канциберу очередное заявление на работу или нет. Богу же хирургу молиться не требовалось, ибо он сам всегда решал, кому и с чем жить на этом свете, а поэтому легко, без разговоров, как Микеланджело, отсекал от человеческих тел все лишнее. Кому пол легкого, кому почку, кому целый желудок, а кому, всего-навсего аппендикс.
Кандыба сам для некоторых отдыхающих был, если не Богом, то местным идолом. Ему молились, а точнее его умоляли найти место в кемпинге, нагрянувшие без предупреждения в середине августа на отдых автотуристы. Понятно, что стоянка для машин в такое время уже была забита под завязку. Кандыба был добрым богом и поэтому почти всегда находил местечко для таких странников. Курортники же автотуристы, прибывающие по расписанию, зная увлечение Кандыбы малыми скульптурными формами, (многие приезжали туда из года в год) везли хозяину стоянки и пляжа дары - ту же глину, коряги, но, чаще всего, водку. «Столичную». Вообще-то Кандыба легко пил водку любую, но, как подношение предпочитал торговую марку с московской высоткой на этикетке. Иногда брал хозяин двух квадратных километров песка и деньги «вперед». Конкретно за бронирование машино-места на следующий сезон. Причем, недоразумений здесь никогда не возникало. Кандыба своих обещаний не забывал, и курортники всегда получали обещанное им место на стоянке.
Вообще-то, расставить двести тридцать машин на стоянке, рассчитанной только на двести парковочных мест, было, если не чудом, то наукой и искусством одновременно.
Гиля (продолжение…)
Суаре в честь спартаковца Хусаинова устроили на половине Лаврика.
Гиля Хусаинов, рост 164 см, лучший футболист страны советов шестьдесят первого года, левый крайний сборной СССР, любимец спартаковских болельщиков сидя на, сделанной из ящиков для стеклотары кровати, рассказывал: «А, когда я забил два гола киевлянам, в раздевалку зашел один из знаменитых братьев Старостиных, конкретно Андрей Петрович и сказал: «Ну вот, видите, не зря было на Руси триста лет татаро-монгольского ига!»
И все засмеялись.
Попутчица футболиста, рассматривая надписи на стене комнаты Лаврика, спросила сексуальным полушепотом у своего друга: «Гиля, а можно я тоже распишусь?» Заслуженный мастер спорта посмотрел на женщину и отрезал:
- Не надо!
- Да я пошутила…- улыбнулась попутчица.
Разлили по стаканам и кружкам вино. Выпили за знакомство, за лето, естественно, за футбол… «И за то, что после футбола!» – сказал Хусаинов и хитро улыбнулся.
Все опять засмеялись.
- Глазам не верю! – то и дело восклицал Канцибер, налегая на вино, - Гилимзян Хусаинов!
- Да не Гилимзян, не Гилимзян, а Галимзян… Га! Га! - поправляла хозяина теплого пляжного песка попутчица футболиста.
Джазик (если кто забыл, собачка знаменитого футболиста) тихо сопел у ног хозяина.
- А чья это машинка? – спросил Хусаинов, увидев стоящую на ящике, поставленном на попа, югославскую печатную машинку «Tbm de lux» оранжевого цвета.
- А это – вот… моего соседа! Всю ночь клацает, засранец! – беззлобно сказал Кандыба, - Писатель он у нас по ночам! Днем – спасатель, ночью – писатель! Лев Толстой!
- Да ну? – удивилась молодая женщина.
- Точно! – подтвердил Кандыба.
- Что пишешь, Лев Толстой? – спросил Хусаинов, - Оперу? – и сам засмеялся.
Был тогда такой анекдот, про Петьку и Чапаева.
Анекдот.
«Идет Василий Иваныч, видит сидит Петька и задумчиво что-то пишет.
- Что пишешь? – спрашивает Василий Иваныч.
- Оперу, - отвечает Петька.
- Про кого? – спрашивает Василий Иваныч.
- Опер сказал, пиши про всех! – отвечает Петька».
Конец анекдота.
- Так что вы пишите, Лаврик? – спросила попутчица Хусаинова.
- Да так… рассказики… - ответил Лаврик.
- Ой, правда? А прочитайте что-нибудь!
Лаврик читать вслух свои рассказы не хотел.
- Да ладно, прочитай! – сказал великий футболист.
Отказать Хусаинову Лаврик не смог, и он, хотя и очень стеснялся, прочитал в первый раз в жизни свой рассказ вслух. Вот он:
«Я вижу глаза и губы на расстоянии поцелуя.
- Ты будешь писать мне? – шепчут эти губы.
Я улыбаюсь, и она понимает, что это означает да. То есть, что писать буду. В двух шагах море из мятого целлофана. Мы лежим на песке, соприкасаясь руками и, если посмотреть сверху, получается буква М.
Пляжная вечеринка продолжалась. Рядом звякает бутылка и сухое вино льется в стаканы, пересохшие от жажды. Раздвигая песок, как воду, к нам топают чьи-то ноги. Это Таня. Она смотрит на нас сверху. Она видит букву М. Она держит в руках два стакана: «Ребята, давайте за угасание этого лета!» Я поднимаюсь, беру стаканы, и теперь вижу Танины ноги, проистекающие из ее белых шорт. Этим летом Таня ничего длиннее шорт не носила. Она гордилась своими ногами, а с ней заодно ее ногами гордился весь лагерь. Теперь же лагерь закрылся, пионеры разъехались, а нам подписали обходные листы. Все, конец! Конец лета! Конец работы. Конец любви? Мы берем стаканы и смотрим сквозь них друг на друга.
- А я тебе писать не буду, - говорит она.
Я киваю, соглашаясь.
- Не буду! – еще раз повторяет она, - ну, разве что, буду поздравлять с Новым годом…
Луна висит перед нами театральным прожектором, и наши тени, лежащие позади, повторяют каждое наше движение. Вот на песке соединились наши руки, а вот моя голова наклонилась к ее плечу.
- Ты знаешь, мне кажется, что сейчас мы прощаемся навсегда, - говорит она.
- Кажется? – спрашиваю я.
- Нет! Прощаемся не мы с тобой, а мы - с нами…
Нам по восемнадцать, мы студенты разных институтов и жители разных городов. Сюда мы приехали на практику. Самостоятельная и личная жизнь, наверное, так называется предмет, в котором мы практиковались этим летом. Эту практику мы прошли. Только оценки нам пока не объявили.
- Помнишь, ноги в песке? Понемногу я с тобой расстаюсь навсегда… – поет под гитару Таня.
- Нас разводят с тобою года, - подпеваю ей я, - что ж так жадно глядишь на дорогу?
Где-то рядом остывает дорога, выложенная римскими легионерами почти две тысячи лет назад.
- Интересно, - думаем мы синхронно, - эта дорога есть, а вот легионеров, которые строили ее, уже почти две тысячи лет, как нет.
- А, может быть, есть? – думает она.
- Может быть, во мне и в ней живут Души легионеров, строивших эту дорогу? – думаю я.
- Может быть, поэтому мы оказались здесь этим летом? Оказались, потому что эти души захотели вернуться сюда? - опять синхронно думаем мы, лежа, точно уместившись, в своих тенях.
- Как ты думаешь, когда-нибудь мы вернемся сюда? – спрашивает она.
Конечно, вернуться сюда мы, можем, но в это лето, с его знойными бессонницами, с ночными купаниями голышом, с солеными поцелуями в лунной дорожке и прочей романтической мишурой мы уже не вернемся никогда.
- «Никогда не возвращайтесь в места, где вам было хорошо!» - когда-то написал один писатель, - сказал ей я, - Нам было хорошо вместе этим летом, значит, мы не должны сюда возвращаться!
- Ага, - кивает она, - никогда!
Наше лето уходило. Быстро и безвозвратно. Унося с собой и первую встречу на южном автовокзале, и дорогу в автобусе к пристани, когда наши ноги, то и дело, обжигались, соприкасаясь. Туда же, в это никому непонятное прошлое, улетал и наш первый поцелуй за домиком, в котором спал второй отряд, и туда же улетала и ночь в пионерской комнате, ключ от которой нам дал старший пионервожатый. Еще секунду назад это лето было настоящим, а теперь, становилось прошлым.
Остывающим…
«Как дорога» - опять подумали мы синхронно.
И, видимо, по этому поводу, море каждой волной открывало новую бутылку шампанского, пена из которой шипела у наших ног, уходя сквозь мокрую гальку в это самое загадочное прошлое.
- Молодые люди, не хотите иметь себе на память фото об этой минуте?
Перед нами стоял ночной фотограф, белый, как негатив проявленной пленки. Брюки его были закатаны до колен, а три ноги аппарата увязали в песке. Мы переглянулись.
- Вижу, что хотите! Предлагаю композицию на фоне падающей звезды. Молодые люди присядьте, пожалуйста, сюда, - он показал на, непонятно откуда взявшийся, валун, а сам влез под кусок сукна, свисавший с фотоаппарата.
Мы сели. Я обнял ее загорелые плечи.
- Подбородочек чуть-чуть повыше, силь ву пле… - крикнул из-под сукна фотограф.
Она подняла голову.
- Неужели мы больше никогда не увидимся? – сказала она.
- Мы рано с тобой встретились, - сказал я, - я еще не знаю, кто я, а ты не знаешь, кто ты, поэтому, если мы встретимся лет через пятнадцать, то можем не узнать друг друга…
- Наверное, ты прав. Тогда, встретимся, когда узнаем?
- Да, - сказал я.
- Улыбнитесь! – крикнул Фотограф, - Сейчас, таки, вылетит звездочка!
- Звездочка?!! – воскликнула она, - А где же птичка?
И тут же с неба отвалилась звезда, и полетела за нашей спиной, пересекая по диагонали, ночной небосвод.
- Ты успел загадать желание? – спросила она.
- Да, - соврал я, - а ты?
- Я тоже не успела, - сказала она правду.
Наши губы потянулись друг к другу. Губы были сухие и потрескавшиеся, как осенние листья. И уже незнакомые.
Мы смотрели друг на друга. Я видел ее глаза, и себя в ее глазах, и в моих глазах ее… и след от упавшей звезды в наших глазах, и тонкая полоска зарождающегося рассвета. А потом, тебя уносил поезд в далекий, незнакомый мне город. Вокруг тебя сидели незнакомые люди. Загорелые и грустные от того, что их отпуск закончился. Мой же отпуск только начинался. Я лежал один на пустынном пляже прошлого лета. Надо мной висела фотография: мы на фоне падающей звезды…»
Конец рассказа.
Лаврик прочитал его, не поднимая глаз. Он боялся, увидеть скуку в глазах своих первых слушателей.
- А мне понравилось! – как-то грустно сказала попутчица бывшего футболиста, - Очень! Правда! А тебе, Гиля?
- И мне, - сказал Хусаинов, - есть в нем что-то джазовое… Да, Джазик?
Мирно дремавший Джазик вздрогнул, услышав свое имя.
- А как он называется? – спросила женщина.
- Пока никак… - ответил Лаврик.
Кандыба ничего не сказал, а поднял указательный палец правой руки вверх и загадочно улыбнулся. На следующий день Хусаинов, его попутчица и собачка Джазик уехали.
А жаль…
Можно было бы снять документальный фильм из цикла «Неизвестная жизнь известного человека». Проникновенные монологи героя, стендапы друзей, коллег по сборной и «Спартаку», фанатов, хроникальные кадры игр сборной СССР, в которых блистал Хусаинов. Можно было бы снять, но его никто не снял…
Первый звоночек
Подмосковье. Дача известного тенора. Жена тенора на грядках собирает клубнику в туесок из бересты. Лавровскому почти шестьдесят пять, но выглядит он так же, как в двадцать один. Во всяком случае, так ему кажется, когда он смотрит на свою тень в солнечный день на пляже. Лавровский лежит в гамаке, глядя в безоблачное небо, вспоминая то замечательное лето, когда он работал спасателем на диком пляже и вдруг понимает, что жизнь его конечна. Вот такой прыжок из одного времени в другое. Тут же безмятежность, которую он ощущал вчерашним вечером, засыпая с женой тенора и сегодняшним утром, когда завтракал с ней, бесследно исчезает. В голову лезут совершенно непрошенные мысли. Типа, если он даже дотянет до немыслимой цифры девяносто, оставшиеся двадцать пять лет, в сравнении с прожитым марафоном, будут казаться даже не спринтом, а прыжком в длину. Причем, с места. Это простое умозаключение прогудело в его сознании царь-колоколом. И тогда он родил афоризм: Жизнь тянется бесконечно, а проходит мгновенно.
Лавровский не исключал, что кто-то из великих мыслителей, например, Сократ или Ларошфуко, у которого афоризмы были на все случаи жизни, уже застолбили за собой это открытие, но, насколько он помнил, ни в кино, ни в книгах эта фраза ему не попадалась. Молчал по этому поводу и всезнающий интернет. Получалось примерно так же, как у Пола Маккартни с его хитом «Yesterday». Старина Пол, тогда еще двадцатитрехлетний, можно сказать пацан, долго носился с мелодией, которую он услышал во сне. «Scrambled eggs, scrambled eggs (скрембл эгз, скрембл эгз)» - напевал Пол с утра до вечера в течение нескольких дней. А еще он приставал к Джону, Джорджу, Ринго, а, возможно, и к Мику (Джаггеру) с одними и теми же вопросами: «Что это за мелодия, не знаешь? Чья она?» В ответ все только пожимали плечами. «O’key! - тогда решил Маккартни, - раз эта мелодия ничья, будет моей!» Результат известен, песня «Yesterday» одна из самых популярных мелодий в мире.
Кстати, scrambled eggs переводится, как яичница-болтунья.
Изречение, придуманное им: «Жизнь тянется бесконечно, а проходит мгновенно» - Лавровский разместил на аватарках во всех своих соцсетях. Возможно, оно станет таким же знаменитым, как песня Маккартни, почти серьезно думал он.
«Прожил длинную жизнь» - эту фразу обычно произносят биографы, описывая жизнь какого-нибудь известного человека. Но для самого же первопроходца, а любого живущего на земле смело можно называть именно так, потому что каждый появившийся на свет живет именно в первый (не будем пока трогать теорию перевоплощений!) и он же в последний раз (теперь не будем трогать религию!) Так вот для Первопроходца жизнь одинаково коротка и в тридцать пять, и в восемьдесят семь - к этому умозаключению пришел Лавровский, сидя в том же гамаке. Вообще-то, для тренера по теннису, а этим делом Лавровский зарабатывал себе на жизнь последние лет тридцать, даже с несколькими высшими образованиями, такие мысли были, если не чужеродными, то, как минимум, странными. И тем не менее…
С того дня Лавровский начал копать тему, что по поводу конечности земного существования говорили и думали великие мудрецы, перешагнувшие свой шестидесятипятилетний рубеж. Он рылся в книгах, шарил в интернете, сканировал телевизионные эфиры и очень скоро убедился, что именно в этом возрасте люди действительно начинают серьезно задумываться об этой проблеме. Например, Фаина Раневская грустно заметила: «Жизнь прошмыгнула». А Виктор Шкловский на эту же тему написал: «Моя телефонная книжка умирает». Шкловский был человеком остроумным, самокритичным, более чем образованным, любил пофилософствовать. В восемнадцатом году он был вынужден скрываться в дурке, как знаменитый бухгалтер Берлага из «Золотого теленка». Вот, что он вспоминал по этому поводу: «Был один знакомый доктор. Он устроил меня в сумасшедший дом. При этом предупредил: только никого не изображайте, ведите себя, как всегда. Этого достаточно…»
А? Как легко, остроумно и жизнеутверждающе написано. Во фразе же о телефонной книжке нет и капли остроумия и легкости. И вообще, разве это о телефонной книжке? Писатель понимал, что умирала не книжка, умирал ее владелец! А еще, в своих размышлениях на эту тему Шкловский приводит какую-то скандинавскую сказку о ведьме, которая грызла свою руку, чтобы освободиться от оков. «Так и человека постоянно грызет мысль о неизбежном финале» - записал Шкловский.
Грызет!
Философ из философов Василий Розанов и вовсе кричал: «Смерти я боюсь, смерти я не хочу, смерти я ужасаюсь…»
Казалось бы, такие люди не должны были паниковать, по поводу конечности человеческой жизни. Они ведь изначально понимали о ней все. Но…
Прекрасный в своей легкости стихосложения поэт Давид Самойлов записал в своем дневнике: «Ничего не делаю, сижу и жду смерти…». А вот что сочинил «школьный поэт» Федор Тютчев аккурат в шестьдесят три:
«Когда дряхлеющие силы
Нам начинают изменять
И мы должны, как старожилы,
Пришельцам новым место дать, —
Спаси тогда нас, добрый гений,
От малодушных укоризн,
От клеветы, от озлоблений
На изменяющую жизнь;
От чувства затаенной злости
На обновляющийся мир,
Где новые садятся гости
За уготованный им пир;
От желчи горького сознанья,
Что нас поток уж не несет
И что другие есть призванья,
Другие вызваны вперед;
Ото всего, что тем задорней,
Чем глубже крылось с давних пор, —
И старческой любви позорней
Сварливый старческий задор».
Как тонко! Как мудро! И… как знакомо!
Это все к тому, что Лавровский понял, что после шестидесяти происходит полная переоценка понимания, что такое жизнь. По его размышлениям, отношение человека к неизбежности смерти проходит несколько этапов:
1. Детский страх смерти…
2. Юношеский восторг – смерти нет и не может быть! Жизнь прекрасна и удивительна! (Конечно, это утверждение замешано на половом созревании и началом сексуальной жизни, а проще на буйстве гормонов).
3. Зрелость. Здесь просто не до мыслей о смерти. Слишком много забот, нужно пробиться, добиться, родить, воспитать, вырастить и успеть насладиться спокойной жизнью.
4. Постпятидесятилетнее кокетство. Где чуть ли не по любому поводу заявление: «Я старый человек, я мудрый, много видел, я все знаю!» «Старый» произносится легко, финал все еще далек и неизвестен… И надежда, а вдруг я проскочу, еще жива.
И наконец…
5. Осознание. Глубокое, до холода внутри, когда, среди полного здоровья: «Ба! Да это все не шутки! Жизнь, действительно, конечна и с этим ничего нельзя поделать! И никто в этом не виноват! А, если и виноват, то до него не дотянуться и не наказать за эту несправедливость. И, что это, вообще, было? Аттракцион под названием «Жизнь»? «Большая ознакомительная экскурсия по историческим местам»? Своеобразная командировка, как например, в Египет или в Италию, где есть отдых и может подвернуться работа. А еще там можно подлечиться и даже столкнуться с вечностью… в смысле, с пирамидами или с римским Форумом… Вот, кстати, и Чарли Чаплин об этом же: «Мы все туристы, Бог - наш турагент, который уже определил наши маршруты, бронирование и направления ... доверяй ему и наслаждайся жизнью. Завтра может и не быть».
«А, может быть, жизнь это квест?!!» думал Лавровский, - «Не прошел – сгорел… Но, если прошел чисто и без единой помарки, ведь тоже сгорел?!! А где же награда? За мастерство? За послушание и дисциплину? И потом, я ведь не убил, не украл, не предавал!!! И родителей почитал!!! Я пойманную рыбу выпускал!!! Да что там рыбу!!! Я спасал людей! Например, в Египте, на отдыхе, спас тонувшего человека. Мужчину с пышными усами. Возможно, египтянина. Или немца. Ну, или, кто там любит отдыхать в Египте? Этот солидный мужчина долго кричал и лупил руками по воде. И все думали, что он так выражает свой восторг от долгожданной встречи с теплым морем. А мужик, реально, тонул!»
Лавровский увидел испуг в его глазах, сделал несколько шагов к нему и вытащил утопающего на берег. Вот за этот поступок ему положен какой-то приз? Поощрение? Если не в земной жизни, то хотя бы… Там… за чертой? Может, кто-то с крыльями все-таки скажет ему на небесном наречии:
- А вот это вам, дорогой товарищ, за спасенную жизнь!
И вручит что-то такое… ну, такое… что-то совершенно необходимое для существования на небесах. Например, поллитровую бутылку с амброзией… а, возможно, просто даст дружеского пинка, чтобы Душа Лавровского смогла соединиться с Абсолютом. А, может быть, за спасенную человеческую жизнь кто-то там с крылами белоснежными приоткроет для него врата Рая?
В жизни же Лавровского поблагодарил за спасенную жизнь усатого туриста только местный спасатель. Он сказал: «Спасибо, сэр!» Пожал Лавровскому руку и признался, что его бы непременно уволили, если бы мужик с усами утонул. Спасенный же прошел мимо Лавровского с глазами бешенной лошади, которую в последний момент кто-то все-таки вывел из горящей конюшни, хотя она была совершенно уверена, что ей уже пришел пи… Тут запикают…
И все! И больше никаких реакций! Ни спасибо за спасенную жизнь, ни вопроса, за чье здоровье ставить свечку в храме? Или что там делают в мечети в знак благодарности? О! Оставляют, садаку при выходе из мечети. Садака это всего лишь добровольное пожертвование. Любое. Милостыня, еда, любое благодеяние. И предназначается это пожертвование непосредственно Аллаху. О том, как садака, если она, например, в виде монет добирается до Аллаха, Лавровский предпочитал не думать. И, кто это учитывает все там, в высших сферах?
А вот еще одна мысль, на которую набрел Лавровский, твердо усвоив что смерти не избежать: «Чем, собственно, смертельно больной человек отличается от смертельно здорового»?!! А? Как вам это?
Прозрение Лавровского произошло, в дни, когда он заканчивал работу над аппаратом, создание которого, по его задумке, могло в геронтологии стать открытием мирового уровня, сопоставимым, например, с изобретением электронного микроскопа, а, может быть, даже с открытием Далтоном атомной структуры материи. При том что Лавровский не был ни ученым, ни изобретателем, создание аппарата, неожиданно для него самого, стало главным делом его жизни. Нет, он не изобретал аппарат всю жизнь, он ему не приснился, как периодическая система Менделееву.
Лавровский начал работать над ним только в том момент, когда счетчик его возраста разменял цифру шестьдесят. До этого времени Лавровский успел побыть совсем недолго преподавателем биологии, потом, лет пять кабацким музыкантом и один сезон спасателем на водах. В те годы он писал коротенькие рассказы. В основном лирические. Но, кем бы ни был Валерий Сергеевич Лавровский, он всегда, оставался свободным художником. Во всяком случае, ему хотелось так думать о себе.
Аппарат, который Лавр собирался опробовать, стоял на его письменном столе. Конечно, он, начиная опыт, мог включить его в любой момент, но для себя он решил, что это произойдет, когда на электронных часах будет четыре единицы. «11:11»
Tandemfluge
«Ни Бог, ни царь…» ни Википедия точно не знает, кто изобрел велосипед для двоих. Известно только, что он появился в девятнадцатом веке. Вроде бы какой-то подкаблучник придумал это устройство для своей, как бы это понежней выразиться… (О, пусть будет «неспортивной!») жены, которая никак не могла освоить обычный агрегат, изобретенный датчанином Петерсеном. Ну, падала эта падла (слегка грубоватый каламбур), а по-нашему, дама с обычного велосипеда! Валилась на землю, как плод дерева «Маклюра оранжевая», который иногда еще называют лжеапельсином. И вот, муж этой лжевелосипедистки, оставшийся совершенно неизвестным для всемирной истории, придумал удлиненное колесное транспортное средство с двумя седлами и двумя рулями. Надо полагать, что педали во втором ряду, предназначенном для пассажирки, в том первом тандеме были фальшивыми. Вместе с неподвижным рулем они никак не влияли на направление движения и его скорость. Вообще-то, неизвестный изобретатель мог бы катать свою благоверную и на багажнике. Ну, или на раме, в крайнем случае. Но, видимо женщина требовала от мужа полной иллюзии езды на велосипеде, закатывала своему благоверному ежевечерне скандалы, пилила по утрам и не давала спать по ночам, требуя что-то придумать. И, в конце концов, он не выдержал и создал тандем! Чуть позже это изобретение попалось на глаза какому-то инженеру, и тот сообразил, что это, на первый взгляд, неказистое транспортное средство может двигаться ровно в два раза быстрее в том случае, если не один, а оба седока будут крутить педали.
Придумано – сделано!
Над названием долго голову не ломали, новый двухместный велосипед назвали tandem. В переводе с английского - расположение одно за другим. В начале двадцатого века езда на такой штуке стала неожиданно популярным развлечением для влюбленных, семейных пар и друзей. На тандеме выезжали на прогулки и пикники, ездили на рынок за свежими овощами, а во время Первой мировой войны тандем оседлали солдаты. В те же годы велик для двоих увеличили в два раза, сделав двойной тандем, то есть, велосипед для четверых. Потом этот странный велосипед приметили спортсмены и стали использовать его в соревнованиях. Тогда же распределились и роли среди седоков. Того, кто сидел впереди и рулил, стали называть пилотом. А тот, что крутил педали сзади, стал стокером. Лавровский, по сути, был пилотом. Он любил и править, и крутить педали. При чем в одиночестве. Тандемы были не для него.
Еще, он не верил ни в Бога, ни в Черта.
Это точное по словам выражение, по смыслу, не очень подходило для его характеристики, потому что обычно оно употреблялось по отношению к людям безбашенным, которые плюют на условности, правила и законы. Лавровский же был совершенно другим человеком, и жизнь его протекала без стрессов и ураганов. Например, он не мог, даже если и захотел бы, неожиданно «бросить все» и «сорваться куда-то в ночь». Не мог он и предложить любимой женщине «уехать в никуда», чтобы там «начать все сначала». Ситуации такие в его жизни были и женщины ждали от Лавровского подобного предложения, но он молчал, как испорченное радио. Лавровский никогда не мечтал о геройских поступках, он не собирался покорять Эверест, не мечтал высадиться недалеко от Северного полюса, а потом проперев километров двадцать на лыжах при минус тридцати, прокричать в экстазе: «Ура! Я – на самой макушке планеты Земля!» Нет, нет и нет!
Да что там Северный полюс! Он даже лягушачьи лапки не попробовал, когда в парижском ресторане знакомился с французской кухней. Лавровский мог припомнить только два относительно отчаянных поступка: первый, когда он послал нах… своего начальника и второй - полет на параплане в тандеме с инструктором. Если первый поступок можно было объяснить помутившимся от ярости рассудком, то второй он совершил просто от безумной скуки.
Случилось это на австрийском горном курорте. Лавровскому шестьдесят плюс. Он с друзьями по теннисному клубу столичного правительства болтается в сонной летней Австрии, где проходит чемпионат Европы по футболу. Живет в маленьком отеле, далеко от цивилизации, в горах. Целыми днями болельщики либо валяются в шезлонгах на солнце, либо бродят по полям, пьянея от смеси запахов альпийских цветов и трав. В десяти минутах ходьбы от отеля стоит подъемник, доставляющий зимой на вершину безымянной горы любителей скоростного спуска, а летом, туда же желающих совершить головокружительный полет на параплане в тандеме с инструктором. На десятый день безделья уже почти все обитатели отеля, обалдевшие от постоянного сна, совершили эти полеты наяву. Не шагнувшими в небо оставались только Лавровский и молодая женщина Светлана, приехавшая поболеть за сборную по футболу с депутатом Госдумы. Такой смелый поступок депутата взволновал практически весь коллектив теннисного клуба. Прибывшие с женами, а также в одиночестве мужики, поглядывали на Ростика (так звали депутата) с завистью. Во-первых, женщина была привлекательной, во-вторых, было обидно, что Ростик смог себе позволить поехать в развлекательную поездку с девицей, хотя был давно и благополучно женат, а они нет.
Горным воздухом и обществом Светланы Ростик наслаждался недолго. Какие-то неотложные, видимо, государственные дела заставили его срочно уехать. Светлана осталась одна. Она бродила по альпийским холмам и оврагам, а потом в венке из полевых цветов приходила обедать в ресторан отеля. Завтрак романтичная Светлана пропускала. Конечно, перманентное одиночество молодой, красивой телки не могло остаться незамеченным и в конце концов этот факт лишил покоя почти всех членов теннисного клуба. Но, надо отдать должное этим ребятам, никто из них ни разу не позволил себе сделать Светлане какое-нибудь непристойное предложение. Для рыцарей тенниса в изгнании она была «девушкой их друга Ростика», а значит, никаких амурных дел с ней не могло быть1 Причем, никогда! Во всяком случае, так казалось Лавровскому. К тому времени он был уже холостым. Его отношения со второй женой, которые с определенного момента с трудом держались на плаву, к его пятидесятитрёхлетию получили пробоину и благополучно пошли ко дну. Тут нужно оговорится. Официально Лавровский был женат только раз. Отношения с Басей, которую даже мама Лавровского считала его первой женой закончились ровно за день до назначенной свадьбы.
Лавровский посмотрел на часы: «11:03». До начала эксперимента оставалось восемь минут.
Полеты мыслей и тел…
В обычной жизни восьми минут хватит, разве что, на «приведение себя в порядок», чтобы это ни значило. Однако, мысль за эти восемь минут может залететь и во времени, и в пространстве в совершенно заоблачные дали! Да что там за восемь минут! За секунду можно легко оказаться в далеком прошлом или в недалеком будущем, например, в том дне, когда он, вернувшись в Москву, позвонит жене тенора… Она, конечно, примчится, изнемогая от желания, захватив с собой много вкусной еды.
С женой тенора они познакомились в Нью-Йорке, в доме русского эмигранта. Между ними что-то коротнуло, заискрило и ночь Лавровский провел в шикарной постели номера Уолдорф Астория. Потом они бродили по Манхеттену, по Парк, Пятой и Мэдисон авеню, где жена тенора делала безумные покупки. Однажды, когда Лавровский с чужой женой возвращались в отель с бумажными пакетами, чернокожий философ, живший в картонной коробке, неподалеку от Централ парка, громко крикнул мимо проходящему с пожилой хозяйкой красавцу далматинцу: «Эй, приятель, что за жизнь у тебя! Ты наполовину черный, а наполовину белый!» Услышав это восклицание, Лавровский громко рассмеялся. Жена тенора, владевшая английским на уровне общения с продавщицами магазинов и администраторами отелей, эту реплику афроамериканца пропустила мимо ушей. Она только удивленно взглянула на Лавровского и предложила перед ужином совершить поездку в конном экипаже по Центральному парку.
Нью-Йорк исчез и тут же Лавр оказался в Австрии, в маленьком отеле в горах, где он целыми днями просиживал у компа, соображая, как должен быть устроен его аппарат? Над его устройством он бился уже лет пять. От своего лэптопа Лавр отрывался только для того, чтобы посидеть с мужиками в ресторане, съездить на футбольный матч и подышать дурманящим альпийским воздухом в поле неподалеку от отеля. Именно в один из таких дней, незадолго до окончания поездки, Лавровский лежал в траве, глядя туда, где не было ничего кроме «высокого неба, не ясного, но все-таки неизмеримо высокого, с тихо ползущими по нем серыми облаками», как когда-то совершенно по другому поводу написал граф удивительно похожий на простого русского мужика.
- Привет! – услышал он.
Лавр поднял глаза и увидел над собой длинные, стройные ноги Светланы.
Когда-то такие ноги он уже видел. Видел давно, летней ночью, на пляже.
- Здравствуйте! – ответил Лавр, - Красивые ноги!
- Я знаю! – ответила Светлана.
- И лицо мне ваше знакомо… мы раньше не встречались?
- Конечно встречались, - сказала Светлана, - в ресторане, на ужинах и обедах…
- Ну, да… а еще раньше?
- А раньше встречались в самолете!
В самолете Лавровский конечно же видел Светлану. В первый момент его что-то кольнуло, как бывает, когда видишь знакомое, как тебе кажется, лицо и даже хочешь поздороваться с этим человеком, но потом, сообразив, что это знакомое лицо принадлежит совершенно незнакомому человеку, не делаешь этого. Светлана все так же стояла рядом, но смотрела теперь куда-то в сторону гор. В это мгновение в голове у Лавра промелькнула мысль, что, в принципе, со Светланой можно было бы и замутить. Ростик никогда не был его близким другом, а, значит, никаких моральных преград для короткого романа за границей в прекрасном месте на фоне гор и ужасной скуки, вроде бы, не было.
- Ну что, не вспомнили? – спросила она.
- Что?
- Где вы раньше меня видели?
- Наверное, в прошлой жизни… - сказал Лавр.
Светлана опустилась на траву и села, обхватив ноги руками: «А вы верите в это?»
- В это – во что? – спросил Лавровский.
- Что была другая жизнь, в которой мы с вами возможно встречались?
- Как сказать… не то, чтобы верю, скорее, допускаю…
- Вот и я допускаю… - сказала Светлана.
Помолчали.
- Скучаете? - спросила она, заговорив первой.
Лавр пожал плечами. Уж, что-что, но только не скучал он, но объяснять этой симпатичной женщине, чем была занята его голова с утра до вечера, не хотелось.
- А я вот думаю пойти полетать на параплане…- как бы нейтрально произнесла Светлана.
- Да? И что?
- Не хотите составить компанию?
И вот тут, какой-то черт дернул Лавра сказать: «Ну, в принципе, можно…»
…
Когда они шли к подъемнику, то наткнулись на одноклубников, расположившихся в маленьком открытом кафе. Столики были уставлены бокалами вина, чашками и чайничками, видимо, компания обитала здесь давно.
- Вы куда? – спросил кто-то.
- На гору! – бойко ответила Светлана, - Хотим полетать.
- А мы – уже… - сказал Теймур с легким грузинским акцентом, подозрительно посмотрев на Лавра и на длинные ноги Светланы, - Покатались…
- И как? – спросила Светлана?
- Класс! – явно соврал Теймур.
Теймур - невысокого роста грузин московского разлива, с хорошо уже видной лысиной, занимал какой-то высокий пост, в одном важном столичном департаменте. Катастрофически быстро заканчивающиеся волосы на его голове не мешали ему быть высокомерным и понтовитым - каким и положено быть грузину в чинах.
- Красота, паришь! Земля где-то там, внизу… - неуверенно промямлила жена одного из членов клуба, - Обязательно полетайте!
- Полетаем! – радостно согласилась Светлана.
- А Ростик давно звонил? – поинтересовался Теймур, - Он, когда вернется?
Задавать этот вопрос именно сейчас было ни к чему, но Лавровский понял, зачем это сделал Теймур. Таким образом, он напомнил ему, с кем сюда приехала Светлана. Грубо говоря, «Так и не доставайся же ты никому!»
Все посмотрели на Светлану и на Лавра.
- Не знаю, - как-то легкомысленно ответила Светлана.
«Карандышев хренов!» - подумал Лавровский.
Домик кассы был метрах в двадцати от кафе. На нем красовался рекламный плакат с желтой птичкой: «Parafly. Tandemfluge». Слово «Tandemfluge» Лавру понравилось. Было в нем что-то основательное, как во всем немецком языке. Главное, любой мало-мальски образованный человек, даже не владеющий немецким, легко понимал, что означает слово тандемфлюге - парный полет. Заплатив по двадцать пять евро, Светлана и Лавр вошли в кабинку подъемника. Улыбчивый парень в униформе плотно закрыл дверцы, и вагончик поплыл вверх. Лавр наблюдал, как удалялись домик кассы, кафешка со столиками и поле, через которое минут десять назад он шел со Светланой. Стоявшая рядом женщина, «фоткала» своим навороченным телефоном все подряд.
Наверху все как-то сразу не заладилось. Во-первых, на площадке, с которой должен был начаться полет, желающих полетать никто не ждал. Правда, еще внизу их предупредили, что пилоты-инструкторы задерживаются минут на десять. Во-вторых, вид Земли с высоты птичьего полета Лавра как-то не возбудил. Более того, его даже замутило от этого вида, но присутствие рядом молодой симпатичной женщины, заставляло Лавровского скрывать свои истинные чувства.
- Какая красота, ведь правда! – воскликнула Светлана.
- Ну да, – кисло поддакнул Лавр.
Расположившись, по желанию Светланы, на самом краю взлетной площадки, на высоте полутора тысяч метров над уровнем моря, они стали ждать инструкторов. Лавровский вниз старался не смотреть, Светлана же продолжала засаживать красивые австрийские виды в память своего телефона. Время шло, а инструкторы никак не шли. Давно закончились обещанные десять минут, потом, еще несколько раз по десять, но на площадке никто не появлялся. В некотором отдалении парили птицы и дельтапланы. Было удивительно тихо, безмятежность сквозила в этом парении.
- А вы чем занимаетесь? – спросила, Светлана, оторвавшись от телефона.
- Я… как бы это сказать…
- Ну, вы же тоже какой-нибудь большой начальник?
- Угадали только слово «какой-нибудь…»
Она улыбнулась, оценив шутку.
- Ростик мне говорил, что у вас какой-то крутой клуб, но не уточнял, какой…
- Теннисный…
- Что теннисный я знаю! А, что за компания?
- Компания… единомышленников… - уклончиво ответил Лавровский, улыбнулся и тут же добавил, - Ну, где же эти наши летуны?
- А десять минут прошло? – спросила Светлана.
- Да уже сорок минут прошло… - не скрывая раздражения сказал Лавровский.
- Дааа? – протянула Светлана, - Как-то на высоте время летит незаметно!
- Время незаметно летит не только на высоте… - грустно заметил Лавр.
Женщина уловила печальную иронию в словах Лавровского и проникновенно посмотрела ему в глаза.
- Простите, а Лаврик – это ваше имя? – спросила она.
- Не совсем… Моя фамилия Лавровский…
- А! Понятно! А зовут вас, как?
- Валерий…
- Не люблю это имя! – призналась Светлана, - Был у меня один знакомый Валера, сказать по правде, жуткий козел был!
- В оправдание скажу, что по имени меня почти никто не называет. Лаврик, Лавр.
- О, благородный лавр! Круто!
- Ну, это не совсем про меня!
- А вы, разве не благородный? Выглядите вы вполне…
- Спасибо!
- Да пожалуйста! – как-то небрежно бросила Светлана.
Лавру стало даже обидно. Вот так, болтая ни о чем, они просидели на площадке еще минут двадцать. За это время Лавровский раз пять хотел здрыстнуть на фиг с этой горы, но ему, как он потом объяснял друзьям, «было как-то неудобно перед дамой». Наконец, появились парапланеристы с большими рюкзаками. Извинившись перед Лавриком и Светланой на плохом английском, они извлекли из рюкзаков парашюты и маленькие сидения. Пилота Лавра звали Клаус. Клаус быстро разложил парашют, усадил Лавровского на сидение и пристегнул сидение к себе. Потом он сделала несколько шагов, с болтающимся у него между ног Лавром, и прыгнул в пропасть. Воздушный поток подхватил параплан и понес его между гор…
Буквально на второй минуте полета Лавровский, понял, что совершил огромную глупость. Ветер дул в лицо, параплан, то и дело, проваливался в воздушные ямы, а вся, расположенная внизу КРА-СО-ТА, как на зло, не производила на него никакого впечатления. За час сидения на горе Лавровский успел изучить этот пейзаж до последнего деревца. Клаус же, управляя парапланом, умудрялся еще и все время делать то снимки природы, то неба с парапланами, то клиента. Это заставляло Лавра изображать на своем потрепанном жизнью лице восторг и удовольствие, что получалось у него, судя по полученным фото, плохо. Где-то метрах в пятидесяти, иногда ближе, а иногда дальше визжала от восторга Светлана. Их пути то скрещивались, то расходились. Полет длился минут пятьдесят, но, честно говоря, Лавру вполне хватило бы и пяти. «Где эта радость свободного парения, которая так манила во все века людей в небо?!! Почему я ее не ощущаю?» - думал Лавр, - «Видимо, я уже не способен ловить эту энергетику».
Лавровский вспомнил кадры кинохроники начала прошлого века: человек пытается взлететь, размахивая крыльями, падающий камнем с Эйфелевой башни месье с каким-то подобием не то маленького парашюта, не то воздушного шара, складывающийся, как карточный домик самолет, похожий на этажерку, клюющий носом биплан, горящий цеппелин Гинденбург. Сколько во всех этих неудачных попытках было желания взлететь, стать крылатым! И все это в разных странах и на разных континентах. В Европе, жаждущие парить, как птицы, падали с крыш соборов, на Руси безумные мечтатели пачками летели вниз с колоколен! Да что там говорить! Великий Леонардо тоже был увлечен идеей полета. В Риме - в музее изобретений этого гения - Лавр долго рассматривал сконструированные им крылья.
Та легкость, с которой Лавровский со своим летчиком взлетели, заставляла его недоумевать, почему же человек так долго шел к такому вульгарному полету? Вульгарному, в смысле, обыденному, простому и будничному. Человек был необразован? Не имел представления о подъемной силе крыла? Не было такого легкого и прочного материала, из которого был сострочен параплан?
У Лавра остался диск с фотографиями этого полета. Вручили ему коробочку с диском в день отъезда на ресепшене отеля. Лавр посмотрел фотографии всего один раз. Выматерился, вспоминая свои ощущения и даже хотел было выбросить диск, но все-таки положил его на дно чемодана. А вечером того же дня, когда он витал в облаках в прямом смысле слова, в дверь его номера постучали. За дверью стояла Светлана в тандеме с бутылкой шампанского: «Я считаю, что наш полет нужно отметить! У вас же в номере есть бокалы?»
Аппарат
Москва. Станция метро «Проспект Мира». Переход с радиальной ветки на кольцевую. Лаврик поднимается по лестнице. Ему сорок один год. Всегда многолюдный переход в середине девяностых и вовсе переполнен. В разные стороны в толпе медленно бредут гости столицы, в основном, из бывших южных республик распавшегося союза. На каждом шагу у них безжалостно проверяют регистрацию алчные менты. Неожиданно Лаврик ощущает удар. Но не физический. К толчкам, тычкам, ударам чемоданами по ногам, Лавровский привык и не обращал на них никакого внимания. Удар, который получил Лавровский в тот момент, был энергетический. Он поднял голову и его взгляд выхватил идущую в противоположную сторону пару. Женщину лет двадцати семи и парня лет девятнадцати. Она - гордая и независимая - шла, погруженная в свои мысли, а он семенил за ней, как проштрафившаяся собачка за своим хозяином. Лавровский мгновенно вспомнил подобную историю, произошедшую когда-то с ним. Ему было семнадцать, когда он влюбился в женщину намного старше себя. Ну, как намного? Лет на семь. Вообще-то вспоминать эту историю Лавровскому не хотелось. Причина была веской, ему до сих пор (почти тридцать пять лет спустя!) было все так же стыдно перед Басей. Их love story с Лавриком должна была закончиться свадьбой, к чему все, собственно, и шло несмотря на то, что у нее уже были муж и ребенок. Этого не случилось лишь потому, что Лаврик, как говорят на Украине, «хутко знык» ровно за день до дня их бракосочетания. Это был поистине позорный и совершенно не мужской (чаще из-под венца сбегали невесты) поступок и поэтому ощущение вины у него не притупилось с годами. Именно поэтому историю своего побега он предпочитал не вспоминать. И не вспомнил бы, если бы не эта встреча в метро. Чувство, которое испытал Лавр, увидев эту пару, не было обычным холодным напоминанием. Это было ощущение, которое он назвал «глубоким включением в ситуацию». Будто бы Лавровский, на мгновение, стал опять семнадцатилетним парнем, влюбленным в двадцатипятилетнюю женщину. За несколько мгновений он испытал всю гамму переживаемых в середине семидесятых чувств. Он будто бы нырнул в то время! У него заколотилось сердце, загорелись щеки и уши, как бывало в те моменты, когда он бежал на свидание к Басе.
Людские потоки разнесли пару влюбленных и Лавровского в разные стороны и тут же все, вспыхнувшие заново ощущения и чувства, исчезли. Лавр шел по переходу, не замечая, что наталкивается на людей и, не извиняясь за это. Он пытался понять, что же это было? И вдруг, эврика! Лавровский понял, что, проходя мимо этой пары, он уловил поток энергии, излучаемый, скорее всего, парнем. Именно такая энергия наполняла когда-то и его самого. Энергия эта заставляла Лаврика совершать совершенно безбашенные поступки: часами бродить под окнами Баси, лазать по водосточной трубе на третий этаж, уговаривать ее уйти из семьи и уж совсем немыслимое - выяснять отношения с ее мужем. Именно эта энергия убеждала Лаврика верить в то, что он женится на этой замужней женщине, хотя где-то в глубине души или, вернее, на задворках его опьяненного любовным порывом сознания, трезвый голос шептал: «Женишься?!! Глупости! Да никогда это не случится!»
Спустя годы, Лавровский понимал, что подобное безумие могло происходить только в том юном возрасте, под воздействием каких-то неведомых сил. Став биологом, Лаврик понял, что эти неведомые силы называются гормонами. Именно они управляют человеческими чувствами. Делают людей счастливыми и несчастными.
«Но ведь что-то управляет и гормонами? - думал Лаврик, - Что включает всю эту сложнейшую систему? Мотор, будь то электродвигатель или двигатель внутреннего сгорания нужно запустить. Для этого необходим импульс и дает этот импульс аккумулятор». Так и с человеком. Возможно, его жизненный цикл запускает, а потом и поддерживает энергия, которую несет в себе, по гипотезе одного питерского ученого, поток Времени. Масла в огонь этих размышлений подлила заметка, на которую как-то случайно наткнулся Лавровский. Двое ученых из Колумбийского университета опубликовали результаты своих наблюдений в «International Journal of Radiation Biology», которые подтвердили догадки Лавровского о том, как электромагнитные поля взаимодействуют с живыми организмами. Они сделали вывод, что молекула ДНК ведет себя как фрактальная антенна, то есть, структура, способная принимать сигналы в широчайшем диапазоне – от низких частот до радиоволн и выше… И тогда в голове Лавровского начала складываться теория, приведшая в последствии сначала к изобретению, а потом и к постройке аппарата. Вот она: «1. Человек – своеобразный приемник. 2. В зависимости от возраста, он улавливает разную и строго определенную длину волны, энергию, несущую в себе «Жизненную силу». 3. Эту энергию на Землю транслирует Космос. 4. Если Жизненная энергия по какой-либо причине перестанет поступать на Землю, человечество закончит свое существование».
Таким образом, по гипотезе Лавровского получалось, что угасание человеческой жизни происходит от того, что его приемник перестает ловить какие-то виды космической энергии но, если эти виды энергии определить, затем, научиться их генерировать, а потом и вовсе начать вводить их в организм как, например, таблетки от головной боли или инсулин, то это заставит железы работать так же, как в юности, что, в свою очередь, продлит человеку молодость и даже жизнь! И тогда Лавровский загорелся идеей создать такой «генератор Жизненной энергии» - по-простому, аппарат.
«Там на неведомых дорожках…»
Выдвинуть гипотезу на основании каких-то там ощущений, как это сделал Лавровский, когда его обдало чужой мощной энергией в переходе станции метро «Проспект мира», оказалось делом нехитрым, хотя великий философ Мераб Мамардашвили утверждал обратное: «Мысль – это мгновение ясности, - говорил он, читая лекцию, на которой когда-то присутствовал Лавровский, - Не всякий научится потом, всей своей жизнью и тренированными мускулами ума расширять это мгновение ясности. Сначала оно даром дается. Но расширить и превратить мгновение в устойчивый источник светлой радости мысли - для этого нужен труд». По Мамардашвили получалось, что для того, чтобы сказать хоть что-то дельное, имеющее смысл, нужно было приложить максимум усилий и «всепресутствие». Обычно же человек в единицу времени может находится в нескольких совершенно разных местах. «Вы идете по улице, но тут же вы думаете, что вам нужно купить сметану к обеду, что вы не закончили писать статью и, о том, что тбилисское «Динамо» опять не стало чемпионом!» - продолжал философ. Друг Лаврика Ара, описывая примерно тот же феномен, но совершенно по другому поводу, говорил, что в его голове «на вокзал одновременно прибывают сразу пять электричек». Первое время, когда Лавровский начал задумываться о создании аппарата, на «его вокзал», бывало, приходило и по десять электричек одновременно. Постепенно он научился концентрироваться на самом необходимом…
После того, как идея была сформулирована, Лавровскому понадобились умные люди, желательно профессионалы, которые могли бы подтвердить, что все его догадки не «чушь-ахинея», как говорила одна его знакомая, а что-то дельное, имеющее под собой почву, а значит, возможно ее воплощение в жизнь.
Миша Гришин
В школе они сидели за одной партой, вместе ходили в физический кружок, вместе хотели поступать на физтех, но в последний момент Лаврик передумал. Живший в глубине его сознания, трезвый голос, видимо, тот самый который участвовал в его романтических отношениях с Басей (речь об этом пойдет позже), сказал: «Физика – это не твое!» Голос оказался прав. Лавровский стал биологом. Отношения с физикой он поддерживал через дружбу со своим одноклассником, ставшим довольно скоро доктором физико-математических наук.
В школе Лавровский и Гришин были соперниками. Конкурировали в учебе, в спорте, в общественной жизни, то есть, везде. В математике и физике Гришину не было равных. Цифры, формулы, плюсы, минусы, квадратные корни, уравнения с семью неизвестными - вот среда обитания Миши Гришина. Лавровский в учебе тянулся за соседом по парте, но всегда ему проигрывал. В спорте же, наоборот, первые роли всегда доставались Лаврику. Еще будучи школьником, он стал кандидатом в мастера спорта по классической борьбе. В школьном баскетболе ему вообще не было равных. Кубки, дипломы и чемпионские медали сына красовались на специальной полке в комнате Лавровского-старшего. Еще же Лаврик играл на гитаре в школьном ВИА, что делало его звездой в глазах старшеклассниц. Гришина музыка вообще не интересовала. Конечно, и в ней он находил плюсы и минусы, однако, формул и цифр в ней было маловато для ученого. Конкурировали друзья не явно, тем не менее, об этом знали не только их одноклассники, но и учителя. С окончанием школы, конкуренция друзей закончилась. Гришин уехал в Москву и сразу поступил на физтех. Лавровский остался в родном городе, где стал студентом пединститута. Встретились они только через десять лет, на традиционном сборе в школе. Гришин уже был кандидатом физико-математических наук и его ждало будущее большого ученого. Лаврик оставался кандидатом в мастера спорта, и его спортивная карьера была закончена. Гришин писал докторскую, Лаврик играл в футбол и большой теннис ради удовольствия. Они обрадовались встрече, обменялись телефонами и, когда Лаврик появлялся в Москве, он всегда звонил Гришину. Однако, виделись они в столице редко. Гришин, жил во Фрязино. Там находилась лаборатория, которой он руководил. Получалось, что чаще они пересекались в родном городе, на встречах одноклассников. И вот, когда спустя еще несколько десятилетий, Лаврику понадобилась консультация ученого физика, он, естественно, обратился к Мише Гришину. Тот предложил школьному товарищу приехать к нему в лабораторию. Встретились как всегда тепло, обнялись, оценили сколько у кого оставалось волос на голове. Вспомнили школьные годы, одноклассников и учителей. Показали друг другу фотографии детей и внуков. Наконец, Гришин спросил: «Ну, какая консультация тебе необходима?» Лавровский в течение минут сорока, эмоционально и сбивчиво излагал свою теорию: «Понимаешь, ведь ребенок способен на такие поступки, на которые уже не способен подросток и юноша, а тем более взрослый, - эмоционально и сбивчиво объяснял Лавровский суть своей теории школьному товарищу, - и это, видимо, зависит от того типа энергии, которую воспринимает человеческий приемник!»
Гришин слушал внимательно, не задавая вопросов, а когда Лавровский умолк и вопросительно посмотрел на него, спокойно сказал: «Ну, да, все так и есть…»
- Подожди! - воскликнул Лавровский, - Значит, это общеизвестно, что человек энергетический приемник?!!
- В некотором смысле, да…
- В каком - некотором?
- Ну, а чем, собственно, человек отличается от автомобиля? Оба работают, пока есть энергия. Какая и откуда она берется, это детали. Жизнь человека, планет, галактик, все зависит от наличия энергии. Когда звезды ее теряют, они гаснут. Ты, кстати, знаком с теорией Козырева? – спросил Гришин.
Лавровский загадочно улыбнулся.
Доцент из Пулково
- Скажу больше, - наконец отозвался он, - я даже был знаком с ним!
- С кем? – не понял Гришин.
- С Козыревым!
- С самим Козыревым?!
- Да, с самим Козыревым! – подтвердил Лавровский.
- Не может быть! – воскликнул школьный друг.
- Не может, но было! Это было в семидесятые, - Лавровский заговорил быстро, будто боялся, что Гришин не захочет выслушать его, - Тогда, поселок Научный, а попросту крымская обсерватория была режимным объектом и попасть туда можно было только по пропуску.
- Ну, я помню, - сказал Гришин.
- У меня там была знакомая - Нелька Орлова - точно не знаю, чем она занималась, но пропуск на машину могла заказать.
- Такая большая, громогласная? – спросил школьный товарищ, - Мать двоих детей?
- Именно! Интеллектуалка.
- Ага.
- Я знал ее! Правда, мы познакомились позже, когда я прилетал туда в командировки. Ну, так что там с Козыревым?
- Однажды Нелька объявилась сама и сказала, что в пятницу, у них в актовом зале будет читать лекцию своим коллегам один опальный доцент из Пулково. Пригласила, сказала, что будет интересно. Я решил поехать. Нелька ждала у проходной. Я привез ей вина, немного овощей и круг Краковской колбасы. Она угостила обедом - приготовила свое фирменное блюдо - суп из крапивы. Меня это не обрадовало и, как только она вышла в кухню, я вылил этот шедевр кулинарии в грядку. Сделать это было легко, потому что стол Нелька накрыла на маленькой веранде своей квартиры.
- Да, я помню эти квартиры, они больше были похожи на старые московские дачи…
- Точно! – согласился Лавровский, - В общем, к восьми вечера мы с ней отправились в актовый зал поселка Научный. Народу было полно. Кто такой Козырев в обсерватории знали все кроме меня. В тот вечер он объяснял свою теорию о материальности времени. Как сейчас помню, что он говорил: «Время материально! Именно время транслирует энергию во вселенной. Доказательства этому звезды, жизнь которых, по всем подсчетам, давно закончилась. То есть, они должны были уже погаснуть. Но они продолжают светить! А раз они светят, значит, что-то подпитывает их! Значит, они получают энергию! А в космосе, в вакууме, ничего другого не может доставить к звезде энергию, кроме Времени».
- Да-да, все так, - сказал Гришин, выслушав школьного товарища.
- Значит, ты считаешь, что Козырев прав?
- Во всяком случае, обратного никто не доказал! А он, насколько я помню, в своей лаборатории проводил опыты, доказывающие, что время переносит энергию.
- А что, по поводу, длинны волны? – не унимался Лаврик, - Энергия может быть, скажем так, разноцветной?
- Ну, а почему нет? Может быть и разноцветной…
- То есть, получается, что в человеческом радиоприемнике, со временем, выходят из строя участки, принимающие разные цвета, читай, виды энергии?
- Получается, - ответил Гришин.
- И получается, когда человек стареет, он теряет способность принимать, ту энергию, которую получал и перерабатывал в молодости?
- Или, наоборот, он вдруг начинает ловить ту длину волны, которую ловят дети и от этого «впадает в детство!» - сказал Гришин, - Но, зачем тебе это? Ты же, вроде бы, даешь уроки большого тенниса?
- Сейчас! Сейчас объясню! – сказал, до крайности возбужденный Лавровский, - Получается, если найти способ поддерживать работоспособность участка, принимающего, скажем условно, «молодую энергию», то можно будет продлить и саму молодость человека! А, значит, и его жизнь вообще!
- Возможно, - после некоторого раздумья сказал Гришин, - Но тебе-то это зачем?
- Затем, что я хочу построить такой аппарат!
- Какой аппарат?
- Который будет продлевать молодость!
- Да что ты! – усмехнулся Гришин.
- Считаешь, что это невозможно?
Гришин пожал плечами. Потом Лаврик рассказал, как он, после лекции и ответов на вопросы, которых было множество, вызвался проводить ученого с женой по темным аллеям научного поселка до местной гостиницы. Ему казалось, что этот невысокий человек, которого-то и в толпе не заметишь, знал все про устройство Мира и про саму Жизнь.
- А, скажите, как вы думаете, все движется к лучшему или наоборот? – спросил Лаврик, когда они шли под звездным небом к академической гостинице.
- Конечно, к лучшему! – твердо сказал ученый.
- Но, как же так? – недоумевал Лаврик, - Ведь мы все умираем!
- А причем здесь мы? – отозвался Козырев.
В этот момент Лавровский понял, как мелко он зачерпывает, когда пытается рассмотреть законы мироздания с колокольни своей жизни.
Там на неведомых… (продолжение)
Убедившись, что идея жизнеспособна, Лавровский приложил все свои силы, чтобы ее оживить, то есть создать аппарат. Естественно, ему самому это было не под силу. Он был способен на грубые действия: починить кран, вкрутить лампочку, заменить колесо у машины, наколоть дров, но собрать прибор, взаимодействующий с тонкими материями… Рисование, лепка, вышивание крестиком, аккуратная пайка микросхем были ему недоступны. Руки у Лавровского росли не оттуда. Нужны были люди, желательно единомышленники, умеющие создавать эксклюзивные вещие.
После разговора с физиком, он стал искать выходы на астрофизиков, изучающих по теории Козырева энергию Времени. К счастью, описываемые события происходили в девяностые, когда государство ослабило хватку и бывшие еще вчера строго секретные объекты и жутко засекреченные ученые стали вполне доступными для общения и совершенно готовые к сотрудничеству. Так, в одной лаборатории Лавровский познакомился не только с учеником Козырева, но и с технарем Василием, который своими «золотыми руками» создавал уникальные аппараты, помогавшие астрофизику в его исследованиях.
- Козырев на той лекции говорил, что, в принципе, машина времени существует, - сказал Лавровский астрофизику, когда, в день знакомства, они пили кофе в его лаборатории.
- В принципе, да…- согласился астрофизик, - могу объяснить! Хотите?
Лавровский утвердительно кивнул.
- Понимаете, мы точно, до доли секунды знаем, в какое время какая звезда занимает свое место на небосводе. Таким образом, берем дату, например, пятнадцатое сентября две тысячи пятьдесят второго года. Нам известно, в какой точке в этот день будет какая-нибудь звезда Х. И вот, если в эту точку, а значит, в будущее, отправить мощный сигнал, то по его возвращению, мы будем знать, что там произойдет в назначенный день! На сегодня проблема в одном, в излучателе. Такой мощности излучателя у нас нет.
- Какой мощности? – спросил Лавр.
- Ну, например, сто скоростей света… Чтобы получить информацию при жизни экспериментатора.
В общем, с астрофизиком Лавровский договорился. Конечно, из «любви к искусству» никто работать не собирался, но у Лавровского в то время были определенные накопления, которые он и пустил в ход. Следующим в цепочке ученых, помогавших разрабатывать аппарат был физиолог. Знакомые и знакомые знакомых отправляли Лавровского в институты, в лаборатории, в больницы при которых оставались исследовательские центры, однако, желающих поработать за небольшие деньги - ради идеи - немного. Но, в конце концов, и физиолог был найден. Это был тихий и очень спокойный человек. С Лавровским они оказались одногодками, поэтому, сойдясь на том, что Пеле круче Марадоны, а Битлы – лучшее, что было в музыке в пору их молодости, они быстро нашли общий язык. По делу же, Физиолог давно пытался доказать, что железы внутренней секреции человека работают не просто так, что ими управляет какая-то высшая сила – возможно энергия, идущая из Космоса. В деньгах физиолог не нуждался. Его старшая дочь была замужем за каким-то олигархом, а тот легко содержал не только семью своей жены, но и всех ее родственников. (Заметим в скобках, что и всех своих предыдущих жен со всеми детьми и домочадцами).
Конечно, разработка аппарата, его модулей - приемных и излучающих -больше походила на блуждание в потемках. Тем не менее, спустя несколько лет после начала работ и, благодаря удивительным способностям Василия, аппарат Лавровского обрел не только форму, но и содержание. Он стал улавливать энергию, не связанную с Солнцем, что было доказано опытным путем. Для этого аппарат помещали в специальную камеру, в которой ни один вольтметр, амперметр и тому подобные приборы для определения и замеров любых видов энергии не подавали признаков жизни. Камера находилась в подвале со свинцовым потолком и стенами. Именно туда Лавровского поместил астрофизик, получив за это автомобиль Ниву в вечное (ха-ха-ха!) пользование. К великому удивлению Василия, (астрофизик и Лавровский к этому, в принципе, были готовы), сверхчувствительные датчики на аппарате после начала эксперимента зафиксировали получаемую энергию. И это, по мнению ученого, могла быть, а по убеждению Лавра, была именно Энергия Времени! Дальше нужно было ее саккумулировать и определить её характеристики. Лаборатория астрофизика в те дни работала с полной нагрузкой, а благосостояние Лавровского ухудшалось с каждым днем. Он перестал ездить на такси, а из его холодильника пропали мясо и пиво. В дни, когда Лавр опустился на самое дно своего финансового благополучия и решал, не продать ли ему квартиру, снизу постучали и предложили хорошо оплачиваемую халтуру. Нужно было дать несколько уроков большого тенниса какому-то олигарху. Процесс неожиданно затянулся - тренер олигарху понравился. Ученик всегда платил вовремя и никогда не скупился, что тренеру, во-первых, нравилось, а во-вторых, было на руку. В холодильник изобретателя вернулись: мясо, пиво, рыбные деликатесы и красная икра. Работа закипела с новой силой и через три года аппарат был готов к испытаниям.
В том, что прибор работал Лавровский не сомневался, но воздействовал ли он на эндокринные железы, требовало проверки. Лаврик предложил астрофизику, физиологу и Василию попробовать действие аппарата на себе. Сам он, естественно, был первым в списке испытуемых. Астрофизик и Василий отказались. Физиолог согласился, но в дни, на которые были запланированы первые испытания, он с семьей оказался за границей - его вторая дочь выходила замуж за француза. Расплатившись с астрофизиком и Василием, Лавровский привез аппарат к себе домой и установил его в кабинете.
Эксперимент начитается с…
До начала эксперимента оставалась минута! Нужно было водрузить на голову некое подобие лётного шлема, включить прибор и нырнуть в неизвестность, причем, по рекомендации знакомого нейрофизиолога (в процессе подготовки Лавр консультировался и с представителями этой науки) не более чем на пять минут. По словам ученого, было неясно, как мозг среагирует на полученные импульсы. Лавр надел шлем и взялся за ручку настройки. Собственно то, что он собирался сделать, было очень похоже на разыскивание любимой радиостанции по шкале приемника. Только Лавровскому было неизвестно, какую станцию поймает изобретенный им аппарат.
И вот - «11:11»!
Лавр нажал на клавишу «Вкл». Несколько секунд он находился у себя в кабинете и ничего не происходило, но потом, вдруг мгновенно перенесся на базарную площадь города Херсона, где стоял шатер цирка-шапито. Рядом был отец в белых чесучовых брюках и шелковой шведке. Сидящая у мешка семечек старушка протянула отцу большой стакан, и он высыпал семечки в глубокий карман своих брюк. Детство! Раннее детство, ему года четыре.
- Ну, пошли, говорит отец.
Лавр повернул ручку настройки. Вместо базарной площади, подъезд четырехэтажки. Лаврик между вторым и третьим этажами медленно поднимается по лестнице. Ему лет шестнадцать. Его сердце громко стучит, а лицо горит от нетерпения. Лаврик останавливается у двери квартиры восемнадцать, за которой живет девушка по имени Юля. Они познакомились несколько дней назад, на улице Пушкинской, где происходили все знакомства в их городе. Вечером, когда спадала жара, там собиралась молодежь. Кто-то искал знакомых, кто-то искал знакомств. Юноши и девушки стояли группками на перекрестке у Черной аптеки и у спортивного магазина «Динамо», некоторые толпились у витрины потомственного часового мастера. Там, за стеклом, среди будильников и настенных ходиков выделялись старинные каминные часы. Круглый фарфоровый циферблат с римскими цифрами в бронзе и маятник - девочка на качелях. Качели вперед-назад – секунда, назад-вперед – еще одна секунда. Фарфоровое, бесстрастное личико девочки. Сколько лет она вот так, играючи, отсчитывает время? Сто? Двести? На фронтоне старинного особняка большие цифры «1893 г.»
Юля с подругами шла мимо, Лаврик с друзьями сидел на чугунных периллах, ограждающих витрину. Кто-то крикнул: «Юлька!» Девушки мгновенно остановились. Начался треп, посыпались шутки. Зазвучал беспричинный смех. Юля сразу понравилась Лаврику. Ей было лет восемнадцать и улыбалась она уже не как его одноклассницы. По ее улыбке было видно, что девушка знает про любовь то, что пока неведомо было Лаврику. После долго трепа про музыку, шмотки и учебу, он предложил Юле встретиться на следующий день. Она не отказалась, сказала: «Приходи завтра часа в три ко мне домой… мать уйдет на работу… Адрес запомнишь?» Лаврик адрес запомнил. И пришел.
Вот он звонит в дверь квартиры восемнадцать, но ему никто не открывает. Лаврик спускается вниз, выходит во двор, отыскивает глазами окна и балкон квартиры Юльки. Жарко, во дворе Юлии июль. Дверь на балкон открыта, колышется занавеска. Лаврику кажется, что там, за занавеской, кто-то ходит. Он бежит в подъезд. Снова дверь восемнадцатой квартиры. Лаврик звонит, прислушивается. Ему не открывают. Лаврик стучит, эффект тот же. Тогда он достает из кармана связку ключей и одним из них – старым, стертым от частого употребления, пытается открыть английский замок. Он знает, что этот ключ со сглаженными бороздками почему-то подходит ко многим замкам. И да! Дверь открывается!
Лавровский бросает взгляд на часы: «11:13» Он поворачивает ручку настройки…
Лаврику лет одиннадцать. Он во дворе дома играет в хоккей, но не на асфальте, как обычно это делают на юге, а на укатанном снегу. В тот год, впервые на памяти Лаврика, случился обильный снегопад и выпавший снег не растаял сразу, а задержался на несколько дней. Настоящие хоккейные клюшки Лаврик и дворовые пацаны видели только по телевизору, в их городе клюшек никогда не было в продаже, поэтому мальчишки играли сучковатыми ветками, швабрами и клюшками-самоделками, прибив, например, к черенку лопаты кусок фанеры. Все эти клюшки жили недолго, поэтому рядом лежали молоток и гвозди - для починки спортивного инвентаря,. Уже было темно и маленький резиновый мячик, заменявший шайбу, стал совершенно невидимым. Матч закончен. Хоккеисты расходятся по домам. Шаровары и джемпер Лаврика мокрые насквозь, от того, что особую радость игрокам доставляла возможность просто поваляться в снегу.
Еще один поворот ручки настройки и… Весенний ливень молотит крупными каплями и кусочками града по крыше Жигулей. Он на заднем сидении с молодой женщиной. Кто это?!! Лицо ее очень близко. Но, лица этого, как было сказано еще в начале прошлого века, «не увидать». Женщина кусает Лаврика за нижнюю губу.
- Ты с ума сошла? – шепчет Лаврик.
- Ага… - шепчет она в ответ.
«Как же ее зовут?!!» - думает Лавровский, но вспомнить он не может.
Срабатывает таймер… Лавр выключает аппарат и возвращается в настоящее. Некоторое время сидит неподвижно, пытаясь вспомнить имя этой женщины в машине и, кем она была. Не получается. Он снимает шлем.
«Это были не воспоминания, - думает он, - это было… Что это было? Проникновение? Возвращение? Посещение? «Полеты во сне и наяву»? Лавровский так и не смог подобрать точного определения своих чувств и эмоций. Во всяком случае, это было очень остро, с физическими ощущениями, и даже с запахами, которые он ощущал. Например, в момент, когда смотрел на балконную дверь, Лаврик каждой клеткой ощущал зной и сухость того летнего дня, когда вспоминал хоккей, чувствовал, как он взмок от снега и пота после безудержной игры а, когда вспоминал приключение в машине, остро ощущал запах молодой майской зелени, льющийся сквозь приоткрытые окна отцовских Жигулей. «Как же звали эту женщину? Кажется, она работала на местном телевидении…» - думает Лавровский. Желание получить ответы на свои вопросы подталкивало его запустить аппарат снова. «В конце концов, пять минут или десять, разница небольшая!» - решает Лавровский и надевает шлем.
Он установил таймер, взялся за ручку настройки, но потом понял, что этого делать не нужно, если хочет досмотреть сцену на заднем сидении отцовской машины до конца. Лавр нажал кнопку…
Город и его горожане…
Город был похож на каменный мешок. На узких улочках - никакой зелени. Только камни, камни. Белые камни. Где-то за его стенами бушевала пыльная буря, а на улицы города доносились ее отголоски в виде песчинок, которые попадали в хумус, оседали на лепестках роз, спрятанных от пустыни за каменными стенами. Эти мельчайшие камешки норовили попасть в глаза горожан: и простых смертных, и римского легата, и пророков, которых, в этих краях было пруд пруди, в независимости в какой части города они обитали – внизу или вверху. «Внизу» и по географии, и по статусу жили бедняки, жулики, попрошайки, и те, кто получал работу от случая к случаю. Там же обитали продажные женщины, калеки, получившие увечья в различных войнах, сумасшедшие проповедники, мелкие лавочники и прочий рабочий люд. Плотники, кузнецы, чеканщики, пекари, скорняки и т. д. и т.п.
«Наверху» жили совершенно другие люди. Придворные, богатые римляне, первосвященники, легаты легионов, центурионы, застройщики, купцы и опять же продажные женщины. С той только разницей, что ценник на них был намного выше, чем у их товарок из нижнего города. Да и работа их, оставаясь, по сути, той же, в реальности резко отличалась. Им не приходилось трудиться в поте лица и тела весь день. Более того, иногда они сидели без дела по несколько дней, а то и недель, дожидаясь, когда их благодетели соизволят заглянуть к ним на виллу, на огонек масляных светильников. «Продажные женщины» звучит слишком радикально, потому что многие римляне, с таким же успехом, содержали и красивых юношей. Тут расклад был простой. Настоящие вояки, прошедшие сквозь сражения, боль, лишения и ранения, люди, знающие, что такое смерть и кровь, пришедшие сюда из Рима пешком, чаще в обычной жизни предпочитали все-таки женщин. А вот толстозадые чиновники, таскающие в обозах золотые канделябры и любимые лежанки, нередко заглядывались на молодых людей с миндалевидными глазами и ангельской внешностью, благо в этих краях таких юношей было пруд пруди. Но, любовь к юношам совсем не означала полного отказа от женщин. Короче говоря, чем богаче был римлянин, тем больше вокруг него было красивых молодых людей обоих полов. Римляне ценили красоту, научившись этому у греков.
В какой ты части города можно было легко определить по запаху. Над верхним городом витал вязкий запах розового масла, в нижней же части… Римляне очень не любили дурных запахов, хотя легко можно предположить, что в походных условиях ни один военный, будь он даже легатом или полководцем не источал благоухания вокруг себя. Именно поэтому город так тщательно чистили перед тем, как высшее римское начальство собиралось проехать узкими улочками из одного конца в другой. Сперва, с улиц убирали нищих и пророков, которые пахли особенно дурно, еще – управляющие хозяйством закладывали в разные уголки носилок вельмож благовония на тот случай, если кто-то из чиновников высшего ранга решал передвигался по городу таким образом. Если же один из высших чинов выбирал езду верхом, то начальник стражи старался расположить пару тройку сильно надушенных легионеров по разные стороны от него. Но тут было важно не переусердствовать, потому что, например, наместник излишнего благоухания не любил так же, как и вони. Поэтому живые ароматизаторы воздуха располагались на почтительном расстоянии от него.
Ицхак обретался ровно по середине между двумя частями города, на улице, которая, как раз и делила этот самый город на две неравные половины – «Верх» и «Низ», подчеркивая их неравенство.
Ангелы и мотыльки ада
© Copyright: Виталий Павлов 4, 2026
Свидетельство о публикации №226110901320
Свидетельство о публикации №226110901320
Рецензии