Анклав. стальной оскал

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ И ДИСКЛЕЙМЕР
Возрастное ограничение: 18+

Данное произведение является художественным вымыслом, созданным исключительно в развлекательных целях. Все персонажи, диалоги, события, организации и локации - плод авторского воображения либо творчески переосмыслены. Любые совпадения с реальными людьми (живущими или ушедшими), действительными событиями, позывными или географическими пунктами случайны и непреднамеренны.
Книга содержит подробные описания сцен вооруженных столкновений, физического насилия, травм, экстремальных боевых ситуаций, а также эпизоды курения табачной продукции и употребления крепких спиртных напитков. Текст может включать элементы грубой разговорной лексики, необходимой исключительно для достоверной передачи психологии персонажей в условиях катастрофы и борьбы за выживание.
Автор категорически не поддерживает, не оправдывает и не пропагандирует насилие в любых его проявлениях, экстремизм, жестокость, а также употребление алкоголя, табака или иных веществ. Автор убежден, что здоровый образ жизни, созидательный труд и уважение к закону - безусловный приоритет, а описанные в книге модели поведения продиктованы исключительно законами жанра сурового постапокалипсиса.
Описанные в тексте тактические приемы, способы применения оружия, переделки транспортных средств, фортификации, рецептуры и медицинские манипуляции не являются пособием к действию или учебным материалом. Настоятельно не рекомендуется повторять действия героев в реальной жизни - они опасны для здоровья и влекут уголовную ответственность в соответствии с действующим законодательством.
Открывая эту книгу, читатель подтверждает, что достиг совершеннолетия, обладает устойчивой психикой и полностью осознает художественную специфику произведения. Читайте осознанно - и помните, что любой, даже самый захватывающий вымышленный мир всегда остается лишь предостережением.

ГЛАВА 1

Блин, как же болит башка!..
Это, пожалуй, самое мерзкое пробуждение за всю мою жизнь. Даже в юности, даже после самого жуткого - и редчайшего! - похмелья такого не было. А тут и похмелья-то в помине нет. Накануне всё было как обычно: пришёл с работы, поужинал, покрутил дела по дому, полазил в интернете… Всё. Душ принял - и спать.
Так откуда эта боль? Словно голову засунули в промышленные тиски и закрутили до упора.
И ещё этот проклятый свист-писк в ушах. Как будто древняя бормашина, которую сто лет не смазывали, решила вспомнить молодость прямо в моём черепе.
Выключить - невозможно.
Очень, скажу я вам, противные ощущения.
Кое-как, стиснув зубы до хруста, попытался встать с кровати.
И даже такое простое движение обернулось новым ударом боли - теперь уже не только в голове.
Стоило шевельнуться, как всё тело заныло, будто его целиком засунули в ледяную ванну, а потом заставили бежать марафон на ватных ногах. Ощущение, как будто отсидел одну ногу - и тут же встал на неё. Только вот так чувствовалось каждое ребро, каждый палец, каждая мышца. Триллионы иголок кололи изнутри, а сверху, для надёжности, кто-то прогнал по мне целый парк экскаваторов и бульдозеров - раз, другой, третий… задним ходом, вперёд, снова назад.
Осмотрел руки, пощупал бока. Синяков-то нет. Ни царапины. А внутри - будто после избиения.
Но, как ни крути, а вылезать из-под одеяла придётся.
Может, кого позвать на помощь? Вот только кого?
Живу один - с год как в разводе, даже кошки нет, не то, что собаки. Сестру? А смысл? Пока соберётся, пока доедет… Да и как объяснить, зачем ей мчаться сюда в субботу утром? «Привет, у меня башка трещит, и тело как после избиения» ?.. Соседи? Ха! Не дружу с ними - и не собираюсь. Да и дверь открывать кому-то - тоже не вариант.
Эх…
Глаза слезились, веки спросонья слиплись намертво, пришлось с силой продрать их пальцами.
Подняться с кровати вышло только с третьей попытки.
Шаг… второй… третий… Ну что ж, ноги шевелятся, руки работают, глаза видят - хоть и мутно, будто сквозь марлю. Но это уже хоть что-то. Значит, не всё совсем плохо. Хотя… если бы всё было в порядке, я бы сейчас не чувствовал, будто меня вчера пропустили через мясорубку задом наперёд.
Первым делом - аптечка.
Она у меня испокон веков валялась в тумбочке возле кровати. Выдвинул верхний ящик, заглянул: форменный винегрет. Засунул в рот всё, что под руку подвернулось: от анальгина до чего-то с просроченным сроком годности и неразборчивой надписью. Включая даже те таблетки, которые, по идее, должны были лечить что-то вроде «повышенной лохматости у хомяков».
Попытался протолкнуть на сухую - прилипли, заразы, к нёбу едкой горечью.
Будем надеяться, лишним не окажется - или хотя бы не убьёт.
Интересно, а вдруг это просто грипп какой-нибудь? Хотя… при гриппе хоть бы температура была. Или отравление? Но вчера ел то же, что и всегда - тушенку, гречку, чай. Нет, это не болезнь. Это… что-то другое. Только вот что?
Кое-как доковылял до санузла. По привычке щелкнул выключателем у косяка.
Щёлк.
Не понял! Вот ведь… а лампочка-то чего не горит?
Щёлк-щелк.
Неужели перегорела? Вкрутил же на днях новую - «с почти бесконечным сроком службы, да за такие деньги - почти даром!»
Ну и верь после этого рекламе и продавцам. Щёлкнул выключателем еще раз... второй, третий - темно, как в бочке. Вот же ж… Ладно, разберусь с лампочкой потом. А пока - привести себя в порядок, попить кофе и уже тогда как следует подумать, что за хрень творится.
Пошаркал впотьмах к раковине, ухватился за рычаг смесителя, крутанул до упора.
В ответ - ни звука.
Если с лампочкой ещё можно списать на брак или «вечный срок службы», то как объяснить, что из крана - ни капли?
Даже воздух в стояке не зашипел, зараза.
Опять авария? Да ладно, квартал-то новый, а коммуникации - будто со времён царя Гороха: водопровод хрипит, подстанция чихает, а провода свисают, как бабушкины шторы. Видимо, никто и не думал их менять - только налоги платить.
Ладно, хватит ныть. Надо было давно сваливать отсюда и брать дом за городом. Давно ведь мечтал - тишина, воздух, свой огород… А теперь вот сижу без воды, без света и без кофе.
Хотя… хоть с водой повезло: в углу коридора стоят три пятилитровки родниковой - на всякий пожарный.
Трясущимися руками скрутил пластиковую пробку с одной, припал ртом к горлу, смыл таблеточную дрянь, обливая майку. Полегчало, но самую малость.
А вот кофе… Чёрт.
Без электричества даже чайник не вскипятишь. Ни турки, ни гейзерной кофеварки - всё требует огня или розетки. А у меня - ни того, ни другого.
М-да… Вот так день начинается. Интересно, чем закончится?
А ведь ещё вчера я думал, что главная проблема сегодня - решить, брать ли выходной или смотаться на завод подзаработать лишнюю копеечку. Ладно, сейчас явно не до работы, с этой внезапной разрухой бы как-то разобраться...
Хочешь не хочешь, а надо хоть немного привести себя в порядок. Не сидеть же сычом посреди коридора.
Плевать, что света нет - побриться можно и на кухне, пристроив зеркальце прямо на подоконнике: там от хмурого неба хоть какой-то рассеянный свет падает. Побриться, пусть даже ледяной водой из пятилитровки. Главное - не превратиться в йети до обеда.
Стащил с батареи полотенце, намылил щеки остатками пены, поежился от обжигающего холода пластиковой бутыли. Станок тупо скреб кожу, оставляя красные полосы.
В карманном зеркале, как всегда, маячило моё родное лицо - то самое, что я вижу уже без малого тридцать лет: легкая жесткая щетина, лысина, уверенно расширяющая границы владений, и глаза… Вот глаза подкачали. В них стояла не привычная послесменная усталость, а какая-то дурная, воспаленная, чужая краснота. Ну не Аполлон, конечно, но и не горилла.
Как у Филатова: «Был Федот ни красавец, ни урод, ни румян, ни бледен, ни богат, ни беден. Ни в порче, ни в парше… а так, вообче».
Вот и я - «вообче». Ничем не приметный, серый, среднестатистический работяга, каких миллионы. Обычны заводской инженер-механик. И в этой незаметности всегда была своя безопасность… или была до сегодняшнего утра?
Пока шкрябал бритвой по скулам и плескал в лицо холодной водой, писк в ушах почти стих. Голова всё ещё гудела, как пустой чайник на раскаленной плите, но мысли начали возвращаться - медленно, со скрипом, выстраиваясь в какую-то цепочку.
Что мы имеем на данный момент? Подведем баланс. Света нет. Воды нет. Что ещё?
Опустил руку вниз, под подоконник, и нащупал батарею.
Ну ё-моё… Ледяная!
Она была не просто остывшей - железо обжигало пальцы холодом, как стенка морозильника!
Что за херня творится?! Ладно, свет вырубило, авария на подстанции. Допустим, насосная водоканала из-за этого тоже встала. Но котельная-то при чём?! Центральная городская котельная пашет на газе, теплотрассы огромного диаметра так мгновенно остыть не могут! Зима в Сибири ещё в самом разгаре, за окном февраль, а в квартире температура уже ощутимо ползет вниз...
Паника попыталась поднять голову, но я жестко её придавил.
Спокойно. Дышим. Вдох - выдох. Сначала соберем информацию. Может, просто позвонить кому-нибудь? Сестре, например. Вдруг у неё на том конце города всё нормально, и это сугубо наш микрорайон раком поставили?
Сунул руку в карман штанов, достал смартфон. Экран услужливо вспыхнул, показывая время, но в верхнем правом углу вместо привычных делений антенны светилась сухая, издевательская строчка: «Нет сети». Перезагрузил. Тот же результат.
Пошел в коридор. У меня там на тумбочке стоял старый кнопочный стационарный телефон, подключенный к медной паре - держал его чисто по привычке, ради пожилой матери. Снял пластиковую трубку, прижал к уху.
Мёртвая, звенящая тишина.
Ни длинного гудка. Ни треска. Ни шипения помех на линии. Не то чтобы я рассчитывал услышать бодрый голос оператора… Но хоть какой-нибудь технический фон, наводку в кабеле, щелчки реле на АТС! А тут - абсолютный ноль. Глухой, безжизненный кусок пластика. Словно весь город разом, под корень, физически отрезали гигантскими ножницами от всех розеток, кабелей и подстанций.
Вот тут мне стало по-настоящему не по себе. В затылке снова нехорошо кольнуло. Даже матом ругаться сил не нашлось - пустота внутри образовалась.
Так… Ладно. И теперь главный вопрос: что дальше?
Пум-пурум… пум-пум…
Сидеть в четырех стенах этой стынущей бетонной коробки - форменная глупость. Без горячей воды, без нормального тепла и без связи я тут через сутки просто околею, превратившись в сосульку на собственном диване. Что остаётся?
Ага! Родственники же за городом - мама с отчимом.
После смерти бати отчим - золотой мужик, его же коллега по заводу - лет пять вокруг мамы круги нарезал, ухаживал, пока она наконец не сдалась. Перевез её в свой пригородный дом. А у него там не квартира - у него автономная усадьба, кирпичные стены, печь, дрова, скважина! Я там уже недели три или месяц не появлялся, всё заводы, смены, текучка дурная… Отличный повод навестить. Да и вдвоем с мужиком любую проблему расхлебывать проще. На том и порешил.
Сборы заняли пять минут. Натянул плотные рабочие штаны, застегнул теплую куртку под горло. Распихал по карманам документы, кредитки, ключи и прочую фигню типа жвачки я закрыл дверь и вышел во двор.
На улице было сыро, промозгло и ветрено. Обычный сибирский февраль без трескучего мороза, но воздух пробирал до костей. Снег лежал не свежий, а грязный, серый, рыхлый - будто кто-то старый пыльный ковер на асфальт вытряхнул.
Подошел к машине, счистил щеткой наледь со стекол, повернул ключ. Стартер крутанул бодро, мотор схватился, ровно заурчал. Слава богу, аккумулятор не подвел. Врубил печку на обдув - пусть греется.
Рука на автомате потянулась к магнитоле, пальцы ткнули кругляш громкости.
Динамики в дверях отозвались сухим, злым шипением. Белый шум. Плотный шорох помех.
Я нажал кнопку первой запрограммированной станции - тишина и свист. Вторую. Третью. Перещелкнул диапазон на средние волны - глухо. Эфир был вычищен под ноль, словно все передатчики на телебашне выдернули из розетки разом.
— Да чтоб вас… — чертыхнулся я и переключил магнитолу на старую затертую флешку, торчащую в гнезде приборки.
Динамики хрипнули, и по салону привычно ударил плотный гитарный рифф - старый добрый русский рок. Хриплый голос Цоя из колонок спокойно выдал в стылое лобовое стекло: «Дом стоит, свет горит, из окна видна даль…»
Свет, ага. Как же. Ни света, ни тепла.
Я глянул через замерзшее стекло: спальный район стоял свинцово-серым, выстуженным, немым. Деревья голые, окна детского сада темные, стройка через дорогу замерла, парковка пустая.
И следом в башке почему-то всплыла дурацкая строчка из старого советского марша, который дед по праздникам горланил: «Утро красит нежным светом…»
Тьфу ты, прицепится же дрянь всякая! Какое утро, время к обеду катится. Да и красить тут нечего.
Всё выглядело абсолютно как всегда. Точь-в-точь как вчера или позавчера. За одним странным нюансом: во дворе не было видно ни души.
Ну, суббота же. Кто в законный выходной рано с постели подрывается? Народ отсыпается после трудовой недели, дело житейское.
Перед тем как вырулить со двора на трассу, решил заскочить за сигаретами. Пачка в кармане подходила к концу, а остаться без курева в такой нервный день - верный способ добить остатки спокойствия.
У самой дороги стоял наш местный павильончик - один из тех немногих уцелевших круглосуточных магазинов-ларьков, которые чудом не сожрали сетевые супермаркеты. Магазинчик культовый: тут не только сосиски и хлеб продают, но и все дворовые сплетни перетирают - кто развелся, кто напился, чья собака опять выла ночью. Бабушкам раздолье языками почесать, мужикам после смены заскочить по пути от остановки. Расположение идеальное - прямо на народной тропе к жилым домам.
Я толкнул пластиковую дверь.
Дзынь!
Пронзительно звякнул дверной колокольчик.
Внутри пахло выпечкой, дешевым растворимым кофе и копченой колбасой, но стоял полумрак - освещение тоже не работало. И за прилавком не было ни души.
— Хозяева! Есть кто живой? — крикнул я, шагнув внутрь.
Глухо. Заглянул за прилавок, окликнул темную подсобку. Тишина.
«А, ну понятно, — усмехнулся я про себя. — Наверное, сегодня дежурит та самая молодая девчонка, что вечно со своим парнем в кладовке милуется, пока покупателей нет».
Дело молодое, чего людям праздник портить и в чужую каптерку с расспросами лезть? Мародерить или скандалить не хотелось, старые привычки нормального человека держали намертво.
Я достал из куртки кошелек, аккуратно отсчитал наличными ровно за две пачки моих привычных сигарет с фильтром и положил купюры на весы у кассы. Забрал с витрины курево, сунул в карман, вышел на сырое крыльцо и с наслаждением чиркнул зажигалкой.
Сделал глубокую затяжку, сел за руль прогретой машины и двинулся к выезду из города.
До «Сиротского посёлка», где обосновались мать с отчимом, ходу было всего ничего - километров семь по объездной трассе, от силы минут двадцать, если не вжимать педаль в пол.
Два перекрестка, три мертвых светофора.
Черные глазницы светофоров даже не мигали желтым. Ни регулировщиков, ни патрульных машин с мигалками. Ни встречных, ни попутных. Только брошенные кое-где у обочин легковушки с темными, запотевшими изнутри стеклами. Город словно затаил дыхание, превращаясь в декорацию к немому кино.
В салоне гудела печка, с шипением оттаивая нижнюю кромку лобового стекла. А из дверных колонок, сменяя Цоя, затертая флешка выдернула тяжелый, тягучий рифф «Алисы» - Кинчев наждачным, низким голосом тянул: «Трасса Е-95…»
«Какая к черту девяносто пятая, — криво усмехнулся я, сжимая жесткий руль пальцами. — Тут до своей родни семь километров, а ощущение - будто на тот свет по льду прорываешься».
Голос из магнитолы пел про дорогу домой, про ночные огни и заправки, а я смотрел вперед и видел только глухую свинцовую хмарь. И ведь странно: ни следов заноса, ни битых бамперов, ни суеты. Если авария на сетях - почему люди не высыпали на улицу? Где аварийки водоканала? Где хоть один треклятый автобус? В груди шевельнулось мерзкое, колючее предчувствие. От этой гнетущей мысли захотелось прибавить газу, но подвеска на разбитом асфальте глухо взвизгивала на каждой кочке, напоминая, что остаться сейчас без колеса - худшее, что можно придумать.
Это язвительное название наш пригородный аппендикс заработал еще в лихие девяностые, когда окрестную землю раздавали за гроши. Отчим у меня не из олигархов и не из кабинетных чинуш. Его батя всю жизнь отпахал на том самом заводе сельхозтехники, где сейчас крутил гайки я. И в свое время старик мощно отличился: то ли цех спас от пожара, то ли пятилетку перевыполнил в одиночку, то ли просто не бухал на рабочем месте, что по тем временам само по себе тянуло на подвиг. В общем, участок на холме ему выделили в числе первых счастливчиков. Отчим потом любил вспоминать с усмешкой, что среди этих первопроходцев-«сирот» оказался даже их школьный физрук - за какие-то баснословные заслуги перед профкомом.
Сегодня эти сотки ценились на вес золота: своя земля, тишина, огород… Сам поселок прятался за суходолом - глубокой пологой впадиной, которая летом исходила седой пылью, а по весне превращалась в непролазную топь. От широкой объездной трассы дома надежно отгораживала вековая лесополоса из берез и осин, высаженная еще при совке. Маскировка идеальная - с асфальта поселок не просматривался вовсе. Не зная поворота, проскочишь на скорости и не заметишь узкую грунтовку, карабкающуюся наверх, на возвышенность.
Когда-то здесь шумел филиал НИИ селекции. Пацаном я помню огромные теплицы, где выводили помидоры размером с два кулака и зимние яблоки, лежавшие в погребе до лета. В перестройку институт накрылся медным тазом, сады вырубили, а землю пустили под дачи. Так и возникла наша «Горка нищих». По документам - окраина поселка-спутника, по факту - обособленный остров площадью около семидесяти пяти гектаров.
Место для глухой обороны идеальное - сама природа позаботилась.
С запада - трасса за лесополосой, с востока - топкий суходол, с севера - извилистая речушка с обрывистыми глинистыми берегами, а с юга -глубоченный овраг, заросший таким плотным малинником и буреломом, что туда даже бродячие собаки носа не совали. Въехать на этот «остров» можно было всего тремя путями: через главный съезд по грунтовки, по ветхому деревянному настилу у реки (если его не смыло в половодье) да по узкой тропе у оврага, которую знали только старожилы да пацанва.
Участок отчима стоял ровно посередине этого четырехугольника. Пятнадцать соток, которые мужик превращал в крепость добрых два десятка лет.
Половину земли занимали образцовые грядки, парники и кусты смородины. На второй половине возвышался добротный двухэтажный дом из красного кирпича с мансардой, рубленая банька, пара теплиц и безразмерный сарай - тот самый склад любого нормального хозяина, забитый старыми рамами, обрезками швеллеров, связками арматуры и ржавыми трубами и прочим хламом. Выкинуть который категорически нельзя: «а вдруг пригодится».
Дом отчим строил на совесть. Первый этаж - просторный гараж-мастерская со смотровой ямой, кухня и гостиная с настоящим дровяным камином. На втором этаже - три спальни и зал. Мансарду мужик целиком забрал под свой кабинет и «мужской клуб» - угол с диваном, старым телевизором и стратегическим запасом коньяка в баре.
Под домом прятался глубокий монолитный подвал. Мы со сводным братом оборудовали там спортзал: приволокли теннисный стол, шведскую стенку, наварили штанг из металлолома. Но по факту подвал остался хранилищем сотен банок с мамиными соленьями и мешков с картошкой.
Ну и баня - венец нашей инженерной мысли. Когда отчим купил знатный сруб из зимнего леса, я сразу уперся: баня должна быть полностью автономной! Мы пробурили отдельную скважину, загнали глубинный насос, а на крышу водрузили перебранный мной на заводе ветряк с блоком аккумуляторов. Баня третий год исправно выдавала кипяток, свет и отличный пар независимо от капризов местных электросетей.
Вот к этому укрепрайону я и прорывался.
Флешка в магнитоле моргнула диодом, и по салону разлился гитарный перебор «Наутилуса» - «Скованные одной цепью». Бутусов чеканил слова сухо и монотонно. Я машинально убавил звук. Стало как-то не по себе. Песни про серые города и потерянных людей сейчас ложились на душу слишком уж в масть, царапая изнутри.
Колеса с хрустом съехали с асфальта и зашуршали по мерзлой колее грунтовки, поднимаясь на холм. Ветки придорожных осин хлестнули по правому борту.
И в этот момент к затихающей головной боли примешалось новое, гадкое чувство.
Тягучая, липкая смесь тревоги, страха и какой-то дикой, необъяснимой безысходности. Внутренний голос не просто скрипел - он орал как потерпевший: случилось что-то очень нехорошее. Вот прям нутром почуял, как волоски на загривке дыбом встали.
Я затормозил у ворот, заглушил мотор.
Тишина обрушилась на уши, едва заглох движок. Ни шелеста, ни шороха, только остывающий выпускной коллектор потрескивал под капотом. Массивная калитка была заперта. Дверь во двор - тоже наглухо закрыта. Окна дома глядели в хмурое небо темными, слепыми провалами. Время катилось к обеду, спать старики точно не могли. Мать по субботам с семи утра на ногах: пироги, уборка, хлопоты. Ушли куда-то? Но полноприводный паркетник отчима стоял на месте, припорошенный тонким слоем свежей снежной крупы!
Щёлкнул замок.
Ключ от дома у меня всегда болтался на связке в кармане куртки. Я провернул его в скважине на два оборота и налег плечом на тяжелое дубовое полотно входной двери.
— Ау! Кто в теремочке живет? — крикнул я с порога, пытаясь сбить подступающую дрожь дурацкой шуткой.
В ответ - лишь глухая, гулкая, давящая тишина. И отчетливый, ни с чем не сравнимый запах пустующего, остывающего дома. 
Паника внутри нарастала, как снежная лавина в горах. Я быстро прошел по первому этажу: прихожая, холл, просторная гостиная.
Всё на своих привычных местах. Шкафы закрыты, на стареньком диване ровно лежит шерстяной плед, на журнальном столике стопкой сложены газеты недельной давности. Ни следов драки, ни разбросанных вещей, ни спешки. Словно хозяева вышли на минутку выбросить ведро и вот-вот вернутся. Заглянул на кухню - идеальный, почти музейный мамин порядок…
Стоп! Глаза зацепились за темное пятно на полу возле гарнитура.
Под высоким двухкамерным холодильником и стоящим рядом отдельным морозильником на светлом линолеуме разлилась огромная, жирная лужа подтаявшей воды. Ледяной натек уже начал подсыхать по краям желтоватой пленкой.
— Да что за ёжики пушистые… — глухо пробормотал я, чувствуя, как внутри всё обрывается.
Ноги подкосились, и я тяжело осел на табуретку у кухонного стола. Протянул руку, коснулся белой металлической дверцы морозильной камеры. Теплая. Компрессоры намертво сдохли. Воздух в доме быстро остывал, сквозь щели тянуло сыростью и могильным, стылым духом.
И здесь то же самое! Электричества нет. Воды в кране, естественно, тоже.
«Спокойно, Федя. Думай головой, а не задницей. Складывай два плюс два», — попытался я одернуть сам себя, стукнув кулаком по колену. 
Проснулся утром в своей квартире - творится непонятная чертовщина. Приехал сюда, за город, в надежду на укрытие - абсолютно та же картина маслом. Но самое жуткое стучало набатом в висках: за всё это время я не встретил ни одной живой души. АБСОЛЮТНО НИКОГО! Ни во дворе многоэтажки, ни в магазине у девчонки, ни на широкой загородной трассе. Даже светофоры по дороге не мигали. Полноценный заброшенный мир.
Самое время было впасть в истерику, начать орать дурниной и крушить мебель от навалившегося бессилия. Но тупая, давящая боль в черепе парадоксальным образом сдерживала панику, как тугой чугунный обруч. Она мешала соображать, но и сорваться в крик не давала.
Не в силах больше находиться в давящих стенах пустой кухни, я толкнул заднюю дверь и вышел на деревянное крыльцо, выходящее во внутренний двор.
Холодный февральский воздух обжег легкие, но ясности в голове не прибавил. 
Сел на мерзлые, некрашеные ступени. Пальцы дрожали так, что зажигалка чиркнула вхолостую раза три, прежде чем фитиль схватился. Затянулся горьким, смолистым дымом. Докурил до самого фильтра, обжигая пальцы, тут же от тлеющего бычка подпалил вторую сигарету. Потом третью… Пытался зацепиться хоть за одну логическую цепочку, но мысли разбегались, как тараканы от включенного фонаря.
В какой-то момент я с ужасом поймал себя на том, что сижу, уронив голову на колени, и тихонько, жалобно скулю сквозь зубы - точь-в-точь как потерявшийся, брошенный щенок на морозе. Казалось, грань между реальностью и психозом истончилась в ноль, и я просто медленно схожу с ума.
Стоп! Щенок… Собака…
До меня только сейчас доперло, наотмашь хлестнув по нервам!
Ладно люди - люди могли организованно уехать, эвакуироваться, попрятаться… Но это же частный сектор! В «Горке нищих» чуть не в каждом дворе сидит по здоровенному алабаю, кавказцу или брехливой немецкой овчарке. По улицам стаями шныряли кошаки, на заборах горланили сороки, по карнизам возились воробьи. А сейчас вокруг стояла стеклянная, могильная тишина. Ни единого гавканья за забором! Ни жалобного мяуканья, ни шелеста перьев, ни возни в кустах.
Живность испарилась. Вообще вся. Подчистую.
И как это понимать, черт побери?!
Мозги плавились. На сон это не тянуло - слишком плотные, четкие ощущения: горчило во рту от табака, мерзли ляжки на досках крыльца, ныла шея. Чей-то розыгрыш? Масштабная провокация? Да ладно! Отрубить миллионный город со всей инфраструктурой, без единого выстрела и шума спрятать сотни тысяч людей вместе с дворовыми собаками и бродячими кошками ради дурной шутки? Бред, таких ресурсов нет ни у одной спецслужбы мира. Галлюцинации от боевой химии или наркотиков? Я в жизни ничего крепче водки не употреблял.
«Всё, хватит. Если сейчас не заглушить этот перегретый процессор - я просто разобью башку об кирпичную стену», — мелькнуло в голове.
Бросив окурок в снег, я вернулся в дом, тяжелым шагом поднялся по скрипучей лестнице в мансарду отчима. Зашел в его «мужской клуб», открыл дверцу резного бара и вытащил первую попавшуюся пузатую бутылку хорошего дагестанского коньяка.
Спустился на кухню. Ни рюмки, ни стакана искать не стал. Свернул пробку и прямо из горла, крупными, обжигающими глотками влил в себя добрую половину. Крепкий сорокаградусный спирт упал в пустой, скрученный желудок тяжелым огненным комом. По жилам ударила дурная, вязкая вата, звуки ветра за окном смазались, веки потяжелели.
Я опустился на табурет, уронил гудящую голову на скрещенные руки прямо поверх кухонной клеенки - и провалился в темноту без сновидений.
Вспышка. Рывок. Глаза открылись.
Дикой утренней сверлящей боли в черепе уже не было. На ее место пришло привычное, свинцовое похмелье механика: сушняк во рту, тупая тяжесть в затылке и ломота в висках. Казалось, я провалялся в отключке целые сутки. Достал из кармана телефон, ткнул кнопку. Экран показал 15:20. Суббота. Тот же самый бесконечный день. Вырубился от силы часа на полтора.
Прислушался.
Всё та же гнетущая, давящая тишина. Только колючий ветер за окном завывал в кронах голых осин, швыряя в стекло горсти мерзлой снежной крупы.
Ну и? Что дальше делать-то будем?
Сорваться в город к сестре или к немногочисленным друзьям-товарищам? А вдруг они там сидят и чай пьют, пока я тут с ума схожу? Но здравый смысл механика тут же охладил пыл. Во мне булькает полбутылки коньяка. Шанс нарваться на патруль ГИБДД в мертвом городе хоть и стремится к нулю, но инстинкт самосохранения орал благим матом: останешься без прав и машины в такой заварухе - считай, труп. Да и ноги после утренней ломки и коньячного нокаута были словно чугунные тумбы. Далеко не уедешь.
Ладно, отставить город. Пройдусь по нашей линии, загляну к соседям по участкам. Может, хоть это прояснит картину или мозги в кучу соберет? На том и порешил.
Застегнул куртку, натянул шапку и вышел за калитку.
Первые три коттеджа на нашей улице стояли мертвыми монолитами.
Глухие заборы из профнастила, ворота заперты изнутри на тяжелые засовы. Я барабанил кулаком в калитки, орал в пустоту — ноль эмоций. Даже дворовые псы не залаяли в ответ на грохот. Темные окна смотрели слепо и равнодушно.
Свернул на соседнюю линию. Дошел до четвертого по счету кирпичного дома и замер. Кованая калитка была приоткрыта ветром, а тяжелая входная дверь дома распахнута настежь!
Сердце скакнуло к горлу.
— Эй! Есть кто живой?! — крикнул я с порога, шагнув в холодный темный коридор.
В ответ - только звенящий сквозняк.
Прошел на кухню коттеджа. На столе стояли недопитые чашки с засохшими разводами чая, тарелка с заветренным сыром. А на полу… На полу темнела та самая проклятая лужа под потекшим холодильником! Хозяева не уезжали в спешке, не хватали чемоданы - они просто исчезли в воздухе посреди обычного субботнего утра.
Я проверил еще два открытых дома ниже по склону. Везде один и тот же сценарий, от которого мороз драл по коже. Брошенная жизнь. Висящие на вешалках куртки, ключи на тумбочках, остывающие стены и черные экраны обесточенных телевизоров. Ни следов штурма, ни гильз, ни пятен крови, ни записок.
Человечество просто стерли ластиком.
Вывод? Да какой, к чертям собачьим, тут может быть вывод?! Происходит полная, абсолютная, невероятная херня, в которой я каким-то неведомым образом оказался и теперь здесь предстоит как-то выжить.
Желательно с минимальными потерями для собственной шкуры и рассудка. Вопросов - тьма тьмущая, а ответов нет вовсе.
Слов не осталось - одни злые, бессильные маты.
Обратно к дому отчима я ковылял уже в густых февральских сумерках, подсвечивая обледенелую колею тусклым фонариком на телефоне. Хмель выветрился окончательно, голова прояснилась, но гудящие от напряжения ноги недвусмысленно давали понять: лимит прогулок по мертвому поселку на сегодня исчерпан под завязку.
Вместе с темнотой пришел собачий холод и дикий, волчий голод.
Организм, спалив остатки утренней гречки и коньячный угар, настойчиво требовал топлива. Возвращаться в город, в свою панельную вымерзшую коробку, не было никакого смысла. Здесь, на «Горке нищих», в основательном кирпичном доме отчима, переждать эту непонятную блокаду было в сотни раз надежнее. Ехать куда-то в ночь по обледенелой пустой трассе - чистой воды самоубийство.
Первым делом надо было оживить тепло. Я прошел в гостиную, выгреб из чугунной поленницы охапку сухих березовых поленьев, уложил их колодцем на колосники и подпалил клочок бересты.
Огонь весело, с треском загудел в дымоходе, по комнате поползло первое, спасительное тепло, а по темным кирпичным стенам заплясали длинные живые тени.
Затем устроил тотальную ревизию кухонных запасов. С провизией у матери всегда царил железный армейский порядок: в кладовой на полках ровными шеренгами стояли банки свиной тушенки, перловка с говядиной в жестянках, балтийская килька, минтай и бычки в томате. Плюс в подвале под смотровой ямой томились четыре мешка отборной картошки и сетки с луком. Голодная смерть мне в ближайшие недели точно не светила.
Я взял пол-литровую жестяную банку тушенки высшего сорта, вскрыл ее охотничьим ножом и пристроил греться на металлический край каминной полки. Открыл банку бычков, сбираясь есть прямо с ножа. Когда по гостиной поплыл тяжелый, густой мясной дух, я достал из бара вторую бутылку коньяка, плеснул на два пальца в чайную кружку и тяжело рухнул на диван перед пламенем.
Сидел, смотрел в огонь и думал.
Кто я вообще такой? Обыкновенный мужик, один из десятков миллионов. Морда серая, рабочая. Заводской механик, на заводе сельхозтехнике. Всю сознательную жизнь так или иначе, ковыряюсь в железках, перебираю коленвалы, мосты и гидравлику на комбайнах. Никакой не супермен, не ветеран секретных подразделений, из пистолета на двести метров мухе в глаз не попадаю. Да, армию оттрубил честно, в обычных мотострелках, уволился лейтенантом запаса благодаря вузовской военной кафедре. Стрелять умею - и из автомата, и из пистолета, даже гранату на полигоне бросал без дрожи в коленках. В тайгу за брусникой и на рыбалку ходил с ночевками, костер под моросящим дождем развести ума хватит. Но всё это не делает из меня крутого героя фантастических книжек про выживание.
И вот этот самый обычный человек сидит посреди вымершей округи, и вокруг - ни души.
«Эх, мать… — вздохнул я в темноту. — Надо было еще летом не лениться, а прокинуть нормальный кабель от ветряка из бани в дом. Сейчас бы и свет горел, и чайник свистел».
Доедать остывающее мясо пришлось впотьмах - дрова прогорели до сизых углей. Ладно. Завтра. Завтра первым делом займусь проводкой, если морок не рассеется. А пока - спать. Сил не осталось совсем.
Проснулся я рано, едва серый рассвет тронул занавески.
Чуда не случилось. Мир остался таким же немым и пустым. Только вчерашняя серая хмарь ушла: небо над холмом расчистилось до хрустальной синевы, выглянуло яркое, холодное солнце, и в воздухе отчетливо запахло талым снегом и ранней весной. Но от этого контраста мороз по коже драл еще сильнее: солнце светит, а ни единая птица не щебечет, ни одна собака не лает, объездная трасса молчит, как убитая.
Я добежал до бани, умылся ледяной водой из крана - наш с отчимом ветряк и аккумуляторы отработали штатно, глубинный насос накачал воду без проблем. Набрал чайник, вышел к уличному мангалу. Развел щепки, вскипятил воду и заварил себе ядреный кофе.
Горячий напиток обжег пищевод и вычистил остатки тумана из мозгов. Хватит прятаться на даче. Вчера я не добрался до города, струсил, на коньяк налег. А там Аленка. Сестренка. Младшая. Как она там одна в этой бетонной коробке на пятом этаже без тепла и связи?
Сердце кольнуло острой, виноватой болью.
Я бросил кружку, прыгнул в свою машину и, взревев мотором, вылетел на пустую загородную трассу.
Всю дорогу до города я крутил головой по сторонам, отчаянно цепляясь взглядом за любой намек на движение. Пусто. Город встретил меня той же мертвой, музейной тишиной. Многоэтажки стояли слепыми глазницами окон.
Во дворе у сестры деревья лениво, словно в густом киселе, покачивали ветками. Ветер неспешно волок по сухому асфальту разорванную коробку из-под обуви.
Я не стал глушить мотор - бросил машину посреди двора с распахнутой дверцей и взлетел по лестнице на пятый этаж, перепрыгивая через три ступеньки. 
Вот она, ее площадка. Квартира сорок восемь. Коричневая металлическая дверь с каким-то финдибоберным узором.
Я занес кулак и со всей дури забарабанил по металлу замка:
— Аленка! Открывай! Это Федя! Алена!
Тишина.
Я прижался ухом к холодному металлу двери. Внутри квартиры не было даже шороха шагов.
— Аленка, не дури! Открой, я заберу тебя к матери за город! — орал я, колотя носком ботинка в нижний край двери.
Глухо.
Пальцы судорожно нашарили на косяке заветную щель за наличником, где они с мужем вечно прятали запасной ключ. Пальцы наткнулись на пустоту. Ключа не было.
Я ухватился за ручку и рванул ее вниз.
Заперто на два оборота надежного сейфового замка.
И тут взгляд зацепился за угол площадки у перил.
Там стоял низкий синий снегокат племянницы. Прислонен к шершавой побелке, веревка с пластиковой рукояткой небрежно намотана на руль. На мягкой сидушке из дерматина - въевшаяся царапина, которую я сам летом подклеивал черной изолентой.
Я подошел, опустился на корточки и провел онемевшей ладонью по ледяной металлической раме.
Перед глазами вспыхнуло: новогодние праздники, мороз под двадцать пять, мы на горке в городском парке. Мелкая в пухлом комбинезоне с разгона плюхается на сиденье, орет от восторга, а Аленка в заиндевевшей вязаной шапке толкает ее вниз, смеется, машет мне варежкой: «Федя, держи ее, она же сейчас в сугроб улетит!..»
Вспышка погасла. Сталь снегоката оставалась мертвой, чужой и остывшей. В подъезде пахло застарелым сквозняком и сырым бетоном.
— Алена-а-а!.. — взвыл я, сорвав голос в хрип, и с размаху впечатал кулак в перила лестницы.
Боль обожгла содранные костяшки, по пальцам потекла теплая кровь, но внутри было в сто раз больнее. Дверь стояла намертво.
Их не было. Не было ни в квартире, ни в подъезде, ни на этом чертовом этаже. Они ушли? Их забрали? Куда? Когда?!
Обезумев от ярости и липкого страха, я бросился к соседям по карману. Бил ногами в бронированную дверь слева, дергал ручку квартиры напротив:
— Эй, суки, ответьте! Хоть кто-нибудь живой есть здесь?!
Мертвый дом молчал. Мой собственный крик эхом метался по лестничным пролетам и затухал где-то на чердаке.
Я сполз спиной по стене прямо возле чужой двери, уперся лбом в разбитые окровавленные колени и зажмурился. Зубы стучали мелкой дрожью. Сестры нет. Маленькой девчонки, которая звонила мне каждую пятницу и пилила за то, что я плохо питаюсь и не ношу теплую шапку, больше не существовало в этом мире.
Надежда, говорят, подыхает последней. Моя сдохла прямо здесь, на грязном подъездном бетоне пятого этажа.
Кое-как поднялся, вытер кровь с ладони о штанину и побрел вниз.
Чисто по инерции, как заведенный робот, я потратил еще два часа: смотался на другой конец района к Сереге-сварщику, потом в гаражный кооператив к Пашке, моему давнишнему, еще институтскому приятелю.
Везде один и тот же хрен, только в профиль. Закрытые на глухие замки ворота, темные окна, остывшие печные трубы и мертвая, невыносимая пустота. Полное отсутствие какого-либо присутствия.
Да уж… И что прикажете делать дальше?
Думай, Федя! Думай, башка дурная!
Но соображать на пустой желудок не получалось вовсе. Внезапно подкативший дикий голод перехватил нутро тянущим спазмом, вытесняя мысли и требуя жрачки. Надо было выбираться из этой каменной могилы обратно на «Горку». Поесть горячего, заглушить эту сосущую пустоту внутри и уже на трезвую, сытую голову решать, как воевать с этим проклятым миром в одиночку.
Я повернул обратно к выезду из города. В салоне пахло остывшей печкой и безнадегой.
И тут на приборной панели предательски звякнул зуммер. Желтый значок бензоколонки вспыхнул прямо перед глазами, а бортовой компьютер равнодушно сообщил: запаса топлива осталось от силы на шестьдесят-семьдесят километров.
— Вот тебе раз… — вырвалось у меня в пустоту. — Я же буквально на днях полный бак заливал!
Куда ушел бензин - разбираться некогда. Может, датчик глюканул на морозе, может, на заводе пока в холостую тарахтела сжег. Но факт оставался фактом: пешком по сугробам далеко не ушагаешь, да и на горбу запасы таскать дураков нет. В книжках про выживальщиков авторы всегда сходились в одном: горючка — это основа всего. Нет топлива - ты привязан к одному углу, пока тебя не прихлопнет первый же буран или голод.
Как раз на самом выезде из города стояла большая сетевая АЗС с синей вывеской. Туда я и направил капот.
Но до заветных колонок не доехал метров триста.
Взгляд намертво зацепился за облезлую вывеску.
Там, чуть в низине, притаилась невзрачная газовая заправка. А прямо посреди ее бетонной площадки сиротела белая бортовая «ГАЗель». Кузов был забит под завязку: ровными рядами стояли тяжелые красные пятидесятилитровые баллоны с пропаном. Штук двадцать, не меньше!
Я ударил по тормозам.
В этот момент мой внутренний хомяк не просто проснулся - он встал на задние лапы и восторженно заорал дурным голосом! Оставить такое богатство пропадать у дороги? Преступление против здравого смысла! У отчима в доме стояла отличная импортная газовая плита, переведенная под баллоны, но старый баллон в шкафу у стены давно был на исходе. С этим грузом я смогу готовить нормальную человеческую жратву месяцами, не корячась в камине и не раздувая угли на уличном ветру у мангала!
Заглушил легковушку, выскочил наружу, запрыгнул в кабину грузовичка.
Ключи, естественно, торчали в замке зажигания. Водитель, судя по всему, испарился в воздухе прямо в момент заправки - заправочный пистолет так и остался воткнут в переходник на раме. Я выдернул пистолет, бросил его на асфальт, повернул ключ.
Движок чихнул, выбросил сизый клуб дыма и ровно заурчал. Отлично. Значит, сначала перегоняем этот стратегический газовоз в поселок, а потом разберемся с бензином.
Пригнав грузовичок к дому отчима, я загнал его прямо в просторный гараж, потеснив верстаки и ящики с крепежом. Не раздеваясь, затащил один тяжеленный баллон на кухню, скрутил заглушку, подсоединил редуктор к плите. Шланг встал как родной. Мыльной пеной проверил стык - не травит.
Чиркнул спичкой. Синее, ровное кольцо пламени охватило конфорку. Живое тепло!
Через десять минут я уже с урчанием, обжигая язык, уминал прямо со сковороды яичницу из пяти яиц с кусками копченой колбасы, закусывал хлебом и глушил свежесваренный, крутой кофе из красивой керамической кружки.
Горячая еда и кофеин упали в желудок - и мир перестал казаться безнадежной ямой.
Жизнь в автономном режиме начинала обретать конкретные рабочие очертания.
Покончив с обедом, я задумался: а легковушку-то как возвращать? Она осталась стоять на обочине у газовой заправки. Пешком топать почти семь километров по открытой трассе в промозглый ветер - увольте.
Выход лежал на поверхности. Зачем ломать ноги, если в гараже, вернее уже на улице около гаража, у отчима стоял отличный полноприводный паркетник с высоким клиренсом? Куда надежнее моей городской пузотерки для разбитых дорог! Где дед прячет запасной комплект ключей, я знал с точностью до сантиметра - в мастерской, на верхней полке за пыльными банками с солидолом. Зашел, протянул руку в мазутную тьму, нащупал знакомый увесистый брелок. Куй железо, пока горячо!
Второй визит на большую АЗС обернулся шоком, от которого перехватило дух.
Сами колонки, ясное дело, молчали - насосы без трехфазного тока не хотят функционировать. Но я первым делом проверил технологические колодцы подземных резервуаров. Массивные чугунные крышки оказались не заперты на замки! А за главным зданием операторской, на дальней стоянке, ровной шеренгой стояли три тяжелых бензовоза-полуприцепа.
Я подошел ближе, вчитываясь в оранжевые таблички опасных грузов на бортах цистерн: два автомобиля везли девяносто второй бензин, один - зимнюю солярку. Залез по металлической лестнице наверх, сорвал пломбу, открутил барашек люка. Сунул мерную рейку.
Под горловину! Все три машины пришли под слив прямо перед катастрофой и стояли полные под завязку! По самым скромным прикидкам механика - сорок тонн чистого углеводородного золота каждая!
В этот момент здравый смысл робко пискнул: «Федя, остынь, куда тебе столько? Вокруг ни души, никто их не угонит, успеешь завтра-послезавтра на буксире утащить…»
Ага, щас, держи карман шире! А если завтра начнется пожар? А если мародеры появятся? Нет уж, что в руках - то мое.
Следующие шесть часов превратились в суровый, выматывающий жилы ад.
Ключи торчали во всех трех замках. Схема была убийственной: я заводил многотонную махину, осторожно, боясь завалить многотонную цистерну на обледенелой обочине, полз на пониженной передаче семь километров в поселок. Слава богу, сосед отчима успел сделать одну великую вещь - огородил свой пустой участок трехметровым сплошным забором из профнастила с широкими воротами. Вот туда, в эту глухую цитадель, я и загонял грузовики один за другим.
А назад к заправке возвращался на старом отчимовском дорожном велосипеде, который пришлось вытащить из сарая для такого дела.
Схема была убийственной: я привязывал велосипед к технологической площадке за кабиной грузовика, заводил многотонную махину и осторожно, боясь завалить цистерну на обледенелой обочине, полз на пониженной передаче семь километров в поселок. Загонял бензовоз за соседский забор, сдергивал с платформы свой верный двухколесный транспорт - и крутил педали обратно на заправку.
Семь километров в гору, против ветра, по снежной каше! Педали проворачивались со скрипом, ледяной воздух рвал легкие, пот заливал глаза под шапкой. К концу третьего рейса мышцы на ногах горели синим пламенем, колени не разгибались, а руки в матерчатых перчатках закоченели до бесчувствия.
Но когда ворота соседского забора со скрежетом захлопнулись на тяжелый засов, а сто двадцать тонн топлива оказались спрятаны от любых чужих глаз, меня накрыло дикой, злой гордостью
Пусть обе легковушки - моя городская колымага и паркетник отчима - так и брошены на заправке. Плевать! Вокруг теперь бесхозных машин тысячи, выбирай любую. Главное сделано: база обеспечена энергией на годы вперед.
Я вернулся в дом, когда за окнами стояла глухая, смоляная ночь.
Тело гудело свинцовой усталостью честно отпахавшего мужика. Желудок был сыт, в камине мерно потрескивали угли, газовая плита стояла наготове.
Немного досадно было, что на силовой кабель от бани сил сегодня уже не хватило. Но проводка никуда не убежит. Завтра с утра возьму инструмент, просверлю стену, брошу кабель и запитаю дом от ветряка.
Мало ли какие еще сюрпризы приготовит этот новый, пустой мир.
Вот завтра встанем и посмотрим…

ГЛАВА 2

Утро третьего дня началось не с паники, а с шипения раскаленного масла.
Я бросил на чугунную сковороду четыре толстых кругляша докторской колбасы, дождался, пока они вздуются румяными пузырями, и вбил сверху три яйца. Варить что-то существенное было просто лень, да и времени жалко.
Белок моментально схватился белой пеной, по кухне поплыл родной, мирный запах жареного мяса, если таковое в этой колбасе присутствовало. Но запах… запах был точно. В турке на соседней конфорке уже поднималась густая шапка молотой арабики.
Горячая яичница прямо со сковороды, обжигающий кофе. Сначала подкрепиться, а великие дела подождут минут двадцать.
За окном стоял всё тот же глухой, вымороженный понедельник. Ни карканья ворон, ни шума людей на улице, ни шороха шин по объездной дороге. Город и поселок за суходолом лежали на дне ледяного безмолвия. Но страх отступил. Когда желудок сыт, в камине потрескивают сухие березовые полешки, а за соседским забором заперто несколько десятков тонн бензина и солярки - человек начинает приспосабливатся ко всему. Даже к концу света.
Ополоснув посуду водой из пятилитровки, я полез в подвал за инструментом. План на первую половину дня был прост, как гаечный ключ на девятнадцать: подать свет в дом.
Но первая же примерка показала жирный кукиш.
Моего запаса трехжильного провода хватило ровно на то, чтобы завести магистраль от бани через просверленный оконный блок в гараж-мастерскую. Всё. Дальше по комнатам разводку делать было нечем - на полу сиротливо валялись три жалких огрызка по полтора метра.
Хуже того: врезаться напрямую в существующую домашнюю электросеть было категорически нельзя. Аккумуляторный блок в бане, который заряжал ветряк, выдавал постоянные двадцать четыре вольта. А холодильнику, микроволновке и розеткам под чайник требовались нормальные двести двадцать переменки. Мощного инвертора у отчима отродясь не водилось - баня строилась под низковольтные светодиоды и простой насос. Вруби я такую «постоянку» в щиток - погорели бы к чертям собачьим все блоки питания и компрессоры.
Ковырять стены и выдирать скрытую проводку из собственного жилья? Исключено. Нечего гадить там, где собираешься пустить корни. Пойти потрошить пустые дома соседей по «Горке»? Тоже дрянь идея. Во-первых, чужие дома целыми куда полезнее, а во-вторых - мародерить под носом у исчезнувших соседей, хотя и мало знакомых, было как-то тошно. Совесть, конечно, за эти двое суток пообтерлась, но не до такой же степени.
Оставался поселок-спутник. Там, на выезде к шоссе, аккурат возле автобусного кольца, стоял добротный ангар магазина «Стройматериалы и крепеж». Хозяин там держал всё: от саморезов-«семечек» до бетономешалок и станков.
Я натянул рабочую куртку, сунул за пояс увесистую кованую монтировку и запрыгнул в кабину трофейной «ГАЗели».
Ворота строймага сдались со второго удара. Жало монтировки вошло в стык между створками, захрустели каленые саморезы, и накладной замок с сухим металлическим щелчком вылетел из рамы.
Внутри стоял густой, родной дух олифы, свежей сосновой стружки и резины. Свидетелей нет, камер нет, электричества нет.
«Считай, взял в беспроцентный кредит до лучших времен», — буркнул я, выкатывая к распахнутым дверям две тяжелые деревянные катушки медного кабеля разного сечения.
Следом в кузов полетели коробки с розетками, пакеты с клеммниками, выключатели, мотки изоленты и пара диодных прожекторов.
Но главным кладом оказались не провода. В дальнем углу торгового зала, на деревянных поддонах, сверкали свежей синей эмалью три новеньких дизель-генератора киловатт по пять каждый. В заводской консервации, с электростартерами!
Рвать пуп и закидывать стокилограммовые чугунные туши руками через борт я не дурак - позвоночник новый в постапокалипсисе не выдадут.
На складе быстро нашлась гидравлическая тележка-рохля и две пятидесятые доски. Сколотил из них сходни, зацепил за фаркоп ручную рычажную лебедку и под мерный хруст храповика, метр за метром, плавно затянул все три генератора в кузов.
К полудню я уже вернулся в усадьбу.
Сгрузил один агрегат под навес у гаража, залил зимней солярки из канистры, крутанул ключ стартера. Генератор кашлянул сизым дымком, набрал обороты и заурчал ровным, сытым басом. Через пять минут в дом по временной схеме вошли чистые двести двадцать вольт.
На кухне радостно щелкнуло реле, и большой холодильник впервые за двое суток утробно, с облегчением зажужжал компрессором.
Вопрос с базой и холодом был закрыт. Теперь оставалось главное - набить этот холодильник под самую завязку, пока в магазинах окончательно всё не сгнило.
Вторую половину дня я твердо решил посвятить продовольствию.
Пока урчащий компрессором холодильник нагонял мороз на пустые полки, в голове стучала простая, циничная мысль: жратву надо забирать сейчас. Не завтра, не через неделю. Прямо сегодня. Зима не вечная, оттепель придет быстро, а без электричества тонны охлажденного мяса, колбас и сыров превратятся в смердящее месиво за считанные дни. Добавь сюда неизбежную сырость, бактерии, плесень - и к весне все эти склады превратятся в ядовитую жижу. Да и кто даст гарантию, что в округе не бродит еще пара таких же запасливых «хомяков»? Если мародерить - то масштабно и без сопливой рефлексии и угрызений совести.
Эх… По-хорошему, завалиться бы сейчас на продавленный диван у камина с потрепанным томиком какого-либо интересного чтива, вдыхать запах книжной пыли и делать вид, что ничего не произошло. Но время для чтения, похоже, закончилось в прошлую субботу.
Целью номер один стал главный магазин нашего поселка с громким названием «Ивушка». Гордое слово «Супермаркет» на его фасаде из выцветшего желтого профлиста выглядело откровенной насмешкой. Обычный кирпичный универмаг советской постройки, на скорую руку переделанный под самообслуживание: просторный торговый зал, пыльные стеллажи и закуток со служебным пандусом на задворках. Стоял он обособленно, на краю березовой аллеи, аккурат между заколоченным деревянным ДК и жилыми двухэтажками.
Ветер шуршал по сухому мерзлому асфальту оторванным куском рубероида. В этой немой тишине каждый шорох бил по ушам, заставляя судорожно оглядываться и вжимать голову в плечи.
Я подошел к парадному входу и уперся в глухую стену. 
Тяжелые темно-красные рольставни перекрывали панорамные витрины и входную группу до самого порога. Ни замка снаружи, ни ручки - всё завязано на внутренний электропривод. Я попытался поддеть нижний край кованым жалом монтировки, навалился весом, уперся сапогом в гранитную ступень. Металл скрипнул, жало соскользнуло, выбив фонтанчик ледяной крошки. Ламели сидели в направляющих пазах намертво.
— Да чтоб вас с вашим евроремонтом… — сплюнул я в сугроб.
Рвать рольставни тросом «ГАЗели» не рискнул - выверну с мясом коробку, заклинит к чертям, да и грохоту на всю округу наделаю. Аккумуляторную «болгарку» я сдуру не прихватил.
Ладно, зайдем с тыла. Служебные входы на таких базах всегда делали попроще - железо потоньше, петли пожиже, замки попроще.
Я запрыгнул в кабину грузовичка, свернул за угол кирпичного корпуса и нажал на тормоз.
Въезд во внутренний двор магазина перегораживала патрульная машина.
Белый «жигуленок» четырнадцатой модели стоял боком, криво уткнувшись передом в мусорные баки. На бортах - синяя полоса, герб и жирная надпись: «Вневедомственная охрана». Переднее левое колесо было спущено до самого обода, а водительская дверь распахнута настежь.
Я заглушил мотор «ГАЗели». В наступившей тишине громко защелкал остывающий глушитель.
Хм… А эти-то что тут забыли? Патруль Росгвардии посреди поселковой тишины? Неужели в субботу утром, когда город накрыло мороком, кто-то успел полезть в кассу, продавщицы ткнули тревожную кнопку, и наряд влетел во двор по вызову? Если так - где экипаж? Где продавщицы?
Я подошел ближе. Водительская дверь колыхалась на легком сквозняке. На белом пороге темнела мерзлая цепочка грязи, а на сером велюре сиденья валялась сбитая форменная кепка.
И темные, круглые, почти черные капли на обшивке рычага коробки передач. Засохшая кровь.
Холодок пробежал по затылку. Я шагнул к распахнутой водительской двери, и заглянул вглубь выстуженного салона.
Взгляд сразу скользнул назад. Там, на заднем сиденье, среди всякого непонятного хлама, валялись два коротких черных автомата со складными прикладами и два тяжелых бронежилета темного сукна.
«Ксюхи». АКС-74У. Штатное оружие групп задержания.
Меня словно током шибануло. Волоски на шее встали дыбом. Мужики в погонах с оружием не расстаются ни при каких раскладах. В уставных частях за утерю ствола отправляют под трибунал, на дежурстве с автоматом ходят даже до ветру. А тут - брошенная патрулька, пробитое колесо, кровь на пластике и два боевых ствола на сидушке!
Куда делись двое здоровых, вооруженных мужиков? Испарились, как все? Или их выволокли оттуда силой?
«Вот тебе и ружье на стене из первого акта, Федя. Получите — распишитесь», — глухо пронеслось в голове.
Стоять и гадать было некогда. Решение требовалось здесь и сейчас. Оставить стволы в незапертой машине? Верх тупости. А если, вдруг, по поселку бродит кто-то чужой, эти автоматы достанутся ему. И если завтра этот «кто-то» выйдет ко мне на встречу - он будет разговаривать не через калитку, а очередями в упор. Коль пошла такая пьянка - режь последний огурец!
Я перегнулся через водительское сиденье, нащупал на задней двери пластиковый «солдатик» блокиратора и потянул его вверх. Щелк.
Обошел машину, потянул наружную ручку и распахнул заднюю дверь. Салон пах холодным велюром, дешевым табаком и застарелым оружейным маслом.
Я вытащил оба автомата за брезентовые ремни. Тяжелые, компактные, ледяные. Затворы передернулись с мягким, породистым металлическим лязгом - патронники пусты, предохранители на месте. Пристегнутые «рожки» были снаряжены под завязку армейскими патронами пять сорок пять.
Один бронежилет я сразу напялил под расстегнутую рабочую куртку. Тяжелые бронепластины привычно прижали грудь и ребра, вернув давно забытое армейское чувство защищенности. Вторую «броню» вместе с запасным автоматом забросил в кабину «ГАЗели», а рабочую «Ксюху» привычным движением лейтенанта запаса закинул на правое плечо стволом вниз.
Пошарил по бардачку и нишам дверей жигуленка. Пусто: пачка леденцов, смятая пачка «Петра», стопка чистых протоколов да фонарик с севшими батарейками. Ни запасных подсумков, ни рожков.
— Ладно, жадничать не будем, и на том спасибо, — пробормотал я.
Уперся плечом в холодную крышку багажника «четырнадцатой». Мышцы заныли, но на спущенном колесе машина со скрипом подалась в сторону, освобождая узкий проезд прямо к бетонной рампе служебного входа.
Основную цель визита никто не отменял.
Стрелять по навесному замку из автомата, как в голливудских боевиках, я даже не думал - грохот в морозном воздухе раскатится на пять километров вокруг. Зачем привлекать внимание тех, кто, возможно, пустил кровь ментам в этой легковушке?
Вставил монтажку под ригель железной служебной двери, навалился всем весом, помогая коленом. Деревянный притвор сухо хрустнул, саморезы с мясом вылетели из разбухшего косяка, и дверь протяжно заскрипела на петлях.
Плюс еще одна уголовная статья в мой свежий послужной список. За последние три дня я наворотил столько, сколько за всю прошлую правильную жизнь не снилось.
Но совесть молчала. Внутри звенела только холодная, расчетливая собранность.
Я шагнул в темную пасть разгрузочного склада.
Внутри складских помещений «Ивушки» стоял плотный, кислый полумрак и запах промороженного картона.
Я защелкнул автоматный ремень на груди так, чтобы ствол «Ксюхи» висел под правой рукой, и принялся за работу. Времени до темноты оставалось всего ничего.
Работал методично, как на заводском конвейере: хватал только то, что может лежать годами.
Ряды ящиков со свиной и говяжьей тушенкой ГОСТ, консервированная сайра, балтийские шпроты, сгущенка с синими этикетками, мешки с гречкой, рисом и макаронами твердых сортов. Мимо полок со скоропортящейся молочкой и заплесневелым хлебом прошел не задерживаясь. К кассовым аппаратам в зале даже не притронулся - цветная бумага с гербами теперь годилась разве что на растопку камина, да и то дымила едкой типографской дрянью.
Я выволок на рампу очередную партию - тяжелую деревянную коробку с банками концентрированного молока, закинул ее через задний борт и шагнул обратно в проем склада...
Резкий, жесткий рывок снизу намертво перехватил правую штанину чуть ниже колена!
Сердце скакнуло в горло так, что в глазах потемнело!
Тело сработало раньше, чем мозг успел сообразить. Армейский рефлекс: я крутанулся на пятке, сорвал автомат с плеча, большим пальцем щелкнул флажок предохранителя вниз и вскинул ствол на уровень груди нападающего, готовый вжать спуск до упора!
— Твою ж дивизию!.. — выдохнул я хриплым, сорванным шепотом, замирая с пальцем на спусковом крючке.
В двух шагах от меня на холодном бетонном полу сидел пес.
Обыкновенный здоровый двортерьер - угольно-черный, гладкошерстный, с крупной лобастой головой и забавно заломленными вислыми ушами. Он не скалился, не рычал. Он просто сидел, прижав уши, и смотрел мне прямо в глаза снизу вверх с такой немой, отчаянной человеческой надеждой, что у меня перехватило дыхание. А из его раскрытой пасти толчками вырывалось густое, теплое облачко пара.
Живой. Настоящий. Тёплый.
Руки мелко задрожали. Я медленно поставил автомат обратно на предохранитель и опустил ствол к полу.
— Ты… ты откуда тут взялся, чудо в перьях? — тихо, боясь спугнуть наваждение, спросил я. — Как тебя сюда занесло-то?..
Пес уловил спокойную интонацию. Он медленно опустил тяжелую голову на вытянутые передние лапы, зажмурился и тихонько, жалобно заскулил, словно жалуясь на всё то, что ему пришлось пережить в этой темной ледяной коробке.
— Ну и что мне с тобой делать, горе луковое? — вздохнул я. — С собой забирать, что ли?
Слово «с собой» подействовало как электрический разряд! Кобель моментально подорвался на все четыре лапы, звонко, на весь гулкий ангар гавкнул и закрутил хвостом с такой скоростью, что поднял легкую пыль с пола!
Оставить его здесь подыхать в темноте от голода я бы не смог, даже если б очень захотел.
Я шагнул к кузову «ГАЗели», нащупал в одной из коробок вакуумную упаковку сервелата, смахнул пленку ногтем и протянул собаке:
— Жрать-то хочешь, бродяга?
Он подошел осторожно, не сводя с меня преданных карих глаз, и аккуратно, почти благоговейно взял кусок прямо с ладони. Заглотил не жуя.
Я опустился на корточки и провел ладонью по его загривку. Шерсть была жесткой, пыльной, под пальцами отчетливо чувствовалась мелкая, непрерывная дрожь - пса колотило от застарелого ужаса и холода.
— Ну тихо, тихо… Всё, отбоялся. Призрак ты мой без оперы… Приведение без мотора… Фантом…
Услышав слово «Фантом», кобель вдруг оторвался от вылизывания пальцев, навострил вислые уши и коротко вильнул задом.
— Нравится? Значит, будешь Фантомом. Или Фантиком, когда пакостить перестанешь. По рукам?
Пес коротко, утвердительно тявкнул.
Стоило мне распахнуть пассажирскую дверь «ГАЗели», как он пулей влетел в кабину и с идеальной армейской выправкой плюхнулся на сиденье - видимо, прежний хозяин часто катал его в машине.
Домой, на «Горку нищих», мы возвращались уже вдвоем. На душе впервые за трое суток стало по-настоящему тепло. В салоне тихонько шуршала радиола, за окнами сгущались синие сумерки, а рядом сопел живой, преданный напарник.
Разгрузка заняла добрых три часа.
Под продуктовый арсенал я пустил недостроенный спортзал в подвале усадьбы отчима. Консервы, крупы, сахар и мешки с солью ровными рядами встали на наспех сколоченные деревянные стеллажи. Фантик все это время не отходил от меня ни на шаг. Путался под ногами, жался к сапогам, дважды заработал отдаленный хвост и едва не был придавлен мешком с пшеном - но отступить на метр категорически отказывался, панически боясь, что я растворюсь в воздухе, как его прежние хозяева.
Ужинали мы уже в полной темноте, но при ярком, уверенном свете переноски, выведенной от генератора на деревянное крыльцо. Ветер окончательно стих, в морозном воздухе пахло близкой оттепелью.
Я подвинул псу миску с тушенкой, отломил себе кусок хлеба и посмотрел в темноту сада:
— Ну что, напарник? Прорвемся?
Фантик звонко хрустнул хрящом, довольно облизнулся и положил тяжелую морду мне на колено.
Завтра предстояло много работы.
Следующий день начался с мокрого шершавого языка, который без всякой субординации методично полировал мое ухо.
Я открыл глаза. Над диваном нависала черная вислоухая морда, а хвост-пропеллер с глухим стуком колотил по деревянной ножке стола: тук-тук-тук!
— Всё, отставить полировку, подъем засчитан, — прохрипел я, отстраняя пса ладонью.
Фантик радостно тявкнул, крутанулся волчком и поскакал к входной двери, на ходу напоминая, что собачьи дела по расписанию никто не отменял.
После дежурной порции гречки с тушенкой и кружки кипятка мы вышли во двор. План на этот день был приземленным до скрипа зубов: переоборудовать старый отчимовский сарай под нормальный стратегический склад инструмента и метизов.
Сам сарай представлял собой монументальное сооружение из шпал и горбыля, куда хозяин годами складировал всё то, что выбросить не поднималась рука. Заглянув внутрь, я присвистнул. Авгиевы конюшни советского масштаба: колотый силикатный кирпич, стопки трухлявых досок с гнутыми ржавыми гвоздями, связки прелого рубероида, мотки колючей проволоки и горы замасленной ветоши.
«Работы тут - до второго пришествия», — подумал я, натягивая плотные кожаные перчатки.
И работа закипела. Фантик воспринял операцию как личный боевой пост. Стоило мне выволочь на улицу гнилую дверную коробку, как пес с рычанием вцеплялся в противоположный край, упирался всеми четырьмя лапами в снег и помогал тянуть, шумно сопя носом. Когда я выгребал старые ржавые ведра, кобель с лаем наскакивал на каждое, проверяя, не затаилась ли внутри какая-нибудь мышь. Мешался он, конечно, безбожно, но с его кипучей энергией морозное безмолвие усадьбы больше не казалось склепом.
Хлам мы таскали на край оврага. Деревянную гниль складывали в кучу на растопку, колотый кирпич и битый шифер ссыпали в промоину у калитки.
Освободив тридцать квадратных метров пространства, я подогнал к сараю «ГАЗель» и сгрузил вчерашний трофей со стройбазы - сборные металлические стеллажи из толстого перфорированного уголка. Вот тут слесарная душа развернулась по полной!
Шуруповерт с визгом загонял каленые болты в пазы. Стойки вставали по уровню, намертво связываясь перемычками. Фантик с важным видом уселся прямо у входа на куче сухих опилок, положив морду на мои запасные перчатки, и бдительно стриг ушами в сторону калитки. Любой шорох веток на ветру заставлял его глухо ворчать. Охрана периметра работала без сбоев.
К обеду полки преобразились. На нижний ярус встали тяжелые коробки с гвоздями, анкерами и саморезами по металлу. На среднем ряду ровными шеренгами выстроились ножовки по дереву, лобзики, наборы рожковых ключей, напильники и топоры. Наверх ушли мотки новенького медного кабеля, пачки электродов и банки с краской. Красота. Заводской порядок. Случись что ночью - протянул руку в темноте и сразу нащупал нужную железяку.
Но за эту стахановскую гонку пришлось расплачиваться.
Пока таскал чугунные швеллеры и рубил заклинившие петли, взмок до нитки. На дворе хоть и веяло близкой оттепелью, но сибирский февраль шуток не прощает. Шапку сбросил, бушлат расстегнул настежь, пар от мокрой термоухи валил столбом. А коварный промозглый сквозняк из дверного проема методично делал свое черное дело.
К сумеркам, когда мы заперли сарай на амбарный замок, меня начало откровенно колотить.
В горле саднило так, будто туда насыпали битого стекла. Колени заломило мерзкой, свинцовой слабостью. Наскоро покормив пса и дотащившись до кухни, я прислонился лбом к оконному стеклу - стекло показалось обжигающе ледяным, а лоб пылал. Температура. Градусника в доме не нашлось, но по ощущениям - под тридцать восемь, не меньше
Я свернулся калачиком на диване у камина, натянув поверх куртки два шерстяных пледа. Фантик тут же пристроился в ногах, прижавшись горячим плотным боком, работая живой грелкой. Всю ночь меня бросало то в ледяной озноб, то в липкий удушливый пот.
Утро пятого дня, принесло жесткое понимание: расклеиваться нельзя.
В пустом мире заболеть всерьез, поймать воспаление легких — это верная смерть. «Скорая» с мигалками не прилетит, участковый терапевт рецепт на антибиотики не выпишет. Из домашних лекарств в тумбочке нашлись только старый парацетамол да сухие таблетки от кашля со сроком годности времен палеолита.
Плюс вылезла вторая головная боль: ветряк на бане в безветренные утренние часы едва тянул зарядку аккумуляторов. Ждать у моря погоды и жечь драгоценную солярку на дизель-генератор сутками - тупик. Нужно срочно собирать второй ветрогенератор. А для него на базе отчима не хватало главного: мощного генератора ампер на сто двадцать, шкивов и пары клиновых ремней.
В поселковых ларьках этого добра не найти. Значит - только Город.
Придется снова седлать верную полуторку. Моя легковая колымага вместе с кроссовером отчима так и куковали брошенными на той заправке у въезда, но гнать порожняком бензовоз ради их эвакуации было откровенной глупостью. «ГАЗель», конечно, жрала побольше бензина и на разбитых улицах ворочалась как неповоротливый тюлень, зато в ее бортовой кузов можно было загрузить хоть целый разобранный комбайн.
Я подошел к кабине, открыл тяжелую дверь.
Стоило мне взяться за ручку, как Фантик вихрем влетел на пассажирское сиденье!
— Место! Дома сиди, сторожи! — попытался я скомандовать строго.
Кобель вжал голову в плечи, глухо заворчал, оскалил белые клыки и намертво вцепился когтями в тканевую обшивку. В глазах стоял неприкрытый первобытный ужас: «Не бросай меня!»
— Ладно, чёрт с тобой, поехали. Вдвоем веселее, — махнул я рукой, падая за руль.
До объездной трассы долетели ровно. Мотор «ГАЗелки» мягко шелестел, колеса уверенно держали дороги. Но стоило нам только выехать на широкий городской проспект, как поведение собаки изменилось на сто восемьдесят градусов.
Фантика словно подменили.
Он соскочил с сиденья, заметался по салону. Сначала попытался лапами влезть на торпеду, наглухо закрывая лобовое стекло. Потом начал судорожно царапать пластик пассажирской двери, скуля тонко и надсадно.
— Да уймись ты! Фантик, фу! — я грубо отпихнул его локтем, выравнивая вильнувшую машину.
Пес окрысился, щелкнул зубами в воздухе в сантиметре от моей щеки и зашелся диким, надрывным лаем, глядя куда-то вправо.
Впереди, за полосой чахлых тополей, показалась колоссальная коробка гипермаркета «Мега-Сити» с громадной вывеской на плоской крыше.
Кобель буквально взбесился: он с разбегу ударил мордой в боковое стекло, оставляя кровавые слюни на стекле.
«Что-то там не то. Очень сильно не то», — полоснула по нервам вспышка тревоги.
Я сбросил скорость, прижал машину к обледенелому бордюру метрах в пятидесяти от въезда на стоянку и распахнул пассажирскую дверь.
Фантик черной молнией вылетел наружу и, не разбирая дороги, с хриплым, захлебывающимся лаем рванул через сугробы к служебному крылу торгового центра.
Оставить его я не мог. Я переключения ручку коробки передач, положил ладонь на лежащую на соседнем кресле «Ксюху» и медленно покатил следом за псом...
«ГАЗель» катилась за псом на первой передаче, моя левая рука придерживала руль, а правая намертво вцепилась в рифленую рукоять «Ксюхи». Палец сам собой лег вдоль ствольной коробки, прямо над переводчиком огня.
Огромная асфальтовая пустошь перед торговым центром «Мега-Сити» была вылизана до блеска - коммунальщики вычистили снег еще до той проклятой субботы. Ни сугробов, ни брошенных тележек, ни встречных машин. Только мертвый серый плац.
Фантик вылетел из-за глухого угла разгрузочного пандуса и зашелся таким яростным, захлебывающимся лаем, от которого зазвенело в ушах.
Я вывернул руль, ударил по тормозам и выскочил из кабины «ГАЗели», даже не заглушив мотор. Предохранитель автомата щелкнул вниз на одиночный огонь.
Посреди чистого, сухого серого асфальта темнело огромное багровое пятно.
В центре этой застывающей липкой жижи ничком, подогнув под себя правую руку, лежал человек. Без шапки. Без движения.
Фантик метался вокруг неподвижного тела, вскидывал морду к затянутому свинцом небу и выл на одной тонкой, звенящей ноте. Он не подходил вплотную - боялся крови, но и бросить раненого не мог.
Ствол автомата описал дугу по темным провалам витрин второго этажа, по вентиляционным коробам на крыше. Пусто. Ветер только шуршал оторванным баннером: «Скидки до 70%».
Я подбежал, упал на одно колено прямо в мерзлую кашу на краю багровой лужи. Бросил автомат на ремне через плечо, сорвал перчатки.
Два пальца - на сонную артерию под челюстью.
Кожа ледяная, шершавая от мороза. Секунда… вторая… Толчок. Слабый, частый, сбивающийся, но живой!
— Живой, твою мать… — выдохнул я с облегчением, чувствуя, как собственное сердце ухает в пятки.
Кровь на асфальте была густой, студенистой, схваченной по краям тонкой ледяной коркой, но в самом центре пятна еще не замерзла. Значит, лежит от силы минут тридцать-сорок. Еще час на этом ветру - и остыл бы до состояния каменной туши.
Я аккуратно, стараясь не свернуть шейные позвонки, перевернул парня на спину. Тот глухо, надсадно захрипел сквозь сжатые зубы.
Лет двадцать пять - тридцать. Крепкий, сбитый, плечистый. Но лица практически не было видно за сплошной коркой грязи и спекшейся черной сукровицы. Вся правая скула и висок превратились в сине-багровое вздутое месиво, глаз заплыл наглухо. Нижняя мочка правого уха была оторвана и сиротливо свисала на тонком лоскуте кожи - именно оттуда кровь хлестала фонтаном, заливая воротник плотной куртки и грудь. Правый рукав был выдран с мясом по самый плечевой шов.
Я притащил теплую запасную куртку, брошенную на всякий случай в кабине, свернул валиком и аккуратно подсунул ему под затылок, изолируя голову от промороженного камня.
Фантик моментально всунул мокрый нос между моими руками и принялся с неистовым упорством вылизывать здоровой половине парня щеку и подбородок.
Раненый застонал, попытался отмахнуться ватной рукой, веки дрогнули:
— М-м-м-гх…
— Лежи, бродяга! Лежи, не дергайся! — гаркнул я, прижимая его плечо к асфальту. — Фантик, сидеть! Охранять!
Пес сел на задние лапы у изголовья парня, оскалил клыки в сторону пустой стоянки и глухо зарычал. Пост сдал - пост принял.
Нужны бинты, перекись, кровоостанавливающее, спирт. И срочно!
Я вскочил, вскинул «Ксюху» к бедру и рванул к главному входу гипермаркета.
Раздвижные стеклянные двери были разнесены в крошево.
Осколки триплекса с сухим стеклянным звоном хрустели под моими башмаками.
Я влетел в центральную галерею и замер.
Мама дорогая… Хан Батый в союзе с ротой пьяных десантников отдыхал в сторонке. Это был не сбор припасов. Это было бессмысленное, тупое, яростное бешенство двуногих скотов.
Полки снесены. Витрины с элитным коньяком и водкой разбиты вдребезги, по плиточному полу текли зловонные ручьи дорогого пойла вперемешку с давлеными маринованными томатами, майонезом и рассолом. Металл стоек был искорежен и вывернут наружу. Огромные рекламные щиты под потолком сбиты арматурой и болтались на силовых проводах. В нос ударила чудовищная вонь: перегар, гнилые цитрусы, закисшая капуста и откровенное собачье дерьмо. Мародерили не спеша, с размахом, уничтожая всё, что не могли унести.
Справа, за развороченной кованой решеткой, темнел красный крест сетевой аптеки.
Я перемахнул через обломки кассового стола. Здесь крушили еще злее: стеклянные витрины рецептурного отдела вынесли кувалдой, железные сейфы с сильнодействующими препаратами взрезали автогеном или тяжелым ломом - дверцы висели на одной петле, внутри зияла черная пустота. Все что было похоже на наркоту, выгребли под ноль.
Но бытовой перевязочный копеечный материал этих ублюдков не интересовал вовсе!
Под ногами, в каше из растоптанных таблеток, валялись невредимые упаковки. Я схватил опрокинутую пластиковую покупательскую корзину, вытряхнул из нее осколки и принялся остервенело сгребать добро: широкие стерильные бинты, упаковки гемостатических губок, пять пузырьков перекиси водорода, хлоргексидин, рулоны лейкопластыря, пачки ампул с кеторолом, шприцы-пятерки, жаропонижающие порошки и целые блоки мощных антибиотиков широкого спектра. Закинул до кучи пару жгутов и ножницы.
Вылетел обратно на морозный воздух через три минуты.
Парень на асфальте уже хрипел осознаннее. Глаза приоткрылись - мутные, налитые кровью белки бегали по серому небу, пытаясь зацепиться хоть за что-то. Фантик держал лапу у него на груди, придавливая к земле, и непрерывно облизывал здоровый висок.
— Тихо, боец, лежи! Сейчас штопать буду, — выдохнул я, падая на колени.
Зубами сдернул колпачок с пузырька перекиси. Плеснул щедро прямо на разорванное ухо и разбитый висок.
Жидкость зашипела, вскипая густой белой шапкой пены. Парень взвыл от дикой боли, выгнулся дугой и попытался полоснуть меня кулаком по лицу!
— Стой, дурак, свои! — я перехватил его запястье жестким замком. — Свои, говорю! Не дергайся, а то ухо отвалится к чертям!
Он замер, тяжело втягивая морозный воздух сквозь зубы. Из груди вырвался сиплый мат.
Я залепил рваный край пластырем, прижал сложенной вчетверо марлевой салфеткой и начал быстро, виток за витком, накладывать тугую давящую повязку «чепец» через подбородок вокруг затылка. Бинт быстро пропитывался розовым, но свежая кровь больше не хлестала. Перетянул узел, зафиксировал повязку.
Парень облизал потрескавшиеся, запекшиеся губы. Взгляд его наконец сфокусировался на моем лице.
— Кто… кто ты, человек?.. — прохрипел он.
— Я - Федор, — буркнул я, вытирая окровавленные пальцы снегом. — А ты кто, смертник?
— Саня… Александр, — он с трудом сглотнул, поморщился от вспышки боли в боку. — Ты… это не ты меня приложил?..
— Ага, конечно! Я сначала тебя по башке отоварил, а потом из спортивного интереса перекисью поливаю и бинтами мотаю. Встать сможешь, Саня? Асфальт тут холодный, почки на раз отстегнутся.
Кряхтя, охая и поминая всех святых вперемешку с матерной росписью, парень перевалился на четвереньки. Я подхватил его под мышки, рывком вздернул вверх. Ноги у Сани были ватными, в коленях предательски щелкало, он тяжело заваливался на правый бок - ребра явно треснули.
Кое-как, шаг за шагом, мы доволокли его до «ГАЗели». Я распахнул высокую пассажирскую дверь, подсадил парня под зад и затолкнул на широкое сиденье. Он буквально рухнул на дерматин, вытянув ноги.
Фантик с победным тявканьем запрыгнул следом, свернулся тугим клубом на резиновом коврике в ногах у раненого и положил тяжелую морду ему на ботинок, контролируя ситуацию.
Я захлопнул дверь, обошел капот, запрыгнул за баранку. Врубил печку на максимум - из дефлекторов упруго ударил обжигающий поток горячего воздуха. Достал пачку сигарет, чиркнул зажигалкой, глубоко затянулся и протянул пачку Сане.
Тот сидел, привалившись виском к заиндевевшему стеклу. Одну сигарету взял дрожащими, сбитыми в кровь пальцами, повертел в руках, но прикуривать не стал - голова кружилась так, что его ощутимо пошатывало даже на ровном месте.
— Ну? — выпустил я струю дыма в приоткрытую форточку. — Излагай. Кто тебя так разукрасил под хохлому?
Саня хрипло, криво усмехнулся разбитыми губами:
— Вид боевой оценил уже? То-то же… Короче. Приехал сегодня с утра сюда, к гиперу. Тихо все было, пусто. Зашел со служебки, набил багажник своей «ласточки» под самую крышу: тушняк, консервы рыбные, макароны, сахар, сигарет… Стою, значит, сзади, багажник пытаюсь закрыть, коробки трамбую. И тут - шорох из-за угла. Гляжу краем глаза - крадутся трое.
Он замолчал, скрипнув зубами от нахлынувшей ярости:
— Я-то, дебил наивный, сначала даже обрадовался! Люди же! Живые люди вокруг! Рот разинул, поздороваться хотел… А они без разговоров, сходу - хрясь по кумполу чем-то тяжелым! То ли трубой обернутой, то ли битой бейсбольной. Я носом в асфальт. Они навалились, давай ногами по почкам и по ребрам месить! Суки… Твари конченые!
Саня ударил кулаком по торпеде «ГАЗели»:
— Нет бы зайти внутрь - там же жратвы на три войны с китайцами, бери бесплатно, греби лопатой! Нет, нахрен! Надо подойти со спины, проломить череп и отобрать чужое! Прыгнули в мою машину, по газам - и упылили в сторону проспекта! Поубивал бы гадов своими руками!..
Он тяжело задышал, сжав бок ладонью.
Я смотрел перед собой сквозь лобовое стекло на мертвые бетонные громады торгового комплекса.
Значит, вот оно как.
Не инопланетяне. Не секретные вирусы спецслужб. Обыкновенная человеческая гниль вылезла наружу в первые же сутки безнаказанности. Стоило исчезнуть полиции, судам и камерам - и часть выживших моментально превратилась в гиен.
Саня несколько секунд сверлил меня тяжелым, немигающим взглядом единственного целого глаза:
— И что теперь делать будем, командир?
— «Будем»? — я саркастически приподнял бровь. — Я до сегодняшнего утра вообще считал, что один на шарике остался. А теперь выясняется, что нас тут целая банда потеряшек, да еще и с битами наперевес.
— Спокойно, шеф, не кипишуй, — Саня попытался развести руками. — Нас в машине сейчас двое…
Фантик снизу выдал глухой, возмущенный рык.
— Ладно, пес, трое нас! Трое! Вот я и спрашиваю по-людски: куда путь держать будем?
— Куда-куда… — я крутанул баранку, выворачивая тяжелый грузовик на проспект. — В светлое будущее, мать его за ногу. Сначала на базу, отмоем тебя, коньяком раны продезинфицируем, может быть, даже накормим. А потом будем думать, как нам зубы отрастить, чтоб нас эти звери живьем не сожрали.
Саня глянул на меня, на мою перебинтованную шею, на тяжелый бронежилет под расстегнутым бушлатом и вдруг коротко фыркнул носом.
Я покосился на его сине-фиолетовую забинтованную физиономию, на торчащие из-под повязки уши - и не выдержал.
Мы заржали.
Дико, хрипло, в голос, сотрясая стылую кабину «ГАЗели»! Это был не смех веселья — это лопалась на куски пятидневная, давящая, ледяная пружина нечеловеческого напряжения.
Фантик поддержал нас заливистым басовитым лаем.
«ГАЗель» взревела мотором и понесла нас троих обратно - на спасительную, укрепленную «Горку нищих».
До места мы долетели без приключений.
Я загнал «ГАЗель» во двор за глухие ворота, заглушил мотор и первым делом помог Сане сползти с высокой подножки. Парня по-прежнему штормило: он тяжело опирался на мое плечо, волочил правую ногу и кривился при каждом вздохе - ребра под плотной курткой явно трещали. Фантик крутился у ног, бдительно обнюхивая колеса, словно проверял, не привезли ли мы на хвосте чужаков.
На кухне я усадил бедолагу на широкий табурет у стола, чиркнул спичкой у газовой конфорки и на скорую руку сварганил двойную порцию яичницы с охотничьими колбасками.
Пока сковорода шипела, Шурик жадно, шумно глотал горячий сладкий чай прямо из большой керамической кружки, обжигая разбитые губы. С едой он расправился за три минуты – отправляя ее в рот сразу большими порциами, едва успевая жевать. Жирные калории и тепло моментально ударили в голову, выбивая наружу накопленный яд.
— Найду — своими руками глотки перегрызу этим отморозкам!.. — выпалил он, с грохотом впечатав пустую кружку в стол.
— Ты сейчас конкретно про кого? — я спокойно снял сковороду с огня.
— Про тех ублюдков с парковки! Нет бы просто зайти в зал, дверь нараспашку, бери чего хочешь! Так нет, твари, со спины подкрались, битой по затылку звезданули, машину с припасами увели! Беспредельщики конченые!
— Так, остынь малость, не кипятись, — я постучал черенком ложки по столешнице, призывая его к порядку. — И включи остатки мозгов, если их там окончательно не растрясло. Где ты их искать собрался прямо сейчас? Наугад колесить по миллионному городу на неповоротливом грузовике? Допустим сказочный вариант - наткнулся. Дальше что? Из пальца по ним стрелять будешь? «La vendetta ; un piatto che va servito freddo». Месть — это блюдо, которое жрут холодным. А главное - аргумент у тебя какой против троих с железом?
Саня прищурил целый глаз, скрипнул зубами:
— Не боись, командир, твою «Ксюху» клянчить не стану, вижу, как ты в нее вцепился. Есть у меня на примете одно железобетонное место. С десяток нормальных стволов и патронов под завязку там гарантированно лежит.
— Та-ак, — я с интересом опустился напротив него на табурет. — А вот с этого места излагай подробнее.
— К дэпсам в наш районный отдел надо наведаться, ревизию в оружейке навести.
— А почему к дэпсам? Почему не на базу Росгвардии? У спецов арсенал всяко пожирнее будет.
— Элементарно, Ватсон. Потому что я там работаю… работал, до недавнего времени, — Саня криво, горько усмехнулся, потрогав повязку на ухе. — До всей этой чертовщины инспектором дорожно-патрульной службы числился. Знаю до миллиметра, где ключи от КХО висят, у кого второй комплект в сейфе и через какую форточку во внутренний двор влезть. Плюс патрульный «УАЗ-Патриот» со спецсвязью и полным баком забрать можно.
— Понятно, — покачал я головой. — Но воевать ты в таком виде не пойдешь. Ты сейчас на воина не похож, ты похож на лешего из бурелома.
— Да знаю, командир… Переодеться не во что, куртку в клочья изодрали.
«Опять командир, — усмехнулся я про себя. — Армейская привычка субординации берет свое даже в руинах».
— Значит так, Леший, слушай вводную. Сейчас идешь в предбанник. Париться с пробитой башней и сотрясом тебе категорически нельзя - инсульт поймаешь на раз-два. Просто теплой водой смываешь грязь и кровь. А я пока подберу тебе шмотки.
Из гардероба отчима на втором этаже я вытащил тяжелый, проверенный годами камуфляжный костюм на холлофайбере. Старик берег его для дальних осенних выездов за глухарями в тайгу: ткань не шуршит, плечи усилены кордурой, ветром не продувается. Сане он пришелся почти впору - чуть широковат в плечах, но под свитер село идеально.
Через час мы сидели в гостиной у потрескивающего камина. На столе исходил паром заваренный сбор смородинового листа и чабреца. В кружки я плеснул ровно по чайной ложке отчимовского коньяка - чисто для сосудистого тонуса.
— Федь, а дальше-то что? — тихо спросил Шурик, глядя в рыжие угли. — Как выживать в этом дурдоме будем?
— До сегодняшнего полудня я думал просто: запасти еды, закопаться на базе, бросить кабель, а по весне теплицы засадить огурцами да лучком… А теперь вижу - хрен там ночевал. Придет какая-нибудь стая с дубинами и вышвырнет из этого сытого теремка. Значит, надо отращивать клыки. Такие, чтоб при одном взгляде на наш забор у любых гастролеров желание подходить отпадало наглухо.
— Золотые слова, командир. Пошли обкурим это дело? — Саня потянулся за сигаретой.
Мы вышли на высокое крыльцо. Щелкнули кремни зажигалок, сизый табачный дым поплыл в морозный воздух.
Шурик затянулся, поднял голову, огляделся по сторонам - и лицо его резко окаменело.
— Слышь, Федор… А тебя самого чисто визуально сейчас ничего вокруг не смущает? — вполголоса спросил он.
— А что должно смущать? — я окинул взглядом тихий темный сад.
— А то. Смотри со стороны. Кругом — глухая чернота и гробовая тишина на десятки километров. А у тебя в усадьбе окна сияют, как новогодняя елка, и дизель-генератор за сараем молотит на всю Ивановскую! Звук и этот свет по мерзлому воздуху разносятся верст на пять вокруг! Для любой бродячей банды мы сейчас - маяк посреди океана. На огонек сбегутся - отбиться не успеем.
Меня словно ледяной водой окатило.
«Вот тебе и лейтенант запаса, — полоснула злая мысль. — Дорвался до тепла и лампочек, расслабил булки, как гражданский ротозей».
— Прав, — коротко отрезал я, затаптывая окурок в снег. — Глаз замылился. Гасим всё к чертям.
Я сбежал со ступенек к навесу у гаража, повернул тумблер на щитке генератора.
Дизель чихнул и заглох. Яркий свет в окнах дома мгновенно погас.
Мир вокруг схлопнулся в непроглядную, ледяную смоляную тьму, накрывшую «Горку нищих» тяжелым колпаком тишины. Только мелкие колючие звезды мерцали в вышине над замерзшими березами.
Мы вернулись в дом, заперев входные все двери на все замки, и подперев для надежности тем, что под руку попалось.
Я уложил раненого Саню на диване в гостиной, накрыв ватным одеялом поверх пледа, бросил рядом снаряженную «Ксюху» и потрепал напарника по плечу:
— Спи, Леший. Завтра на рассвете берем «ГАЗель» и идем потрошить твой отдел.
— Договорились, командир… — глухо отозвался он из темноты.
Фантик улегся прямо на пороге между комнатами, вытянув черные лапы в сторону двери.
Я поднялся на холодный второй этаж, завернулся в бушлат и лег на панцирную сетку кровати, прислушиваясь к темноте.
Тишина больше не казалась мертвой. Она была затаившейся. И завтра мы должны были встретить ее во всеоружии.

ГЛАВА 3

Проснулся я от такого грохота, будто на первом этаже товарный вагон с рельсов сошел.
Сердце моментально сделало трусливый кульбит под ребрами. Не открывая глаз, я судорожно натянул ватное одеяло до самого подбородка, прислушиваясь к пустоте дома. Внизу что-то глухо звякнуло, потом протяжно заскрежетало железо по кафелю.
Чертыхаясь сквозь зубы и на ходу попадая ногами в штанины, я кубарем скатился по деревянной лестнице.
На кухне вовсю хозяйничал Саня. Картина открывалась монументальная: сложившись пополам, он чуть ли не по пояс залез внутрь распахнутого холодильника. Из угла рта на манер пиратской сигары торчала толстая вареная сосиска, а в левой руке он победно сжимал двухлитровый пакет с апельсиновым соком.
— Ты чего с утра пораньше барагозишь? — хмуро буркнул я, привалившись плечом к косяку и протирая заспанную физиономию. — Вот и пусти постороннего человека в приличный дом. Сам не выспится и хату по бревнышку раскатает.
— Чего разбухтелся-то сразу? Не видишь - люди завтрак добывают, — отозвался Шурик, даже не подумав вынуть сосиску из зубов, отчего его бас прозвучал забавно, в нос. Он выудил из недр полки шматок ветчины и наконец повернулся ко мне. — А кто-то, между прочим, с вечера даже пальцем не ткнул, где тут у него нормальная жратва лежит! Пришлось самому в твоих залежах порядок наводить.
— Между прочим, — я демонстративно щелкнул кнопкой электрочайника, который сразу зашипел, набирая обороты, — до твоего явления народу тут был образцовый заводской порядок! Банки по ранжиру, ложки по росту… И никто кастрюлями в тишине не гремел, пока кое-кто со смачным фингалом на пороге не нарисовался.
— Ага, порядок у него, стерильность прямо, — Шурик хмыкнул, насыпал в две кружки растворимого кофе и залил кипятком. Затем, вконец обнаглев, сгреб со столешницы вчерашнюю бутылку отчимовского коньяка и без всякого спроса щедро плеснул по паре бульков в обе чашки. Пододвинул одну мне, плюхнулся на табурет напротив.
— Понаставил ящиков в коридоре, ходи теперь впотьмах, пальцы о них расшибай! И вообще, командир, спасибо сказать должен. Генератор-то твой под утро сдох, солярка кончилась. Я от дубака и проснулся. Пока по сараям шарил, пока канистру нашел да в бак залил - весь соляркой провонял! Сон как рукой сняло. Решил шефу приятное сделать, стол накрыть, а в ответ - одни претензии! Так что ты мне еще за моральный ущерб должен остался.
О, дядя заговорил бойко и нагло, значит, оклемался боец. Вчера на парковке валялся синей ледышкой, а нынче уже права качает.
Да и рожа его сегодня выглядела куда бодрее. Мертвенная бледность сошла, в глазах появился веселый пацанский блеск. Если не считать белой повязки через затылок да роскошного багрово-зеленого «фонаря» на пол-лица, сошел бы за обычного работягу после бурных выходных.
— Шутка юмора принята к сведению, — я сделал глоток горячего кофе, обжигая нёбо. — Только вот кто кому должен - большой вопрос. Мы тебя, можно сказать, на помойке подобрали, отмыли, забинтовали, на диван уложили, а ты нам счет выставляешь? Совесть у ментов окончательно атрофировалась?
Саня сыто ухмыльнулся и принялся наворачивать уже третью сосиску, густо макая ее прямо в банку с ядреной горчицей.
— Слышь, конспиратор, — прищурился я, отхлебывая кофе. — А кто вчера на крыльце соловьем заливался? Мол, генератор тарахтит на три версты, база как елка горит, от отморозков тапочками не отмашемся? А сам чуть свет дернул за шнурок и снова завел шарманку на всю округу!
— Так то ж ночью, в гробовой тишине! — парировал Шурик с набитым ртом. — Ночью любой чих за километр слыхать, а сейчас ветер в ветках гуляет, да и на морозе околеть не улыбается. И вообще, мы вчера вроде конкретное дело намечали. Твоя «ГАЗель» на ходу? Оружейка моего полка нас еще ждет?
— А куда она нахрен денется, — хмыкнул я. — Дожевывай давай и на выход. Сам-то на ногах стоять можешь? Бочина не отстегнется?
— Если резко не дергаться - вполне живой. Погнали!
Пока я натягивал бушлат и башмаки, со двора донесся надсадный вой. Вышел на крыльцо: Фантик сидел у колеса «ГАЗели», колотил хвостом по мерзлой колее и орал дурниной в сторону калитки.
— Пес тоже с нами мылится? — удивился я.
— А ты попробуй его дома оставь, — хмыкнул Саня, застегивая куртку. — Он чуть дверь с петель не снял, пока я генератор заправлял.
— Ладно, если что, в кузове места на взвод хватит, прыгайте.
Кобель пулей влетел на пассажирское сиденье, Шурик со стоном вскарабкался следом, держась за бок, и мы выкатились за ворота.
— Ну, давай рассказывай, служивый, — нарушил я тишину, выруливая на пустую объездную. — Кто ты, откуда? А то вчера впотьмах толком и не поговорили.
— Да чего там тереть, — Саня отвернулся к окну, разглядывая заснеженные осины. — Местный я. Родился здесь, вырос на рабочей окраине. Отца не помню, мать тянула. После школы – армейка, ПВО. Вернулся, покрутился туда-сюда - ну и пошел в отдел ДПС, палкой полосатой махать. Ни жены, ни детей, ни кредитов. Обычный сержант. Слышь, Федь, а тебя в то самое первое утро тоже выворачивало наизнанку, будто в башку лом забили?
— Было дело, — скрипнул я зубами, вспоминая ту боль. — Думал, инсульт поймал.
— Вот и я сутки под тряпками пластом пролежал. Потом в магазин у дома сползал, тушняка наелся… А вчера дернул в гипермаркет, ну и словил подачу от троих ублюдков. Думаешь, много еще таких банд по городу шляется?
По всему выходило, что этот чертов морок долбанул по всем одинаково: мерзко, с судорогами и звоном в ушах. И если мы с Шуриком кое-как переломались и встали на ноги, то сколько еще таких же бедолаг прямо сейчас тихо доходят в темных выстуженных панельках, боясь нос высунуть за порог? А с другой стороны - те трое с парковки. Те-то оклемались мигом! И вместо того, чтобы искать своих или консервы по складам собирать, сразу сколотили стаю и взялись за биты. Безнаказанность - она почище любой водки мозги сносит. И сколько таких гнид уже делит улицы мертвого Города?
Я поделился этой мыслью вслух.
— Поживем — увидим, — после долгой паузы глухо отозвался Саня, сразу растеряв весь свой утренний гонор. — Давай, командир, решать проблемы по мере их поступления. А то от таких масштабов и так башка кругом идет.
Разговор заглох. В кабине гудела печка, с шипением обдувая нижний край лобового стекла.
Я крутил баранку, вглядываясь в пустые перекрестки. Город стоял серым монолитом. Брошенные у обочин легковушки с распахнутыми дверями, темные глазницы многоэтажек, обрывки газет, которые поземка лениво гоняла по обледенелому асфальту. Память - паскудная штука. Она упорно подсовывала картинки из прошлой жизни: гомон толпы, вечерние огни витрин, звонкий смех сестренки на ледяной горке… А реальность била по мозгам сухим стуком подвески на мерзлых кочках. Нет ничего. Всё стерто.
Но подыхать в углу от жалости к себе я не собирался. Раз уж выжил - зубами в эту жизнь вцеплюсь. Если есть трое отморозков — значит, найдутся и тридцать три, и сотни. Власти нет, ментов нет, судов нет. Вылезла всякая мразь. Поэтому прямо сейчас едем за стволами, чтобы весомый аргумент в разговоре с такими товарищами был, а там будем посмотреть.
Бетонный забор с козырьком из колючей «егозы» намертво отрезал территорию полка от мира.
Когда-то давно управление ДПС вынесли на дальний край района, к пустырям. За тридцать лет город нагнал контору, стиснул со всех сторон серыми многоэтажками-свечками, и теперь этот огороженный бетонный прямоугольник смотрелся чужеродной крепостью посреди вымороженного спальника.
Шлагбаум опущен, тяжелые стальные ворота сомкнуты, окна кирпичной будки КПП чернеют пустотой. Я свернул к глухому углу гаражей, заглушил «ГАЗель» под прикрытием трансформаторной подстанции.
Фантик в кабине мгновенно встал на лапы, прижал уши и выдал низкий, вибрирующий рык в сторону закрытого плаца.
— Сиди. Не суйся, — я коротко опустил ладонь на его лобастую голову. — Машину карауль.
Пес посмотрел исподлобья, фыркнул, но дисциплинированно лег брюхом на коврик, положив подбородок прямо на рычаг переключения передач.
Саня уже крутился у борта, придерживая рукой ноющий бок:
— Пошли, шеф. Через парадку только дураки с гранатометами ломятся.
Мы обогнули кирпичную будку. В узкой щели между забором и глухой стеной склада притаилась стальная калитка. Саня привычным, заученным до автоматизма движением сунул пальцы за водосточную трубу, нащупал там кусок изогнутой проволоки, поддел внутренний язычок задвижки. Железо сухо щелкнуло.
— Отличная работа, ты точно ДПСник, а не «медвежатник»? — хмыкнул я, протискиваясь следом.
— Годы практики, командир, — осклабился Шурик, перешагивая порог служебного крыла. — Тут половина смены через эту дыру на обед бегала, чтоб дежурному на глаза лишний раз не мозолить.
Внутри административного корпуса стоял промозглый дух казенщины: застарелая хлорка, пыль отсыревших протоколов и могильный сквозняк. Здание вымерзло начисто. Ни огонька, ни шороха, только наши шаги по кафелю отдавались под потолком гулким эхом.
Саня вел вперед как заправский сусанин. Мимо пустых кабинетов, мимо разбитой кофейной стойки, вниз по бетонным ступеням - в полуподвальный бункер. Там, в глухом тупике за тяжелой решеткой тира, взгляд уперся в двухстворчатую сейфовую броню с надписью: «Комната хранения оружия».
И тут Саня резко остановился, уставился на замок и со всего маху влепил себе ладонью по лбу.
— Твою дивизию…
— Только не говори, что ключ у генерала на даче, — тихо, но с опасным металлом в голосе произнес я, шагнув к нему вплотную.
— Хуже, — скривился Шурик, скосив глаз на повязку. — На пульте у дежурного. В пенале опечатанном. Я ж на автомате сюда попер, забыл, что электричества нет и кнопки не пашут.
— Слышь, Сусанин недоделанный, — я постучал костяшками по стальному полотну. — Мне этот сейф ломом ковырять до морковкина заговенья. Давай мухой наверх. И чтоб без фокусов.
— Стой здесь, в катакомбах не блуди, — огрызнулся он и припустил вверх по лестнице, глухо топоча подошвами по бетону.
Я остался один в темноте. Луч налобного фонаря выхватывал шершавую побелку стен, паутину на вентиляционных коробах и темные потеки на полу. В тишине монотонно и нудно, прямо на железный лист под ногами, капала ледяная вода: кап… кап… кап… Рука машинально лежала на цевье «Ксюхи». Время тянулось как резина на морозе.
Сверху донесся грохот, затем быстрый топот. Из полумрака вынырнул запыхавшийся Саня. В пальцах у него победно звенело целое кольцо тяжелых фигурных ключей.
— Скучал, шеф? На ловца и зверь бежит!
Он всадил первый бородочный ключ в нижнюю скважину, провернул с натужным хрустом. Следом второй. Ригели с сочным металлическим чавканьем втянулись внутрь двери. Саня навалился плечом, петли протяжно запели, и бронированная створка отошла в сторону.
Я шагнул через порог, повел лучом по стеллажам - и замер.
— Мать честная… — сорвалось с губ.
Помещение было забито серыми стальными пирамидами. В них ровными, плотными гребенками стояли укороченные «Ксюхи» - не две и не три, а несколько десятков. Воронение блестело тонким слоем свежего консервационного солидола. На нижних полках тяжелыми монолитами темнели зеленые деревянные цинки с патронами. В отдельном опечатанном шкафу аккуратными стопками лежали пистолеты Макарова в коричневых кожаных кобурах.
Саня расплылся в самодовольной ухмылке, оглаживая ствол ближайшего автомата:
— Ну? Что скажешь? «Преступность на дорогах области год от года растет качественно и количественно, посему личный состав обязан быть готов к пресечению любых противоправных действий!»
— Я скажу, что вы тут к войне с НАТО готовились, а не штрафы за превышение выписывали, — буркнул я, прикинув вес добра. — На кой ляд нам столько железа на двоих? Тут взвод укомплектовать можно под завязку!
— Жаба душит бросать, командир! — в голосе Шурика зазвенели нотки откровенного раскулачивателя. — Сами не заберем - завтра отморозки с улицы вынесут. Так вроде ты говорил?
— Хватай ящики с патронами, пока спина не отвалилась, — отрезал я. — Вытаскиваем во внутренний двор к свету. Там отсортируем, лишнее балластом тащить не станем.
Следующие сорок минут превратились в каторжный конвейер. Мы волокли наверх цинки, набитые патронами пять сорок пять, коробки с макаровскими девятимиллиметровыми, связки автоматов за брезентовые ремни. Дыхание сбилось, холодный воздух обжигал горло, спина под бушлатом взмокла насквозь.
Саня в какой-то момент сгрузил очередной ящик у крыльца, подогнал прямо к ступеням темно-синий служебный микроавтобус «Соболь» с белой полосой по борту и тихо растворился в недрах первого этажа.
Я выволок на рампу последнюю пачку консервантов и банок с раствором для чистки стволов, разогнул ноющую поясницу:
— Саня, ты где там застрял, мать твою?..
Дверь дежурной части распахнулась с пинка.
На пороге стояло явление.
Я выронил банку с ружейным маслом в снег.
Из проема с важным видом вышагивал Шурик. От его вчерашнего зачуханного, оборванного вида не осталось и следа. На парне был натянут новенький, с иголочки камуфляж ядовито-синей «омоновской цифры». На ногах поскрипывали тяжелые уставные берцы с черными люверсами, а на перебинтованной голове залихватски сидела форменная кепка того же колера. И всё бы ничего, но его роскошный фиолетово-зеленый бланш во всю скулу придавал этому «спецназовцу» абсолютно карикатурный, хулиганский вид!
— Отставить ржать, рядовой! — рявкнул Саня, шутливо насупив брови и картинно поправляя автоматный ремень на плече. — Уставная форма номер четыре!
Я привалился к борту «Соболя» и заржал до колик, вытирая слезы рукавом:
— Спецназ дорожного разлива, ёперный театр! Тебе в цирке выступать надо без грима! Ты в зеркало на себя глянь - чисто леший на дискотеке!
— А, по-моему, очень даже симпатишненько сидит, по фигуре, — самодовольно осклабился Саня, крутанувшись перед боковым зеркалом заднего вида. — Если б не эта раскраска под хохлому на физиономии - девки бы штабелями укладывались! На, держи, командир. Не всё ж мне одному щеголять.
Он с глухим стуком бросил мне под ноги увесистый сверток, туго перетянутый шпагатом:
— Твой размер. Там еще десяток комплектов на полках лежал, я всё подчистую сгреб. Скидывай свою засаленную робу, негоже первому человеку на районе оборванцем рассекать.
Я с сомнением пощупал ткань. Плотная, ветрозащитная, со специальной пропиткой. Через пять минут в предбаннике дежурки я уже затягивал шнурки новеньких армейских ботинок.
Форма села плотно, привычно прижав плечи. Теперь со стороны мы походили не на растерянных одиночек, а на сыгранную вооруженную группу, готовую отрывать головы любому, кто посягнет на наш периметр.
Шурик деловито захлопнул заднюю дверь «Соболя», вытер испачканные в графитке ладони о брезентовую ветошь и победно подбоченился:
— Ну всё, шеф, упаковались под самую крышу! Прыгаем по коням - и домой, к теплу и сосискам?
— Осади назад, шумахер, — я закурил, выпустив струю горького дыма в стылый воздух, и прищурился на двухэтажный кирпичный корпус. — У тебя в башке после вчерашней биты только сосиски и помещаются? А бронежилеты где? Дежурная смена у вас в одних рубашках с галстуками под пули лазила? А рации? Мы на базе через забор свистеть друг другу будем?
«Хороший все-таки парень этот Шурик, - подумал я про себя, наблюдая, как он тут же согласно кивнул, — вот только слишком уж шустрый, прет напролом. Есть перед глазами конкретная цель - надо к ней мгновенно двигаться, не замечая ничего вокруг. Кусты ли, болото ли на пути встанет - так и попрет напролом по прямой, даже не обратив внимания на то, что кусты можно аккуратно обойти, а через топкое болото сухое деревце перекинуть для безопасности». В любом случае - парень он точно не бестолковый и хваткий, что меня несказанно радовало в наших обстоятельствах.
Саня замер с приоткрытым ртом, потом смущенно почесал затылок под новенькой кепкой:
— Твоя правда, командир… Замкнуло малость. Броники в каптерке на втором этаже стопками лежали, а радиостанция в диспетчерской на пульте.
— Вот и пошли шуровать, пока светло.
Следующий час мы потратили не зря. Наша «хомячья» жадность окупилась с лихвой. Со второго этажа во двор перекочевали три десятка тяжелых кевларовых бронежилетов пятого класса защиты - с толстыми титановыми пластинами на груди и спине, способными удержать автоматную пулю с пятидесяти метров.
Из диспетчерской мы выгребли целую коробку портативных раций «Моторола» с зарядными стаканами и две мощные автомобильные станции со штыревыми антеннами на магнитах.
Но главный сюрприз ждал в дальнем закутке ремонтного бокса. Там, под верстаком, в пыльных деревянных ящиках лежали четыре тяжелых ручных гидравлических разжима-ножницы со шлангами высокого давления и насосами.
— Ни черта себе, — я провел пальцем по хромированному штоку гидроцилиндра. — С каких это пор гаишники тяжелой гидравликой разжились?
— По федеральной программе безопасности движения подогнали, — пояснил Шурик, затаскивая насос на подножку. — Чтобы при лобовых на трассе заклинившие стойки резать да людей из покореженных кузовов выкусывать.
— Золотая вещь, — кивнул я. — Таким клювиком любой амбарный замок и любую решетку перекусишь за пять секунд без всякого шума. Грузи!
Мы вернулись во внутренний двор.
Автопарк полка стоял ровными шеренгами под длинными навесами: белые «Лады Гранты», крепкие «Форды Фокусы», юркие «Солярисы» и свежие патрульные «Шкоды Октавии» с синими проблесковыми балками на крышах. Десятка три машин.
Саня подошел ко мне, тяжело дыша и прижимая ладонь к ноющему правому подреберью:
— Слышь, Федь… Давай со всех тачек бензин под ноль сольем и аккумуляторы свежие поснимаем? Чтобы чужим мародерам хрен без масла остался! Только я батареи тяжелые таскать не сдюжу - ребра стреляют так, что искры из глаз. Но клеммы ключом откручу на раз-два.
— Договорились, — хлопнул я его по плечу. — Ты крутишь - я таскаю.
Работа закипела.
Шурик с рожковым ключом на десять шел впереди, щелкал замками капотов, ловко сдергивал свинцовые клеммы и откручивал прижимные планки. Я шел следом, резиновым шлангом с грушей втягивал бензин из баков в двадцатилитровые пластиковые канистры, а затем на пупке волок тяжеленные аккумуляторы в салон «Соболя».
Руки в матерчатых перчатках закоченели от ледяного бензина, спину ломило свинцовой тяжестью, но азарт выжигало досуха.
Под весом тридцати канистр и полутора десятков свинцовых аккумуляторов рессоры «Соболя» натужно скрипнули, и корма микроавтобуса заметно просела к земле.
Закончив с последней «Шкодой», я разогнулся, подошел к центральному навесу - и замер.
Там, гордо отделившись от казенной белой мелюзги, блестел глубоким черным лаком тяжелый рамный внедорожник - «Тойота Лэнд Крузер 200». Тонированный в ноль, на широченных литых дисках, с хромированным кенгурятником и правительственными антеннами спецсвязи на крыше.
— Опа-на… — протянул я, с благоговением оглаживая теплое крыло. — А этот крейсер чьих кровей будет?
— Комполка нашего персональная карета, — усмехнулся Саня, выуживая из кармана пузатый электронный брелок с кожаной меткой. — Генеральская игрушка. Бензин под горловину, салон кожаный, вебасто, бронированная пленка на стеклах.
— Значит так, товарищ гаишник. Ты как хочешь, а я отсюда поеду исключительно на этом танке, — отрезал я, перехватывая брелок. — Я  после института все эти годы на заводе пахал, моторы перебирал, людьми руководить путался и о такой машине только в журналах читал и на картинках щупал. Считай, премия за спасение человечества.
— Базара ноль, командир. Тебе по рангу положено на представительском классе рассекать.
Оставался один логистический узел: бросать нашу верную «ГАЗель» на улице под забором было преступлением.
Я завел грузовичок, аккуратно загнал его внутрь пустого отапливаемого бокса дежурной части, поставил на ручник, закрыл ворота изнутри и навесил на кованую проушину тяжелый амбарный замок. Ключ сунул в карман.
Здесь она простоит хоть год в сухости и безопасности.
Оружие, цинки с патронами, бронежилеты и рации мы бережно перегрузили в просторный багажник «Крузака». Саня сел за баранку груженого «Соболя», а я с наслаждением опустился в глубокое кожаное кресло японского внедорожника.
Палец нажал кнопку старт-стоп. Под капотом утробно, с сытой мощью проснулся восьмицилиндровый дизель, наполнив салон ровной, едва заметной вибрацией.
Фантик на переднем пассажирском сиденье моментально устроился как барин, положив морду на мягкий подлокотник.
Тяжелые створы ворот КПП распахнулись наружу, и наша колонна из двух тяжело вооруженных машин плавно выкатилась на мертвый городской проспект.
Тяжелый внедорожник шел по мерзлому асфальту мягко, как утюг по шелку.
Дизельная восьмерка едва слышно урчала под толстым капотом, климат-контроль гнал в салон упругое, сухое тепло, а кожаное кресло держало спину так удобно, что я на пару минут почти поверил: никакого конца света нет. Просто долгий, муторный выходной. Справа на широком пассажирском месте чинно восседал Фантик, положив морду на лапы и внимательно сканируя глазами пустые перекрестки. Впереди, метрах в сорока, покачивался на рессорах синий служебный «Соболь».
Шипение в динамике автомобильной рации разорвало уютный гул салона:
— Командир, прием! Слышишь меня?
Я снял тангенту с крючка у приборной панели:
— В канале. Не фони.
— Слышь, шеф… — в голосе Шурика зазвучали хитрые, масляные нотки. — А не кажется ли тебе, что столь грандиозную войсковую операцию по экспроприации государственного имущества надо бы по-человечески отметить? Чисто для снятия постоперационного стресса?
— Отметить можно, дело благое, — усмехнулся я в усы. — Только на базе самогона нет, а отчимов коньяк мы вчера почти добили.
— Обижаешь, начальник! — радостно заржала рация. — Тут неподалеку, аккурат за старым парком, есть один специализированный бутик с такими напитками, что у олигархов слюни текут! Я на дежурстве, когда мимо него проезжал слюной захлебывался: вискарь за десять тысяч бутылка! Жаба душила даже в витрину дышать. А сегодня там, по моим оперативным данным, объявлена бессрочная акция: скидки ровно в сто процентов! Сворачиваем на Мира, быстренько затаримся элитным горючим - и на базу!
— Ладно, черт с тобой, веди, дегустатор, — пацан, как есть пацан, с улыбкой ответил я, вешая тангетку рации
«Соболь» лихо заложил крутой вираж влево, уходя с широкого проспекта на второстепенную аллею. Вековые березы и клены старого сквера обступили дорогу плотной стеной, колеса пошли взбивать свежую белую целину.
Мы проехали от силы полкилометра, когда рация не просто ожила — она истошно взвизгнула:
— Командир! Тормози, твою мать! На одиннадцать часов глянь! В сквере! 
Я вскинул взгляд влево, сквозь частокол голых стволов.
Там, метрах в семидесяти от дороги, по целине, проваливаясь почти по колено в плотный сугроб, бежала женщина. Без шапки, в распахнутом темном пальто. Ее мотало из стороны в сторону, ноги заплетались, руки судорожно хватали морозный воздух. Было видно: человек выложился до судорог, бежит на чистом животном ужасе, из последних жил.
А следом за ней, с улюлюканьем, диким гоготом и свистом, нагоняя по широкой протоптанной колее, неслась тройка.
Одеты в пестрые спортивные куртки, треники, на головах - сбитые капюшоны. Двигались размашисто, вразвалочку, с пьяной звериной ухваткой. Для них это была не погоня - для них это была веселая охота на зайца. Один на бегу размахивал куском обмотанной изолентой арматуры, второй что-то орал, задыхаясь от ржача. До беглянки им оставалось шагов двадцать. Еще секунда - зацепят за подол, повалят в наст, и живой она из этого скверика может уже и не выйдет.
Внутри у меня все заледенело. Бешенство, слепое и жесткое, ударило в виски молотом.
— Саня, перекрывай выход к аллее! Работаем! — рявкнул я в микрофон, швырнув тангенту на панель.
Руки сами рванули тяжелую баранку влево. Я втопил педаль газа в коврик. Дизель «Крузака» взревел раненым медведем, два с половиной метра бронированной стали с ходу снесли кованую секцию парковой ограды!
Удар! Хруст лопнувшего чугуна, треск бампера! Внедорожник перемахнул через бордюр, сминая молодой березняк, и вылетел на заснеженный газон, вздымая за собой двухметровые шлейфы белой пыли!
Фантик в салоне сорвался на оглушительный, захлебывающийся лай, вцепившись когтями в кожаную спинку и скаля белые клыки в лобовое стекло!
Я опустил боковое стекло, левой рукой поймал руль, а правой сдернул с соседнего кресла «Ксюху». Ствол вылетел в морозный вихрь.
Палец на автомате дернул переводчик огня вниз, до щелчка. Короткая очередь поверх крон деревьев — тра-та-та-тах!
В замкнутом пространстве парка грохот автоматных выстрелов разорвал тишину, как гром среди ясного неба. С веток градом посыпался иней.
Троица запнулась. Вожак с арматурой испуганно присел, втягивая голову в плечи. Но водка и стадное бешенство напрочь вышибли остатки инстинкта самосохранения! Они увидели, что стреляют в воздух, заржали еще громче и снова рванули к застывшей на снегу девушке!
Думать и церемониться времени уже не было!
Саня на «Соболе» срезал по диагонали через пешеходную дорожку. Микроавтобус выскочил наперерез нападающим, подняв снежную волну, и Саня на малой скорости, но с глухим, чавкающим звуком впечатал широкий металлический бампер прямо в поясницу первого ублюдка!
Тот кулем перелетел через сугроб и рухнул лицом в наст, мгновенно затихнув.
Я затормозил юзом в трех метрах от второго. Распахнул тяжелую дверь внедорожника, выкатился наружу.
Второй нападавший - мордатый, с сопливым перебитым носом - оскалился, размахнулся своей арматуриной, пытаясь достать меня через сугроб:
— Сука, завалю!..
Договорить он не успел.
Я шагнул навстречу, уклоняясь от неуклюжего замаха, и со всего размаха, вложив вес корпуса и плеча, впечатал приклад «Ксюхи» ему прямо в челюсть!
Хрустнуло. Голова парня мотнулась назад, фонтанчик кровавой слюны брызнул на снег, и он бревном рухнул под ноги, закатив глаза.
Третий - щуплый, вертлявый, в засаленной желтой куртке с оторванным карманом - оценил расклад за долю секунды. Увидев валяющихся на снегу подельников и наведенный на него черный автомат, он взвизгнул, как прищемленный поросенок, крутанулся на пятках и зайцем припустил вглубь дворов, перемахивая через метровые сугробы как заправский легкоатлет!
— Стоять, гнида! Стрелять буду! — рявкнул Саня, вывалившись из кабины «Соболя».
Он попытался сделать шаг за беглецом, но тут же согнулся пополам, зашипел от дикой боли и схватился за сломанные вчера ребра:
— У-у-у, сука… не догоню…
Желтая куртка мелькнула за трансформаторной будкой и растворилась в лабиринте панельных пятиэтажек.
— Хрен с ним, брось! — осадил я Саню, держа ствол у земли. — Не стрелять же в спину, да и так шуму много. Далеко этот заяц не убежит.
Саня, зло сплюнув под ноги, подошел к первому сбитому. Тот уже начинал шевелиться, хрипя и пытаясь поджать ноги. Наш инспектор с ментовской сноровкой наступил тяжелым берцем парню на шею, вдавливая его морду в ледяное крошево, сорвал с его же штанов брезентовый ремень и за три секунды стянул запястья за спиной до белых костяшек.
Затем проделал то же самое со вторым, у которого я прикладом расквасил переносицу:
— Очухаются - мало не покажется. Знакомые рожи, Саня? Эти тебя?
— Не, командир, первый раз эту шваль вижу, — тяжело дыша от боли в боку, прохрипел Саня. — Видать, гопота пьяная повылазила. И вот откуда только столько отморозков и швали всякой повылазило на улицы сразу после отключения света? Как будто канализацию прорвало, честное слово. Куда их?
—  А что ты, собственно, хотел, друг мой? Анархия в чистом виде, самая настоящая, первобытная… Эх… — я только безнадежно махнул рукой, понимая, что читать лекции о морали здесь некому. — В «Соболя» кидай, на канистры с соляркой, — жестко приказал я. — На базу заберем. А там и потолкуем по душам, кто такие и откуда приперлись.
Саня за шкирку, волоком по насту затащил обоих мычащих недобитков в салон микроавтобуса и с грохотом захлопнул сдвижную дверь.
В этот момент из салона «Крузака» донесся глухой, яростный удар: Фантик, которого я перед броском в рукопашную инстинктивно запер внутри, все это время со всей дури лупил лапами в тонированное стекло, требуя выпустить его в бой!
Я шагнул к внедорожнику и распахнул водительскую дверь.
Черная молния вылетела наружу, вздымая снежную крошку! Пес даже не глянул в сторону «Соболя», где за стеклом скулили связанные бандиты. Он ткнулся носом в свежую, рваную цепочку женских следов, коротко, басовито гавкнул и крупными прыжками понесся по сугробам вглубь парка - прямо к старой детской площадке, где за ржавыми качелями чернело неподвижное пятно.
— Сань, сиди на хозяйстве, карауль этих деятелей, — бросил я напарнику, захлопывая дверь внедорожника и сдергивая со спинки сиденья армейскую аптечку. — Я за девчонкой. Не дай бог околеет на таком ветру.
— Давай, шеф, я на стреме, — Саня привалился к теплому крылу «Соболя», положив ладонь на рукоять пистолета.
Снег в сквере был глубоким, нехоженым. Берцы с хрустом проваливались по щиколотку, обжигая холодом голенища через плотную ткань новых штанов. Я быстро шагал по цепочке собачьих следов, прижимая локтем пластиковый бокс автомобильной аптечки, пока Саня у дороги курил и приглядывал за запертым «Соболем».
Детская площадка на краю березовой рощи выглядела как декорация к картине судного дня: ржавая скрипучая карусель, оборванные качели и вросшая в сугроб длинная деревянная лавочка.
На ней, вжавшись в промороженные доски спиной, сидела беглянка.
Фантик крутился вокруг нее черной юлой.
Зрелище выворачивало нутро. Без шапки, в тонком сером пальто с оторванной пуговицей, она подогнула ноги под себя и обхватила колени руками. Тонкие пальцы посинели до восковой прозрачности, плечи ходили ходуном, а длинная светлая коса растрепалась, намокнув от снега на воротнике. Она не просто плакала - она задыхалась, сотрясаясь в глухом, спазматическом кашле, выхаркивая из легких ледяной воздух.
А рядом метался пес. Фантик встал передними лапами прямо на сиденье скамьи, скулил на одной звенящей тоскливой ноте и отчаянно, с собачьей мольбой вылизывал ее мокрые, соленые щеки.
Я сбавил шаг, чтобы не хрустеть снегом, снял «Ксюху» с плеча и спрятал ствол за спину.
— Тихо… Спокойно. Всё кончилось, —негромко сказал я, подходя сбоку.
Девушка вздрогнула так, будто в нее выстрелили в упор!
Она резко вскинула голову, отшатнулась, ударившись затылком о кирпичную стену бойлерной позади скамьи, и выставила вперед онемевшие ладони. В глазах - огромных, залитых слезами, с расширенными до предела зрачками - не было ни капли понимания. Там стоял чистый, первобытный, звериный страх забитой жертвы.
Взгляд ее заметался: синий омоновский камуфляж, тяжелые армейские берцы, короткий ствол автомата за моим бедром.
— Не… не надо… — сорвалось с ее губ сухим, разодранным в кровь шепотом. — Пожалуйста… не трогайте…
Она по-настоящему ждала, что сейчас начнется самое худшее. Стреляли, догнали, окружили.
— Да никто тебя не тронет, дура ты девка, — как можно мягче, но твердо произнес я, опускаясь перед ней на одно колено прямо в сугроб. — Мы тех уродов скрутили. Вон они, в машине связаны лежат. Ты меня слышишь? Глаза открой!
Она не слышала. Психика хлопнула дверью. Зубы выбивали дробь, губы посерели от холода. Еще десять минут такого шока на семиградусном морозе — и сосуды спазмируют к чертовой матери, потом сердце не запустишь.
Бить по лицу здравый смысл не позволял. Действовать надо было по-армейски жестко.
Щелкнули замки аптечки, предусмотрительно захваченную из машины, я вытащил стеклянную баночку медицинского спирта. Свернул винтовую пробку, сорвал зубами полиэтиленовую заглушку. В мерный пластиковый стаканчик плеснул грамм тридцать чистогана. Вторую ладонь запустил в карман бушлата, выудил начатую бутылку негазированной воды, разбавил на глазок - один к одному.
Запах казенного спирта и талого снега хлестнул по ноздрям.
Я жестко перехватил ее ледяное запястье. Кожа - ледышка, пальцы скрючены.
— А ну, смотри на меня! — прикрикнул я командным голосом. — Вдохни и пей! Залпом!
Она дернулась было назад, но стаканчик уже уперся ей в губы. Рефлекс сработал вперед рассудка - горло судорожно сжалось, делая два жадных глотка.
Секунда тишины - и ее скрутило!
Таня закашлялась надрывно, до слез, согнулась к коленям, судорожно замахала руками, выплевывая остатки огненного пойла на снег:
— А-а-а-гх!.. Жжет… дышать… не могу…
— Пей воду, живо! — я сунул ей горлышко пластиковой бутылки прямо в зубы.
Она схватилась за пластик обеими руками, сделала три огромных судорожных глотка. Спирт пробил желудок огненным шаром, кровь толчком ударила в виски. Стеклянный, безумный ступор в глазах треснул, уступая место боли и возвращающемуся сознанию. По впалым бледным щекам медленно поползли розовые пятна.
Она судорожно втянула носом морозный воздух, шмыгнула, опустила руки и наконец-то посмотрела мне прямо в лицо - осознанно, тяжело, по-человечески.
Фантик тут же просунул морду снизу, положив тяжелый теплый подбородок ей на колени, и громко, умиротворенно заурчал.
Таня машинально опустила пальцы на его жесткую шерсть. Пес не шевелился, отдавая тепло.
— Кто… кто вы?.. — сипло, сдавленно спросила она, не отрывая взгляда от моих глаз. — Зачем камуфляж?.. Вы военные?..
— Какие к черту, военные, я – мастер на заводе, — выдохнул я, пряча бутылку обратно в чемоданчик. — Федором меня зовут. А вон там у дороги - Саня, сержант ДПС бывший. Это его форма. Мы тебя у тех выродков отбили. Никто к тебе больше не прикоснется, поняла? Всё. Кончилась охота.
Она закрыла глаза. Слезы снова потекли по щекам, но это были уже другие слезы - отпускающего, выматывающего напряжения.
— Я… я Таня… — выговорила она, комкая мокрый край пальто.
— Вот и познакомились, доктор Таня, — я протянул ей руку в плотной перчатке. — А теперь кончай морозить ноги на железе. Вставай. У нас в машинах печки на полную жарят, а дома - камин и горячий чай. Дойдешь сама или на закорки взвалить?
Она несмело оперлась о мою ладонь. Ноги в тонких осенних сапожках задрожали, колени подломились, но я подхватил ее под мышки, не давая осесть в наст.
— Держись за меня, не упадешь.
Фантик победно гавкнул и припустил вперед по протоптанной колее, показывая дорогу.
Мы медленно, шаг за шагом, выбрались к обочине. Саня при виде девушки быстро затушил окурок о подошву, смущенно одернул бронежилет и распахнул заднюю дверь теплого «Крузака».
— Прошу на борт, барышня, — буркнул он без привычного ерничанья, оглядев ее мокрое пальто. — В салоне жара, отогреетесь.
Таня тяжело опустилась на широкое кожаное сиденье, подтянула ноги и закрыла лицо руками, прячась от сквозняка. Фантик мгновенно взлетел следом, улегся на коврик в ногах и намертво прижал ее сапоги своим горячим боком.
Я захлопнул дверь, подошел к напарнику:
— Твои соколы в «Соболе» живы?
— Мычат, — сплюнул Саня. — Очухались гады.
— По коням. Уходим на «Горку». Хватит на сегодня городской романтики.
Ворота усадьбы с глухим скрежетом захлопнулись за «Крузаком».
Первым делом мы с Саней разобрались с грузом в «Соболе». Двух связанных по рукам и ногам отморозков, хрипящих сквозь кляпы, напарник выволок за шкирку и без лишних церемоний спустил по крутой лестнице в бетонированный подвал соседского недостроя. Тяжелая крышка люка легла на место, на проушины встал пудовый амбарный замок. До утра протрезвеют, а там потолкуем.
В доме было жарко. Чугунная сковорода с тушеной картошкой и остатками колбасы приятно скворчала на газовой плите.
Шурик работал челюстями как отбойный молоток, сметая порцию за порцией и всем своим независимым видом транслируя: рядовые милицейские будни, ничего особенного. Я молча хлебал крепкий чай, а Таня сидела напротив, не сняв даже заляпанного грязью пальто. Она лишь вяло, через силу, ковыряла алюминиевой вилкой остывающий кусок картофелины, глядя в клеенку мертвым, остановившимся взглядом.
Тишина звенела так, что ныло в ушах. И вдруг плотину прорвало.
— Что вокруг происходит?! — ее голос сорвался на визг, вилка со звоном полетела на пол. — Где мы?! Что с нами будет?! Когда весь этот ад кончится?!
Вопросы посыпались с такой яростной пулеметной частотой, что я понял: еще секунда - и начнется дикая, неуправляемая бабская истерика. А выть на луну мне сейчас и самому хотелось не меньше.
— Стоп! — я со всей силы припечатал ладонь по столу так, что подскочили кружки. — А ну, тихо! Вдохни и выдохни!
Она замерла с открытым ртом, испуганно моргая полными слез глазами.
— Давай по пунктам раскладывать, — жестко, отсекая сопли, заговорил я. — Вопрос первый: кто мы такие? Ответ: ты, я и Шурик. Плюс кобель под столом. На этом список живых существ в обозримом пространстве заканчивается. Всяких отморозков не считаем! Вопрос второй: где мы? Мы в автономном доме с печью, едой и колодцем. Здесь безопасно. А теперь главное: что случилось? Мой честный ответ - хрен его знает! Пять дней назад город просто вымер. Куда делись сотни тысяч людей - я не ведаю. Шурик, ты со своей ментовской колокольни что-то знаешь?
— Глухо, как в танке… — буркнул Саня, отвел глаза, резко отодвинул пустую тарелку и поспешил уйти в гостиную, избегая тяжелого разговора.
Подбородок Тани предательски задрожал, плечи снова пошли ходуном.
— Так, подруга, уговор был - без сырости, — я поднялся к навесному шкафчику, вытащил пузырек настойки пустырника и щедро, капель сорок, плеснул в стакан с водой. — На, выпей.
Она покорно выпила горькую муть, закашлялась, шумно высморкалась в бумажную салфетку. Зеленый травяной осадок притупил острие паники.
— Несколько дней я просто сидела дома… взаперти, — тихо, глядя в стол, заговорила она; голос всё ещё дрожал, но горький пустырник уже притупил острую панику. — Боялась нос высунуть. Впадала в какое-то забытье, спала, просыпалась… думала, это дурной сон, кошмар, и вот-вот радио заговорит. А вокруг - мертвая тишина. Сегодня проснулась оттого, что зубы стучат: батареи ледяные, пар изо рта идет. Воды нет, в чайнике пусто. В квартире стало страшнее, чем на улице. Вот и решилась выйти… А тут эти трое из-за угла. Начали свистеть, кричать гадости, хватали за рукав… Я побежала. А потом из сугробов вылетели ваши машины, автоматная пальба… Я вас увидела - в военной форме, с автоматами - и подумала: всё, конец. Бандиты.
Она замолчала, комкая в кулаке бумажную салфетку.
— Понятная картина, — я вздохнул и аккуратно убрал аптечный пузырек обратно в шкаф. — Значит, морок этот всех одинаково накрыл: тишина, ледяные трубы и ощущение, что тебя живьем закопали. Шурика вот вчера у торгового центра битой чуть не прибили, едва в чувство привели. Так что страх твой понятен. Но здесь бояться нечего.
Таня медленно подняла глаза. Взгляд её скользнул по кухне, задержался на прислоненной к дверному косяку «Ксюхе» с потертым воронением, затем перешел на тяжелый бронежилет, брошенный мной на лавку. В зрачках снова мелькнула настороженность.
— А… оружие зачем? — тихо спросила она, кивнув на автомат. — Вы же говорите, что людей почти не осталось. От кого вы отгораживаетесь?
Я присел напротив нее на табурет, положил тяжелые, шершавые от заводской работы ладони на стол и посмотрел ей прямо в переносицу:
— От тех самых, Таня, от кого ты полтора часа назад по сугробам удирала. Город пустой, милиции нет, судов нет. Те, кто послабее, сидят по щелям, как ты сидела. А те, у кого и совести никогда не было, да еще и тормоза отказали, сбиваются в стаи. Жрать-то всем хочется. Мы этот дом обустроили: тут есть тепло, газ, свет от генератора, запас круп. Для любого бродячего сброда наша «Горка» - лакомый кусок. И если мы не покажем зубы - нас просто вышвырнут на мороз и закопают за забором.
Она побледнела, вжав голову в плечи:
— Значит… вы тоже забираете чужое?
— Я беру то, что брошено гнить, — без тени вины отрезал я, как привык говорить со своими мужиками в цеху. — Если на складе стоят тонны тушенки, которые через месяц отсыреют и покроются плесенью, а в городе замерзают и голодают живые люди — это не грабеж, Таня. Это вопрос физического выживания. Либо ты берешь консервы и живешь, либо гордо подыхаешь от дистрофии на холодном линолеуме. Я выбираю жить. И тебя сюда привез не для того, чтобы ты от голода загибалась.
Таня опустила глаза, тяжело обдумывая мои слова. Возразить ей было нечего - сытая картошка на тарелке и тепло от печи говорили убедительнее любых моральных кодексов.
— Поэтому в нашей маленькой бригаде правила простые, — продолжил я спокойным тоном мастера. — На шее никто ни у кого не сидит, каждый занят делом. Мы с Шуриком держим внешний контур, возим все необходимое, обустраиваем жилище. Ты – на хозяйстве. В машине лежит укороченный автомат. Новенький, в заводской смазке. Он будет твоим. Или тебе пистолет лучше?
— Моим?.. — она испуганно отшатнулась к стене. — Нет… я не смогу… я никогда в руках ружья не держала!
— Научишься, — жестко оборвал я. — Пальцы есть, глаза на месте. Я покажу, как снимать с предохранителя и куда нажимать. Стрелять в людей тебя никто прямо завтра не заставляет. Но если мы с напарником уйдем в рейс, а в калитку начнут ломиться чужаки с монтировками - ты не должна скулить на лавочке. Ты должна подойти к окну второго этажа и высадить очередь в забор, чтобы у них штаны промокли. Поняла меня?
Таня медленно, через силу сглотнула и едва заметно кивнула:
— Поняла…
— Вот и договорились. А теперь - отбой. Вопросы на сегодня закрыты, мозг у всех набекрень.
Она робко встала из-за стола, кутаясь в помятое пальто. Я зажег мощный диодный фонарь и повел её по скрипучей деревянной лестнице на второй этаж.
— Располагайся здесь, — я толкнул дверь в угловую спальню с широкой кроватью под толстым ватным покрывалом. — Тут спальня моей матери была. Теплее всего в доме, труба от камина как раз через стену проходит. Свет стационарный я сюда еще не кинул, руки не дошли, так что пока перебьешься с фонариком. Дверь изнутри защелкни, если боишься. Никто к тебе ломиться не станет.
Она сделала шаг в комнату, подошла к деревянному косяку и вдруг замерла. Повернулась ко мне, пристально, с какой-то щемящей, отчаянной тоской вглядываясь в лицо:
— А ты… сам-то женат, Федор?
Вопрос хлестнул наотмашь. В памяти мгновенно всколыхнулась вся застарелая муть: крики в суде, холодная казенная бумага о разводе, пустая квартира…
— Был, — глухо уронил я, отводя луч фонаря в пол. — Год назад всё прахом пошло. В прошлой жизни.
— А у меня через две недели свадьба должна была быть… — прошептала она; голос её надломился, в глазах снова заблестели слезы. — Настоящая. С гостями, с музыкой… Платье белое в шкафу в чехле висит. Так и осталось…
Она бессильно опустилась на край кровати, сгорбившись и глядя в темный угол.
Сказать на это было нечего. Любое утешение сейчас прозвучало бы дешевой фальшью. Прошлого больше не существовало ни для нее, ни для меня.
— Спи, Таня, — тихо сказал я. — Утро вечера мудренее.
Прикрыв за собой дубовую дверь, я тяжело спустился вниз...
В гостиной меня ждал сюрприз. На широком мягком диване у камина уже вовсю раскинулся Шурик, укутавшись ватным одеялом до самого подбородка. На полу сиротливо стояла моя старая, скрипучая армейская раскладушка.
— Опа-на, — я остановился посреди комнаты. — А совесть где ночевала?
— Спит уже, командир, — донесся из-под шерсти хитрый, наглый голос. — Я ветеран вчерашних городских боев, контуженный и побитый. Мне ортопедический режим положен по закону о полиции! Слышь, а как тебе барышня чисто визуально? Огонь же девка!
— Не понял, ты же, вроде как, крепко спал минуту назад и даже храпел на весь дом — проворчал я, укладываясь.
— Не, ну а если серьезно, без дураков, как она тебе чисто визуально?
— Саня, ты издеваешься надо мной сейчас, что ли, на ночь глядя? Какая, к чертям собачьим, девушка, какие бабы?! У меня сейчас голова совершенно другим забита под самый завязку, выжить бы как-то, некогда нам тут в любовь и романтику играть!
— Эт хорошо… — удовлетворенно протянул он, пряча улыбку под одеялом. — В смысле… раз лично ты абсолютно не против — тогда я, пожалуй, сам за ней приударю на досуге. Девушка - просто огонь, фигуристая, симпатичная, прямо полностью в моем вкусе, люблю таких характерных.
— Слушай ты, Казанова недоделанный, полиция нравов, — я со вздохом перевернулся на жесткий бок раскладушки. — Делай на досуге всё, что твоей дурной голове угодно, только прямо сейчас - спать! И чтоб ни звука мне больше! А то сегодня здесь на полу спать будешь у порога!
— Ути-пути, какие мы нежные и ранимые командиры пошли, слова им не скажи, — тихо донеслось из его угла.
— Ну все, блин, Шурик! Держись у меня! Отыграюсь я на тебе по полной программе за всё твое поведение! Но строго завтра, на свежую голову. А сейчас - всем спать, команда «отбой»!
— А что вообще будет завтра, Федь? — уже совершенно серьезно, тихо спросил Саня после долгой паузы, устроившись на раскладушке и глядя на угасающие угли камина.
Я глубоко вздохнул, закрывая глаза.
— День будет, Шурик. Еще один очень длинный, долбаный и непредсказуемый день нашей новой жизни.

ГЛАВА 4

Раскладушка мстила за каждую сэкономленную пружину. Поясницу ломило так, будто меня полночи катали на сухом бревне, а в лопатку уперлась железная распорка.
Я с кряхтением сел, свесив босые ноги на прохладные доски пола.
В доме было тепло. Дровишки в камине мерно потрескивали, распространяя по дому уютное сухое тепло, но главное - воздух. Впервые за всю эту проклятую неделю по комнатам плыл не застарелый дух стылой пыли, пота и безнадеги, а густой, сытый дух нормальной домашней кухни…
Я натянул штаны, сунул ноги в стоптанные чуни и поплелся в сторону кухни, да так и застыл на пороге с отвисшей челюстью.
Таня вовсю хлопотала у плиты. В кастрюльках и сковородках что-то аппетитно булькало и скворчало. Саня крутился рядышком, изображая усердного помощника, подсовывая тарелки и разве что хвостом не виляя. Идиллия, ёк-макарёк! На меня они со своей кулинарией даже внимания не обратили. Стараясь не выдать себя и не спугнуть момент, я невольно засмотрелся.
А посмотреть было на что!
На вид барышне было лет двадцать пять, от силы двадцать семь. Светлые волосы, заплетенные в толстую косу, доходили почти до середины спины, а фигурка - мечта скульптора. Та самая Венера, которая Милосская, от зависти повесилась бы на первом же суку! Лица я разглядеть пока не мог, любуясь со спины, но грация, с которой она управлялась со сковородками, завораживала: ни одного лишнего движения.
Надо отдать девчонке должное. Не сбежала, не забилась в угол со слезами, а нашла в себе силы, собралась и занялась делом. Верно говорят: лучшее лекарство от любой хандры — это работа.
Неизвестно, сколько бы я так простоял, наслаждаясь живой картиной, если бы не Фантик. Пес, хвостатый предатель, радостно гавкнул и бросился ко мне, с размаху тычась мокрым носом в колени.
Таня обернулась и тут же густо залилась краской, застигнутая врасплох.
Ну вылитая Настенька из сказки «Морозко»! Да и внешне - один в один. Даже в голове не укладывалось, как из вчерашнего заплаканного чудища, напоминавшего гибрид кикиморы, бабы-яги и водяного, ревущего посреди заснеженного парка, за одну ночь получилась эдакая Василиса Прекрасная!
— Что у нас на завтрак, красавица? — спросил я, отлипая от косяка. — Как спалось?
— Привет. Нормально, — тихо ответила она, опуская глаза.
«Ага, нормально, рассказывай сказки». Глаза красные, припухшие - видать, полночи в подушку беззвучно проревела. Но держится молодцом, спину ровно держит. Жалость к себе - верный путь к поражению. Вслух я этого, понятное дело, говорить не стал:
— Как осваиваешься? Чем помочь, подсказать чего?
— Спасибо, не нужно. Александр мне уже всё показал и рассказал.
— Вот и славно. Нашему шустрому Александру отдельная премия в приказ, — я шагнул к столу. — Кормить-то начальника будут?
Ну Саня, наш пострел и тут поспел!
— Будут, будут, — Санек встал поперек прохода, вытирая руки полотенцем. — Только сначала марш умываться и зубы драить! Развели тут анархию и антисанитарию.
Вот это поворот. Но вместо того, чтобы взбунтоваться и поставить обнаглевшего товарища на место, я молча и безропотно побрел в сторону санузла.
— И кстати! — победно донеслось мне вдогонку. — Завтрак, обед и ужин теперь подаются в гостиной за большим столом! Так Танюша решила. Не благодари, шеф, просто смирись!
Ну знаете, это уже натуральный рейдерский захват власти в отдельно взятой усадьбе! Первым порывом было рявкнуть на самоуправцев и выставить обоих за порог на мороз, но замаячившая перспектива регулярно трескать горячую домашнюю стряпню быстро свернула мою начальственную гордыню в трубочку. Да хоть на чердаке на коленке подавайте, лишь бы самому у сковородок не корячиться.
Спорить из-за тарелки горячего сала было выше моих сил. Я доковылял до санузла, плеснул ледяной водой из крана в морду, яростно потер щеки куском ядреного мыла.
В гостиной и правда случился переворот.
Пепел у камина выметен под чистую. Плед на диване сложен уголком к уголку. А мои засаленные вчерашние носки и теплая кофта, с вечера брошенные в угол на пол, обнаружились аккуратной стопкой на спинке стула. Появилась женщина - и холостяцкая берлога за два часа дала трещину.
Я опустился в кресло. Таня как раз занесла тяжелый эмалированный поднос: горка обжаренного белого хлеба с колбасой, тарелка с солеными огурцами и две большие кружки с крепким чаем.
— Шурик, — я откусил хрустящий ломоть, прищурившись на напарника. — А наши вчерашние пассажиры в соседском недострое еще ласты не склеили?
— С чего бы им склеить, — хмыкнул Саня, набивая рот колбасой. — Сидят в бетонном погребе, как мыши под веником. Руки стянуты, глаза шарфом перемотал, чтоб планировку не срисовали. Воды я им с утра полторашку сунул. Мычат, жить хотят.
— И что дальше? — Таня замерла с чайником в руках, глядя на нас обоих. — Что с ними будет?
— Что будет, — Саня пожал плечами, и лицо его в секунду огрубело, потеряв всю клоунаду. — Вывести в овраг за сараями да пустить по девять граммов в затылок. Земля чище станет.
Таня с грохотом поставила чайник на деревянную подставку, побледнев до синевы:
— Саша! Ты с ума сошел?! Они же живые люди!
— Люди?! — Шурик даже не повысил голос, но от его тона повеяло могильным сквозняком. — Ты сама вчера от этих «людей» по кустам на карачках ползла! Напомнить, что они орали, пока за тобой по сугробам гнали? Или сама сообразишь, где бы тебя сейчас закапывали, если б мы колесами забор не снесли? Нашла кого жалеть!
— Все равно… нельзя так! — она повернулась ко мне, сжимая кулаки. — Федор, скажи ему! Мы же не звери!
— А ну цыц! Оба! — рявкнул я так, что на столе звякнули ложки. — Базар прекратили.
Фантик под лавкой испуганно прижал уши.
— Саня, хотел бы к стенке ставить - надо было там, в сквере валить, пока горячие лежали. А приволок на базу - изволь голову включать, а не палец на спуске чесать. Таня, сопли утри. Палачей тут нет, но и санаторий для ублюдков открывать никто не нанимался.
Я встал, подошел к настенному шкафчику, достал вчерашний недопитый коньяк и плеснул щедрую порцию себе в чашку, проигнорировав укоризненный Танин взгляд. Горячая горечь обожгла горло.
— Значит, слушай мой расклад, — сказал я, возвращаясь за стол. — Кормить дармоедов нечем и незачем. Отпустить просто так - через три часа приведут сюда всю свою свору с ломами. Сейчас идем в подвал и трясем из них всё до последней капли: кто такие, сколько их в городе, где схроны. А дальше решим. Таня - дверь на засов, из дома ни ногой. Фантик, охранять!
Пес басовито рыкнул.
— Пошли, Леший, — я накинул бушлат. — Поглядим на твоих арестантов.
Снег между участками лежал плотным, нетронутым ковром. Мы шагали след в след, огибая глухие заборы из профнастила.
У меня за спиной на ремне висел укороченный автомат, Шурик шагал чуть впереди, сунув руки в карманы куртки и то и дело кривясь, когда нога неловко проваливалась в наст - отбитые ребра давали о себе знать при каждом глубоком вздохе.
— Уверен, что не выставили дверь? — спросил я, щурясь от яркого солнца.
— Обижаешь, шеф. Подвал там знатный, монолитный, строили, видимо под что-то грандиозное, да бросили. Окон нет, дверь железная, из тройки сварена. Разве что дубак собачий, но этим деятелям остыть полезно.
Недострой стоял через два участка от дома отчима: серые блоки, пустые оконные проемы первого этажа, забитые горбылем, и крутая бетонная лестница, уходящая в цоколь.
Саня спустился первым, счистил подошвой снег с порога, вставил ключ в навесной амбарный замок. Дужка со щелчком выскочила из гнезда. Саня налег плечом на металлическую створку, петли протяжно взвизгнули, и дверь отошла внутрь.
Из черного проема нам в лицо пахнуло таким смрадом, что я невольно отшатнулся. Тяжелая смесь сырого цемента, застарелого кислого перегара, грязного тряпья и человеческих испражнений стояла в воздухе плотной стеной.
Шурик включил диодный фонарь. Белый широкий луч разрезал тьму, полоснув по бетонному полу, заваленному битым кирпичом и досками.
В дальнем углу, заржавленной чугунной трубой, зашевелились темные кучи.
Едва свет полоснул по глазам, сидевший ближе здоровяк с перебинтованной грязной тряпкой мордой взвыл, вскочил на четвереньки и с хрипом бросился прямо на нас к выходу! Руки у него были намертво стянуты за спиной его же брезентовым ремнем, но дури от страха и злости хватало с избытком.
Саня даже не дернулся. Он просто шагнул навстречу и с короткого замаха всадил тяжелый армейский ботинок прямо под дых нападающему!
Звук получился глухой, чавкающий. Парень захлебнулся собственным криком, сложился пополам и кулем рухнул в пыль, судорожно заскребя носками по бетону. Второй, увидев это, мгновенно вжался спиной в угол, зажмурился и застучал зубами.
— Вы… вы кто такие, суки?! — засипел лежащий, выворачивая разбитую физиономию к свету. — За что?!
Это был мой вчерашний «клиент», поймавший прикладом в зубы возле сквера. Нос его распух до размеров баклажана, из ноздрей запеклись две черные корки, верхняя губа лопнула.
— Как считаешь, Шурик, — я опёрся плечом о холодный косяк, не опуская ствол, — клиенты созрели для нормального разговора или пусть еще до вечера померзнут?
— По-моему, шеф, у них в башке еще сквозняк гуляет, — Саня вытащил из кармана складной нож, с сухим щелчком выкинул лезвие и присел на корточки перед лежащим.
— Вы не имеете права! — вдруг подал голос второй из угла — долговязый, в драной болоньевой куртке, с огромным фиолетовым заплывом под глазом. — Это беспредел!
Саня медленно повернул голову в его сторону. Взгляд у нашего парня стал таким пустым и холодным, что у меня внутри шевельнулось нехорошее предчувствие.
— Права, говоришь? — тихо, почти ласково переспросил Шурик. — О правах вспомнил, гнида? А когда вы вчера девчонку в сквере загоняли, как зайца, вы про какие статьи думали?
— А тебе не насрать? — вдруг окрысился мордатый с пола, злобно харкнув темной слюной под ноги. — Кто она тебе вообще? Сестра? Баба твоя? Ну попользовались бы малехо втроем, не треснула бы! Как знать, может и добавки бы еще попросила…
У Сани сорвало резьбу. Мгновенно. Начисто.
— Мразь!..
Нож выпал из его руки. Шурик коршуном метнулся вперед, навалился коленом на грудь ублюдка и начал методично, с глухим остервенением вбивать кулаки в его распухшую рожу!
Удар! Еще удар! Хрястнул хрящ, голова парня со стуком отлетала о бетонный пол. Парень завыл, захлебываясь кровью, попытался свернуться калачиком, но Саня уже вскочил на ноги и принялся остервенело вбивать носки ботинок ему в ребра, в плечи, в затылок!
— Назад! Шурик, мать твою, назад! — я бросился вперед, намертво перехватил Саню поперек груди и рванул на себя.
Он вырывался с дикой силой, хрипел, глаза были налиты кровью, изо рта летела пена:
— Пусти, шеф! Суку эту раздавлю прямо здесь! Земля чище станет!..
— Остынь, говорю! — я с силой впечатал его спиной в сырую стену у выхода, заглядывая прямо в бешеные зрачки. — Кончишь его - ничего не узнаем! Сядь на ящик и дыши! Дыши, Леший!
Шурик тяжело, со свистом втянул носом холодный воздух, сплюнул и медленно осел на деревянный ящик у порога, сжимая разбитые в кровь костяшки.
Мордатый в углу тихо скулил, поджав колени к подбородку и пуская кровавые пузыри. С этим разговор был окончен.
Я шагнул ко второму. Парень вжался в угол так, будто хотел раствориться в кирпичной кладке. Руки у него ходили ходуном, губы посинели.
— Теперь ты, — негромко сказал я, направляя луч фонаря прямо ему в переносицу. — Кто? Откуда? Сколько вас в городе? И учти: если соврешь хоть в одном слове - я отойду в сторонку и отдам вас Сане. До утра вы оба не доживете.
— Не надо… мужик, не надо, я всё скажу! — затараторил он срывающимся голосом, давясь словами. — Мы студенты с политеха… Я и Никитос… который сбежал вчера! Мы с прошлой пятницы на вписке бухали, человек десять было. Утром проснулись - башка гудит, в ушах звон, а в квартире только мы вдвоем остались! Все пропали! Ни пацанов, ни девок… Мы думали, разошлись все.
— Ближе к делу, — оборвал я.
— Пошли за пивом в круглосуточный - на улице никого! Машины брошены! Двери в магаз выбиты! В торговом зале к нам вот этот прибился, — он ткнул дрожащим подбородком в сторону мычащего напарника. — У него колеса были, наркота какая-то… Ну мы и зависли дальше на хате. Жратва на халяву, бухло рекой, никто не гоняет… Вчера опять вышли за добавкой, видим - девчонка идет. Трезвая, с сумкой… Этот и ляпнул: мол, пойдем, поразвлечемся, один хрен ментов нет… Мы-то под таблами были, клянусь! Мозгов вообще не было!..
— Где вписка? Адрес!
— Комсомольская, сорок два, квартира шестнадцать, второй этаж! — выпалил он, даже не запинаясь.
— Еще кто-то с вами есть? Оружие? Огнестрел?
— Нету! Клянусь, нету! Только Никитос сбежал, он туда по-любому рванул! Больше никого не знаем, мы из района почти не вылезали!..
Я посмотрел на парня. Он не врал - страх вывернул его наизнанку, до самого донышка. Обычная малолетняя падаль, которая в мирное время боялась контролера в трамвае, а почуяв безнаказанность, моментально спустила тормоза.
— Сидеть тихо, — бросил я. — Пикнете - закопаю здесь же.
Мы поднялись по лестнице наверх. Саня захлопнул тяжелую дверь, вогнал засов и с силой впечатал кулак в промерзший кирпич стены:
— Твари конченые… Шеф, давай я их кончу прямо в этом погребе? Рука не дрогнет! Такие не исправляются!
— Не исправляются, — согласился я, закуривая на ледяном ветру. — Но палачами мы в этом доме становиться не будем. Руки замараешь - потом всю жизнь отмываться устанешь. Есть другое решение.
Саня зло сплюнул под ноги, сжимая челюсти:
— Какое?
— Бери «Соболь». Пакуем этих деятелей, завязываем глаза и везешь их хошь на север, хошь на юг, подальше отсюда, в общем, километров за семьдесят-сто, в самую глухомань. Выкинешь в брошенной деревне без связи и бензина. Хотят жить - пусть пешком выгребают, на подножном корму. Справишься?
Шурик криво усмехнулся разбитыми губами:
— Справлюсь, шеф. Легко.
Упаковывали мы их без жалости, но на совесть.
Стянули обоим локти за спиной капроновым шнуром, поверх накинули еще по паре мотков старой проволоки, чтобы не вздумали дергаться на ходу. На глаза Саня натянул им по плотной черной шапке до самого подбородка, перетянув скотчем.
Мордатый хрипел, волоча ноги по бетонным ступеням, второй молча всхлипывал, боясь лишний раз вздохнуть. Мы выволокли обоих наружу, закинули в грузовой отсек «Соболя» прямо на резиновый коврик между запасными канистрами и с грохотом захлопнули задние распашные двери.
Саня запрыгнул за руль, опустил боковое стекло и высунул обветренное лицо:
— Далеко не уходи, шеф. Я по трассе педаль вдавлю, часа через три-четыре обернусь.
— Не гони, — осадил я его. — Дорога мерзлая, на кочке крутанет - собирать потом кости в кювете некому. Высади в первой же глухой деревне за постом и сразу обратно. Оружие под рукой держи.
— Сделаем в лучшем виде.
Микроавтобус взревел, вздымая из-под шипованных колес снежную крошку, и споро покатил вниз по грунтовке в сторону объездной трассы.
Я проводил машину взглядом, пока синий кузов не скрылся за осинником, и не спеша побрел к дому.
Заходить внутрь сразу не захотелось. Сквозь чисто вымытое окно кухни я увидел Таню: она стояла у стола, расставляя по полкам сухие чистые тарелки, и тихонько напевала себе под нос какой-то незатейливый мотив. Девчонка отчаянно цеплялась за тряпки, посуду и мыло, пытаясь выскрести из памяти вчерашний ад в сквере.
Тащить в этот хрупкий, только что родившийся уют вонь подвального смрада, кровь на костяшках и злую муть после допроса было нельзя.
Я свернул к бане, снял с крюка навесной замок и шагнул в предбанник.
Здесь пахло сухой сосновой вагонкой, березовыми вениками и застывшей сажей. Настоящее убежище.
Первым делом я открыл чугунную дверцу печи, выгреб старый серый пепел совком в ведро. Наколол щепы, уложил колодцем сухие березовые чурбаки, сунул под них клочок бересты и чиркнул зажигалкой. Огонь жадно лизнул белую кору, затрещал, и тяга с глухим, сытым гулом потянула дым в трубу.
Пока печь разгоралась, я проверил бак: насос от ветряка накачал воду исправно, уровень стоял под крышку.
Через час камни в каменке раскалились до малинового свечения, а металл печи начал тихонько пощелкивать от жара.
Я скинул пропахший порохом и чужим страхом камуфляж, бросил его в угол и шагнул в парную.
Густой, плотный жар обрушился на плечи, будто тяжелое ватное одеяло. Я плеснул ковш горячей воды на раскаленные булыжники - камни взорвались сухим, яростным шипением, и волна крутого пара опустилась сверху.
В голове наконец-то прояснилось.
Все эти дни - от первого жуткого звона в ушах до вчерашней стрельбы в сквере - я жил словно на автопилоте, сжимая зубы и делая то, что требовала минута: найти солярку, запереть ворота, скрутить мародеров. Но мир рухнул окончательно. Никаких властей не появится, помощи ждать неоткуда.
Теперь всё держалось только на нас самих: на этом кирпичном заборе, на запасе патронов в подвале, на банках тушенки и на том, сможем ли мы остаться людьми среди стай озверевшей падали.
Я сидел на верхней полке, уперев локти в колени, пока пот градом не покатил по спине, смывая липкую грязь последней недели. Окатился из шайки ледяной водой, выдохнул до хруста в ребрах и вышел в предбанник.
Налил в большую эмалированную кружку остывший настой мяты со смородиной, сел на широкую лавку у окна.
За стеклом стояла тишина. Только сизый дым из трубы ровным столбом уходил в морозное небо.
Скрипнула входная дверь. На пороге появился запыхавшийся Саня: лицо красное от мороза, уши торчком, бушлат расстегнут.
— Живой, командир? — он скинул ботинки прямо у порога и с наслаждением втянул носом горячий воздух.
— Докладывай, — я придвинул ему вторую кружку.
— Сначала погреюсь, бочина ноет, спасу нет, — буркнул он, скидывая штаны, и пулей нырнул в парилку.
Минут через десять Шурик вывалился обратно, красный как вареный рак, тяжело отдуваясь и шлепая босыми пятками по доскам. Замотался в простыню, плюхнулся напротив меня на лавку и жадно припал к кружке с чаем.
— Ну? Куда дел соколов?
— Всё ровно, шеф. Отмахал семьдесят верст на север по старой трассе. Там за перелеском деревенька брошенная - дворов семь, крыши провалились, ни одной колеи. Нашел избу покрепче, затащил внутрь, ремни срезал, шапки с глаз сдернул. Воды им полторашку оставил и буханку черствого. Сказал: если хоть раз увижу ближе тридцати километров к городу - пристрелю как бешеных собак.
— Поняли?
— Орали от радости, что живы остались. Пока по сугробам пешком до асфальта дочапают - дня три пройдет, а там и подавно не до нас будет.
Саня замолчал, глядя на свои сбитые кулаки.
— Слышь, Федь… — глухо заговорил он после паузы. — А ведь мы мину замедленного действия заложили. Ты же понимаешь?
— Понимаю, — спокойно ответил я, глядя в окно.
— Выживут - злобу затаят. Такие ублюдки добра не помнят. Оклемаются, найдут таких же отморозков - и начнут город переворачивать. А там, глядишь, и про нас вспомнят. Надо было их прямо в том погребе кончать!
— Кончишь безоружного в яме - сам станешь такой же гнидой, Саня. И назад дороги уже не будет. Мы поступили так, как должны были поступить. А если они надумают сюда нос сунуть - у нас в доме тридцать автоматов и цинки с патронами. Встретим.
Шурик помолчал, тяжело вздохнул и кивнул:
— Твоя правда, шеф. Пошли в дом, а то Таня с обедом заждалась. Поди, потеряла уже.
На пороге дома нас встретили со строгостью заправской комендантши:
— Куда обутыми?! — Таня перекрыла проход с поварешкой в руке, окинув наши мокрые ноги суровым взглядом. — Разуваемся живо! Вон тапочки на полке. Я зря, что ли, полдня тут полы намывала?
Дом было не узнать. Пахло лимонным чистящим средством, чистыми половицами и наваристым супом. Ни пылинки, ни соринки, плита вычищена до зеркального блеска.
Саня за столом уплетал стряпню так, будто не ел неделю.
— Уммм… Танечка, богиня! — Шурик чуть ли не вылизывал тарелку. — А добавки можно? Если так дальше пойдет, я через неделю в колобка превращусь.
— Погоди, второе принесу, — Таня улыбнулась и унесла посуду.
Вернувшись с горячим, она деловито вытерла руки о передник и присела на край лавки:
— Продуктов мало, мальчики. Того, что Федор натаскал, нам на троих от силы на пару недель хватит. Масла нет, соли мало, муки почти не осталось. Если уж сидеть здесь долго - нужен запас.
— Будет запас, — я допил компот и поднялся. — Шурик, кончай утробу набивать. Заводи «Соболь», едем потрошить поселковый универмаг.
Оставшуюся часть дня мы вкалывали без перекуров. Вывозили из поселковой «Ивушки» всё подряд: консервы, мешки с макаронами, коробки с чаем, сахар, подсолнечное масло. Зацепили даже пару длинных металлических стеллажей и торговый морозильный ларь, затянув его в кузов по сходням лебедкой.
К сумеркам подвал дома отчима преобразился.
Старый теннисный стол мы с Саней выволокли на улицу и закинули в сарай. Вдоль кирпичных стен встали стеллажи. Таня командовала разгрузкой как заправский кладовщик: крупы ссыпались в чистые пластиковые контейнеры, тушенка выстроилась батареями по сортам, в морозильник легли замороженные мясные пласты. Появилось то самое редкое чувство - уверенность, что с голоду мы здесь точно не сдохнем.
Около полуночи мы, выжатые как лимоны, но довольные, сидели в гостиной. В камине весело щелкали березовые поленья. Шурик выставил на стол пузатую бутылку:
— Ну что, шеф, чисто для дезинфекции и здоровья ради? Таня, пригубишь?
— Воздержусь, — Таня строго зыркнула на часы. — Полночь на дворе, завязывайте. Мне еще посуду за вами мыть.
— Да мы по паре капель…
Договорить Саня не успел.
БУХ! БУХ! БУХ!
Тяжелый, кованый стук в массивную входную дверь разорвал ночную тишину, как выстрел!
Фантик под лавкой мгновенно вскочил, шерсть на загривке встала дыбом, и пес выдал утробный, вибрирующий рык в сторону прихожей.
Хмель с Сани слетел за долю секунды. Он молча сгреб со стула «Ксюху», загнал патрон в патронник и одними губами прошептал:
— А я говорил… Свет в окнах и треск генератора на пять верст слышно… Приперлись. Открываем?
Таня побелела и вжалась в спинку стула, подобрав ноги.
Я снял автомат с предохранителя. Металл сухо щелкнул.
— Открываем. Стой у косяка.
Стук повторился - тише, но настойчивее.
Я подошел к двери, левой рукой взялся за ручку замка, а ствол упер бедром вперед. Саня замер сбоку у стены, держа автомат на изготовку.
Рывок! Дверь распахнулась.
В лицо ударил ледяной сквозняк. В черном ночном проеме, в слабом свете прихожей, темнели две фигуры. Впереди стоял крепкий парень в длинной куртке с накинутым капюшоном, а из-за его плеча робко выглядывала совсем молоденькая девчонка, мелко дрожа от мороза.
— Кто такие? Что надо? — жестко бросил я, не опуская ствол.
Парень медленно, без резких движений, поднял перед собой пустые ладони в вязаных перчатках:
— Мы без оружия… Мужики, помогите. Замерзли наглухо. Пустите переночевать, хоть в сарай, хоть в коридор… Проблем не доставим, честно.
Я переглянулся с Шуриком. Тот коротко, настороженно кивнул.
— Заходите, — я отступил вглубь прихожей. — Руки на виду. Без фокусов.
Гости быстро переступили порог. Дверь захлопнулась, засов с лязгом встал на место. Парень скинул капюшон: лицо худое, осунувшееся, губы посинели. Девчонка рядом с ним испуганно хлопала глазами, кутаясь в тонкий шарф.
— Спасибо... — произнес молодой человек, глядя поочередно на каждого из нас. — Я обещаю, мы уйдем, как только настанет утро. Просто здесь стало как-то неспокойно, особенно по ночам.
Тут из кухни выскочила Таня. Увидев заиндевевших бедолаг, она напрочь забыла про страх:
— Господи, да вы же ледяные! Чего на пороге встали? Разувайтесь быстрее, вот тапочки! Я сейчас чай горячий согрею! Пойдем со мной, как тебя зовут?
— Настя… — еле слышно выдавила гостья.
— Пойдем, Настенька, поможешь мне у плиты.
Девчонки скрылись на кухне, а мы усадили парня на табурет в гостиной. Саня налил в рюмку коньяка, придвинул ему:
— Глуши. И выкладывай: кто, откуда и зачем к нашему берегу прибился?
Парень опрокинул рюмку, шумно выдохнул и потер онемевшие щеки:
— Денисом меня зовут. Сам строитель, до всего этого по объектам в городе мотался. А когда город вымер - бродил, искал хоть кого-то. Настю на детской площадке подобрал, сидела ревела. Пытались пересидеть в пустой квартире, но в городе жуть началась. Патрулей нет, то тут пальба, то там машины носятся… Поняли, что нас там просто прихлопнут. Решили уходить в область. Шли пешком по трассе наугад, продрогли до костей. А тут услышали, как дизель тарахтит, свет в окнах увидели… Часа два в осиннике сидели, боялись выйти. Но мороз прижал так, что зубы свело - пошли на удачу. Мы не бандиты, мужики. Не враги.
Я внимательно смотрел ему в глаза. Говорил он просто, без рисовки, в глазах стояла глухая собачья усталость человека, который шел по морозу из последних сил.
— Я Федор, — я опустил автомат стволом в пол. — Это Саня. Правила здесь простые: никто ни у кого на шее не сидит, каждый работает. Стволы без спроса не трогать. Если согласны - оставайтесь, места хватит. Если нет - никто уговаривать не станет. Решайте.
— Федор здесь старший, так что его приказы - закон, — веско добавил Шурик.
— Согласен на всё, мужики, — выдохнул Денис с явным облегчением. — Руки есть, любую стройку потяну.
Дверь распахнулась, и Таня внесла большой поднос с дымящимися кружками, а следом Настя поставила тарелку, полную горячих, масляных блинов:
— Хватит допросов! Налетайте, пока горячие. Настя тесто помогала мешать.
Мы наскоро перекусили под треск дров. Расселились быстро: Денису с Настей я определил комнату на втором этаже, рядом с, теперь уже Таниной, Шурик застолбил диванчик в зале, а сам я подхватил подушку с одеялом и поднялся наверх, на мансарду, в кабинет отчима.
— Завтрак в восемь ровно, — бросил я с лестницы. — Завтра работы вагон. Отбой.
За окном мансарды шумел морозный ветер, но на душе было непривычно спокойно. Нас стало пятеро. И крепость на «Горке нищих» постепенно оживала. Посмотрим, что будет дальше.

ГЛАВА 5

Наступившее, с начала морока, новое утро встретило нас белесым, липким туманом, который лениво наползал из суходола, цепляясь за мерзлые ветки придорожного осинника. Воздух за стеклом казался плотным, стылым, но внутри дома отчима жизнь уже вовсю шла по-новому, непривычному распорядку.
На столе в гостиной стояла огромная чугунная сковорода, вокруг которой вился густой пар от перловки с тушенкой, сдобренной пережаренным на сале луком. Настя, вчерашняя робкая гостья, уже споро убирала со стола пустые чайные чашки, стараясь не звенеть фарфором, а Денис сидел на краю лавки, аккуратно сметая хлебные крошки со столешницы в широкую мозолистую ладонь.
Шурик, развалившись на стуле с кружкой крепкого чая, сыто сощурился на пляшущие в камине угли:
— Слышь, командир… — он повернул ко мне лобастую голову, хрустнув шеей. — А помнишь, когда мы на крыльце дымили после того, как я у тебя отогрелся, ты заикался про базу росгвардейцев? Ну, этих… «гвардейцев кардинала», что на дальнем выезде сидят? Ты еще сомневался тогда, соваться туда или нет. Так вот, мы её мародерить вообще собираемся? Или пусть себе живет нетронутая, пока чужие хомяки всё под ноль не растащили?
Денис замер, вопросительно переведя взгляд с Сани на меня.
Я поставил кружку на стол и тяжело посмотрел на обоих.
— Поехать-то оно заманчиво, командир, — Денис сделал добрый глоток из своей кружки и тяжело опёрся локтями о стол. — Да только ты сам вчера говорил: наш поселок - как остров. С трех сторон вода да овраги, а въехать можно хоть по грунту, хоть через речку по мосткам. Нас мужиков всего трое. Мы сейчас втроем сорвемся на весь день в город железо потрошить, а девчонки одни останутся! Фантик, при всем уважении, пулемет на крыше не поставит. Сунется со стороны трассы какая-нибудь шайка на колесах - и всё, приехали. Нас нет, дом вскроют, девок перепугают или хуже того…
— Дело говоришь, — я нахмурился, потирая заросший подбородок. — Оставлять за спиной проходной двор - чистой воды глупость.
— Вот я и кумекаю: а что, если нам сейчас эти ворота настежь не распахивать? — Денис прищурился, постукивая ногтем по столешнице. — Смысл держать три дороги? Надо оставить один-единственный въезд - кривой, неприметный, чтоб чужак на скорости не влетел. А остальные пути к чертовой матери отрезать! Главную грунтовку с трассы перекроем, тропу у оврага завалим валежником, а на речке деревянный настил моста прямо сейчас намертво заблокируем. Там на съезде как раз валялись тяжелые бетонные пасынки от старой ЛЭП. Зацепим тросом, перетащим поперек - и всё, колесами никто не сунется.
— А вот это уже разговор не мальчика, но мужа, — одобрительно хмыкнул Шурик, стукнув кружкой о доску. — Крепкий заслон на въезде - дело первое! Если какой-нибудь тяжелый грузовик пригоним - вообще на въезде блокпост организуем. А пока хоть бетоном прикроемся.
— Стало быть, так и порешим, — я поднялся из-за стола, окинув взглядом всю нашу компанию. — Времени на раскачку нет. Саня - пять минут на сборы и на выход! Дэн, ты с нами, подсобишь у реки с тросом и пасынками. Таня, Настя - остаетесь на хозяйстве. Ворота за нами закрыть, из дома без крайней нужды нос не высовывать! Фантик… Фантом, твою дивизию, ты где застрял?
Черный кобель нехотя высунул лобастую морду из-под дивана, сыто облизнулся и демонстративно положил подбородок на лапы.
— Ладно, сиди, охранник. Девчонок беречь. Всё, мужики, жду у машины!
Я натянул плотный бушлат, проверил снаряженный магазин в пристегнутой к поясу «Ксюхе» и вышел на высокое крыльцо.
Морозный утренний воздух приятно обжег легкие после душного тепла кухни. Пахло стылым снегом, березовой гарью из трубы и застарелым пороховым нагаром на ткани.
Денис выскочил следом буквально через минуту, на ходу натягивая вязаную шапку на коротко остриженные темные волосы. Мы спустились во двор к стоявшему у ворот черному «Крузаку». Я достал пачку сигарет, чиркнул кремнем зажигалки и протянул курево строителю. Тот благодарно кивнул, щелкнул огоньком и глубоко затянулся, выпуская струю горького сизого дыма в туман.
Я оглянулся на дом. Дверь оставалась закрытой. На часах тикало уже минут пятнадцать с момента команды «на выезд».
— Да где этот чертов Казанова шляпу мнет?! — раздраженно сплюнул я в сугроб. — Назначил сборы на восемь, а сам пропал, как червонец в кабаке!
Денис хмыкнул краешком губ, с легким прищуром посмотрев на меня:
— А ты, Федор, часом не ревнуешь?
— Чего-о-о? — я нахмурился, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение.
— Да ладно, со стороны ведь видно, — спокойно пожал плечами Денис. — Как Шурик вокруг нее сосиской вертится, как Таня на него поглядывает… А ты ходишь мрачнее тучи.
— Слышь, строитель, ты мне эти сериалы брось, — жестко оборвал я. — Ревновать мне тут еще не хватало. У нас за забором мертвый город, стаи ублюдков и зима. Полярный толстый песец крадетяс. Мне не до романтики, Дэн. А Таня… Таня нам всем боевая подруга. Если у них с Шуриком что срастется - флаг в руки, мешать не стану. Я за дело переживаю! Опоздаем - найдем разбитые боксы, когда чужие мародеры склады выпотрошат. Понял расклад?
— Понял, не дурак, — Денис поднял ладони, гася спор. — Извини, сморозил не подумав.
В этот момент входная дверь наконец со скрипом распахнулась. На пороге с победным видом нарисовался Шурик.
Новенький камуфляж синей «омоновской цифры» сидел на нем щегольски, на перебинтованной голове торчала форменная кепка, а на скуле сиял фиолетовый бланш. Но главное - на его физиономии блуждала масляная, довольная ухмылка кота, сожравшего двойную порцию сметаны.
— Прошу пардону за задержку, благородные доны! Не мог отказать прекрасной даме в одной маленькой, но крайне деликатной утренней любезности!
Денис закатил глаза к небу, а я с силой затушил окурок о перила:
— Любезник хренов! Ты на часы смотрел? Марш в машину, пока я тебе второе ухо не оторвал!
— Спокойно, командир, осади коней! Война по расписанию!
Шурик уже взялся за ручку двери внедорожника, как со стороны дома снова донесся торопливый топот.
— Ребята! Постойте! — на крыльцо выбежала Таня.
На ней был накинут толстый кардиган поверх свитера, длинная пшеничная коса перекинута через плечо, а в руках она сжимала вырванный из тетради листок, густо исписанный мелким почерком. Она сбежала по ступеням прямо по снегу в домашних войлочных чунях, тяжело дыша на морозном воздухе:
— Хорошо, что не уехали… Если вы всё равно в город двигаетесь — заверните в любую городскую больницу или крупную поликлинику! Очень вас прошу!
Она решительно шагнула ко мне и сунула бумагу прямо в нагрудный карман моего бушлата.
Я достал листок, развернул:
— Это еще что за поэма?
— Список, — отчеканила она таким тоном, будто отчитывала нерадивых санитаров в приемном покое. — Того, что жизненно необходимо привезти. Всё по пунктам расписано!
Мы с Денисом переглянулись в полной тишине. В голове словно реле щелкнуло. 
— Тань… — я медленно поднял на нее тяжелый взгляд. — Ты мне голову не морочь. Ты откуда эти мудреные латинские названия знаешь? Какие еще шовный материал, викрил, атравматические иглы. Спицы Киршнера, скальпели, зажимы Кохера и Бильрота. Ампульные антибиотики широкого спектра, обезболивающие…? Я таких словей впервые слышу…
Таня скрестила руки на груди, чуть вскинула подбородок, и в ее больших серо-зеленых глазах блеснула холодная, профессиональная сталь:
— А такие, Федор. Я вообще-то хирург-травматолог. Третья городская клиническая больница. Пять лет стажа у операционного стола. Вопросы есть?
Меня словно ведром ледяной колодезной воды окатило. Я стоял, сжимая в варежке исписанный тетрадный лист, и хлопал глазами, как первоклашка у доски. Хирург-травматолог… Не перепуганная студентка, не бухгалтерша, потерявшаяся в сугробе, а дипломированный специалист, который каждый день людей с того света за уши вытаскивал!
— Фу-у-ух… — шумно выдохнул я, снимая шапку и оглаживая затылок. — Ёперный театр… А чего ж ты, доктор Таня, трое суток молчала, как партизан на допросе? Мы тебя в сквере спиртом отпаивали, на лавочке утешали, а ты - ведущий специалист по штопке живых тушек?!
Таня чуть заметно скривила пухлые губы в ехидной усмешке:
— А ты меня не спрашивал, командир! Ты мне про свои склады, дизеля и «Ксюхи» лекции читал! Зато Александр, в отличие от некоторых начальников, проявил внимание. И уже в курсе!
Я резко повернул голову в сторону Шурика. Тот моментально густо покраснел до корней ушей, став похожим на спелый перезревший помидор.
Вон оно что! Вот почему у нашего дорожного воина белая повязка на разбитом виске сегодня утром лежала так аккуратно, виток к витку, без единой складки, зафиксированная ровными полосками пластыря! Рану осмотрел специалист, швы проверил, обработал казенным антисептиком. А этот хитрый лис стоял, уши развесив, и молчал в тряпочку!
— Всё сделаем, Танюша, зуб даю! Лично ящики на горбу приволоку! — выпалил Шурик, шагнул к девушке, по-хозяйски чмокнул ее в разрумянившуюся на морозе щеку и пулей нырнул на переднее сиденье «Крузака».
Таня смутилась, одернула кардиган и торопливо попятилась к крыльцу:
— Берегите себя, мальчики. Возвращайтесь засветло.
— По коням, мужики, — скомандовал я, пряча медицинский список во внутренний карман бушлата. — Дэн, прыгай назад.
Двери внедорожника гулко захлопнулись, отсекая промозглый уличный холод. Дизельная восьмерка «Крузака» сыто, ровно заурчала под толстым капотом; ожили шкалы приборов, на лобовое стекло ударила упругая струя горячего воздуха.
Ворота с тяжелым лязгом закрылись за нами, и машина поползла по мерзлой колее вниз с холма.
На выезде из поселка у реки мы притормозили. По плану Дениса деревянный настил мостика требовалось запереть. Строитель выскочил наружу, ловко зацепил буксировочным тросом за фаркоп «Крузака» два брошенных железобетонных пасынка от упавшей опоры ЛЭП и оттащил их поперек настила. Проезд перекрыли впритирку, оставив кривую змейку: чужой на скорости влетит - оставит колеса на въезде.
— Теперь порядок, с разбегу не проскочишь, — Денис вернулся в салон, отряхивая рукавицы от мокрого снега.
— Стало быть, погнали, — я дернул селектор автомата. — В город.
Тяжелая черная громада внедорожника мягко сорвалась с места, зашуршав шипами по мерзлому насту, и вылетела на пустую загородную трассу, разрезая утренний туман на пути к замерзшему Городу. Туман постепенно рассеивался, открывая впереди свинцовые громады многоэтажек, за которыми нас ждали городские больничные корпуса и глухие ангары Росгвардии.
Мертвый город встретил нас глухой, вымороженной тишиной.
После сырого тумана в низинах у реки городской воздух казался сухим, колким, пахнущим застывшей копотью и стылым бетоном. Снег на широком проспекте лежал серой заветренной коркой, местами разбитой старыми колеями и запорошенной рыхлой поземкой. По обочинам сиротели брошенные легковушки — одни стояли с распахнутыми дверями, другие криво утыкались бамперами в заиндевевшие сугробы. Черные провалы окон многоэтажек слепо провожали наш тяжелый внедорожник, словно сотни пустых глазниц.
Дизельная восьмерка «Крузака» сыто гудела под капотом. Климат-контроль гнал упругое тепло, шелестя дефлекторами, и в салоне установилась обманчивая, полудремотная атмосфера. Денис сидел позади меня, привалившись плечом к обшивке, молча разглядывая пустые улицы и время от времени поправляя ремень автомата. А вот Саня, разомлевший после сытного завтрака и утренней суеты с Таней, уже откровенно клевал носом. Форменная кепка сползала ему на лоб, голова то и дело дергалась вниз, он всхрапывал, кривился от ноющей боли в туго перетянутых бинтами ребрах и снова проваливался в тяжелое забытье.
Я притормозил перед развилкой у старой обувной фабрики. Отсюда открывались две дороги: направо - в сторону больничного городка, за лекарствами из Таниного списка, а прямо, через промзону у железнодорожной насыпи - прямиком к высоким заборам базы Росгвардии..
И ровно в этот миг тишину распороло в клочья.
Справа, из узкого заводского проезда, взметая двухметровые шлейфы ледяного крошева, с истошным свистом резины боком вылетел автомобиль!
Черный рамный паркетник на высоких колесах с широкими литыми дисками и наглухо тонированными стеклами. Машина шла в диком силовом заносе, на пределе сцепления! Шипы со скрежетом полоснули по мерзлому полотну, корма вильнула в метре от нашего левого крыла, выбивая дробь щебня по железу! Кроссовер перепрыгнул через обледенелый бордюр, выровнял колеса и, выплюнув из раздвоенного глушителя клубы едкого сизого чада, с ревом унесся вниз по проспекту!
Шурик подорвался на пассажирском кресле так, будто под ним сработал фугас!
Кепка слетела на спинку сиденья, пальцы судорожно впились в край приборной панели, сдирая кожаную оплетку, а единственный не заплывший синяком глаз округлился до размера чайного блюдца!
— Шеф! Мономах! Это же они! — заорал он не своим голосом, срывая связки до надсадного хрипа. — Газуй, твою мать! Газуй, уйдут же!
— Кто «они», Саня?! — я инстинктивно осадил педаль тормоза, удерживая тяжелую машину на колее. — Не ори под руку, спятил?!
— Да не тупи ты, шеф! Глаза разуй! — взвыл Шурик, яростно колотя кулаком по торпеде так, что зазвенели воздуховоды. — Это моя машина! Моя «ласточка», которую у меня у торгового центра увели, пока я носом сугроб пахал! Мой машинка! Моя!!! Гони, Мономах, урою тварей!
Он с размаху ударил по тумблеру спецсигналов на консоли.
Под решеткой радиатора захлебнулась и утробно завыла милицейская сирена, а в верхней части лобового стекла бешено заплясали сине-красные стробоскопы!
Времени взвешивать за и против не было. Горячая, злая волна адреналина мгновенно смыла всю осторожность. Упускать с наглыми мордами, раскатавшими Шурика по асфальту, значило расписаться в собственной беспомощности.
Я впечатал педаль газа в коврик.
Тяжелый дизель рявкнул полным табуном сил. «Крузак» на секунду присел на задний мост, нащупал шипами жесткий асфальт и буквально выстрелил вперед, вдавив нас в спинки кожаных кресел. Денис позади меня судорожно ухватился за потолочный поручень, с щелчком защелкнул ремень безопасности и вжался в угол.
Мои ладони до хруста в суставах стиснули рифленый обод руля; холодная кожа моментально пропиталась потом, зрачки сузились, отслеживая корму беглеца.
Стрелка спидометра пробила отметку восемьдесят, перевалила за сотню. Проспект летел под колеса серой размытой полосой. Водитель черного кроссовера, услышав за спиной вой сирены и увидев мигалки, даже не подумал тормозить. Наоборот - из его выхлопных труб рвануло густое пламя несгоревшего бензина, машина присела и пошла на взлет!
Беглец шел нагло, опасно, на грани опрокидывания. Он юзом обогнул брошенный посреди дороги автобус, с хрустом снес пластиковый мусорный контейнер, осыпав дорогу гнилыми картонными коробками, и вильнул в узкую горловину жилого квартала.
— Уходят в жилмассив! — крикнул я, заламывая руль влево.
«Крузак» накренился. Задние колеса сорвало в занос, резина завизжала по голому камню, поднимая дым! Нас понесло боком на столб уличного освещения! Я коротким, резким движением отработал рулем в сторону заноса, добавил тяги - полный привод вытащил тяжелую тушу из мертвого штопора в полуметре от бетонной опоры, и внедорожник с ревом влетел в заснеженный проулок.
Здесь было тесно, как в траншее. С двух сторон дорогу стискивали старые кирпичные пятиэтажки, между которыми сиротливо жались брошенные «Жигули», сугробы и поваленные тополя. Враг маневрировал отчаянно: черная машина виляла из стороны в сторону, поднимая снежную бурю и намеренно перекрывая нам обзор.
— Ствол к бою! — заорал я Шурику, уворачиваясь от вывернутого на дорогу мусорного бака. — Опускай стекло! Стреляй по колесам, живо!
Саня выдернул из-под ног трофейную «Ксюху», опустил стекло пассажирской двери, морозный ураган ворвался в лицо, но парень вдруг замер, прижав автомат к груди и вылупившись вперед.
— Шеф, не могу! — истошно взвыл он сквозь рев мотора. — Машинку жалко! Ты посмотри, как краска горит! Первая тачка - она ж как первая женщина, я ж ее своими руками полировал! Рука не поднимается по резине шмалять! 
— Ты в своем уме, Леший?! — я едва не сорвал голос, перекрывая грохот подвески. — Какая женщина, придурок?! Тебе корыто жалко или уродов догнать надо?! Стреляй, мать твою, в арку уйдут - хрен по дворам найдем!
Шурик заскрежетал зубами так, что челюсть свело, высунул ствол в форточку и выпустил короткую очередь в небо: тра-та-тах! От звука выстрелов в замкнутом дворе Денис сзади инстинктивно вжал голову в плечи.
— Да не в облака, в балоны бей! — рявкнул я.
— Не могу, шеф! Хоть режь - не могу! — он со стуком втянул автомат обратно и уперся кулаком в торпеду. — Я ж ее своими руками полировал, каждую гаечку лично подкручивал!..
— Саня, или мы их, или они нас! — рявкнул я так, что перекрыл вой ветра и визг подвески. — Машину ему, бляха, жалко! Ты поквитаться хотел?! Сам орал, что глотки им перегрызешь за свои ребра - вот тебе шанс! Стреляй, мать твою, в арку уйдут — хрен по дворам найдем!
Шурик оскалился, вены на его шее вздулись толщиной с палец:
— Да чтоб тебя!.. Хрен с ней, с машиной!
Он вжал приклад в плечо и от души полоснул длинной очередью: тра-та-та-та-тах!
Но стрелять на скорости под сотню по ледяным кочкам — то еще удовольствие. «Крузак» на ухабах трясло так, что зубы клацали. Ствол подбросило вверх, пули с сухим звоном вспороли кирпичный угол пятиэтажки, выбив сноп красного крошева, да прошили верхушку багажника!
Кроссовер беглецов лишь вильнул, уходя из-под веера свинца, и еще плотнее втопил в пол!
— Мимо, сука! — взвыл Саня, судорожно передергивая затвор и вдавливаясь спиной в кресло. — Прыгает, как бешеный козел! Тарань их, Федор! В бочину притирай, сминай нахрен!..
— Держитесь, камикадзе! — выдохнул я сквозь зубы.
Дорога вынырнула к старому пожарному депо, делая крутой излом. Водитель кроссовера на долю секунды ошибся с траекторией: машину мазнуло по ледяному брустверу, зад подбросило, скорость упала, и дистанция между нашими капотами сократилась до смешных пяти метров!
Я пошел на абордаж. Раскрутил мотор до звона клапанов, выставил наш массивный силовой кенгурятник вровень с задним левым фонарем беглеца. Еще рывок - и мы развернем его поперек колеи!
Но за рулем сидел не испуганный пацан. Это был волк.
Вместо того чтобы судорожно уходить от контакта, водитель кроссовера ударил по тормозам, дождался, пока наш бампер поравняется с его средней стойкой, и с дикой силой рванул баранку в нашу сторону!
УДАР!
Глухой чавкающий треск сминаемого металла заполнил салон. Раздался оглушительный скрежет отрываемого пластика; руль в моих руках забился, как живой зверь, отдавая в локти чудовищной вибрацией
Нас швырнуло на бордюр! Правые колеса перелетели через гранитную кромку, внедорожник срезал три секции чугунной ограды сквера, взметнул фонтан щебня и чудом не лег на бок. Нас несло боком прямо на массивное кирпичное крыльцо старой аптеки!
— Держи-и-и! — дико крикнул Денис, упираясь ногами в спинку моего кресла.
Я с хрустом выдернул ручник, бросил газ и выкрутил колеса до предела. Машину волчком крутануло вокруг оси. Мы разминулись с гранитными ступенями буквально на толщину ладони, сбили железную урну и на брюхе, пропахав сугроб, снова вывалились на перекресток!
В этот момент на щитке приборов противно пискнул зуммер, и перед глазами тревожно замигал желтый значок бензоколонки: электроника равнодушно сообщала, что в баке осталось солярки от силы на тридцать километров.
— Ёперный театр! — я со всей дури хлопнул ладонью по клаксону. — Саня! Ты почему, баран, тачку со вчерашнего дня не заправил?!
— А чё сразу Саня?! — заголосил Шурик, у которого от тряски кепка улетела под ноги. — Ты командир, ты катаешься, ты и лей! Жми, Федя! Вон они, на площадь выскакивают! На открытом месте прижмем!
Дома внезапно расступились, и внедорожник вылетел на огромное белое поле - площадь перед городским цирком. Широкое мертвое пространство, закатанное коммунальщиками в чистый асфальт еще до катастрофы. Ни сугробов, ни брошенных машин. Чистый, ровный ледяной полигон.
И тут беглецы провернули номер, от которого у меня внутри всё оборвалось.
Вместо того чтобы рвать когти к дальним выездам, черный кроссовер посреди площади заложил крутой полицейский разворот на триста шестьдесят градусов! Подняв вокруг себя густую стену снежной пыли, он выровнял колеса и… встал нос к носу напротив нас!
Замер. На две секунды повисла звенящая пауза. Только фары слепят через запотевшее стекло.
И вдруг паркетник взревел мотором, присел на дыбы и со свистом сорвавшихся в пробуксовку шипов понесся прямо на нас - лоб в лоб!
Психическая атака. Лобовой таран. Русская рулетка на сорока тоннах железа: у кого первого сдадут нервы, и кто дернет руль!
— Они нас сейчас разнесут, шеф! — завопил Денис, вцепившись пальцами в воротник моего бушлата. — Уходи!
Дистанция сокращалась с катастрофической скоростью: восемьдесят метров… сорок… двадцать!
Я отчетливо видел сквозь их лобовое стекло темные очертания двоих людей. Они не собирались отворачивать. Они шли убивать.
Инстинкт самосохранения выбил всю ярость. Встречный лобовой удар на такой скорости превратил бы салон «Крузака» в железный гроб для всех троих.
— Держись, мать вашу! — гаркнул я и до упора выломал руль вправо, вжимая педаль тормоза!
Черный кроссовер пролетел мимо нашего левого борта в считанных сантиметрах - поток воздуха хлестнул по открытому окну, ошпарив гарью!
Но на мерзлом асфальте физика ошибок не прощает. «Крузак» сорвало с траектории. Трехтонную машину завертело волчком, поволокло боком через всю ширину площади, выбросило через высокий бордюр - и на скорости около семидесяти километров в час правым бортом впечатало прямо в угол монументального кирпичного трехэтажного здания!
БА-БАХ!
Мир взорвался белой вспышкой боли. Выстрелившие подушки безопасности с глухим хлопком ударили в лицо, обдав рот и глаза горьким пороховым тальком. Сверху обрушился град кирпичного крошева; лопнувший триплекс осыпал колени ледяным градом, железо рамы застонало, ломаясь в гармошку.
Наступила глухая, звенящая тишина.
Из-под развороченного капота густыми клубами валил сизый пар, пахло кипящим антифризом и бензином.
Я с трудом разлепил заплывшие глаза. В голове звенело на одной противной ноте, из разбитого о баранку носа хлестала горячая кровь, заливая подбородок и воротник бушлата.
— Живы?.. — просипел я, вытирая лицо рукавом.
Сзади тяжело завозился Денис:
— Живой… Вроде целый… Башкой только приложился о стойку…
А вот справа было совсем худо.
Саня безвольно висел на заблокированном ремне. Удар пришелся аккурат на его пассажирскую сторону: дверь вдавило внутрь на добрых сорок сантиметров, зажав ему колени и бедра. Лицо парня было иссечено осколками стекла, из рассеченной брови текла темная струйка, а из груди вырывался тонкий, прерывистый свист - переломанные ребра сдавили легкие.
Я рванул свою ручку двери - заклинило намертво.
Тогда я высадил ногами треснувшее лобовое стекло, осыпая капот крошевом, схватил «Ксюху» и ужом протиснулся наружу прямо через капот.
Ноги дрожали на мерзлом асфальте, перед глазами плавали круги.
На противоположном конце площади черный кроссовер беглецов уже выруливал на проспект. Они победили. Они уходили.
Слепая, звериная ярость ударила в виски молотом!
Я вскинул автомат к плечу, прижал приклад к ноющему плечу, щелкнул флажком предохранителя вниз и вдавил спуск до упора!
ТРА-ТА-ТА-ТА-ТА-ТАХ!
Огненный язык бил из пламегасителя. Горячие гильзы со звоном плясали по смятому капоту. Я высадил весь рожок в тридцать патронов в одну яростную, безнадежную очередь!
Но дистанция была запредельной - больше трехсот метров. Пули лишь взбили фонтанчики ледяной крошки позади удаляющейся черной точки, которая через три секунды растаяла в серой мути городских кварталов.
Затвор замер на задержке. Пусто.
— Твари! — заорал я в пустоту мертвого города, сорвав голос в сиплый визг, и с размаху пнул валявшуюся под ногами пустую консервную банку.
Банка с жестяным грохотом улетела в сугроб.
Наш «Крузак» - моя, некогда несбыточная мечта, ставшая реальностью -стоял с вывернутым мясом правым колесом, развороченной мордой и перекошенной рамой. Радиатор вытек до капли, двигатель заглох навсегда. Машина сдохла.
Из разбитого заднего окна, кряхтя и ругаясь, с трудом выбрался Денис. Строитель потряс головой, стер со лба кровь и сразу кинулся ко мне:
— Саню зажало! Ноги перебило стойкой, давай ломик!
Мы вдвоем навалились на покореженное пассажирское крыло. Я вставил между стойкой и порогом монтировку, налег всем весом, помогая коленом. Металл со скрежетом подался. Денис перерезал ножом натянутый ремень и бережно вытащил стонущего Саню на снег.
Шурик был белее мела, губы посинели, ладонь судорожно прижимала правое подреберье:
— Ушли… суки… ушли, шеф…
— Молчи, Леший, живой и ладно, — я помог ему присесть на холодный гранитный бордюр, прислонив спиной к уцелевшему заднему колесу.
Сам я тяжело опустился рядом прямо в снег, достал дрожащими окровавленными пальцами измятую сигарету и с третьей попытки щелкнул зажигалкой. Кровь из перебитого носа капала прямо на фильтр, но руки уже не тряслись. Внутри осталась лишь ледяная, выжженная злость.
И тут за нашими спинами негромко, спокойно и невероятно интеллигентно прозвучало:
— Молодые люди… Простите великодушно. Что здесь происходит? Война началась, что ли?
Мы с Саней едва с бордюра не кувыркнулись!
Шурик инстинктивно дернул руку к кобуре с пистолетом, Денис отскочил за угол капота, а я со щелчком вогнал свежий магазин в автомат и развернулся на голос, беря цель на мушку!
На заснеженном крыльце стоял высокий, сухощавый, поджарый мужчина лет шестидесяти с абсолютно белой, аккуратно зачесанной профессорской шевелюрой. На нем было надето добротное, хоть и не новое пальто, на носу поблескивали очки в тонкой металлической оправе, а на руках он бережно, словно младенца, держал пушистого серого кота с белой манишкой на груди.
Кот спокойно жмурился на морозном ветру и лениво шевелил кончиком хвоста.
Ствол «Ксюхи» замер ровно в полуметре от пуговиц профессорского пальто.
Старик даже бровью не повел. Только кот на его локте чуть приоткрыл левый желтый глаз, зевнул, показав розовый шершавый язык, и снова лениво зажмурился.
Контраст выбивал почву из-под ног. Мы втроем - вымазанные в копоти, в заляпанных тальком и кровью бушлатах, на фоне искореженного, дымящегося антифризом японского джипа, уткнувшегося радиатором в угол кирпичной стены. И этот седой благообразный дед с благородными морщинами, зачесанной назад шевелюрой и шерстяным шарфом, повязанным аккуратным узлом поверх воротника.
— Ты кто еще такой, дед?.. — сипло, сплевывая кровь на мерзлый наст, процедил Шурик снизу. Рука его в перчатке продолжала нервно сжимать рукоять пистолета в расстегнутой кобуре. — Шел бы ты отсюда подобру-поздорову… пока не прилетело. Не видишь - не до экскурсий!
— Экий вы резкий, молодой человек, — академически ровным, бархатным баритоном отозвался старик, даже не повысив голоса. Он аккуратно поправил пальцем дужку очков. — Меня Виктором Ивановичем зовут. Живу я здесь, вон мои окна на втором этаже. Услышал сначала стрельбу, потом сирену, а затем вот этот… сокрушительный бабах. Выглянул - вы за черным автомобилем неслись. Подумал, грешным делом, фронт прорвали… Может, помощь какая требуется? Перевязать или воды принести?
— Саня, пасть завали, — я со щелчком опустил автомат стволом в снег, чувствуя, как пульсирует разбитая переносица. — Не кипятись.
Я тяжело поднялся с сугроба, вытер рукавом бушлата стекающую по губе сукровицу и протянул старику ладонь:
— Меня Фёдором зовут. Это Александр, наш горячий контуженый товарищ, а там, у покорещенного капота Денис стоит. Вы на Саню не обижайтесь, Виктор Иванович. Мы только что на скорости за сотню в стену вошли, нервы ни к черту.
— Да я понимаю… Понимаю, — Иваныч крепко, по-мужски сухо пожал мою руку, бережно прижимая кота к груди другой ладонью. — Стресс колоссальный. И нет, я не в обиде. Только позвольте поинтересоваться… форма у вас внушительная, оружие армейское… Вы из действующей части? Власть в городе восстанавливается?
— Никакие мы не военные, Иваныч, — криво усмехнулся я, поморщившись от боли в перебитом носу. — Обычные выжившие, как и вы. А это всё… — я кивнул на бронежилеты и автоматы, — взяли во временное пользование, пока хозяева на связь не выходят.
— А если объявятся хозяева-то? — с легким научным прищуром поинтересовался старик, оглядывая наш помятый арсенал.
— А если объявятся - тогда и будем думать, — подал голос Саня, с кряхтением поднимаясь на ноги и прижимая ладонь к трещащим ребрам. — А пока пусть у нас полежит. С автоматом на пузе в этом мертвом городе дышится как-то спокойнее, зуб даю!
— Так-то да… так-то да, — раздумчиво пробормотал старик, медленно поглаживая серую кошачью спину. — Времена наступили темные, анархические… Молодые люди, может, подниметесь ко мне? У меня чайник на сухом спирте вскипячен, перекись найдется, лицо промоете…
— Спасибо за гостеприимство, Виктор Иванович, но рассиживаться некогда, — отрезал я, оглядывая наш развороченный «Крузак». Радиатор вытек под ноль, передний мост вывернуло с мясом, лобовое в крошке. Всё, отъездилась генеральская мечта. — Машина сдохла. Нам на колеса вставать надо, пока светло.
— Шеф… — Саня вдруг замер, уставившись поверх крыш на соседний перекресток. — Слышь, Мономах! А ведь ты сюда не просто так крутил! Ты же ветряк второй собирался лепить, помнишь? Твой магазин для радиолюбителей - вон они, аккурат в этом же доме! И никуда ехать спецом не надо!
Иваныч при этих словах аж встрепенулся, поправил сползшие очки и внимательно уставился на меня:
— Простите, Фёдор, что вмешиваюсь в инженерный дискурс… А ветрогенератор вы на неодимовых магнитах конструируете или на базе асинхронного электродвигателя?
Я на секунду завис, моргая заплывшим глазом:
— Чего?..
Денис, до этого молча выгребавший из разбитого багажника наши сумки и патронные цинки, тут же выпрямился во весь свой немалый рост:
— А разница в чем, дед? Если важна компактность, высокий КПД при слабом ветре и минимальные габариты ротора - неодимовые магниты вне конкуренции. А если во главе угла надежность, простота, копеечная цена и чтоб ломом не сломать - тогда берется обычный трехфазный асинхронник с короткозамкнутым ротором и подключается конденсаторная батарея для самовозбуждения!
У меня челюсть второй раз за утро едва не отпала.
— Однако! — седые брови Иваныча взлетели вверх от искреннего профессорского восторга. — Молодой человек, вы меня порадовали! Глубокое понимание электротехники! Именно так! Но неодимовые магниты при кустарной наклейке имеют скверное свойство отслаиваться при перегреве от залипания статора, а вот перемотанный асинхронник в паре с нормальным мультипликатором переживет любую бурю!
— Мужики, бляха от сандалий, вы мне зубы не заговаривайте, — я потер ноющий лоб. — Я ветряк на бане из готового заводского блока собирал, лопасти только приладил. В такие дебри не лез. Но расклад мне нравится. Значит так, Виктор Иванович… Нам толковые головы позарез нужны. Мы поселок автономный держим. Вернее, пытаемся пока. Там тепло, вода из скважины, свет и горячая еда. Предлагаю эвакуацию в наши владения. Поедете с нами?
— Если возьмете - почту за честь, — с достоинством поклонился старик. — В одиночестве в четырех стенах куковать тошно… Только условие: я без Котика не поеду. Он ко мне позавчера в подъезде прибился, голодный, замерзший. Мы с ним теперь, так сказать, единое целое.
— Да хоть с крокодилом, Иваныч, на базе собакевич наш скучает, подружатся, — махнул я рукой. — Вопрос только один: на чем мы поедем? «Крузак» наш приказал долго жить.
— А чего тут голову ломать? У меня машина имеется, — не без гордости заявил профессор, кивнув на полутемную арку двора. — Не столь монументальная, как ваша, но на ходу!
«Машиной» оказался вишневый, крошечный «Дэу Матиз», сиротливо стоявший под навесом из шифера.
Саня при виде этого чуда южнокорейского автопрома аж за бок схватился от хохота, хотя тут же зашипел от боли в сломанных ребрах:
— Ой, держите меня семеро!.. Карета подана, ваше величество! Шеф, ты в него только по пояс влезешь, а Денис его на плечах понесет!
— Отставить зубоскалить, — оборвал я. — Иваныч, бери кота, дуй в квартиру за вещами. Саня, остаешься на охране пятачка, пистолет держи на взводе. А мы с Дэном - мухой в магазин для умельцев за запчастями и искать нормальный транспорт.
Дверь магазина «Радиодетали и электромеханика сдалась под монтажкой Дениса за три секунды. Внутри стоял благословенный сухой запах канифоли, текстолита и трансформаторного железа.
Вернувшийся Иваныч с сумкой через плечо и посаженным за пазуху пальто Котиком преобразился на глазах. Куда делась старческая медлительность!
— Так, молодые люди! Вот эти диодные мосты на сто ампер - брать непременно! Медный провод в лаковой изоляции – все что есть! Контроллеры заряда, инверторы - всё под гребенку! — командовал профессор, методично выгребая с полок коробки. А затем подошел к книжному стеллажу в углу: — А вот это - стратегический ресурс!
На пол полетели увесистые тома в твердых переплетах: «Справочник радиоинженера», «Расчет обмоток электрических машин», и прочая специфическая литература.
— Иваныч, ты макулатуру решил сдать, что ли? — присвистнул подковылявший к нам Саня, разглядывая стопки книг.
— Темнота вы, Александр, хоть и при погонах были, — с мягким укором вздохнул старик, бережно увязывая стопку бечевкой. — Сейчас, когда интернет превращается в миф, эти страницы будут стоить дороже золотых слитков! Знания — вот истинная броня цивилизации!
— Убедил, грузим, — хохотнул Денис, легко подхватывая сразу три пачки книг на широкую грудь.
Добро завалило крыльцо магазина горой, в которую крошечный «Матиз» можно было завернуть, как бутерброд в салфетку.
— Дэн, бросай коробки, идем искать нормальную машину, — скомандовал я строителю.
Мы прочесали соседний двор. Бинго ждало нас у одного из подъездов: белый грузовой «Форд Транзит» с высокой пластиковой крышей. Замок водительской двери Денис свернул шлицевой отверткой, а замок зажигания мы вскрыли монтировкой, перемкнув контактную группу. Дизель «Форда» кашлянул сизым дымом, натужно чихнул и ровно заурчал.
Погрузка заняла минут сорок. В просторный грузовой отсек «Транзита» перекочевали все пирамиды книг, коробки с радиоэлектроникой, станки, инструменты, а также наше оружие, цинки и сумки из раскуроченного «Крузака».
Бросать свой верный «Матиз» Иваныч наотрез отказался:
— Я на нем, голубчики, пятнадцать лет без единой аварии отъездил, он мне как родной! И бензина он почти не просит!
— Хозяин — барин, — рассудил я. — Дэн, садись к Иванычу штурманом в эту капсулу смерти, держи рацию на связи. Саня - за баранку «Транзита», ты у нас водила со стажем. Я рядом, буду за перекрестками сечь.
Колонна тронулась. Впереди мерно урчал белый «Форд», позади, смешно подпрыгивая на ледяных ухабах, катил вишневый «Матиз» с седым профессором за рулем.
Мы вырулили на разбитый выездной тракт, оставляя за спиной дымящиеся обломки нашей японской крепости. Город отступал, впереди маячили серые перелески, а из кустов у заснеженной обочины внезапно мелькнуло чужое, испуганное движение…
— Шеф, глянь! — Шурик вдруг резко сбросил газ и ткнул меня локтем в бок, едва не попав по ноющей после аварии грудине. — Вон туда, за водопропускную трубу смотри!
Он нажал на тормоз, и тяжелый «Транзит» с мягким хрустом мерзлого наста остановился у обочины.
Я смахнул со лба засохшую кровь, вглядываясь сквозь грязное боковое стекло в заснеженный кювет...
Там, в сплетении мерзлого придорожного тальника, отчетливо копошились две темные фигуры. Едва тяжелый фургон поравнялся с кустами, тени испуганно дернулись и попытались глубже вжаться в сугроб, натягивая на головы капюшоны.
Саня притер фургон к обочине, заглушил мотор и снял с колен «Ксюху». Сзади аккуратно пристроился вишневый «Матиз», и из него тут же высунулась озабоченная седая голова Иваныча.
— Вылезай, Шурик, только без пальбы, — я щелкнул дверной ручкой, морщась от резкого укола в переносице. — Дэн, прикрой сзади!
Мы выбрались на мерзлый асфальт. Морозный ветер сразу хлестнул по свежим ссадинам. Шурик, прихрамывая и на ходу поправляя сползающую форменную кепку, подошел к краю насыпи:
— Очень добрый день, граждане пешеходы! Нарушаем правила перехода проезжей части в неположенном месте? Куда путь держим? Может, подбросить с ветерком?
В ответ из зарослей донеслось лишь прерывистое, паническое сопение. Ветки мелко дрожали.
— Ну, дело хозяйское, — Шурик картинно пожал плечами, подмигнув мне единственным незаплывшим глазом. — Наше дело предложить, ваше - отказаться. Шеф, по коням! Поехали ужинать, а то от холода кишки марш играют, аж переночевать негде. Не хотят люди на казенном транспорте кататься - пусть дальше сугробы полируют!
— Стойте! — вдруг донесся из кустов звонкий, надтреснутый, но на удивление напористый женский голос. — Вы… вы кто вообще такие?! Вы же не из тех уродов, правда?! Не стреляйте, нам страшно!
Мы переглянулись и невольно окинули друг друга взглядами.
Картина была та еще: Саня в изорванном на рукаве омоновском камуфляже, с багрово-фиолетовым «фонарем» во всю щеку и съехавшей повязкой; я с перебитым, заклеенным грязным пластырем носом и следами засохшей крови на бушлате; из-за капота высится здоровенный хмурый Денис с монтажкой в кулаке… И венцом этой банды - интеллигентнейший Иваныч в профессорском пальто, вышедший из крошечного «Матиза» и аккуратно поправляющий очки на переносице.
От этого дикого несоответствия нас с Саней неожиданно накрыло. Мы заржали - хрипло, надсадно, до колик в отбитых боках!
— Да уж, барышня, вылитые ангелы-хранители во плоти, — утирая выступившие слезы рукавом, прохрипел я. — Сами не знаем, из каких мы. А «те» - это кто такие?
То ли наш искренний дурной хохот сбил градус смертельного ужаса, то ли профессорский вид Иваныча подействовал как седативное, но кусты наконец зашуршали.
На насыпь, цепляясь за мерзлые ветки, выбралась колоритная пара.
Первым на карачках выполз долговязый, тощий парень лет тридцати. Бледный до синевы, с заострившимся носом, в сползающих роговых очках, перемотанных на переносице синей изолентой. Типичный кабинетный ботаник, которого словно выдернули из-за серверной стойки прямо в сугроб. Зубы его выбивали дробь, а длинные пальцы в тонких перчатках судорожно сжимали лямки тощего рюкзака.
Следом выскочила девчонка - полная его противоположность. Невысокая, плотная, круглолицая, лет двадцати пяти. Куртка на ней была распахнута, на щеках горел злой румянец, а взгляд темных глаз сверкал такой яростной решимостью, будто она готова была вцепиться нам в глотки ногтями при первом же резком движении.
— «Те» — это которые на черном джипе по улицам носятся! — выпалила она, закрывая собой долговязого очкарика. — Людей выслеживают, бьют по голове, в багажники швыряют и увозят куда-то! А потом вы тут с автоматами стоите… Ой!..
Она осеклась, заметив наведенные в землю стволы.
— Успокойтесь, сударыня, сделайте глубокий вдох, — мягко, с безупречной академической интонацией заговорил Иваныч, подходя ближе и снимая перчатку. — Перед вами абсолютно вменяемые, мирные граждане, хоть и несколько потрепанные превратностями дорожного движения. Позвольте отрекомендоваться: Виктор Иванович! А вас как величать?
— Ольгой меня зовут, — чуть сбавив тон, но все еще подозрительно щурясь, буркнула девица. И ткнула локтем за спину: — А это недоразумение в очках - Илья.
— И-и-илья… — заикаясь от холода, выдавил парень и робко кивнул.
— Александр, для друзей — Шурик, — напарник галантно приподнял козырек кепки и тут же поморщился от боли в виске.
— Федор, — я шагнул навстречу, протягивая руку. — А сзади - Денис. Ну что, бродяги, стоять тут и сопли на кулак наматывать будем или прыгаете на борт? Наш лимит прогулок на сегодня исчерпан.
— Поехали! — не раздумывая выпалила Ольга, но тут же нахмурилась: — А куда?
— На месте увидишь, красавица, — ухмыльнулся Саня, открывая заднюю дверь «Матиза». — В пятизвездочный санаторий с баней и камином!
Расселись быстро. Илью с Ольгой мы затолкнули в теплый салон «Матиза» прямо на коробки со справочниками и деталями. Денис снова прыгнул штурманом к профессору.
Когда караван тронулся, Саня, крутя баранку одной рукой, покосился на меня:
— Слышь, командир… А чего ты их вообще подобрал? Нам людей кормить не перекормить, дом не резиновый…
— А ты чего тормоз в пол вдавил, когда кусты шевельнулись? — прищурился я на его перебинтованный профиль.
Шурик замялся, почесал затылок под кепкой и смущенно буркнул в бороду:
— Ну… не знаю… Показалось, что пропадут на морозе… Блин, Федя, ну не знаю я! Чего пристал?!
Я только усмехнулся и отвернулся к окну. Мы оба знали ответ: человек, бросивший слабого замерзать в канаве, в этом новом мире очень быстро перестает быть человеком.
На выезде к реке нас встретили настороженные дула.
Узкую змейку между бетонными пасынками у деревянного моста мы преодолели на цыпочках. Ворота усадьбы распахнулись, едва завидев белый капот «Форда».
Не успели двигатели заглохнуть, как на крыльцо пулей выскочила Таня.
— Господи, вернулись!.. — крикнула она, но, разглядев наши перекошенные физиономии и вылезающую из машин толпу, мгновенно сменила тон на командирский: — Вы что, с ума сошли?! Где вас так разделало?! А ну живо оба за мной! Пока не осмотрю - никакой еды!
Фантик крутился у колес, заливаясь басовитым лаем. Кобель подлетел к выходившему из «Матиза» Иванычу, ткнулся носом в подол его пальто и вдруг замер.
Из-за пазухи профессора показалась круглая усатая морда.
Мы с Саней инстинктивно напряглись, ожидая классического кошачье-собачьего побоища со свистом шерсти и когтей. Но произошло нечто несусветное. Фантик осторожно вытянул шею и лизнул серый кошачий нос. Кот в ответ даже не подумал выгибать спину: он сладко потянулся, перебрался на руки профессора, а затем спрыгнул на снег и потерся пушистым боком прямо о переднюю лапу огромного пса. Через секунду оба зверя, мерно покачивая хвостами, чинно зашагали к дверям дома.
— Вот те на… — протянул Денис, вытирая руки ветошью. — Идиллия, ёк-макарёк…
В прихожей начался лазарет.
Таня работала быстро, жестко, без лишних сюсюканий. Мой нос она ощупала с такой силой, что у меня искры из глаз посыпались:
— Перелом без смещения, жить будешь. Пластырь сниму, зафиксирую тугой повязкой.
А вот над Саней она зависла всерьез. Срезала ножницами окровавленный бинт, прощупала ребра:
— Трещина на девятом ребре, гематома на полбока, сотрясение второй степени! Вы чем думали, идиоты?! В войнушку не наигрались в детстве?! Поэтому мужики и живут меньше - вечно лезут куда не надо!
Шурик под ее строгим взглядом сидел смирный, как первоклассник, лишь блаженно жмурился, когда ее тонкие пальцы касались его виска.
Новичков разрулили по-хозяйски. Пока мы разгружали книги и станки из «Форда», Таня выдала Илье с Ольгой по комплекту нового синего камуфляжа из наших запасов и безапелляционно скомандовала:
— Марш в баню! Печь еще горячая, вода есть. Смыть с себя уличную грязь, потом за стол!
К девяти вечера в большой гостиной наконец воцарился покой.
В камине ровно гудело березовое пламя. На столе дымились две огромные кастрюли с наваристым картофельным супом и целая гора ржаных сухарей. За столом сидело восемь человек - тесно, плечом к плечу, но от этой тесноты в промороженном мертвом мире становилось тепло.
Даже Фантик с Котиком устроились у очага, свернувшись одним пестрым клубком.
Ужинали в молчании. Слишком много событий впрессовалось в этот бесконечный день: погоня, кровь, спасение книг, новые лица.
Когда Настя с Таней убрали пустые тарелки и водрузили на стол ведерный чайник с кружками, тишину нарушил Иваныч.
Профессор аккуратно снял очки, протер стекла уголком чистого платка и оглядел присутствующих:
— Федор… Мы тут с Денисом и Ильей кое-что обсудили, пока чай закипал. Позвольте задать вам один крайне деликатный, но фундаментальный вопрос.
Я отхлебнул горячий взвар и прищурился на старика:
— Излагай, Иваныч. Только без академической зауми, голова и так раскалывается.
— Каковы дальнейшие планы нашего сообщества? И какую роль вы отводите каждому из нас в этой новой структуре?
За столом мгновенно повисла тишина. Все глаза - испуганные Ильи, цепкие Ольги, строгие Тани, внимательные Дениса - скрестились на мне.
Внутри у меня все похолодело.
«Планы?.. — полоснула горькая мысль. — Да какие у меня могут быть планы, старик?! Я неделю назад в квартире сидел и тушенку в камине не грел, мечтая просто не сдохнуть от холода! Я не генерал, не мэр и не атаман! Я просто хотел запереться в этом доме и переждать зиму! А теперь вокруг меня сидит целый взвод голодных ртов, и каждый ждет, что я укажу им путь в светлое будущее…»
Разогнать их? Сказать: «Спасибо, все свободны, расселяйтесь по пустым коттеджам и крутитесь как хотите»?
Я посмотрел на худые плечи Ильи, на битую морду преданного Сани, на Таню с перевязочными ножницами в кармане… Нет. Не смогу. Бросить их сейчас — значит перечеркнуть всё, ради чего мы сегодня ломали ребра и жгли солярку.
Я тяжело выдохнул, положив мозолистые руки на столешницу:
— Планов на пятилетку вперед у меня нет, Иваныч. Врать не стану. Мир развалился под корень, и готовых рецептов не существует. Но раз уж вы назвали нас «сообществом» - давайте решать вместе. Правило одно: от каждого, так сказать по возможностям, но можно и кому-то по шее.
— Людей надо искать! — горячо вмешалась Таня, вскинув подбородок. — Живых людей по городу собирать! Вдруг раненые замерзают! А мы тут сидим, арсеналы копим!
— Вы категорически правы, Танечка… и столь же категорически не правы, — мягко осадил ее Иваныч, наморщив высокий лоб. — Найти человека — полдела. А дальше? Чем его кормить? Где разместить? Как защитить от тех же мерзавцев на черном внедорожнике? Любая социальная группа на стадии становления неизбежно сталкивается с вопросом власти и внешней агрессии. Без четкой иерархии, без дисциплины и без надежного укрепленного периметра мы очень быстро превратимся в легкую добычу. Поэтому Федор абсолютно прав: сначала база, безопасность и порядок. А во главе этого порядка должен стоять один человек. Тот, кто берет на себя груз решений.
Шурик довольно стукнул ладонью по столу:
— Золотые слова, профессор! Иваныч дело говорит! Сначала зубы отрастить, а потом уже гостей созывать!
— Значит так, раз так ставите вопрос, то… Иваныч, с завтрашнего дня назначаю тебя министром науки и развития, — я криво усмехнулся, глядя на старика. — С завтрашнего утра берешь Дениса, Илью и принимаешься за энергосистему. Ветряк, радиостанции, проводка. Полномочия у тебя полные.
— Служу общему делу! — с легкой самоиронией, но совершенно искренне отозвался старик.
— А мы… это… уже г-г-государство? — вдруг тихо, заикаясь, подал голос из угла Илья.
За столом раздался дружный смешок.
— Ага, Илюха, — осклабился Саня. — Империя целая! Министерства уже расписали, тебе пока портфеля не досталось за молодостью лет!
— Анклав… — упрямо поправил парень, поправляя очки.
— Чего «анклав»? — переспросил Шурик.
— Обособленная территория, окруженная чужими землями… Государство в государстве — это анклав.
— Стало быть, Анклав, — веско подвел я черту, поднимаясь на ноги. — Название прижилось. А теперь - по койкам! Вопрос расселения решаем жестко: Илья и Ольга - спальня на втором этаже, рядом с Таниной. Денис с Настей - третья комната. Шурик…
Я выразительно посмотрел на напарника и Таню:
— Шурик спит на диване в гостиной у камина, если доктор не пропишет ему постельный режим в своей палате.
Оба моментально залились густым румянцем.
— Я не поняла! — вдруг вскочила со стула Ольга, уперев руки в бока. — А с какого перепугу нас с этим очкариком в одну комнату селят?! Мы вообще-то не пара! Там и кровать небось одна!
Шурик заржал в кулак:
— Илюха, твой выход! Что скажешь?
— Ну… м-м-можно и не вместе… — робко промямлил Илья, вжимаясь в свитер.
— Что-о-о?! — Ольга с возмущением повернулась к нему. — «Не вместе» он захотел! И откуда ты такой нерешительный тюлень на мою голову свалился! Нянчишься с ним в сугробах, а он нос воротит! Командир сказал в одну комнату — значит, в одну! Старших надо слушаться!
С этими словами боевая девица отвесила зардевшемуся до корней волос ботанику легкую затрещину и решительно поволокла его за рукав вверх по лестнице.
— С-с-спокойной н-ночи всем… — донеслось сверху под громовой хохот всей гостиной.
Я поднялся к себе на мансарду, скинул тяжелые берцы и подошел к окну. Закурил, не смотря не свой же запрет курить в доме, пуская дым в форточку
За стеклом стояла черная, холодная ночь. Где-то недалеко, спал мертвый город. Но здесь, на вершине холма, в доме отчима, горел огонь, стучали кружки и бились живые человеческие сердца.
Наша цитадель выстояла и этот день.
Завтра снова день… и снова предстояла большая работа…

ГЛАВА 6

— Первый, я второй. Как слышишь меня? Прием! — пискнула рация у меня на разгрузке, бесцеремонно распоров гулкую, стылую тишину длинного больничного коридора.
Я поморщился, перехватывая зубами скотч, и прижал пальцем тангенту. Хорошо хоть не по старой армейской присказке: «Волга, Волга, я Донец. Танки справа - нам конец».
— Слышу тебя, «второй», — отозвался я, с натугой затягивая капроновый шпагат на пузатом тюке со стерильными простынями и марлей. — Ты давай казенные позывные брось, чай не на параде. Что там у тебя по процедурным?
— Закончил почти, — в динамике послышался металлический скрежет и натужное кряхтение Шурика; голос звучал сипло, эхом отражаясь от кафельных стен соседнего блока. — Сейчас последние коробки замотаю - и на выход. Пуп уже развязывается эту стеклотару таскать.
— Я тоже закругляюсь. Тащи всё к центральному пандусу. Отбой.
Разделившись еще на рассвете, мы методично потрошили терапевтический и хирургический корпуса Областной клинической больницы. Наша вчерашняя робкая беглянка Таня, оказавшись дипломированным хирургом-травматологом с пятилетним стажем у операционного стола, выдала нам такой перечень, что у меня в глазах рябило: зажимы Кохера, спицы, ампулы, скальпели и прочая медицинская мудотень… Для простого человека половина названий звучала как китайская грамота, поэтому мы не мудрствовали лукаво: гребли всё, что попадалось под руку в процедурных и операционных, лишь изредка запрашивая консультацию у доктора по рации.
Итогом нашего стахановского заезда стала уже вторая бортовая «ГАЗель», набитая ящиками, штативами и упаковками под самый брезент. Первую партию лекарств и перевязочных материалов мы еще с утра благополучно отправили на «Горку нищих», а буквально полчаса назад Денис бодро отчитался в эфире, что пригнал к воротам Анклава еще и новенький, сияющий белыми бортами реанимобиль на базе «Форда», прихваченный им до кучи со станции скорой помощи.
Я взвалил на плечо тяжелый баул, вышел в вестибюль первого этажа и с грохотом сгрузил поклажу на кафель у распахнутых входных дверей.
Шурик уже топтался у перил, пересчитывая коробки. Вид у нашего инспектора был тот еще: синий омоновский камуфляж заляпан известкой, шапка сбита на затылок, под глазом переливался роскошный багрово-зеленый синяк, а на виске белела свежая повязка, любовно наложенная Таней перед нашим выездом.
— Так, командир, сверяем дебит с кредитом, — Саня развернул замусоленный тетрадный листок, прищурив уцелевший глаз. — Спирт взяли, шовный взяли, капельницы под завязку… О, гляди-ка: «кресло стоматологическое». Хм… вот скажи мне на милость, шеф, на кой хрен Татьяне стоматологическое кресло? Она же кости ломает и собирает, а не зубы сверлит!
— А мне почем знать? — я усмехнулся, утирая мокрый лоб рукавом бушлата. — Женская душа - потемки. Может, для каких-либо ваших вечерних ролевых игр после отбоя. Ты в список повнимательнее вглядись: в гинекологию нам заскочить не требуется? Там кресла тоже монументальные, с упорами для ног. Тебе точно понравятся.
Я едва сдерживал смех, наблюдая, как вытягивается физиономия напарника.
— Ага… Секундочку… — Шурик на полном серьезе уткнулся носом в исписанную бумажку. — Так… терапия, травма, гинеко… Тьфу ты! Блин, шеф! Шоб тебя разорвало на запчасти! Вечно ты со своими подколками! Я ж поверил, чуть обратно гинекологическое кресло искать не поперся… Так и сказал бы прямо, завидую, мол, но желаю счастья… Тихо!
Он резко оборвал фразу на полуслове и замер, вытянув шею и навострив уши.
Я мгновенно подобрался, сбрасывая улыбку, и прислушался. В морозном, неподвижном воздухе мертвого города отчетливо прозвучали сухие, хлесткие хлопки. Раз, другой, третий… Затем глухой, раскатистый дуплет.
Стреляют.
— Похоже, у торгового центра, — вполголоса произнес Саня, и лицо его в секунду потеряло всю клоунаду. Он привычным жестом тронул рукоять автомата на груди. — Через дорогу от нашей больнички, аккурат на площади. Помнишь этот сарай?
— Еще бы не помнить, — сквозь зубы процедил я.
Четырехэтажная стеклянно-бетонная громада ТРЦ была местной достопримечательностью. Он открылся первым в городе: на верхних этажах крутили кино, шумели боулинг и бильярдная, внизу гудел продуктовый гипермаркет. По выходным на парковке яблоку негде было упасть. Когда-то я водил сюда жену в кафетерий, пил дрянной эспрессо и слушал пустопорожний треп о новых занавесках… Прошлая жизнь казалась декорацией к чужому фильму, но география осталась прежней: от больничного забора до парадных дверей торгового комплекса было от силы двести метров открытого асфальта.
— Погнали! — рявкнул Саня, резко разворачиваясь к припаркованной на пандусе «ГАЗели».
— Стоять, мать твою за ногу! — я в два шага нагнал его и намертво впечатал ладонь ему в плечо, осаживая назад. — Ты куда намылился, кавалерист хренов?
— Как куда? На машине подъедем, глянем, кому там хвост прищемили!
— А головой подумать не судьба? — прошипел я, глядя ему прямо в расширенный зрачок. — Ты на грузовике прямо на открытую площадку вывалиться решил? Включи остатки мозгов! Во-первых, рев мотора разнесется по улицам на три квартала. Во-вторых, борта у полуторки жестяные, мы в кабине будем как две мишени в тире. В-третьих — мы ни хрена не знаем, кто стреляет, сколько стволов и из-за чего сыр-бор. Выскочим на середину - и обе стороны с перепугу нашпигуют нас свинцом, чисто для профилактики.
Саня шумно втянул морозный воздух сквозь стиснутые зубы, желваки на его скулах заходили ходуном, но крыть было нечем.
— Ладно… Твоя правда, командир, — буркнул он, пряча глаза. — Осадил коней. Что делаем?
— Загоняй «ГАЗель» за глухой угол морга, чтоб с проспекта борт не отсвечивал. Оружие к бою, лишнее барахло скинуть. Выдвигаемся на своих двоих, короткими перебежками.
Шурик споро перегнал грузовик в мертвую зону за трансформаторную будку, сдернул с предохранителя автомат, защелкнул спаренные магазины и вернулся ко мне.
Пригибаясь к сугробам и прикрываясь чахлыми больничными тополями, мы скользнули вдоль заснеженного фасада. Через минуту мы уже плотно лежали брюхом на мерзлом насте за массивными гранитными тумбами чугунной больничной ограды, вскинув стволы и внимательно сканируя широкую заснеженную площадь перед центральным входом в торговый комплекс.
Снег под животом давно протаял до мерзлой земляной жижи, сырость пробила плотные ватные штаны, впиваясь в колени сотнями ледяных иголок, но шевелиться было нельзя. Мы распластались за цоколем больничной ограды, уткнув стволы в витые чугунные прутья.
Перед нами, метрах в ста пятидесяти через широкую заснеженную улицу, раскинулась серая четырехэтажная громада торгового центра "Гранд". У центрального входа в цокольный этаж, прямо под козырьком супермаркета, застыла сцена, от которой у любого нормального мужика перехватило бы дыхание.
Грохот пальбы на секунду затих, сменившись утробным хрипом. Из разбитых панорамных дверей магазина, хрустя битым триплексом, пятились двое в засаленных спортивных куртках. Капюшоны натянуты до подбородков, лица замотаны шарфами. Один волочил правую ногу, оставляя на мерзлом насте прерывистую черную полосу; у второго рукав куртки был выдран с мясом и набряк густой, липкой кровью. Вдвоем они тащили третьего - неподвижное тело в бушлате, чьи ботинки глухо скребли по гранитным ступеням.
Следом из проема выскочили еще двое с короткими обрезами охотничьих ружей. Они даже не целились - пятились задом наперед и методично, дуплетом за дуплетом, вбивали свинцовую картечь обратно в темную пасть торгового зала, выбивая из деревянных перегородок снопы белых щепок. Чисто для острастки, чтоб тот, кто остался внутри, не вздумал высунуть нос.
И тут раненую тушу подволокли к краю парковки.
За рекламным щитом с полусорванным баннером распродажи урчал на холостых тяжелый черный внедорожник. Хищный хромированный кенгурятник, широкие катки, зеркальный лак, чуть подернутый инеем…
Саня рядом со мной издал странный, сдавленный горловой звук - будто ему под дых с размаху вогнали кузнечные клещи.
Я скосил глаза. Напарник окаменел. Пальцы в стрелковых перчатках побелели, впившись в цевье автомата с такой силой, что пластик жалобно скрипнул. Единственный целый глаз расширился, а забинтованный висок дергался от бешеного пульса.
— Сука… до слёз… — прошипел он сквозь стиснутые до крошева зубы. — Шеф… Это ж моя «ласточка»!.. Они на ней своих подранков катают, суки!..
— Осади коней, Леший! — я впечатал ладонь ему в плечо, буквально вминая напарника в мерзлый сугроб. — Не дергайся, мать твою за ногу! Ляжем оба на этой плеши!
— Да ты глянь, чё творят, черти полосатые! — голос Шурика сорвался на злой, свистящий фальцет.
Раненую тушу швырнули на задний кожаный диван внедорожника, но захлопывать двери бандиты не стали. Двое подранков с остервенением выдернули из распахнутого багажника две ярко-красные пластиковые канистры. Хромой, матюкаясь и припадая на колено, заковылял обратно к стеклянному тамбуру. Сдернули крышки. Жирная бензиновая струя с глухим плеском ударила по разбитому пластику дверей, по занавескам из термопленки, по сломанным прилавкам.
Зажечь решили. Выкурить того, кто засел в супермаркете, или просто заживо сварить в подвальном мешке.
У меня внутри всё перекрутило. Железо можно было бросить гнить, солярку слить, магазины выпотрошить. Но смотреть, как людей сжигают заживо посреди бела дня, я не мог физически. Руки механика, привыкшие собирать и чинить, задрожали от слепой рабочей ярости.
— Значит так, — я перевел дыхание, чувствуя, как холодный пот под камуфляжем мгновенно превращается в ледяной панцирь. — Прямо в лоб не сунемся - перещелкают на открытом месте. Я беру огонь на себя, ломаю им темп. Ты - по канаве влево, за трансформаторную будку, срезаешь угол и выходишь им во фланг к пандусу. Бьешь на поражение, Шурик. Без ментовских предупреждений в воздух. Пошел!
Саня не стал спорить. Армейская выучка взяла верх: он хищно оскалился, коротко кивнул и бесшумной синей тенью соскользнул в придорожный кювет, растворяясь в мерзлом кустарнике.
Я выждал ровно пятнадцать секунд. Сердце колотило в ребра с частотой отбойного молотка. В горле пересохло, пальцы на рифленой рукояти «Ксюхи» онемели от холода железа. Пора.
У больничного КПП стояла вмерзшая в наст металлическая уличная урна - тяжелая стальная труба на ножке. Я со всей дури всадил берцем по ее основанию. Ржавый сварной шов не выдержал, лопнул с сухим щелчком. Я свалил трубу набок и тяжелым пинком запустил ее катиться вниз по ледяному асфальтовому уклону. Грохот полой железной туши, скачущей по торосам и выбоинам, разорвал морозную тишину, как выстрел из пушки. Урна со звоном покувыркалась по мерзлой колее и с треском врубилась в колесо какой-то машинки на парковке.
— Атас! Сзади менты! — истошно взвизгнул однорукий у входа, роняя канистру. Бензин хлынул по ступеням, обдавая мерзлый воздух тяжелой едкой вонью.
Второй отморозок вскинул обрез и навскидку, на звук, всадил дуплет в сторону больничного забора!
Тяжелая картечь с сухим звоном резанула по гранитной тумбе над моей головой! В лицо хлестнуло каменной крошкой и ледяной шрапнелью, но я уже выкатывался из-за укрытия, вжимая спуск короткими: тра-та! тра-та!
Этих двух секунд Шурику хватило с лихвой.
Слева, из-за кирпичного накопителя мусорных контейнеров, хлестко и зло ударил автомат: тра-та-та-тах!
Однорукий бандит дернулся всем телом, словно наткнулся на невидимую стену, выронил зажигалку и плашмя рухнул в багровую бензиновую жижу. Тот, что перезаряжал обрез, дико взвыл, бросил ружье в снег и на четвереньках рванул к распахнутой двери внедорожника!
Я бросился наперерез, перепрыгивая капот старенькой «девятки». И ровно в этот миг из темного проема магазина грянул ответный выстрел кого-то из уцелевших нападавших.
УДАР!
В правый бок мне словно со всего размаха, без замаха, всадили пудовую чугунную кувалду!
Ударная волна вышибла из легких весь воздух. Ноги подломились, мир накренился, и я с размаху пропахал грудью ледяной наст, выронив автомат. В глазах полыхнуло багровым, в ушах зазвенело так, что пропали все внешние звуки. Под ребрами разлилась жуткая, тошнотворная, тупая боль.
«Твою дивизию… — полоснуло в глазах. — Пробило или плита сдюжила?..»
Судорожно, сдирая ногти о замерзшую ткань, я сунул онемевшую ладонь под бушлат. Пальцы нащупали тяжелую пластину кевларового бронежилета. Ткань чехла была распорота, под ней отчетливо прощупывалась глубокая, с ладонь вмятина и застрявшие свинцовые шарики. Утиная дробь, крупная. Металл не пробило, плита выдержала, но ребра под ней хрустнули. Каждый вздох отдавался острой, режущей болью, но липкой горячей крови под пальцами не было. Целый. Живой.
Тем временем дизель черного внедорожника взревел раненым медведем. Машина присела на задний мост, с диким свистом провернула шипы по мерзлому бетону и рванула с места, сминая пластиковые указатели парковки!
Подбежавший Шурик, грязно матерясь сквозь зубы, вскинул автомат к плечу: тра-та-та-та-тах!
Я перевалился на колено, перехватил свою «Ксюху» и тоже всадил остаток магазина вдогонку. Заднее тонированное стекло джипа брызнуло мелкой стеклянной паутиной, кузов дернуло вправо, корма завиляла, цепляя сугроб на разделительной полосе, но полный привод вытянул тяжелую тушу. Внедорожник вылетел на проспект, выплюнул столб сизого чада и растаял за поворотом.
Тишина рухнула обратно на город, давя на уши тяжелым, ватным грузом. Пахло гарью, жженой резиной и разлитым бензином.
Саня опустил раскаленный ствол, сплюнул темным сгустком на гильзы и с размаху впечатал кулак в боковое стекло стоявшей рядом легковушки! Стекло со звоном осыпалось внутрь.
— Да чтоб вас… разорвало на куски, твари!.. — прохрипел он, хватаясь за грудь и задыхаясь от ярости. — Упустили! Ведь тепленькими держали, сука, до слёз!.. Машинку мою укатили…
— Помалкивал бы, Леший… — я с трудом поднялся на ноги, прижимая локоть к ноющему правому боку. В глазах плавали серые круги, дыхание вырывалось из груди со свистящим хрипом. — Дожимать он собрался… Скажи спасибо казенному бронику, иначе бы сейчас кишки по асфальту собирали. Ствол на предохранитель поставь. Пошли внутрь, пока бензин не пыхнул.
Мы осторожно поднялись по ступеням, переступая через неподвижное тело у входа. В стеклянном тамбуре валялись растоптанные детские санки с оборванной веревкой, а чуть дальше, у турникетов, сиротела брошенная тележка с растаявшими, потекшими коробками мороженого — немой привет из того самого прерванного утра субботы.
В торговом зале стоял глухой, могильный мрак. Пахло промороженным картоном, кислым забродившим вином из разбитых бутылок и пороховой гарью.
Я привалился плечом к широкой железобетонной колонне, восстанавливая дыхание:
— Эй! Есть кто живой? Не стреляй, мы свои! — крикнул я в темноту рядов.
В ответ из дальнего угла гулко, оглушительно рявкнул ружейный ствол!
Заряд дроби с визгом вспорол подвесной потолок над нашими головами, осыпав нас сухой гипсовой трухой и ржавыми профилями!
— Алле, на шхуне! — рявкнул Саня из-за соседней опоры, выдергивая гранату из кармана разгрузки. — Вы там часом не офонарели в край?! В честных людей картечью садить?! Выходи по-хорошему, а то гранатами закидаем - до ночи собирать запчасти будете!
— Поговорили уже… — глухо, со сдавленным хрипом донеслось из глубины зала. Голос был хриплый, надсадно сипящий, но в нем слышалась опасная, волчья злость. — Сказано же: валите нахрен со своими предложениями… Или добейте уже, падаль, чего тянете?
— Дядя, ты белены объелся? — Шурик сплюнул побелку с губ. — Мы тебе хоть слово предлагали? Мы тех упырей с обрезами только что раскатали, джип им раскурочили! Доходит или добавить?
В темноте повисла тяжелая, гулкая пауза. Слышно было, как где-то в недрах торгового зала с жестяным стуком капает вода из лопнувшей трубы отопления.
— Так вы… не от Хана? — с недоверием переспросил невидимый стрелок.
— По факту - ни сном ни духом, — ответил я, делая осторожный шаг вперед и опуская автомат стволом вниз. — Но конфликт со стрельбой с этими деятелями только что имели. Живой ты там?
— Живой… почти, — отозвался голос. — Только выйти не могу. Зацепило малость, да еще стеллаж металлический рухнул, когда пятился впотьмах. Придавило, как барсука в норе. Поможете, мужики?
— Ружье на пол положи и руки покажи, — бросил я.
— Уже лежит… Сил держать нет.
Мы включили подствольные фонари. Белые лучи разрезали пыльный полумрак, выхватывая растерзанные полки.
Картина открылась тяжелая. В пяти метрах от служебного выхода, под завалами рухнувшего трехсекционного стеллажа с крупами и макаронами, лежал на животе плотный, рослый мужик. На нем был натянут тяжелый рыбацкий ватный костюм, на поясе болтался кожаный патронташ. Правая рука судорожно сжимала цевье старого карабина с оптическим прицелом.
— Давай, Саня, подсоби, — я подошел ближе, морщась от резкого укола в ребрах. — На раз-два подняли!
Мы уперлись плечами в тяжелый перфорированный уголок. Металл со скрипом подался, тонны консервов и упаковок с глухим шорохом посыпались в стороны. Я ухватил мужика за шиворот бушлата, выдергивая его на свободный бетонный пятачок.
Минут через десять мы уже сидели на улице, на расчищенных ступенях крыльца. Мужчина жадно втягивал морозный воздух, сплевывая серую пыль.
— Валерием кличут… — сипло представился он, ощупывая окровавленное бедро.
Взгляд у него был цепкий, немигающий, жесткий - взгляд человека, который сам привык смотреть на мир сквозь прорезь прицела. Раны на боку и ноге оказались неприятными, но не смертельными: охотничья утиная дробь застряла в толстом слое ваты, свитера и зимних штанов, порвав лишь мягкие ткани. Крови натекло прилично, но крупные сосуды были целы. А вот поясницу тяжелой железной балкой отбило капитально - стоять самостоятельно он мог лишь опираясь на обломок доски.
— Значит так, Валера, — я достал пачку сигарет, чиркнул зажигалкой, глубоко затянулся и посмотрел ему прямо в переносицу. — Расклад у нас предельно простой. Можем бросить тебя здесь, забинтовать кое-как и оставить дожидаться, пока кореша Хана вернутся с канистрами. А можем предложить кров, тепло и нормальную человеческую жратву. Главное - у нас на базе есть настоящий врач, хирург-травматолог. Через пару дней будешь как новенький. Решай сам. Времени на раздумья у нас в обрез.
Валера прищурился, окинул нас тяжелым, оценивающим взглядом кадрового опера:
— А взамен что потребуете? Сегодня одни уже приходили: либо с нами под ружье, либо в расход.
— По факту — ничего особенного, — спокойно ответил я. — Клятв на крови брать не станем, но и бездельников на шее кормить не нанимались. Главное - расскажи честно: кто такие нападавшие и как ты здесь дошел до жизни такой?
Валера жадно затянулся протянутой сигаретой, шумно выпустил сизый дым:
— Опер я в прошлом, по уголовке работал, да и по горячим точкам покрутило в свое время. Когда всё рухнуло, пару дней дома пересидел. Потом сюда пришел - тут жратвы море, тепло наладил, из пекарни буржуйку сварил. Думал перезимовать тихо, как в берлоге. А сегодня эти черти заявились. Вербовать начали: мол, идем к нам, нашему главарю бойцы нужны. Предлагал чернявый такой, с золотой фиксой на клыке…
Саня аж на месте подскочил:
— Фиксатый?! Чернявый, плотный, со шрамом на подбородке?!
— Он самый, — кивнул Валера. — Знакомый?
— Тварь эта мне башку пробила и ласточку мою увела! — прорычал Шурик. — Земля круглая, падла…
— Ну вот, — продолжил Валера. — Я их послал. Они за стволы, я за карабин. Пару их подранков уложил, но они вход замуровали и палить начали. А дальше вы подоспели.
— Понятно, — подвел я черту. — Шурик, мухой за «ГАЗелью» к моргу! Забираем человека и его добро!
Саня метнулся за угол больницы. Через пять минут старенькая полуторка, чихая сизым дымом, подкатила к крыльцу. Мы бережно затащили стонущего Валеру на широкое сиденье кабины, забросили следом его спальник и карабин.
Шурик захлопнул пассажирскую дверь и выжидательно уставился на меня:
— Шеф, ну ты чего встал? Прыгай за руль, погнали на базу!
Я отвел напарника на несколько шагов в сторону, привалился к холодному борту и посмотрел ему прямо в глаза:
— Езжайте без меня, Саня.
— Не понял юмора! — Шурик опешил, уставившись на меня единственным целым глазом. — Ты чего, командир, берега попутал?! Мы всегда вместе везде ходим! Бросить тебя одного посреди мертвого города?! Да ну на хер! Хрен там плавал!
— Включи остатки мозгов, Саня! — жестко оборвал я его, понизив голос до металлического рыка. — Ты со вчерашнего дня ничего странного не заметил? Вчера, пока мы за ними по улицам гонялись, хоть один выстрел в нашу сторону был? Нет! А сегодня? Они уже с оружием, организованные, с канистрами, людей вербуют силой! А дальше что? Пулеметы на крыши поставят?!
Саня замолчал, шумно втягивая морозный воздух сквозь зубы.
— Ты сейчас садишься за руль и летишь на всех парусах в Посёлок, — отчеканил я каждое слово. — Сдаешь Валеру Татьяне, пусть зашивает. А сам хватаешь Дениса, может, Иваныча с Ильей прихватишь - и пулей мчите на базу Росгвардии! На ту самую, куда мы который день собраться не можем! Пока эти упыри не поняли, где лежит настоящая броня и тяжелые стволы! Дошло наконец?
— Дошло, шеф… — Саня тяжело выдохнул, поправляя сбитую кепку. — Сделаем в лучшем виде. Только ты-то как без колес останешься?
— Вон машинешек полная стоянка, вскрою какую-нибудь «девятку» по твоей же науке и доберусь до части своим ходом. Жду вас у КПП Росгвардии часа через два. И чтоб без опозданий!
— Лады, командир. Зуб даю — будем вовремя!
«ГАЗель» взревела мотором, выплюнула клуб едкого дыма и скрылась за поворотом проспекта. Я застегнул бушлат под самое горло, потер ноющий бок, проверяя плотность замятой титановой пластины, и зашагал через заснеженную парковку к брошенным машинам.
Впереди ждал бастион Росгвардии.
Вскрытая на парковке старенькая «семерка» чихала и дергалась на холостых, как паралитик, но до промзоны на  окраине Города доковыляла без приключений.
Я заглушил замученный мотор в сотне метров от контрольно-пропускного пункта, скатившись по инерции за бетонные блоки теплотрассы. Вылезать из прокуренного салона не хотелось категорически: правый бок под кевларовым жилетом горел огнем, каждое движение отдавало тупой, колющей болью в треснувших ребрах, а ледяной степной ветер с насыпи моментально остужал взмокшую спину.
База встречала неприступным, глухим молчанием. Высокий трехметровый забор из железобетонных плит, поверху густо укутанный спиралями колючей проволоки «Егоза». Массивные стальные ворота со следами свежего камуфляжа наглухо заперты. За ними возвышалась серая коробка трехэтажного штаба, длинные ангары автопарка, кирпичная вышка караулки и красно-белая мачта связи. Чуть дальше, за тыльной границей части, шла высокая шестиметровая насыпь железнодорожной ветки, по которой когда-то даже бегали маневровые тепловозы. Ни дыма из труб, ни силуэтов часовых, ни лая служебных овчарок в вольерах. Словно военный городок вымер за секунду прямо посреди караульной смены.
Я взглянул на наручные командирские часы. Полтора часа. Саня должен быть с минуты на минуту, если по дороге на перехват не нарвался.
Вдруг сзади, со стороны подъездного переулка, донесся надсадный, захлебывающийся вой крошечного бензинового моторчика. Звук нарастал, напоминая разъяренную газонокосилку, и через секунду из-за поворота боком, выметая снег из-под узких колесиков, вылетел… вишневый «Дэу Матиз»!
Машина отчаянно чиркала днищем по ледяным колеям, в салоне виднелись спрессованные силуэты людей в бушлатах и касках.
Малыш с визгом затормозил у моего бампера. Двери распахнулись почти синхронно, и из жестяной коробчонки, кряхтя и матерясь, буквально вывалились четверо вооруженных до зубов мужиков.
— Ёперный театр… — не сдерживая смеха, я вылез из «семерки», морщась от резкого укола в ребрах. — Вы бы еще на детских трехколесных самокатах сюда прикатили! Шурик, где «ГАЗель»? Где нормальные машины? Ничего другого не было что ли?
— Отставить панику на корабле, командир! — бодро отозвался Саня, закидывая автомат за спину. Морда у нашего инспектора сияла, шапка лихо сбита набок. — «ГАЗель» под завязку забита больничным барахлом, ее разгружать полдня надо, а людей в усадьбе нет! Таня с порога Валеру на кушетку уложила, со скальпелем вокруг него крутится, дробь выковыривает. Не бросать же ящики посреди двора на морозе? Вот и прыгнули в то, что стояло у забора готовым. Пришлось одолжить транспорт Виктора Ивановича. Ну а чё? Тесно, в натуре, зато жрет три капли и долетели с ветерком!
— Позвольте заметить, Фёдор, — из передней двери аккуратно вылез поджарый Иваныч, бережно поправляя сползшие на кончик носа очки в тонкой оправе. Профессор уже щеголял в новеньком камуфляжном бушлате с двумя кобурами на ремне, напоминая престарелого партизанского комиссара. — Мой «боливар», конечно, не рассчитан на транспортировку целого взвода тяжелой пехоты, однако амортизаторы с честью выдержали это антропогенное испытание.
Следом из заднего отсека выбрался Денис - молчаливый, широкоплечий, с въевшейся в костяшки пальцев бетонной пылью. В одной руке прораб держал тяжелую пудовую кувалду, а во второй - мощные гидравлические ножницы, снятые с аварийной машины спасателей.
Замыкал процессию Илья: тощий парень в очках, на котором армейский бронежилет болтался, как на огородном пугале. В руках парень бережно прижимал пульт управления квадрокоптером и пару раций.
— Т-там… на въезде все чисто, командир? — заикаясь от морозного воздуха и нервного адреналина, спросил Илья, пугливо озираясь на пустые амбразуры КПП.
— Чисто, — коротко бросил я, переводя дух. — Значит так, орлы. Никакой самодеятельности. Денис, ворота твои. Режь замки, только без лишнего грохота. Саня - со мной в дозор на КПП. Иваныч, присматривайте за периметром. Пошли!
Денис коротко кивнул: «Сделаем по уму». Он подошел к массивным створкам ворот, примерил челюсти гидроножниц к толстой цепи, стягивавшей проушины. Раздался глухой щелчок храповика, натужный хруст каленой стали - и звенья со звоном брызнули на замерзший асфальт. Створка ворот со стоном подалась внутрь.
Мы короткими перебежками проникли на плац. База словно оцепенела. В штабном корпусе двери были заперты на стандартные номерные печати из пластилина, в караулке на столе остывала кружка с недопитым чаем - прерванная жизнь военного гарнизона глядела на нас из каждого угла.
Но нас интересовал не штаб. Главная цель располагалась в глубине территории - длинная анфилада железобетонных боксов автопарка с тяжелыми распашными воротами.
— Сюда, мужики! — махнул рукой Саня, подбегая к крайнему ангару. — Тут петли свежей графиткой промазаны, замки новенькие!
Денис снова пустил в ход инструмент. Замок с хрустом лопнул. Мы навалились на холодное железо ворот, толкая створки внутрь.
Двери распахнулись с утробным гулом, впуская серый дневной свет в пыльный полумрак гигантского бокса. Воздух здесь был сухой, густо пахнущий машинным маслом, дизельным топливом, свежей резиной и оружейной смазкой.
И в этот момент у меня, заводского механика, буквально перехватило дух.
Вдоль бетонированного пола, выстроившись по струнке, стоял настоящий бронированный зверинец.
В центре бокса хищно скалились матовым камуфляжем два новеньких тяжелых бронеавтомобиля «Тигр-М» с поворотными турелями на крышах. Толстые пуленепробиваемые стекла с зеленоватым отливом триплекса, мощные колеса с системой централизованной подкачки, на бортах - белые тактические шевроны ведомства.
Правее застыл длинный, массивный трехосный броневик «Горец» на базе шасси КамАЗа - настоящая крепость на колесах с V-образным противоминным днищем и тяжелыми бронелистами по всему периметру десантного отсека.
А в самом углу, сверкая чистыми белыми бортами с красными крестами, сиротел тяжелый бронированный санитарно-эвакуационный «Волк».
— Мать честная… — выдохнул я, невольно проводя огрубевшей ладонью по ледяной броне «Тигра». Металл был толстый, монолитный, от него веяло несокрушимой, первобытной мощью. — Вот это запасы… Столько добра пропадает, твою дивизию!
— Сука, живут же люди… — Саня буквально прижался лицом к бронестеклу водительской двери. Глаза инспектора горели маниакальным огнем. — Шеф! Да мы на этих конях весь город перевернем! Да какой там город - мы на них до самого океана доехать сможем!
— Осади коней, мечтатель, — осадил я напарника, заглядывая под решетку радиатора. Привычный взгляд механика сразу нащупал узкие места: — Аккумуляторы, считай, везде на консервации, клеммы скинуты. Солярка в баках летняя, арктической никто не запасал. Дэн, бери ключи в инструменталке, цепляй батареи, проверяй уровни жидкостей. «Горец» заводи первым - если ворота придется таранить, эта дура пробьет любой завал.
— Ясно. Сделаем по уму, — лаконично бросил Денис, уже сбрасывая куртку и закатывая рукава рабочего комбинезона. В глазах строителя вспыхнул тот самый азартный огонек человека, дорвавшегося до настоящей тяжелой техники.
— А мы с Шуриком — в штабной подвал, — я передернул затвор автомата. — Броня — это хорошо, но броня без зубов - просто дорогая консервная банка. Пошли потрошить арсенал.
Штабная оружейка располагалась под цокольным этажом казармы. Мы спустились по узкой сырой лестнице, подсвечивая путь фонарями.
Вход в комнату хранения оружия (КХО) перекрывала монументальная стальная дверь с тремя ригельными замками и опломбированным металлическим ящиком для ключей. Решетчатая перегородка внутри была заперта на висячий амбарный замок.
— Тут ломом не обойдешься, — нахмурился Саня, ковыряя пальцем замочную скважину. — Замки сейфовые, броненакладки... Дениса звать с гидроножницами?
— Сами управимся, — я достал из кармана плоскую монтажку и зубило, осмотрев петли двери. Петли были внешними, но с массивными противосъемными штырями. — Петли рубить — полдня убьем. Бей по ригелям через косяк, там металл тоньше.
Шурик упер тяжелый лом в стык коробки и стены, я налег плечом, не обращая внимания на адскую вспышку боли в ребрах. На раз-два… Металл затрещал, бетонная крошка брызнула под ноги, и с глухим колокольным стоном ригели выскочили из пазов!
Тяжелая дверь со скрипом распахнулась.
Луч фонаря вспорол темноту хранилища - и мы с Саней застыли на пороге.
Вдоль стен на металлических пирамидах ровными рядами стояли десятки новеньких автоматов АК-74М с черным полиамидным пластиком. Рядом темнели тяжелые стволы пулеметов ПКМ и «Печенег», на нижних ярусах покоились снайперские винтовки СВД с оптикой в брезентовых чехлах. Посередине комнаты аккуратными штабелями до самого потолка были сложены зеленые деревянные ящики с цинками патронов. А в дальнем углу штабелем лежали тяжелые тубусы крупнокалиберных пулеметов «Корд» и одноразовые гранатометы РПГ-26 «Аглень» и «Муха»!
— Ёк-макарёк… — только и смог выговорить я, проводя пальцами по гладкой холодной стали новенького пулемета. — Да тут на целый полк хватит…
— Не на полк, командир, — в темноту подвала спустился Иваныч, и его интеллигентное лицо в свете фонаря выглядело непривычно суровым. Профессор медленно провел рукой по ящикам с выбитыми на них трафаретами калибров: — Но для создания полноценной регулярной армии нашего Анклава этого арсенала более чем достаточно. Главное - успеть вывезти всё до единого патрона.
— Шурик, наверх! — скомандовал я, отсекая лишние эмоции. — Грузим «Горца» и «Тигры» под самую завязку! Сначала цинки, потом тяжелое! В темпе, мужики, нутром чую - время у нас на исходе!
Руки одеревенели от ледяной оружейной стали и липкого, вонючего консерванта. Пальцы ломило так, будто по каждому суставу прошлись молотком, а под замятой титановой пластиной бронежилета при каждом рывке вверх разливалась острая, тошнотворная вспышка боли.
— Давай, Илья, принимай цинк! — прохрипел я, вталкивая тяжелый зеленый ящик с пулеметными лентами калибра в распахнутую кормовую дверь «Тигра». — В угол двигай, к перегородке, чтоб на ходу по машине не летало!
Илья, мокрый от пота, в перекошенных на носу роговых очках, судорожно вцепился в металлические ручки:
— П-принял!.. Т-тяжелый, зараза…
Мы вкалывали без перекуров уже добрых сорок минут. Двор автопарка напоминал разворошенный муравейник. Денис, скинув бушлат и оставшись в промасленном свитере, колдовал у открытого капота трехосного «Горца». Из-под кабины броневика доносилось мерное металлическое постукивание гаечного ключа и глухой, лаконичный бубнеж Дэна: «Щас мы массу замкнем… солярка вроде живая… фильтра продуть бы, ну да сдюжит».
Иваныч с Шуриком курсировали между подвалом оружейки и ангаром, таская тяжелые серые трубы гранатометов «Муха» и новенькие автоматы. «Тигр» уже просел на рессорах: в его брюхе штабелями легли боеприпасы, коробки с сухпайками, бухты полевого кабеля и два станковых крупнокалиберных «Корда» в промасленной бумаге. Это было уже не просто мародерство — это был фундамент будущей армии. «Хомяк» внутри меня довольно урчал, но чутье и старый армейский инстинкт сверлили затылок раскаленной иглой: слишком гладко всё шло. Слишком легко.
— Мужики, хорош жадничать! — я с размаху захлопнул тяжелую бронированную дверь броневика, и засов с сухим, лязгающим звуком встал на боевой упор. — Всё железо из части все равно не вывезем! Заводим «Горца» и второй «Тигр», цепляем санитарного «Волка» на жесткую сцепку — и ходу на «Горку»! Пока светло, надо проскочить промзону!
Денис высунулся из кабины «Горца», утер тыльной стороной черной от мазута ладони лоб и протянул руку к тумблеру зажигания:
— По уму говоришь, Фёдор. Аккумуляторы зацепил, стартер живой. Пробуем!
Тяжелый дизель КамАЗа чихнул, выбросил из вертикальной трубы сизый клубок дыма и с утробным, басовитым рыком сотряс бетонный пол ангара. Машина ожила. Земля под ногами мелко задрожала.
И в эту самую секунду из салона первого «Тигра», где дежурил Илья, раздался истошный, визгливый крик:
— Ф-фёдор!.. Иваныч!.. С-сюда!
Я в три шага взлетел на подножку броневика, сжав зубы от вспышки в ребрах. Парень сидел перед включенной армейской радиостанцией Р-168, судорожно вцепившись пальцами в круглую ручку настройки частот. Из встроенного динамика сквозь плотный треск атмосферных помех и белый шум отчетливо, громко и властно пробивался живой голос:
— …Кабан. Выходы на насыпь перекрыли? Повторяю: железнодорожный переезд держать плотно. Мы уже на перекрестке, подтягиваем тяжелые. Ни одна мышь с базы не уйдет. Прием.
У меня мороз продрал по коже.
— Твою дивизию… — выдохнул я, наваливаясь грудью на спинку кресла. — Это закрытая волна внутренних войск! Откуда у них частота?
— П-прослушка… — Илья часто, нервно задышал, протирая запотевшие стекла очков. — Они на сканере сидят! Они знали, что база здесь, они просто ждали, пока кто-то снимет замки!
Шурик, взбежавший на подножку следом, замер. Его лицо моментально посерело, нагловатая улыбка слетела, обнажив хищный волчий оскал:
— Это не вояки, командир… Это те черти с джипа! Подтянули своих!..
Не успел он договорить, как с улицы, со стороны центрального въезда, донесся тяжелый, надсадный рев грузовых моторов и глухой металлический скрежет!
Я спрыгнул с подножки, вскидывая автомат:
— К воротам! Быстро!
Мы выскочили из бокса на стылый плац.
Сумерки сгущались стремительно, окрашивая небо над железнодорожной насыпью в свинцово-багровый цвет.
Прямо перед открытыми нами воротами КПП творилось форменное светопреставление. Узкий проезд переулка был намертво заблокирован. Поперек асфальта стоял тяжелый трехосный карьерный самосвал с поднятым наполовину кузовом. Впритык к нему, бампер в бампер, со свистом тормозов влетел старый строительный ЗИЛ с наращенными деревянными бортами, а за ними в глубине улицы урчали моторами еще две легковушки! Выезд с базы был закупорен так, что даже на танке таранить эту стену из десятков тонн железа было чистым самоубийством.
Из кузова ЗИЛа и из-за кабин грузовиков горохом посыпались люди.
Их было не меньше двух десятков. Одеты вразнобой: телогрейки, темные пуховики, камуфляжные штаны, на рукавах белели криво намотанные повязки из строительного скотча. В руках - гладкоствольные ружья, обрезы, парочка охотничьих карабинов «Сайга» и СКС. Они не шли на штурм сломя голову - они грамотно, быстро растекались по канавам, прятались за бетонными тумбами забора, занимая сектора обстрела.
Это была не банда отморозков из подворотни. Это была дисциплинированная, ощетинившаяся свинцом загонная команда.
— Засада, мать их за ногу… — прохрипел Саня, прижимаясь к кирпичной кладке караулки. — Обложили, волки позорные! Шеф, разреши, я на караульную вышку метнусь! Оттуда весь перекресток как на ладони, может со снайперки пару-тройку отморозков сниму!
— Стой, Леший! — я осадил его за ремень. — Не стрелять без команды!
И в этот момент карманная рация «Моторола», висевшая у меня на разгрузке на штатной росгвардейской частоте, тихо зашипела. Помехи смолкли. В эфир ворвался ровный, уверенный, густой мужской голос. Никакого мата. Никакого дворового визга или тюремной фени. Человек говорил спокойно, неторопливо, с едва уловимой снисходительной хрипотцой опытного хищника:
— Внимание! Здравствуйте, Федор. Говорит Юрий Анатольевич. Для своих - Хан. Знаю, что вы меня слышите.
Мы с Саней переглянулись. Иваныч за спиной нервно поправил очки, Денис молча сжал в кулаке тяжелую монтировку.
— Ответьте, Федор, — тихо, одними губами шепнул Иваныч. — Потяните время, нам нужно понять их диспозицию.
Я нажал тангенту передачи, стараясь, чтобы дыхание не выдавало боли в разбитых ребрах:
— Слышу тебя, «Хан». Чем обязаны визиту?
В рации раздался негромкий, сухой смешок:
— Ну вот и познакомились, Федор. Ты парень хозяйственный, уважаю. Замки вскрыл красиво, технику от пыли оттер, арсенал поднял. Молодец. Только аппетит у тебя не по чину. Не потянешь ты такую ношу в одиночку, надорвешься.
— По факту говори, Анатольевич, — жестко срезал я, чувствуя, как холодный металл рации остужает пальцы. — На лирику времени нет.
— По факту? Изволь. У нас патовая ситуация. Выезд заблокирован самосвалами. За воротами куча моих бойцов, с тыла все под контролем. Вы в каменном мешке. Мои люди могут сжечь вас прямо в ангаре бутылками с соляркой, но мне жалко портить хорошую технику. Потому предлагаю разойтись по-хорошему.
— Это как же? — прищурился я.
— Бросаете оружие на плацу. Оставляете «Тигры» и грузовик. Садитесь в свою красную букашку и катитесь обратно в свой дачный поселок. Мы вас не тронем. Либо второй вариант: идете ко мне в бригаду. Толковые люди мне нужны. Даю ровно три минуты на размышления. Время пошло.
В эфире повисла ледяная, издевательская тишина.
Саня рядом со мной буквально задыхался от ярости. Он судорожно перехватил СВДешку с оптикой, которой мы только что обзавелись:
— Шеф… Ты слышал эту гниду?! Бросить технику?! На цырлах уйти?! Да хрен там плавал! Я на вышку!
Не дожидаясь моего окрика, Саня метнулся к железной лестнице, ведущей на кирпичную смотровую вышку караульного городка. Ловкий, злой, как черт, он за три секунды взлетел наверх и распластался на бетонном полу наблюдательного поста.
— Шурик, не дури! — рявкнул я в рацию. — На рожон не лезь!
— Шеф… — голос Сани в гарнитуре вдруг задрожал от дикого, нечеловеческого напряжения. — Глянь на ЗИЛ… На пассажирское место… Это он, сука!.. Фиксатый!.. Сидит, падла, лыбится, сигаретку тянет!.. На моей тачке катался, а теперь здесь командовать вздумал?!
— Саня, отставить! — заорал я. — Это провокация!
Но было поздно.
Там, на вышке, сухо, оглушительно и хлестко рявкнул карабин: ХЛОП!
Тяжелая пуля ударила точно в лобовое стекло ЗИЛа с пассажирской стороны! Триплекс брызнул мутной белой паутиной, внутри кабины дернулся темный силуэт, и машина едва заметно качнулась на рессорах!
Мир на долю секунды замер.
А затем переулок за забором взорвался кромешным, адским адом!
— Огонь по вышке! Завалить мента! — истошно взвыли за бетонными плитами.
И в ту же секунду по территории части ударил свинцовый шквал!
Загрохотали десятки стволов. Картечь, охотничьи пули и автоматные очереди с чудовищным треском впились в кирпичную кладку караулки, выбивая тонны красной пыли и крошева! Оконные рамы штаба брызнули битым стеклом! Тяжелые пули заколотили по бронированному борту «Тигра», стоявшего у ворот бокса, с таким визгливым, металлическим звоном, будто сотня кузнецов одновременно молотила по наковальням!
— Назад! В ангар! Все под броню! — заорал я, падая на живот и перекатываясь за массивный выступ железобетонного портала.
Осколок кирпича чиркнул меня по скуле, ожгло горячим. Рядом рухнул Денис, прикрывая собой испуганного до полусмерти Илью. Сверху, с вышки, сквозь грохот непрерывной пальбы донесся надсадный кашель и яростный мат Шурика:
— Получили, уроды?! Не попал, сука, стекло увело!.. Но под лавку забился, гад!
Переговоры закончились, даже не начавшись. Началась война.
Выезд на улицу был наглухо завален тяжелыми самосвалами, со стороны переулка на нас давила целая рота вооруженных головорезов, а сумерки окончательно пожирали город. Мы оказались зажаты в глухом бетонном капкане.
— Выкуривай ментов, сука! — донеслось из-за бетонных плит переулка сквозь оглушительную трескотню десятков стволов. — Ща мы вам, суки, гланды через жопу вывернем! Жги их, пацаны, ништяк пошло!
Через забор, кувыркаясь в сгущающихся сумерках огненным хвостом, перелетела первая бутылка с горящей соляркой. Она с глухим звоном лопнула об угол асфальта прямо перед распахнутыми воротами бокса. Жадное, дымное пламя заплясало по луже бензина, лизнув тяжелое колесо броневика.
— Саня, слезай, твою мать! — заорал я в гарнитуру, прижимаясь к порталу ворот и ведя огонь короткими очередями по щелям забора. — Завалят нахрен!
Сверху по железным ступеням кто-то кубарем, с грохотом и матом, покатился вниз. Саня вылетел на бетон плаца, сжимая закопченную СВД. Лицо у инспектора было черным от кирпичной пыли, на губе вздулся свежий рассек, а из левого уха тонкой струйкой сбегала кровь - оглушило рикошетом от бронещитка.
— Живой… — прохрипел он, вваливаясь в спасительную тень ангара и сплевывая на пол розовую пену. — Там… у них еще легковушки с фарами подходят, командир! Человек сорок уже на перекрестке! Щас ворота подожгут и в кольцо возьмут!
— Не возьмут, — я дернул парня за воротник, заталкивая за массивный капот головного «Тигра».
Из глубины бокса выскочил Денис. Лицо было белым от ярости, на лбу темнела полоса мазута, но руки держали пудовую кувалду так уверенно, будто он вышел не под пули, а на разбивку фундамента.
— Фёдор! — перекрывая нарастающий грохот выстрелов, крикнул Денис. — Самосвал в лоб бить - чистая дурость! У него в кузове щебень мерзлый, там тонн тридцать мертвого веса! «Горец» помнет морду, заклинит мост - и встанем посреди переулка мишенью в тире!
— Значит так, — я перевел дыхание, чувствуя, как сломанные ребра с каждым ударом сердца впиваются в легкое. — Выезд забыли. Дэн, что с тыльной стороны боксов?
— Там забор из плит «двушек», — мгновенно выдал Денис, рубя ладонью воздух. — А сразу за ним - шестиметровая насыпь старой железнодорожной ветки! Шпалы, гравий, уклон крутой, градусов под тридцать пять.
— Пробьем? — я вперился взглядом в его прищуренные глаза.
— «Горец» пробьет, — осклабился прораб жесткой, волчьей улыбкой. — У него рама камазовская усиленная, бронеплита на морде - тройка. Плиту забора вынесет на щебенку, а колеса на понижайке выгребут. Только склон ледяной, разгон нужен!
— Разгон обеспечим, — процедил я сквозь зубы. Мысль работала с ледяной, механической четкостью, выметая остатки боли. — Но сначала ссадим эту стаю с хвоста. И базу этим упырям не оставим. Столько добра пропадает - но Хану оно не достанется! Иваныч!
Виктор Иванович, бледный, но с поразительным академическим хладнокровием удерживающий на коленях открытый ящик со взрывателями, поднял голову:
— Я вас слушаю, Фёдор. Говорите громче, стрельба… плохо слушно
— Сколько у нас времени, если подорвать склад ГСМ и арсенал?
— Если использовать огнепроводный шнур… так-так-так… — профессор быстро прикинул что-то в уме, поправив пальцем дужку очков. — Минут десять форы у нас есть. Этого с головой хватит, чтобы уйти за периметр.
— Дерзай, Иваныч! Бери Илью, тяни хвост в подвал штаба к цинкам и бочкам с керосином! Денис - за руль «Горца»! Цепляй «Волк» на жесткий буксир, за ним - второй «Тигр»!
— А мой «Матиз»?! — неожиданно всполошился профессор, искренне округлив глаза за стеклами очков. — Фёдор, помилуйте! Это же раритетный аппарат с минимальным расходом горючего, мы не можем бросить его на поругание бандитам!
— Бросаем, Иваныч, без вариантов! — отрезал я, не давая ему уйти в рассуждения. — Не до легковых сейчас. Взамен. вон… «Волка» забирай! Вон он стоит - теплый, бронированный, шесть посадочных мест, автономная печка. Будет тебе персональный передвижной кабинет и штаб связи! По рукам?
Профессор на секунду задумался, бросил прощальный взгляд на «Матиз», затем перевел взор на мощный белый борт «Волка» и решительно кивнул:
— Эх… благодарю. Илья, за мной!
— Саня, бери «Мухи»! — я схватил две одноразовые трубы РПГ-26, пахнущие свежей оружейной краской, и пихнул напарнику еще пару. — Выходим к створкам. Дадим прикурить этим деятелям, чтоб головы прижали!
Мы, пригнувшись метнулись к воротам ангара.
Снаружи творился форменный шабаш. Пять или шесть бандитов уже перемахнули через створку ворот КПП и перебежками двигались по плацу, стреляя от бедра из гладкостволок и улюлюкая:
— Вылазьте, сукины дети! Живьем шкуры спустим! Всех на ремни порежем, падлы!
— Ага, разбежался, шнурки только поглажу… — прошипел Саня.
Он упал на колено за угол бетонного откоса, сорвал чеку гранатомета, щелкнул взводной планкой и вскинул тубус на правое плечо.
— Держи фашист гранату! — заорал Шурик во всю глотку.
Из заднего сопла «Мухи» вырвался трехметровый огненный факел, подняв вихрь мерзлой пыли и битого стекла! Реактивная граната с яростным шипением распорола сумерки и с оглушительным, сокрушительным взрывом впечаталась аккурат в радиаторную решетку строительного ЗИЛа, стоявшего у ворот КПП!
Удар разорвал кабину грузовика на куски! Бензобак сдетонировал мгновенно: гигантский огненный гриб взметнулся на высоту третьего этажа, разметав деревянные борта и накрыв передовой отряд бандитов градом горящего железа и шрапнели! Визг раненых и вопли ужаса утонули в реве пламени.
Я тут же выкатился следом, вскидывая свой тубус.
В прицеле маячил карьерный самосвал. Стрелять в кузов было бесполезно. Я поймал в прицельную марку переднее правое колесо в два человеческих роста и нажал спуск.
Кумулятивная струя пробила ступицу многотонного мастодонта, перерубив рулевые тяги и вывернув мост с мясом. Самосвал с тяжелым, замогильным стоном осел набок, перекосившись в проезде и завалив остатки прохода горящими покрышками.
— Чистый бункер! — взвизгнул Саня, отбрасывая пустой пластиковый тубус. — Получили, черти?! Замочить они нас вздумали! Сосите лапу, упыри!
— Назад! — я сгреб его за шиворот бушлата, утягивая в глубину бокса. — Иваныч, запал пошел?!
Из подвала штаба выскочили запыхавшийся Илья и спокойный, как скала, профессор. В руке Иваныча дымился обрезанный конец бикфордова шнура, уходящий в темноту цоколя.
— Четыре минуты, Фёдор! — четко доложил старик, на ходу запрыгивая на подножку санитарного броневика. — Рекомендую поторопиться, кинетическая энергия взрыва полутора тонн боеприпасов разнесет весь этот сектор буквально на атомы!
В этот момент за нашими спинами взревел всеми своими шестьюстами лошадиными силами дизель «Горца»!
Тяжелая бронемашина дрожала от ярости. Денис врубил все мосты, включил межосевую блокировку и с остервенением вдавил педаль газа в полик. Сзади на короткой стальной сцепке гремел санитарный «Волк», за ним ревел головной «Тигр», за руль которого прыгнул Илья, вцепившись побелевшими пальцами в баранку.
— По машинам! — рявкнул я Сане.
Мы влетели в салон второго «Тигра», с грохотом захлопнув тяжелые бронированные створки. Засовы встали на боевые упоры со звуком закрывающегося банковского сейфа.
Шурик не стал падать в кресло. Закинув за спину ремень «Ксюхи», он в один рывок взлетел на откидную подножку между передними сиденьями, уперся ногами в рифленый стальной пол и ударил ладонью по замкам верхнего десантного люка. Круглая бронекрышка со лязгом откинулась назад, и в салон ворвался вихрь ледяного морозного воздуха, пороховой гари и снежной крошки.
Саня высунулся в люк по грудь, впечатал тяжелый приклад трофейного «Печенега» в стальную кромку турели и со щелчком передернул рукоятку взвода.
— Дэн, дави! — заорал я в тангенту бортовой радиостанции, выкручивая баранку следом за головной машиной.
«Горец» сорвался с места.
Многотонная стальная махина вылетела из задних ворот ангара прямо на обледенелый тыльный двор базы. Впереди, в тридцати метрах, сплошной стеной темнел трехметровый забор из армированных железобетонных плит.
БА-БАХ!
Звук был такой, словно с небес на наковальню рухнул товарный вагон!
Бросаемый вперед чудовищной массой КамАЗа скошенный бронированный нос «Горца» врезался в стык двух секций. Бетон треснул паутиной, арматура взвыла, скручиваясь в узлы, и шеститонная плита с грохотом рухнула наружу, подняв тучу белесой крошки!
В этот момент с фланга, из-за угла котельной, выскочила тройка опомнившихся бандитов с карабинами. Сверху, прямо над моей головой, оглушительно и яростно забил «Печенег»!
ТАК-ТАК-ТАК-ТАК-ТАК!
Тяжелые винтовочные пули калибра 7,62 с визгом вспороли кирпичную кладку, в щепки разнося забор и вбивая нападающих обратно в сугробы! Саня орал что-то матерное во всю глотку, его кепка давно слетела, бинт на виске намок от летящей пороховой копоти, а раскаленные гильзы дождем со звоном сыпались через открытый люк прямо мне на колени и за воротник бушлата.
Колеса «Горца» на мгновение пробуксовали по обломкам, но зацепились мощными грунтозацепами за мерзлую щебенку. Машина взревела, выплевывая из глушителя струи черного дизельного чада, и полезла вверх — прямо на крутой откос шестиметровой железнодорожной насыпи!
Следом за ней, натягивая сцепку со звоном струны, полз «Волк», а за ними, взрывая шипами лед, на насыпь карабкались мы на «Тиграх»...
Угол был дикий. Машину кренило так, что желудок подкатывал к горлу. Мой ноющий бок при каждом толчке взрывался адской болью, но я до хруста в суставах держал руль, не давая «Тигру» сползти боком в глубокий кювет.
— Выгребай, родимый, выгребай!.. — орал Саня, колотя кулаком по торпеде.
И «Тигр» выгреб.
Тяжелые броневики выломились на самую верхушку железнодорожного полотна. Под широкими колесами захрустели обледенелые деревянные шпалы и рельсы заброшенного перегона. Внизу, по обе стороны насыпи, расстилалась ночная промзона Города, подернутая сизым туманом.
— Стой! — крикнул я Денису по рации. — Тормози на гребне!
Колонна замерла на путях. Я распахнул командирский верхний люк и высунулся по грудь в ледяной ночной воздух.
Внизу, на плацу оставленной базы Росгвардии, метались десятки фигурок с факелами и фонарями. Бандиты, перемахнув через остатки ворот, ворвались в автопарк и к штабу, торжествующе паля в воздух:
— Ништяк, база наша! Стволы забирай! Греби всё под чистую!
И в эту секунду истекли пять минут профессора.
Земля под колесами наших броневиков глухо вздрогнула.
Сначала из окон цокольного этажа штаба вырвались ослепительно-белые, беззвучные языки пламени. А затем базу разорвало.
ГРОХОТ невероятной силы вдарил по ушам так, что даже сквозь шлемофон на секунду наступила абсолютная тишина. Огненный смерч чудовищной мощности подбросил перекрытия казармы в воздух, разрывая железобетон в пыль. Следом сдетонировали закопанные цистерны склада ГСМ - в ночное небо поднялся гигантский, ревущий багровый шар, осветивший окрестности на километры вокруг! Ударная волна докатилась до насыпи, качнув тяжелый «Тигр», словно пустую коробку, и обдав нас волной раскаленного воздуха с запахом серы и горелого рубероида.
От базы Росгвардии осталась лишь пылающая воронка, погребшая под собой все, что мы не смогли унести.
— Так не доставайся же ты никому… — тихо, одними губами прошептал я, глядя на это рукотворное пекло.
В тишине, наступившей после взрыва, в салоне негромко щелкнула армейская рация на штатной частоте.
Сквозь треск статических разрядов и помехи пробился знакомый голос. Спокойный. Ледяной. Лишенный даже тени паники или суеты:
— Красиво сработал, Фёдор. С огоньком. Технику вывел, людей спас, арсенал спалил. Хозяйский подход, ничего не скажешь. Только зря ты думаешь, что железка тебя спасет. Город тесный. Мы обязательно встретимся. И разговор у нас будет уже совсем другой. До скорого.
Динамик сухо щелкнул и умолк.
Саня медленно повернул ко мне перепачканное гарью лицо. Единственный целый глаз напарника горел тяжелым, недобрым светом.
— Ну чё, командир… — сипло произнес он, опуская пулемет на колени. — Кажется, мы только что нажили себе очень серьезного врага.
— По факту - он у нас с первого дня был, — я захлопнул люк, отсекая морозный ветер, и вдавил педаль газа. — По коням, мужики. Держим курс по шпалам на «Горку». Домой пора.
Колонна из четырех тяжелых бронемашин тронулась вперед, увозя в ночь арсенал, надежду и начало новой войны.

ГЛАВА 7

Каждый вздох отдавался в правом подреберье сухим, колющим хрустом.
Я сидел на краю кровати в мансарде, уперев локти в колени, и осторожно, мелкими порциями втягивал морозный утренний воздух. Казалось, под кожу загнали пару зазубренных напильников. Вчерашняя картечь из супермаркета бронеплиту на пузе не пробила, спасибо казенному титану, но ребрам досталось по полной программе - удар чугунной кувалды даром не проходит.
— Не дергайся, кому сказано! — послышался из-за спины сердитый шепот.
Таня решительно повела вокруг моей грудины очередной виток широкого эластичного бинта. Пальцы у нее были холодными, чуткими, но хватка — железная, профессиональная. Она затянула узел на спине так, что у меня искры из глаз посыпались и слезы навернулись. Я невольно крякнул сквозь зубы.
— Потерпишь, не барин. Трещина в ребре, обширная гематома. Скажи спасибо, что обломки легкое не проткнули, лежал бы сейчас с пневмотораксом и кровавой пеной плевался. Неделю минимум - никакого тяжелого железа.
— Слышь, доктор, ты мне еще больничный на две недели выпиши с выплатой по среднему, — проворчал я, осторожно натягивая через голову шерстяной свитер. — У нас за забором арсенал на четырех броневикам. Денис там один с разгрузкой пуп надрывает. Или Иванычу с Ильей разгружать прикажешь?
— Денис не развалится, он здоровый. А ты, начальник, если спину сорвешь - я тебя лично к кровати простынями привяжу. Вопросы есть?
— Никак нет, товарищ военврач, — усмехнулся я, аккуратно заправляя свитер в штаны. Спорить с Татьяной в вопросах медицины было себе дороже.
Когда мы спустились на первый этаж, в гостиной уже стоял сытый рабочий гул. В камине весело щелкали сухие березовые поленья. Вдоль стены ровными штабелями лежали вчерашние трофеи, вывезенные с базы Росгвардии: цинки с автоматными патронами пять сорок пять, серые тубусы гранатометов «Муха», бухты полевого кабеля.
На кухне Денис и Саня гремели кружками. Вчерашний бой заставил всех забыть про взякие обиды - мужики сидели плечом к плечу, перебирая коробки со всякой всячиной. Наш Шурик щеголял свежим компрессом на виске, под глазом переливался багрово-зеленый бланш, но язык работал без перебоев:
— Я те говорю, Дэн, «Муха» в капот - и самосвал набок! ЗИЛ этот строительный вообще на атомы расщепило, колесо аж за насыпь улетело! Получили черти по первое число!
— Языком молоть - не мешки ворочать, — осадил я его, тяжело опускаясь в глубокое кресло во главе стола. Ребра тут же отозвались тупой болью, но я постарался не подать виду. — Нам просто повезло, что у них РПГ не нашлось, сожгли бы нас прямо в боксе к чертовой бабушке.
Таня водрузила на середину стола большой закопченный чайник и тарелку с нарезанным сервелатом и сухарями. Следом из прихожей подтянулись остальные.
Иваныч присел с краю, положив локти на стол. Вид у профессора был заговорщицкий: он то доставал из нагрудного кармана бушлата сложенный вчетверо тетрадный листок, то снова прятал его обратно, не решаясь прервать разговор.
— Иваныч, блин, выкладывай, что там у тебя, — я придвинул к себе кружку с горячим чаем, поймав его нерешительный взгляд. — Ясно же видно - хочешь что-то сказать. Давай – выкладывай!
Профессор откашлялся в кулак, наморщил высокий лоб и аккуратно поправил очки на переносице:
— Вы правы, Фёдор. Есть кое-какие соображения касательно фортификации и стратегического обустройства нашего Посёлка. Вот только не уверен… возможно, момент не вполне подходящий, учитывая вчерашние драматические события...
— Иваныч! Взрослый дяденька, профессор целой академии, а всё как девица на первом свидании! — Саня моментально включил свой любимый нагловатый регистр, двигая к себе сахарницу. — Подходящий, неподходящий… Выкладывай на стол, не тяни кота за хвост! Вместе и решим, что вовремя, а что в топку.
— Как скажете, Александр, — с легким вздохом отозвался старик и наконец разложил свой листок на клеенке.
Это был подробный чертеж нашего дачного массива, вычерченный уверенной рукой инженера. Ровные прямоугольники участков, стрелки, сектора.
— Пока вы утром заканчивали ревизию привезенного оружия, мы с Валерием успели осмотреть ближайшие улицы, — Иваныч достал огрызок простого карандаша. — Валере после вчерашней дроби ходить пока тяжеловато, но глаз у него наметанный, профессиональный. Вот взгляните. Это наш поселок, вернее, его центральное ядро. Вот здесь, — кончик грифеля ткнулся в центральный прямоугольник с цифрой «один», — ваша усадьба, Фёдор. Слева, номер два - пустой участок, где сейчас за глухим забором укрыты три бензовоза. Справа, номер три - точно такой же надел с кирпичным гаражом. Сразу за ними, гранича огородами на север - еще три застроенных надела: четыре, пять и шесть.
— Иваныч, ты точно в институте лекции читал? — хмыкнул Саня, перегибаясь через стол и бесцеремонно забирая у профессора карандаш. — Разжевываешь, как школьникам на продленке! Гляди сюда: справа и слева к ним примыкают еще по одному — вот тебе семь и восемь. Через дорогу напротив — длинные участки: девять, десять, одиннадцать. Вокруг всего этого добра идет кольцевой проезд. А вот эта линия между домами - переулок, где мы вчера «Транзит» с «Матизом» бросили. Географию мы и без очков знаем. Суть-то в чем? Чего ты огород городишь?
— Экий вы нетерпеливый, Александр, — Иваныч с достоинством отобрал карандаш обратно и постучал тупым концом по бумаге. — А суть, собственно говоря, в том, чтобы не сидеть за забором одной усадьбы, ожидая очередного визита визитеров Хана, а возвести сплошную линию обороны вокруг всех этих участков! Создать замкнутый защищенный контур. Своего рода «кремль». Расширить владения с прямой перспективой роста нашей общины.
— Ого, — прищурился Денис, пододвигаясь ближе. Строитель сразу оценил геометрию. — Размах серьезный.
— Более того, — Иваныч с легким смущением кашлянул, — Валерий обратил внимание на особняк на девятом участке. Все же его видели: стилизация под средневековый замок, башенки из красного кирпича по углам... Так вот, с этих башенок открывается идеальный сектор обзора на суходол и трассу. Отличные наблюдательные пункты! Если общество не возражает… мы с Валерием могли бы занять это строение под службу наблюдения и лабораторию.
Шурик аж подпрыгнул на табурете, хлопнув себя по колену:
— Ах вон оно что, Иваныч! На замок, значит, профессорский глаз положил?! Башенки ему подавай! Ну ты и жук, старик! А я-то думал, ты исключительно о судьбах родины печешься!
— Именно поэтому я и колебался выносить проект на обсуждение! — мгновенно покраснел Иваныч, нервно протирая стекла очков. — Чтобы меня, упаси боже, не заподозрили в банальной шкурной корысти!
— Саня, осади, — я не сдержал короткой улыбки, глядя на смущенного профессора. — Чего ты к человеку привязался? Идея с башенками абсолютно здравая. Если там посадить наблюдателя с оптикой СВД, нас на въезде врасплох уже не застанут. Хотите замок, Иваныч — забирайте. Никто слова против не скажет.
— А чё, так можно было?! — Саня вошел в раж, осклабившись во все тридцать два зуба. — Тогда мы с Танюхой забиваем седьмой номер! Там коттедж с эркером, гараж на две машины и банька из калиброванного бруса! Тань, собирай манатки, мы переезжаем! Нам как членам руководящего состава положены персональные апартаменты!
Таня даже не шелохнулась. Она медленно скрестила руки на груди и смерила Саню таким ледяным взглядом главврача, что тот моментально поперхнулся чаем.
— Нет, ну я не поняла! А ты чего расселся, варежку разинул?! — Ольга, сидевшая рядом с Ильей, со всей дури двинула локтем в бок долговязому айтишнику.
Бедный парень от неожиданного тычка чуть не свалился со стула, судорожно поправляя сползшие очки:
— Оля… т-ты чего?..
— Того! Тут недвижимость годную на халяву разбирают, а он сидит, ворон считает! С тобой, тюлень, по миру пойдешь!
За столом грохнул дружный хохот.
— Н-ну… это самое… н-надо подумать сначала, все оценить… — робко попытался оправдаться Илья.
— Вот что за мужик мне достался, господи! — всплеснула руками Ольга под общий ржач. — Вечно всё самой решать приходится! Забираем десятый коттедж! Да, милый?!
— Д-да… наверное… как скажешь… — убитым голосом выдавил Илья, вжимая голову в плечи.
— Как дети малые, честное слово! — строго отчеканила Таня, обводя притихшую компанию взглядом. — Дома они делят! А кормить эту ораву кто будет? Вон, Настя уже второй день у плиты корячится. Сами варить будете? Ага, три раза! Вы же вечно где-то с автоматами пропадаете, вас сутками дома нет!
— И то правда, — подала голос Настя, аккуратно складывая полотенце. — Питаться как собираетесь, помещики новоявленные?
— А чё тут думать? — Саня наугад ткнул пальцем в середину листа, попав в участок номер четыре. — Общая столовая будет здесь! Режим работы утвердим приказом по гарнизону!
— Так, тихо все! — я негромко, но веско постучал кружкой по столу. Гомон моментально стих. — Хватит базар разводить, голова от вас кругом идет. Дайте командиру подумать.
Я сделал глоток крепкого кофе, глядя на карандашные линии Иваныча. В голове, привыкшей на заводе раскладывать сменные наряды, оборудование и людей по технологической цепочке, схема быстро обретала форму.
— Значит так. Идея Иваныча - не просто здравая, она единственно верная. Вчера Хан прямо сказал: город тесный, покоя нам не дадут. Отсидеться в одном коттедже не выйдет - нас выжгут первой же ночью. Укрепляться надо. Но по уму. Дэн, ты у нас инженер-строитель. Сколько нужно времени и сил, чтобы этот периметр закрыть?
Денис тяжело опёрся о стол широкими кулаками, прищурился на масштаб:
— Смотря из чего лепить, Фёдор. Если профлистом обшивать — это курам на смех, пулеметная очередь насквозь прошьет. Нужен бетон. В городе вокруг строек брошено немеренно плит-пустоток и фундаментных блоков всяких и тому подобного материала. Кран автомобильный нужен, трал тяжелый. И люди. Нас тут рабочих рук - кот наплакал. Если втроем корячиться - до осени класть будем.
— Люди будут, — твердо сказал я. — Город вроде живой... Отчасти… Рано или поздно народ побежит от беспредела в пригороды. Технику добудем. Возьмешься за проект?
Денис скупо улыбнулся краешком губ, но взгляд остался серьезным:
— Ясно. Завтра и начну разметку. Только один момент есть, шеф: топливо. Стройка сожрет солярки целое море. Бензовозы за соседским забором — это хорошо, но бросать цистерны на открытом воздухе нельзя. Шальная пуля или осколок - и весь поселок на воздух взлетит. Надо выкопать котлован, слить топливо в подземные резервуары и зарыть. А сами цистерны использовать как транспорт.
— Разумно. Принимается в первую очередь. Теперь по расселению. В этом доме тесновато такой толпой будет. Но и распыляться по всей округе — верный способ получить нож в печень поодиночке. В замок с башенками уходят Иваныч, Валера, Илья и Ольга. Там будет наш главный штаб, наблюдательный пункт и связь. Таня - тебе шестой дом, сделаешь там полноценный стационарный медпункт. Саня тебе в помощь.
— Не, шеф, погоди! — замахал руками Шурик. — Я полигоном хотел заняться! Вон, из Илюхи бойца делать надо, а то он при слове «патрон» сознание теряет!
— Сначала поможешь Тане перетащить медоборудование и сколотишь стеллажи под лекарства, а потом хоть на ушах стой на своем полигоне, — отрезал я. — А домики десять и одиннадцать на въезде пока определяем под общежитие для новичков. Ольга - назначаешься комендантом. Чтоб железная дисциплина, учет и сухой закон.
— Сделаем в лучшем виде, — хищно прищурилась Ольга, с вызовом глянув на Шурика. — У меня не забалуешь.
— Настя - старшая по продовольственным складам. Без твоего «одобрям-с» никому ничего, ни одной банки тушенки, ни, даже жвачки. Даже мне. Поняла?
— Поняла, Фёдор, — серьезно кивнула девушка.
— И последнее, мужики. Вчера Хан вышел на нашу рацию на нашей волне. Значит, нас слушают. Если мы сейчас разойдемся по разным домам и начнем трепаться в открытом эфире - нас перещелкают как куропаток. Иваныч, ты у нас голова. Можно закрыть связь, чтоб никто посторонний вклиниться не мог?
Виктор Иванович задумчиво погладил седой подбородок:
— Теоретически задача решаема. Можно внедрить программные скремблеры или использовать протоколы с псевдослучайной перестройкой рабочей частоты. Но для переделки наших станций потребуются специфические микросхемы, кварцевые резонаторы и паяльная станция. В поселке этого нет.
— Список напишешь?
— Сию минуту, — Иваныч достал авторучку.
— Вот и ладушки. Мы с Саней берем «Тигр» и мотанемся в Город по длинной дуге, заберем радиодетали. А вы тут не скучайте: замок обживайте, технику прикрывайте. Погнали, Шурик, день короткий.
Список у Иваныча вышел не сильно длинным, но заковыристым: десяток мелких деталюшек, канифоль, паяльник с тонкими жалами да какие-то микросхемы с цифрами, похожими на номер артиллерийской части.
— Шеф, а чё за хреновины-то мы ищем? — спросил Шурик, плюхаясь на пассажирское сиденье «Тигра» и с лязгом захлопывая тяжелую бронедверь. — Синхрофазотроны какие-то?
— Ага, почти, — хмыкнул я, осторожно выруливая за ворота и стараясь не дергать руль, чтобы ребра под тугим бинтом лишний раз не взвыли. — Чтобы наши рации шипели только для своих. Нажал кнопку — тра-та-та, мы друг друга слышим, а Хан с подельниками в эфире только дырку от бублика ловит.
— О, так бы сразу и сказал! А то «псевдо-шут-его-знает-частота» ... Просто глушилка для чужих ушей! Дело нужное.
Чтобы не светить броневик на прямой трассе и не навести на Анклав разведку бандитов, мы пошли по длинной дуге - через старые дачные просеки по «пьяным» дорогам. Город на горизонте курился сизыми дымками, но улицы у железнодорожного моста стояли пустыми.
Магазин радиодеталей отыскали быстро, в подвальчике за старым универмагом. Монтировка решила вопрос с замком за три секунды. Внутри пахло сухой пылью и лаком. Мы сгребли по списку Иваныча нужные коробочки с полки, прихватили пару мотков тонкого провода, оловянный припой и за двадцать минут управились под ноль.
— Всё, шеф, программа выполнена, — Саня хлопнул дверцами грузового отсека, — Дави на тапок, дома чай стынет.
Обратно покатили той же глухой грунтовкой, петляющей вдоль придорожной лесополосы. До нашего суходола оставалось километров пять, когда впереди, на длинном заснеженном прямике, из серой поземки вынырнули темные силуэты.
Шли кучно, прижимаясь к сугробам на обочине. Пятеро.
Тащили на себе столько добра, что издали походили на навьюченных верблюдов: огромные клетчатые челночные баулы, перевязанные бельевой веревкой коробки, рюкзаки поверх драных курток. Двое явно были девчонками — в натянутых до бровей платках и пуховиках, они едва переставляли ноги по ледяному насту.
— Тормози-ка, Саня, — я сбросил скорость, броневик мягко заурчал дизелем на малых оборотах. — Глянь на ходоков.
— Опа-на, туристы, — Шурик тут же положил ладонь на цевье своего автомата. — Чё думаешь, командир? Будем подбирать или пусть дальше снег топчут?
— Сами они до вечера на этом ветру ноги протянут. А нам, Дэн правильно сказал, на стройку и на стены рабочие руки нужны позарез. Подъедем, потолкуем, а там поглядим, что за гуси.
«Тигр» плавно выкатился на середину дороги и встал метрах в пятидесяти впереди группы.
Люди на обочине при виде тяжелого военного броневика с турелью на крыше моментально шарахнулись в сугроб! Баулы полетели в снег. Они сбились в кучу, о чем-то испуганно зашептались, тыча в нашу сторону варежками.
Мы с Саней открыли двери и не торопясь вылезли наружу. Автоматы держали стволами в землю, пальцы на цевье - без лишней агрессии, но так, чтобы дурацких мыслей ни у кого не возникло.
От группы наконец отделились двое и неуверенно двинулись навстречу.
Первый - здоровый, плечистый мужик в потертом рабочем бушлате. Шагал основательно, тяжело, как медведь. Взгляд из-под шапки спокойный, чуть исподлобья, но на чеку. Бугай, короче говоря. Второй - худой, вертлявый, в засаленной спортивной куртке. Шагал нервно, плечами дергал, глазами по сторонам стрелял, а правая рука в кармане судорожно нащупывала рукоять длинного тесака в самодельных ножнах. Чистый невротик, того и гляди со страху глупость сморозит.
— Доброго здоровьичка честной компании! — первым гаркнул Саня, напустив на себя вид грозного постового ДПС. — Техосмотр пройден? Куда путь держим, граждане пешеходы? Пешком по морозу - для здоровья вредно.
Здоровяк остановился шагах в пяти, окинул нас цепким взглядом - синий камуфляж, бронежилеты, новенькие стволы, тяжелая машина за спиной.
— И вам не хворать, — глуховатым басом отозвался он. — А вы, мужики, кто будете? Патруль, что ли?
— Да такие же беженцы, как и вы, — ответил я, делая шаг вперед и слегка приподнимая открытые ладони. — Только с колесами и крышей над головой. Фёдором зовут.
— Ага, рассказывай сказки! — вдруг взвизгнул тонким, срывающимся голосом Невротик, еще сильнее вцепившись в нож под курткой. — С виду - чистый спецназ, а говоришь - беженцы! Чего вам надо от нас?! Заградотряд, да?! Сейчас шмотки отберете, а нас в расход пустите?!
Позади них, у брошенных баулов, оставшаяся троица совсем сжалась. Девчонки спрятались за спину третьего щуплого парня, а тот от страха подобрал с обочины тяжелую сухую палку и выставил ее перед собой, как мушкетер шпагу.
Саня не выдержал и заржал в голос:
— Слышь, Д’Артаньян, брось осину, а то занозу поймаешь! Было б чё у вас отбирать - трусы с начесом да драные валенки! Мы тут, понимаешь, с шефом гуманитарную миссию изображаем, а они в нас дрынами тычут!
Шурик полез в карман разгрузки, достал пачку галет и банку тушенки с ключом-открывашкой. С сухим щелчком взрезал жесть, подцепил ножом кусок застывшего мяса и отправил в рот, довольно чавкнув:
— Видишь? Яд не подмешан, свежак. Жрать-то хотите, бродяги? Или гордые, на березовой коре до вечера дотянете?
При виде еды у тощего Невротика кадык судорожно дернулся вверх-вниз. Он облизнул потрескавшиеся серые губы. Бугай тоже заметно расслабил плечи, хотя руки из карманов вынимать не спешил.
— Дело к вам есть, мужики, — сказал я уже серьезно, отсекая шуточки. — Мы за холмом поселок держим. Тепло, вода, генераторы, жратва. Но и дармоедов не держим. Будем строиться, развиваться, держать оборону, и еще куча всяких дел нужно делать. Нужны нормальные толковые люди. Кто готов пахать - забираем с собой. Кто хочет бродить по сугробам - мешать не станем, дело добровольное.
Бугай помолчал секунды три, глянул на свой заснеженный рукав, потом на «Тигр»:
— Я согласен.
— Сходу так? — прищурился я.
— На все сто. Зовут Константином, мужики на стройке Бугаем кликали. Мне одному девок не вытянуть, мороз к ночи прижмет - закоченеем. А работать я умею, руки на месте.
— Эй, Костя, ты чего, с дуба рухнул?! — засуетился сзади Невротик, озираясь на пустую дорогу. — Опасно же! Непонятно кто, куда повезут, запрут в сарае!..
— Не хочешь - оставайся, — отрезал Бугай, даже не повернув головы. — Никто тебя за штаны не держит.
Тут от обочины робко подошли остальные трое. Парень опустил палку, девчонки чуть ли не со слезами глядели на теплую парящую выхлопную трубу броневика. Видно было: намаялись так, что упадут прямо здесь, если не согреть.
— Мы с вами… — тихо выговорила одна из девушек, кутаясь в шарф. — Пожалуйста…
Невротик поглядел на уходящую в серый туман пустую трассу, на наступающие сумерки, сглотнул слюну и вдруг заторопился:
— Да я чё… Я ж не против! Я ж со всеми! В коллективе-то оно завсегда надежнее!
Он схватил свой тюк, споткнулся на ровном месте, растянулся в сугробе, чертыхнулся, вскочил и первым полез к распахнутой двери «Тигра»!
— Куда прешь, оглашенный?! — осадил его Саня, ухватив за шиворот. — В броневике места только для вас двоих да пары сумок! Это тебе не рейсовый автобус!
Я снял с пояса рацию и зажал тангенту:
— База, ответь «Первому». Дэн, ты на связи?
Через секунду динамик отозвался глухим, спокойным баритоном Дениса:
— На связи, Фёдор. Дома всё тихо. Как успехи?
— Заводи «Транзит» и дуй к нам по объездной. Мы в четырех километрах от мостика. У нас гости, несколько человек с баулами. В к нам все не влезут, заберешь людей в тепло.
— Принял, шеф. Скоро буду.
Минут через двадцать из-за перелеска показался белый фургон «Форда». Денис подрулил к обочине, распахнул широкую сдвижную дверь.
Девчонок и тихого парня вместе с тяжелыми сумками сразу загрузили в теплый грузовой отсек. Бугая и вертлявого Невротика мы с Шуриком усадили в «Тигр» на откидные сиденья десанта.
Колонна из двух машин развернулась и двинулась обратно к холму - на нашу крепость, где над крышами уже вился спасительный печной дым.
Пока ехали до поселка, пришлось останавливать еще три раза, едва завидев убегающих из Города людей. И каждый раз происходило все примерно то же самое, по опробованному на Бугае с компанией сценарию. Одна группа, из трех человек, не захотела-таки поехать с нами, никто, впрочем, сильно не настаивал, и продолжила свой путь самостоятельно. Таким образом, количество потенциальных граждан нашего Анклава обеих полов увеличивалось. Не факт, что кто-то из этих не сбежит через неделю-другую, но пока их помощь будет кстати.
Узкую змейку между бетонными блоками у моста через речушку обе машины преодолели на цыпочках. Едва мы втянулись в переулок между заборами, как прямо навстречу броневику, чуть не бросаясь под массивный бампер, выскочила фигура.
Я ударил по тормозам.
Шурик первым вывалился из кабины и тут же согнулся пополам от хохота, забыв про свои трещащие ребра:
— Иваныч!.. Мать честная!.. Ты прямо как с плаката про дикий Запад сошел! Шляпы кожаной да окурка в зубах не хватает — вылитый ковбой Мальборо!
Картина и правда открывалась феерическая. Наш академический профессор уже успел натянуть новенький синий камуфляж, поверх которого на широком ремне гордо болтались сразу две пистолетные кобуры. Но главным украшением были тугая марлевая повязка через всё темя и толстый бинт на левой кисти!
Сзади, в трех шагах от профессора, сиротливо жался Илья. Камуфляжная форма висела на тощем парне мешком, сползающие роговые очки сидели криво, а пистолет в наплечной кобуре под мышкой торчал так нелепо, будто первобытному человеку вместо дубины вручили пульт от телевизора. Парень переминался с ноги на ногу и упорно разглядывал свои стоптанные ботинки.
— Фёдор! Сделайте божескую милость, избавьте меня от этого стихийного бедствия! — с неподдельным профессорским горем в голосе воззвал Иваныч, прижимая забинтованную руку к груди. — Вы просто не представляете масштаб катастрофы! Полезли наверх в башенку наводить порядок. Сначала этот юноша со всего размаха огрел меня молотком по пальцам, когда я придерживал рейку! А через пять минут уронил мне на макушку тяжелую дрель с полки! Это не помощник, это вредитель какой-то, форменный бедоносец!
— Илюха, ну ты даешь, — Саня вытер слезы рукавом, подмигивая мне. — И где таких диверсантов берут? Ты часом не засланный казачок?
Илья вспыхнул до самых корней волос, на лбу выступила испарина:
— Я ж… это самое… не нарочно, Иваныч… Оно само выскользнуло… Только Оле не говорите, мужики! П-п-пожалуйста!..
— Ладно, не боись, своих не сдаем, — я легко хлопнул парня по плечу, вылезая из «Тигра». Бок под свитером отозвался тупой болью, напоминая о вчерашнем. — Иваныч, остынь, цел ведь. Зато мы тебе деталей привезли по списку, полную машину. Да и помощников подкинули - вон, целый фургон народа.
Я повернулся и распахнул заднюю дверь броневика, а Денис следом открыл борт «Форда».
Прибывшие начали выбираться на утоптанный снег. Уставшие, испуганные, с тяжелыми сумками. Бугай шагнул первым, молча помогая спуститься девчонкам. Невротик вывалился следом, торопливо волоча свой грязный баул и озираясь по сторонам затравленным взглядом.
И в этот момент со стороны дома отчима глухо хлопнула калитка.
Черной молнией через снежный наст вылетел Фантик. Пёс на полной скорости подлетел к нам, с визгом ткнулся носом мне в ладонь, коротко вильнул хвостом Шурику… и вдруг резко замер, будто наткнулся на невидимую стену.
Шерсть на мощном загривке кобеля встала дыбом от ушей до самого хвоста.
Фантик низко опустил лобастую голову к снегу, прижал уши, обнажил белые клыки в страшном, сухом оскале и выдал такой тяжелый, утробный рык, что у меня внутри всё похолодело. Глаза пса налились яростью, и уставился он строго в одну точку - прямо на топчущегося у порога Невротика.
— Ой, мамочки!.. — взвизгнул парень, побледнел как полотно и судорожно попытался спрятаться за широкую спину Бугая, выставив перед собой сумку. — Уберите собаку! Он же бешеный! Он меня загрызет сейчас!
Пёс сделал шаг вперед, не спуская взгляда с дрожащего парня, и глухо, с предупреждающим хрипом рявкнул на весь переулок.
— Фантик, фу! — я жестко положил ладонь на ошейник, удерживая рвущегося пса. Мышцы у кобеля звенели, как натянутые тросы. — Свои, сидеть!
Пёс неохотно сел, но морду не отвернул - продолжал буравить Невротика тяжелым волчьим взглядом, глухо порыкивая на каждый его вздох.
«Странно, — мелькнула в голове царапающая мысль. — На Бугая даже ухом не повел, мимо девчат спокойно прошел, а этого чуть на куски не порвал. С чего бы такой гонор?..» Вслух я ничего говорить не стал, но зарубку в памяти сделал.
Из-за угла как раз вынырнули Ольга и прихрамывающий Валера. Охотник опирался на самодельный суковатый костыль, но держался ровно, цепко сканируя глазами новичков.
— Оля! Валера! Принимайте пополнение, — скомандовал я. — Ведите их расселять. Там тепло, печка есть? Генератор подключили? Накормить, в баню отправить. Сегодня пусть отсыпаются, а завтра решим, кто куда пойдет и где может пригодиться.
Ольга окинула беженцев строгим хозяйским взглядом, сразу уперев руки в бока:
— Так, народ, слушай сюда! Никаких соплей, у меня казарменный порядок! Взяли баулы - и марш за мной! Лишних вопросов не задавать, после отбоя по чужим дворам не шастать!
Она развернулась и пошагала по колее к десятому участку, а прибывшие покорно потянулись следом. Невротик боком, не спуская испуганных глаз с продолжавшего глухо рычать Фантика, поспешил пристроиться в самую середину колонны.
Валера подошел ближе, окинул взглядом наш помятый «Тигр», перевел взгляд на меня и негромко усмехнулся краешком рта:
— Быстро вы управились, командир. И пополнение толковое подобрали. Вон тот здоровый, плечистый — из работяг, видно по рукам. Толк будет. А вот сопливый за ним… мутный какой-то. Глаза бегают, суетится много.
— Сам вижу, — буркнул я, придерживая рукой ноющий бок. — Пес его с порога невзлюбил. Присмотри за ним, Валера. Не нравится мне этот фрукт.
— Считай, уже на карандаше, — спокойно кивнул бывший опер. — Опыт не пропьешь, таких пассажиров за версту видно.
Шурик тем временем вытащил из броневика коробку с деталями для Иваныча и вручил ее ошалевшему от счастья Илье:
— На, держи, кулибин недоделанный! Тут всё твое добро. Тащите в замок к мониторам. Чтобы завтра обещанные «птички» в небо поднялись, ясно? А то шеф опять ворчать начнет.
— Я… я с-сейчас всё спаяю! — просиял Илья, прижимая коробку к груди, как драгоценность. — С-с-схема простая, за ночь управиться должен!
— Погнали, ученые, — усмехнулся я. — Завтра с утра придем принимать работу. Посмотрим, на что ваше летающее кино способно.
Утро началось не с кофе, а с истошного, свистящего воя.
Звук шел со стороны десятого участка - того самого особняка с башенками, который вчера застолбили под штаб наши ученые. Выглядело это так, будто в замке взбесился выводок механических шмелей-переростков.
Я накинул бушлат, прихватил автомат и зашагал по скрипучему снегу через дорогу. Ребра под тугой Таниной повязкой всё еще противно ныли, но хотя бы давали дышать без искр из глаз. Фантик трусил рядом, бдительно принюхиваясь к следам у заборов.
Поднявшись на второй этаж замка, я застыл на пороге самой большой угловой комнаты.
Мама дорогая… Всего за одну ночь интеллигентный профессор и застенчивый айтишник умудрились превратить дворянскую гостиную в форменный филиал центра управления полетами! Вдоль стен стояли столы, заваленные разобранными системными блоками, связками проводов и паяльниками. Пахло канифолью, плавленой пластмассой и крепким кофе. Посередине комнаты стояли четыре широких монитора, экраны которых уже светились ровным голубым светом, а на полу лежал квадратный пластмассовый дрон с четырьмя пропеллерами.
Тут же крутился Шурик. Он устроился на подоконнике, жевал здоровенный бутерброд с салом и с подозрением разглядывал мигающие железки:
— О, шеф подтянулся! — замахал он рукой. — Заходи, кинотеатр открывается! Я тут полчаса уже сижу, жду, когда эта пластмассовая стрекоза взлетит.
Илья сидел перед центральным монитором, судорожно вцепившись пальцами в пульт управления. Глаза за роговыми очками горели лихорадочным, безумным огнем фаната.
— Всё… это… готово, командир! — выпалил он, даже не заикаясь от распиравшей гордости. — С-с-связь прошил, камеру отладил… Сейчас п-п-покажу!
— Давай, Гагарин, не томи, — усмехнулся я, подходя к столу. — Показывай свое хозяйство.
Илья нажал тумблер на пульте, глубоко вдохнул и победно выдал:
— П-п-поехали!
Пропеллеры на полу взвыли тонким, резким визгом! В лицо ударила волна холодного воздуха, сдувая со стола обрезки изоленты, дрон легко оторвался от досок, выскользнул в распахнутую балконную дверь и свечой ушел в морозное небо!
Экраны перед нами мигнули и ожили.
Картинка была четкой, как на параде. Сначала на мониторе мелькнула черепичная крыша нашей башенки, а затем горизонт стремительно распахнулся во все стороны. Весь наш поселок лег перед нами как на ладони: ровные квадраты участков, серые ленты дорог, синие броневики у бокса, тонкие струйки печного дыма над крышами.
— Ох ни хрена ж себе!.. — вырвалось у Шурика, и он чуть не выронил бутерброд. — Это ж… это ж теперь ни одна падла к забору незамеченной не подойдет!
— Илья, двигай к реке и дальше по объездной трассе, — скомандовал я, склоняясь над монитором.
Палец айтишника плавно шевельнул джойстик. Беспилотник лег на крыло, камера поплыла над заснеженным суходолом, над макушками вековых берез, выходя к развилке дорог.
— Стоп! Тормози картинку! — вдруг гаркнул Саня, тыча пальцем с остатками хлебных крошек прямо в матрицу экрана. — Вон там, на насыпи! Гляньте!
В трех километрах от нашего съезда, по обледенелому асфальту объездной, на приличной скорости ползли две машины: белая короткая «Нива» и заляпанный грязью УАЗ-«Патриот». Обе тачки шли с просевшими до упора рессорами, а на верхних багажниках громоздились горы связанных баулов и матрасов.
— Шеф… — Шурик подобрался, взгляд его моментально стал жестким. — Это же из города прут. Прыгаем в «Тигр»? Перехватим на развилке?
— Отставить «Тигр», — спокойно осадил я его, положив руку на плечо. — Глаза разуй: идут с перегрузом, без оружия на крыше, валят подальше от стрельбы. Мы договаривались: если люди сами на колеса встали и никого не трогают - нечего к ним лезть. Пусть катятся с богом. У нас своих забот полон рот.
— Ну ладно… — неохотно буркнул Саня, но от монитора не отошел.
— Илюха, а далеко эта твоя птица улететь может? — спросил я, разглядывая пульт.
— П-пока недалеко, командир, — вздохнул парень. — Километра четыре, максимум пять. Дальше сигнал слабеет, картинка рябит и помехи идут.
— А вот тут я готов внести конструктивную лепту, — в разговор неторопливо вступил Иваныч, откладывая паяльник. Профессор подошел к столу, бережно придерживая забинтованную кисть. — Чтобы аппарат видел дальше, не нужно изобретать велосипед. Ставим на пульт передатчик помощнее, а на сам дрон цепляем усилитель сигнала. И дальность вырастет втрое! Плюс по периметру поселка нужно натыкать на деревьях простые фотоловушки. Те самые, охотничьи, что на движение зверя срабатывают.
— О, ловушки — это тема! — оживился Шурик. — Идет чужак через овраг, датчик щелк - и у нас в комнате звонок звенит: принимай гостей! Только один вопрос, профессор: а кормить эти датчики чем? К каждому дереву провод от генератора через сугробы не протянешь, провода не хватит.
— А… это самое… с-с-солнечные батареи? — робко подал голос Илья, поправляя сползающие очки. — В-в-вон, на трассе над пешеходными переходами на столбах круглые мигалки висят. На каждой с-с-сверху квадратная панель п-п-прикручена. С-с-снять их — и автономка готовая…
— О! А ботаник-то у нас с головой дружит! — Саня с размаху хлопнул парня по плечу так, что тот едва не ткнулся носом в клавиатуру. — Ломом поддел - и готово!
Иваныч на секунду задумался, снял очки и покрутил их в пальцах:
— Вы весьма наблюдательны, Илья, однако позвольте внести существенную техническую поправку. Солнечные панели с дорожных знаков рассчитаны на поддержание одного светодиода в штатном режиме, а не на питание радиоканала. Прибавьте сюда короткий зимний световой день и низкие температуры, которые критически снижают емкость любого химического источника тока. Напрямую запитать оборудование не выйдет - к полуночи аппаратура просто обесточится.
Профессор аккуратно водрузил очки обратно на переносицу и мягко улыбнулся в усы:
— Но рациональное зерно в вашем предложении определенно есть. Эти фотоэлементы мы используем как вспомогательные буферные станции для подзарядки батарей в дневные часы - скажем, на дальних рубежах в лесополосе. А вдоль нашего основного защитного периметра Денис проложит обычную проводную линию от генератора. В таком комбинированном виде система гарантированно сохранит работоспособность при любых погодных аномалиях.
— Иваныч, а по-простому нельзя? — не выдержал я, поморщившись от боли в ребрах и обводя взглядом их схему. — Без буферов и аномалий. Делать-то что конкретно? На пальцах объясни.
— Если на пальцах, Фёдор, — профессор водрузил очки на переносицу и мягко улыбнулся в усы, — панели с дорожных знаков скручивать надо. Штук шесть для начала. Они нам пригодятся в любом случае.
— Вот! Так бы сразу и сказал, — хмыкнул я. — Значит, расклад такой: Иваныч, бери Илью, доводите связь до ума, чтоб наши рации чужие уши не ловили. И панели эти с трассы притащите, когда за инструментами поедете. Саня - дожевывай бутерброд и дуй к Татьяне в шестой дом, таскать ящики под лазарет. А я пойду к Денису: пора на въезде блоки ворочать да топливо под землю прятать. Все по рабочим местам.
Я вышел на улицу.
Морозный воздух пахнул свежестью. В десятом дворе, где разместились вчерашние беженцы, уже вовсю кипела жизнь: широкоплечий Бугай в одном бушлате на распашку колол дрова у сарая, заготавливая поленья для общаги. Невротик таскал воду ведрами, пугливо косясь на сидевшего на крыльце Фантика. Пёс проводил его холодным, немигающим взглядом, но лаять не стал - порядок знал.
Со стороны гаражей донесся густой, сытый рев заведенного «Горца». Денис прогревал тяжелый броневик, готовясь к большой стройке.
Анклав оживал. Мы обрастали броней, связью и людьми. И пусть впереди маячила неизбежная война с бандой Хана - встречать ее в каменной норе со слепыми глазами мы больше не собирались.

ГЛАВА 8

Зима сдавалась грязно, с хлюпаньем и тяжелым паром.
Еще две недели назад мы выгребали из-под колес броневиков сухой колючий наст, а теперь под подошвами тяжелых берцев чавкала жирная рыжая глина. Февраль отступил, уступив место сырому сибирскому марту. С крыши дома отчима звонко, методично, будто заводской хронометр, лупила капель: кап… кап… кап… Солнце выглядывало всё чаще, слепя глаза до рези, но тепла в нем пока не водилось - так, обманка, весенний аванс. Воздух над «Горкой нищих» пах талым снегом, прелой осиновой корой, прошлогодней хвоей и ядреным березовым дымом из десятка печных труб.
Я стоял на краю нашего холма, заложив большие пальцы за ремень разгрузки. Правый бок под шерстяным свитером всё еще стягивала эластичная повязка. Трещина в ребре заживала неохотно: стоило неосторожно крутануть корпусом или глубоко затянуться сигаретой, как изнутри словно полосовали тупым напильником. Но лежать пластом на мансарде, как велела строгая доктор Таня, не получалось физически.
Поселок гудел, как встревоженный улей перед роением.
За эти четырнадцать суток затишья мы выстроили то, что Иваныч гордо именовал «Кремлем». Центральное ядро из шести участков - моя усадьба, стоянка бензовозов, мастерские Винтика и Шпунтика, т.е. Иваныча с Ильей, склады Насти и шестой дом, где Таня развернула приемный покой, - теперь окружал глухой, плотный контур. Ворота заперли на кованые запоры, оставив узкий створ для «Тигров» и «Горца». Мы жили своим тесным кругом: Саня с Таней делили мою усадьбу, Денис с Настей обжили соседний коттедж, а Иваныч с Ольгой и заикающимся Ильей плотно окопались в замке с башенками. Только Валера не сидел на месте: бывший опер ночевал где придется, бесшумной тенью скользя между караулками и пропадая в прибрежной зеленке.
Но если есть кремль, неизбежно вырастает посад.
За эти четырнадцать суток затишья мы выстроили то, что Иваныч гордо именовал «Кремлем». Центральное ядро из шести участков - моя усадьба, стоянка бензовозов, мастерские Винтика и Шпунтика, т.е. Иваныча с Ильей, склады Насти и шестой дом, где Таня развернула приемный покой, - теперь окружал глухой, плотный контур. Ворота заперли на кованые запоры, оставив узкий створ для «Тигров» и «Горца». Мы жили своим тесным кругом: Саня с Таней делили мою усадьбу, Денис с Настей обжили соседний коттедж, а Иваныч с Ольгой и заикающимся Ильей плотно окопались в замке с башенками. Только Валера не сидел на месте: бывший опер ночевал где придется, бесшумной тенью скользя между караулками и пропадая в прибрежной зеленке.
Но если есть кремль, неизбежно вырастает посад.
Люди повалили не сразу, но к исходу первой недели плотину прорвало - народ пошел волнами.
Город на горизонте начал по-настоящему подыхать от голода. Магазины и ларьки в спальных кварталах вымели до голой пыли, консервы кончились, а собачий холод выживал последних упрямцев из стылых бетонных коробок. Слух о сытом и безопасном островке в пригородных дачах просочился сквозь мертвые кварталы быстрее степного пожара. Люди шепотом передавали друг другу: на Горке жизнь, там из труб круглосуточно валит жирный дизельный дым, работают водяные скважины, а главное - нет беспредела!
И они потянулись к нам.
Зрелище было не для слабонервных. Шли пешком по колено в мартовской жиже, тащили на детских санках стариков и тюки со скарбом, толкали на брюхе заглохшие легковушки. Глаза у всех - дикие, запавшие, с волчьим блеском забитых, отчаявшихся людей.
Но сердобольной благотворительностью здесь никто заниматься не собирался: пусти всех без разбора - и поселок мгновенно утопят в крови и дерьме. Сито на въезде мы держали намертво. Через цепкий прищур Валеры и мой командирский рявк проходили все. Откровенных урок, грабителей и пьянь, надеявшихся отсидеться на чужих харчах, с матами заворачивали прямо у моста под дулами автоматов. Но тех, у кого руки росли из нужного места, и кто готов был вкалывать до седьмого пота для общего блага, - принимали как родных.
Поселок разбухал прямо на глазах. Два дома, которые мы сгрузили на Ольгу под общежитие для новеньких, трещали по швам так, что люди спали на матрасах вповалку. Народ споро расхватывал соседние пустующие участки. В воздухе стоял звон пил и стук топоров: стеклили разбитые рамы, натягивали рубероид, наскоро клали кирпичные печи, выгоняя сырость из углов. Жизнь вгрызалась в эту оттаявшую землю зубами.
Внизу, у старой пожарной емкости, стучала наковальня. Нашлись свои спецы: хромой кузнец Митрич, уже вторую смену ковал железные скобы для брусьев; рядом обустраивал сушильню угрюмый кожевенник, а в сарае одного из домиков на окраине, пара мужиков-гончаров лепила глиняные миски для общей столовой. Нашлось место даже культурной составляющей. Энтузиасты заняли добротный двухэтажный дом с просторной гостиной на центральной линии Посада. Навели порядок, выгребли битое стекло, растопили камин и поставили буржуйку. Из города с брошенных строек мужики приволокли два бильярдных стола, со склада Иваныча притащили стопки потрепанных книг, а в углу сколотили из досок небольшой помост под сцену. По вечерам там орали песни под расстроенную гитару, резались в шашки и хотя бы на пару часов забывали о том, что привычный мир накрылся медным тазом. Но главным богом этого первобытного муравейника оставался Денис.
Наш строитель окончательно превратился в одержимого фанатика. Едва кончился цемент для первого контура, Дэн развил такую бешеную активность, что мужики на стройке крестились. Он начисто обчистил городские базы механизации. Откуда-то приволок тяжелый автокран «Ивановец» на базе «Урала», раздобыл карьерный самосвал и даже самоходный миксер-бетоносмеситель с облезлой желтой бочкой!
Сейчас прораб дирижировал строительством второй линии обороны - внешней стены вокруг всего Посада.
Грохот стоял неимоверный. Дизель автокрана захлебывался серым дымом, стальные тросы стрелы звенели струной, поднимая шестиметровую бетонную пустотную плиту. Денис метался по котловану в расстегнутом до пупа ватнике, без шапки, весь серый от въевшейся цементной пыли. В зубах дымилась зажатая «Прима», в левой руке он держал мокрый чертеж, а правой яростно жестикулировал монтажникам:
— Майнай, говорю! Куда валишь, косорукий?! На ребро ставь, в паз заводи! Стыки раствором пробивать, чтоб монолит стоял, а не карточный домик!
На капоте заглушенного самосвала стоял старый японский двухкассетник, запитанный от автомобильного аккумулятора. Из шипящего динамика на всю округу хрипел Шахрин: «Ой-йо… Никто не услышит!..» Медные гитарные риффы «Чайфа» перекрывали чавканье гусениц и лязг арматуры.
Я спустился по откосу, стараясь не поскользнуться в глиняной жиже. Подошел к свежеуложенному участку стены, оперся ладонью о шершавый серый бетон плиты.
Камень был холодным, но под пальцами ощущалась глухая, тяжелая прочность. Старая советская марка «триста». В памяти на секунду вспыхнул цех родного завода сельхозтехники: гул кран-балки, запах машинного масла, чертежи на верстаке и строгий наряд на смену бригаде комбайностроителей. Когда-то я отвечал за шестерни и гидравлику. Теперь вот — принимаю укрепрайон в чистом поле.
— Шеф, отойди от стрелы, пришибет ненароком! — крикнул Денис, вытирая рукавом взмокший лоб. Глаза строителя лихорадочно блестели — чистый маньяк на промысле.
— Здорово, демиург, — я привалился к штабелю фундаментных блоков. — Размахнулся ты, конечно, не по чину. Мы весь город огородить собираемся, что ли?
— А ты как думал? — Дэн сплюнул табачную крошку и подошел ближе, отряхивая тяжелые руки с содранной до мяса кожей на костяшках. — Посад растет. Землянки копать прикажешь? Вон, Митрич кузницу поставил, скотники хлев ладят. Если Хан со своими отморозками на легких тачках прилетит - этот забор им колеса переломает. Высота четыре метра, арматурная связка. Через две недели замкну внешнее кольцо.
— Через две недели у нас солярка в баках кончится, — осадил я его, кивнув на чадящий кран. — Ты на технику сколько в день палишь? Литров триста?
Денис замялся, почесал затылок:
— Ну… жрет железо, врать не стану. Зато цитадель будет - зубами не прогрызешь!
— Цитадель-то будет, только жрать в этой цитадели скоро нечего станет, — раздался за спиной негромкий, сухой голос.
Я обернулся. На насыпи, опираясь на выстроганную дубовую палку, стоял Валера. Бушлат застегнут на все пуговицы, подсумок с патронами на боку, колючий прищур немигающих волчьих глаз. Он подошел, прихрамывая, но наступая на ногу уверенно - Танины уколы и спиртовые примочки вытянули заразу из раны.
— Вы на стены глядите, мужики, а под ноги не смотрите, — Валера ткнул палкой в сторону жилых дач Посада. — Вчера еще троих приняли. Завтра еще придут. Настя в амбаре уже журналы до дыр затерла: крупы тают, тушенка уходит. Народ сытый, пока солнышко светит, а ну как завтра картошка кончится? Бунт получим, без всякого Хана.
Денис помрачнел, сжал кулаки так, что побелели пальцы.
— И Иваныч воет, — добавил я, вспомнив утренний разговор. — Генераторы на пределе молотят, фазы перекашивает. На дамбе для мини-ГЭС затык - турбину взять неоткуда.
Кассетник на капоте щелкнул, кассета зажужжала на автореверсе.
Наступила секундная тишина - тот самый провал в звуках, когда за лязгом строек внезапно проступает пустота мертвого мира. Только ветер шевелил грязный снег на откосах да орали сороки в придорожных осинах.
— Ладно, — выдохнул я, застегивая воротник бушлата. — Рабатывайте. А вечером - всем командным составом в баню. Хватит по углам сопеть, думки каждый свои гонять и коситься друг на друга. Будем думать, как этот наш колхоз дальше кормить и удерживать, пока резьбу не сорвало.
Парная гудела ровным, плотным жаром.
Баньку отчима мы перевели на режим заводской душевой: топили через день. Сруб из зимнего кругляка держал градус намертво, не выпуская ни капли тепла сквозь просмоленные пазы. Я зачерпнул из деревянного ведра ковш крутого кипятка, настоянного на сухих сосновых почках и березовом листе, и плеснул на раскаленные камни. Каменка отозвалась яростным, сухим шипением, и по предплечьям полоснуло тяжелой волной обжигающего пара.
Мужики слаженно крякнули.
Саня распластался на самом верхнем полке, уткнувшись носом в веник. Свежие багровые полосы на его ребрах от недавней аварии уже побледнели, но наш бывший инспектор терпел жар, жмурясь от чистого удовольствия, словно дорвавшийся до сметаны мартовский кот. Рядом, поджав колени, сидел Денис. Его широченная спина напоминала географическую карту: сплошные ссадины, царапины от арматуры и въевшаяся серая цементная пыль, которую даже кипяток не брал с первого раза.
Иваныч с Ильей скромно жались внизу, на приступке. Профессор бережно поглаживал забинтованную макушку - очередной синяк от очередной упавшей дрели наливался синевой, но обиды на неловкого напарника старик уже и не думал держать.
— Хорошо пошла, родимая… — Шурик шумно выдохнул, свесив босую пятку вниз. — Прямо душу лечит. А то от этой глины на въезде уже челюсти сводит.
— Душу веником не вылечишь, Шурик. Особенно твою, соловьиную. Вылезайте на воздух, а то сейчас сваримся заживо.
В просторном предбаннике пахло сухой осиновой вагонкой, мылом и свежим квасом. На дубовом столе стояли эмалированный чайник, сухари и трехлитровая банка с яблочным настоем. На кованом крюке у двери привычно покачивался мой укороченный автомат - после базы Росгвардии без железа под рукой никто из нас даже в туалет не ходил.
Мы расселись по лавкам, вытирая мокрые затылки вафельными полотенцами.
— Иваныч, наливай по второй, — я придвинул к себе жестяную кружку. — Выкладывай, как у нас с энергией дела. А то Дэн грозится третий бетоносмеситель в работу воткнуть, у нас столбы во дворе не вспыхнут?
Профессор аккуратно водрузил на переносицу очки, промокнул пальцем запотевшее стекло и тяжело наморщил лоб:
— Ситуация, прямо скажем, на грани фола, Фёдор. Ветряк на бане спасает только аккумуляторы связи. Генераторы Дениса сжигают драгоценную солярку цистернами. На речке плотину почти насыпали, но встал главный вопрос: нужна гидротурбина. Если по-простому - нужно большое колесо с лопастями, которое речная вода будет крутить и давать ток. Без него весь наш насыпной труд - просто куча песка в ручье.
— На очистных сооружениях за промзоной стояли мощные насосы, — я прикинул схему по заводской памяти. — Завтра Дэн возьмет тягач, сдернем оттуда вертикальный мотор. Переделаем.
— Это… п-п-послушайте, — вдруг подал голос из темного угла Илья, неловко перебирая пальцами край простыни.
Все замолчали. Парень сутулился, очки сползли на кончик носа.
— Вы всё про м-м-моторы… а я тут п-п-подумал… — он сглотнул слюну, глядя в пол. — Народу в Посаде к-к-каждый день п-п-прибавляется. Чужие люди идут. А что, если на в-в-въезде повесить умную к-к-камеру? Ну… чтобы она сама лица з-з-запоминала! Кто вошел, во с-с-сколько вышел, куда п-п-пошел… Если чужак без с-с-спроса с-с-сунется - на п-п-пульте с-с-сразу датчик з-з-зазвенит!
В предбаннике повисла мертвая, липкая тишина.
Слышно было только, как в углу из шайки монотонно капает вода на решетку пола: кап… кап… кап…
Валера, сидевший у двери и точивший лезвие ножа о серый брусок, медленно поднял немигающий волчий взгляд:
— То есть, Илюша… ты предлагаешь установить над всеми жителями поголовный электронный надзор? Под колпак людей загнать?
И тут сорвало резьбу у Шурика.
Наш бравый вояка подскочил с лавки так, что скамья взвизгнула по доскам, со всего размаха впечатал кулак в столешницу, опрокинув чашки:
— Этого еще не хватало! — рявкнул он во всю глотку, и вены на его шее надулись канатами. — Ты чё, очкарик, белены объелся?! Мало нас в том мире со всех щелей пасли?! Камеры на каждом углу, штрафы за каждый вздох, пальчики покажи, морду сфотографируй! Мы еле из того электронного дурдома вырвались, а ты тут новый загон на коленке лепишь?! Ты еще чипы всем в задницы предложи вшить для полного счастья! Умник, блин! Я тебе сам эти камеры знаешь куда заколочу вместе с проводами?! В лес уйду, а под твоим прицелом точно жить не стану!
Илья от испуга буквально вжался в бревенчатую стену, бледнея на глазах:
— Да я ж… я ж по-п-п-простому… для б-б-безопасности, чтоб д-д-диверсантов отсекать…
— Александр, остыньте! Сию же минуту сядьте на место! — Иваныч решительно поднялся и заслонил собой трясущегося айтишника. — Молодой человек высказал чисто техническую мысль, без заднего умысла. Илья уже понял, что идея не годится. Правда, Илья?
— Д-да… п-п-понял… больше не б-буду… — едва слышно пролепетал парень.
— Саня, сядь и ротик закрой, — жестко, с металлом в голосе бросил я, стукнув кружкой по столу. — Разорался тут, как на привокзальной площади.
Шурик тяжело сопел, сверля Илью злым взглядом, но подчинился - плюхнулся обратно на лавку:
— А если я тебе по кумполу разок отоварить решу, твоя умная железка тебя с синяком признает?
— Саня, всё, тема закрыта, — отрезал я. — Никаких камер не будет. Точка! У нас тут свободная община, а не пересыльная тюрьма. На воротах стоят живые дежурные с автоматами - этого пока за глаза. Давайте лучше по нашему хозяйству. Иваныч, что с дальними рубежами?
Профессор с облегчением выдохнул, поправил полотенце на плечах:
— С периметром закончили. Вдоль лесополосы и оврага развесили фотоловушки. Там, где провода не дотянуть, прикрутили к веткам сигнальные ракетницы. Схема рабочая: сунется в кусты чужак - датчик щелк, и красная ракета с визгом летит в небо. С башенок нашего замка вспышку видно за пять верст. И коптеры Илья перенастроили: две «птички» по очереди висят над объездной, картинка четкая, радиус - километров восемь. Если Хан пойдет колонной - узнаем за полчаса до подхода.
— Вот это дело. Просто и без зауми.
Я повернулся к Сане:
— А ты что темнишь, партизан? Целыми днями на дальнем краю у оврага топорами гремите, забор глухой поставили, людей ко мне клянчить бегаешь. Чё там за тайны?
Шурик моментально забыл про обиду на Илью, и на его побитой морде расплылась знакомая хулиганская ухмылка:
— Сюрприз будет, командир! Валера пару правильных фишек подсказал, Дэн бревна врыл. Полосу препятствий строим. С ловушками, с сюрпризами, всё по-взрослому! Ты, шеф, когда закончим, первым ее на пузе проползешь, лично зачет принимать стану!
— Размечтался, сэр. Иди в жопу, сэр! — усмехнулся я. — Дэн, людей на стены хватает?
— Впритык, шеф, — отозвался строитель, вытирая волосатую грудь. — Четверо на кране, шестеро на бетоне, Бугай с мужиками каркас вяжет. Если еще пара толковых придет - дело быстрее пойдет.
В предбаннике разлилось спокойное, сытое молчание. Пар выгнал остатки усталости, мысли встали на рабочие рельсы.
И тут Илья, переглянувшись с профессором, вдруг снова залился густой краской до самых мочек ушей и робко кашлянул:
— Это… м-м-мужики… У меня… это с-с-самое… через три д-д-дня день р-р-рождения…
Все разом повернули головы.
— Юбилей, в общем… — парень шмыгнул носом. — Двадцать п-п-пять с-с-стукнет… Может… п-п-посидим по-человечески, а?
Шурик замер с открытым ртом, секунду переваривал новость, а потом с диким победным воплем перемахнул через стол и сгреб худые плечи айтишника в железные клещи:
— Едрена вошь, Илюха! Четвертак парню! А он сидит, губы дует, молчит, как партизан на допросе! Конечно отметим! Поляну накроем такую - до утра гудеть будем! Дэн, слышал? Повод железный!
— Слышал, — улыбнулся Денис в усы. — Мясо найдем, девчат подключим.
Я смотрел на сияющего, растерянного Илью, на орущего от радости Шурика и понимал: как бы ни было тяжело, людям на руинах позарез нужны были праздники, общий стол и простое человеческое тепло.
— Быть по сему, — веско подвел я черту. — В субботу гуляем всем кремлем. А пока - по койкам, завтра подъем ранний. Работы меньше не стало.
Суббота пахла древесным дымом, жареным мясом и настоящим праздником.
Во дворе замка с башенками развернулась полевая кухня. Девчата во главе с Таней и Настей оккупировали веранду, нарезая лук для квашенной капусты и раскладывая по эмалированным мискам соленые огурцы. А мужики сгрудились вокруг мангалов. Дым стоял коромыслом, угли шипели под капающим жиром. Каждый вызвался удивить народ собственным фирменным рецептом: Денис жарил свиные ребрышки на шпажках, Шурик насаживал на шампуры крупные куски свинины, а Иваныч у дальней стены соорудил из старой железной бочки коптильню и коптил речную форель из магазинных запасов, обложив ее ольховой щепой.
Из открытого окна второго этажа орал магнитофон: «Воскресение» тянуло хриплое и вечное «По дороге разочарований…».
Именинник сидел во главе длинного дощатого стола, совершенно ошалевший от внимания. На Илье была надета чистая рубаха, на плечах висела новенькая офицерская портупея - подарок Сани, а на коленях лежала подаренная мной командирская зажигалка с гравировкой. Парень то и дело заливался краской, поправлял изоленту на очках и судорожно улыбался:
— С-с-спасибо, мужики… Я… это самое… никогда в жизни так не п-п-праздновал…
— Сиди уж, юбиляр, — ласково трепанула его по затылку Ольга, ставя перед ним тарелку с горкой румяных оладий. — Четвертак стукнул, а всё как воробей взъерошенный! Ешь давай, а то ветром с вышки сдует!
Валера достал из углей объемистый сверток в трех слоях фольги, развернул его обугленным ножом. По двору поплыл густой, пряный мясной дух. Охотник критически оглядел блюдо, сплюнул и покачал головой:
— Эх… Жалкое подобие левой руки. Разморозка, одним словом. Трава травой, волокна пустые. Сюда бы сейчас свежатинки нормальной… Дичи парной или кабанчика молодого. Вы бы языки по самые гланды проглотили!
— Да где ж ее взять, свежатинку-то? — хмыкнул Саня, переворачивая шипящий шампур. — В магазинах мясо кончается, в лесу тишина. Ты много живности за эти дни в тайге видел?
— А ты не путай город и тайгу, сержант. Если у нас Фантик с Котиком выжили и не растворились - значит, и в лесу зверь есть! Обязан быть! Не могло всё живое под ноль выкосить!
Иваныч, колдовавший у коптильни с палочкой в руках, вдруг замер. Он медленно повернулся к Валере, и глаза профессора за круглыми стеклами очков расширились от внезапного озарения:
— Валерий… Повторите-ка еще раз, что вы сейчас сказали?
— Сказал, что звери в лесу есть. И на фермах в деревнях должны остаться. Только и всего.
— Вот! — Иваныч бросил щепу прямо в снег, всплеснул руками и заходил вокруг мангала. — Вот именно! И как же мы раньше до этого не додумались?! Сельские районы! Пригородные совхозы, частные подворья! Люди исчезли, но скотина в сараях осталась! Да, кто-то погиб от жажды, но в деревнях у многих сено заготовлено на зиму стогами, автоматические поилки или колодцы во дворах!
Шурик отложил мясо, подозрительно прищурившись:
— Так, я не понял. Мы чё, на охоту за коровами собираемся, что ли?
— Не на охоту, Александр, а на организацию собственного животноводства! — профессор аж светился. — Поймите вы: крупы на складе Насти — это стратегический запас на черный день. А живая корова — это парное молоко каждый божий день! Куры — это свежие яйца! Свиньи - постоянное мясо! Мы же на земле сидим! Если мы обзаведемся скотным двором - Анклав станет полностью автономным организмом!
У меня внутри, под тугой повязкой на ребрах, словно щелкнул тумблер. Память заводского инженера тут же разложила идею по полкам: навоз для тепличного перегноя, тягловая сила, закрытый цикл продовольствия. Это было уже не просто выживание — это был фундамент нормальной, оседлой жизни.
— Значит так, — я поднял кружку с квасом. — Идея не просто здравая, а первоочередная. Шашлыки доедаем, Илюху поздравляем, а с завтрашнего утра снаряжаем три мобильные группы по окрестным деревням! Под это дело взять можно грузовички и крытый «Транзит». Задача: шерстить сараи, искать любую живую скотину и везти сюда! Валера - тебе отвести сектор под хлев и загон у ручья, ближе к нашей плотине.
— Сделаем, командир, — коротко кивнул охотник. — Место там сухое, от ветра прикрыто.
— Т-т-только… это самое… — робко поднял руку именинник, покраснев. — Для скотины же к-к-корма нужны… Они ж жрать просят к-к-каждый день…
— Не боись, Илюха! — Саня со всего маху хлопнул парня по плечу. — Где скотина жила - там и сеновал рядом! Обшарим амбары, нагребем комбикорма под самую крышу затаримся!
Рейды начались на рассвете следующего дня.
И если мы думали, что сбор живности окажется легкой прогулкой, то реальность быстро огрела нас оглоблей по хребту.
К вечеру третьего дня рация на поясе зашипела и выдала взволнованный, запыхавшийся голос командира третьей группы - того самого парня, которого мы подобрали вместе с Бугаем на трассе:
— База, ответь «Тройке»! У нас тут… ситуация, короче! Нужен совет начальника!
Я снял тангенту:
— «Первый» на связи. Докладывай коротко. Кто напал?
— Да никто не напал, шеф! Заехали в село, километров пятнадцать от нас. Пошли по дворам. Вдруг из крайней усадьбы в нас камни полетели и поленом чуть стекло не высадили! Мы за забор - а там заперто! Заглянули через щель: во дворе мужик хмурый с вилами наперевес и две бабы с топорами! Орут: «Не подходи, перережем!» Оружие мы, как велено, применять не стали, только пальнули в воздух. Так они в сарай забились, засов задвинули и кричат, что сарай спалят вместе с собой, но нам ничего не отдадут! А у них там, шеф… у них там корова мычит и две свиньи хрюкают! Чего делать-то?
Валера, стоявший рядом со мной у штабного стола, выхватил тангенту:
— «Тройка», говорит Охотник. Слушай приказ: стволы спрятать за спину, близко к сараю не лезть. Положите у дверей банку тушенки, хлеб и начните нормально разговаривать. Объясните: грабить никто не собирается. Предложите им всем колхозом, со скотиной и барахлом, переехать к нам в Анклав под охрану. Мужику скажи – дело нормальное найдем, бабам - тепло и порядок. Уговаривайте!
— Принял, Охотник, пробуем…
Через два часа к воротам Анклава вкатил наш грузовой «Форд». Следом за ним на веревке, перебирая копытами по талой глине, чинно вышагивала пятнистая черно-белая корова с полным выменем! А в кузове сидели перепачканные, недоверчивые, но уже успокоившиеся деревенские: мужик в тулупе с окладистой бородой и две женщины в пуховых платках, прижимавшие к себе корзины с визжащими поросятами.
К концу недели скотный двор у ручья напоминал Ноев ковчег.
Деревенские мужики во главе со спасенным Петровичем лихо взялись за дело: под их руками из горбыля и бревен за три дня выросли добротные загоны, насесты и ясли с сухим сеном. В Анклаве появились гуси, горластые петухи, десяток кроликов, четыре дойные козы и даже смирная рыжая кобыла с облезлым крупом, которую приволокли с заброшенной конюшни.
Но венцом этих рейдов стала пятница.
Когда Саня загнал во двор свою «ГАЗель», вокруг кузова мгновенно собрался весь кремлевский гарнизон.
Шурик спрыгнул на землю, подбоченился и победно задрал подбородок:
— Принимай эксклюзив, командир! Такого добра даже в краеведческом музее не сыщешь!
В кузове, привязанная веревками за длинные жилистые ноги к бортам, лежала огромная серая птица ростом выше человека. Длинная лысая шея, круглые выпученные глаза, мощный плоский клюв. Птица сердито шипела и норовила достать когтем любого, кто подходил ближе метра.
— Это чё за гусь-переросток? — Денис опешил, почесывая затылок.
— Сам ты гусь! — фыркнул Саня. — Это страус африканский! В коттеджном поселке у какого-то олигарха на частной фазенде отловили! Там загон сломало, он по огородам бегал, ветер гонял!
— И на кой ляд нам эта нечисть? — нахмурился я. — Он же жрет как лошадь, а толку с него?
— А вот не скажи, шеф! — Саня замахал руками. — Если это баба - она яйца нести будет по два килограмма штука, яичницу на весь взвод с одного захода пожарим! А если мужик… тогда толку ноль, предлагаю его прямо сейчас на шашлык пустить к вечеру!
— Тебе лишь бы сожрать всё, что шевелится, — я усмехнулся, хлопнув напарника по плечу. — Определим в отдельный загон, скотники разберутся, какого он пола.
— Ой, какая прелесть!.. — вдруг донесся из кабины восхищенный девичий визг.
Ольга вылезла с пассажирского сиденья, бережно прижимая к груди небольшой стеклянный аквариум. В мутной воде плавало совершенно невероятное розовое создание: головастик размером с ладонь, с полупрозрачным тельцем, маленькими лапками и пушистыми жабрами-коронами по бокам плоской мордочки.
— Фёдор, ну глянь, какой хорошенький! — Ольга подбежала ко мне, сияя глазами. — Можно я его себе заберу? Он на Лунтика из мультика похож, один в один! Будет Лунтиком!
Шурик брезгливо покосился на аквариум:
— Тьфу ты, етишкин крот… Это чё за кракозябра? Люди в мире голодают, а они головастиков спасают!
— Это аксолотль, — подошедшая Настя мягко улыбнулась и тронула пальцем стекло. — Личинка мексиканской амбистомы. В неволе они не взрослеют. Только руками в воду не лезь, Оля: для него наша температура - как кипяток, ожог получит.
— Забирай своего Лунтика, — махнул я рукой под дружный смех мужиков. — Только корми сама.
Народ повалил к скотному двору устраивать живность. Во дворе снова звенели голоса, пахло навозом, парным молоком и весенней землей. Казалось, жизнь окончательно наладилась.
Но уйти со двора я не успел.
Из-за угла сарая бесшумно вынырнула тяжелая фигура. Константин-Бугай подошел вплотную, огляделся по сторонам и тяжело, исподлобья посмотрел мне прямо в переносицу:
— Командор… Отойдем на пару слов? Дело есть. Личное, если можно так сказать.
Лицо здоровяка было темнее грозовой тучи.
Я опустил ладонь на автомат:
— Выкладывай, Костя. Что стряслось?
Мы отошли за глухой штабель фундаментных блоков ФБС, где весенний ветер не так яростно бросал в лицо ледяную морось. Здесь пахло сырым бетоном, и мокрым шлаком. С восточной стороны забора глухо, с надрывом бахал дизельный молот копра, вбивая сваи под внешнюю стену Посада, так что нас никто не мог услышать даже при большом желании.
Костя встал у бетонного ребра, вжав голову в плечи. Здоровенный, с кулачищами размером с пивную кружку, он сейчас выглядел виноватым школьником, которого вызвали к директору. Пальцы его грубых вязаных рукавиц нервно теребили засаленный ремень рабочего ватника.
— Ты только не подумай, командир… — глухо выдавил он из-под густых бровей, не поднимая глаз от раскисшей глины. — Я не стукач казенный. Стукачей на стройке испокон веков презирали и даже не здоровались. Но тут… тут другое, шеф. Дело дрянь.
— Кончай сопли на кулак наматывать, Костя, — осадил я его жестко, хотя внутри неприятно кольнуло холодом. — Не на партсобрании. Что стряслось? Выкладывай начистоту.
Бугай шумно втянул морозный воздух, мазнул взглядом по верхушкам берез за забором и шагнул ближе:
— Мутит воду один хмырь. Из новеньких, не так давно прибился. Берсерком себя кличет, паскуда. Ходит по общежитию, по углам шушукается, народ против наших «кремлевских» подбивает. Мол, расселись буржуи за кирпичным забором, тушенку ящиками жрут, коньяк глушат, пока посадские спины на бетоне гнут! Вчера ко мне подкатывал, в свою кодлу звал. Бунт затевает, Фёдор. Точно тебе говорю - гадость готовится.
Я медленно опустился на сухой угол бетонной плиты, достал из кармана пачку сигарет, чиркнул зажигалкой. Огонек дрогнул на ветру. Протянул открытую пачку Бугаю:
— Куришь?
— Не курю, — мотнул головой здоровяк и тяжело опустился рядом на другой край блока, уперев локти в колени.
Сизый дым потянуло в сторону стройки. В голове закрутились шестеренки. Заводской опыт мастера смены мгновенно разложил аварийную ситуацию по деталям: в любом коллективе больше тридцати голов неизбежно заводится пара гнилых болтов с сорванной резьбой. Стоит ослабить гайку - и разнесет весь маховик к чертовой матери.
— Значит, Берсерк, — процедил я, глядя сквозь дым. — И что ты мне предлагаешь делать с твоим доносом? Пойти прямо сейчас с Саней, выбить ногой дверь в общагу, скрутить ему ласты и бросить в подвал за попытку государственного переворота?
Костя растерянно моргнул, почесал затылок:
— Не подумал… Вроде как доказательств нет…
— Вот именно, что не подумал! — я с силой затушил окурок о бетон. — Скрутим его без поличного - что посадские скажут? «Ага! Начали неугодных по подвалам гноить! Власть почуяли, менты проклятые!» И Берсерк из поганой крысы в народные герои превратится! Нам бунт на нужен? Не нужен. А почему ко мне пришел, а не к Сане? Он у нас за силовиков отвечает. Или к Валере - тот вообще в розыске всю жизнь просидел.
Бугай удивленно округлил глаза:
— Так ты ж главный, Фёдор… Ты здесь власть. А про Саню с Валерой я толком и не знал, кто из них за что держится…
— Ясно, — выдохнул я, чувствуя, как под ребрами нарастает глухое рабочее бешенство.
Ситуация требовала хирургической точности. Если просто ждать - дождемся зажигательной бутылки в окно склада Насти или пули в спину караульному. Бить первыми втемную - настроить против себя половину пришлых работяг. Значит, нужен нарыв. Надо заставить эту гниду вскрыться самой, на глазах у всего честного народа, и сделать так, чтобы у него не осталось ни шанса отпереться.
И в эту секунду в голове вспыхнула шальная, наглая мысль.
Я резко встал с блока. Костя тут же подорвался следом, настороженно выпрямившись во весь свой двухметровый рост.
— Слушай сюда, Константин, — я шагнул к нему вплотную, глядя прямо в серые, напряженные глаза. — Оснований не верить тебе у меня нет. Но и слепо доверять первому встречному я права не имею. Мы сейчас разыграем спектакль. Для смутьяна и его своры.
— Спектакль? — не понял Бугай, хлопая ресницами.
— Именно, театр одного, а вернее двух актеров с мордобоем! Сейчас идем на стену, к бригаде монтажников. Подпевалы Берсерка там крутятся?
— Двое его дружков раствор мешают, с утра точно были, — кивнул здоровяк. — Шестерки его верные.
— Отлично! — осклабился я. — План простой: я включаю лютого самодура, тирана и барчука. Гоняю тебя в хвост и в гриву, крою матом, придираюсь к каждому замесу, а потом прилюдно отвешиваю тебе по шее! Ты - кипишь, взрываешься, швыряешь в меня кирпичом и валишь со стройки, проклиная анклавовскую власть!
Костя аж отшатнулся, приоткрыв рот:
— Шеф… Ты чего, с дуба рухнул?! В морду тебе дать?! Да я ж… у меня ж удар пудовый, я ж ненароком тебя убью к чертям!
— Не в морду, балбес! — шикнул я, придержав ноющий бок. — Рядом кинешь! Но чтоб натурально было, до хруста в зубах! Чтобы его шестерки побежали к своему вожаку с горящими глазами: «Бугая командир загнобил, Бугай готов этим глотки рвать!» Берсерк тут же тебя к себе потянет, раскроет карты и назовет время удара. Усек маневр?
Бугай пару секунд переваривал сказанное, а потом по его широкому лицу расползлась хищная, азартная улыбка:
— Ну ты голова, командир… Зверь-план. Сработает, зуб даю!
— Тогда пошли, артист погорелого театра. Начинаем представление.
Мы вышли из-за штабелей и двинулись к дальнему участку стены, где под рокот бетономешалки десяток мужиков вязали арматуру. В воздухе стояла серая взвесь сухой извести. Двое парней в засаленных куртках - те самые подпевалы Берсерка - вяло ворочали лопатами у корыта с цементом, то и дело поглядывая по сторонам.
Я набрал в грудь морозного воздуха и включил глотку на полную мощность:
— Бугай, твою мать за ногу! Ты куда попер, косорукий?! — заорал я так, что вороны брызнули с берез. — Я тебе что велел?! Уровень держать или косые сопли по опалубке мазать?!
Костя виновато втянул шею, потащил ящик с клиньями:
— Да нормально же стояло, шеф…
— «Нормально» у тебя в штанах болтается! — я подлетел к нему, с размаху пнул ящик, выбивая деревянные колья в грязь. — Кто тебя вообще к опалубке подпустил?! Вы тут все расслабились, дармоеды?! Тушенку жрать горазды, а как стену выгнать - так руки из задницы растут?! Понабрали рукожопов с большой дороги на свою голову!
На стройке мгновенно наступила гробовая тишина. Лопаты замерли в воздухе. Мужики притихли, испуганно косясь на взбесившегося начальника. Двое подручных Берсерка у корыта навострили уши, жадно впитывая каждое слово.
Я шагнул вплотную к Бугаю, тыча пальцем ему в широкую грудь:
— Переделывай, сказал! На колени вставай и выгребай раствор, пока не схватился! Бегом, твою ж налево!
Костя стоял неподвижно, желваки на его скулах ходили ходуном, кулаки сжались до белых костяшек. Парень держался из последних сил, но я видел по его глазам - сейчас прыснет со смеху и запорет весь спектакль!
Тянуть было нельзя.
Я вложил в движение корпус и звонко, наотмашь, залепил ему увесистую пощечину по щеке.
 ХЛЁСТЬ!
Звук разорвал тишину, как щелчок кнута.
Глаза Бугая налились кровью, и в эту секунду он перестал играть. Натуральный мужской гонор пробил плотину! Он сгреб меня за лацканы бушлата, встряхнул так, что у меня клацнули зубы и заныло недолеченное ребро, и взревел медведем прямо в лицо:
— Ты чё, сука, берега попутал?! Кем ты себя возомнил, упырь лысый?! Царь нашелся, мать твою?! Хрен ты с горы, а не царь!
— Руки убрал, щенок! — прохрипел я, отталкивая его в плечи. — Не нравится - вали на все четыре стороны! Никто тебя за уши не держит! Можешь валить на все четыре!
— Да пошел ты сам со своей крепостью! — Бугай подхватил с земли силикатный кирпич, замахнулся, будто хотел раскроить мне череп, и со всей дури швырнул его оземь - аккурат в сантиметре от моего правого берца!
Осколки брызнули веером, один острый скол больно стеганул меня по голени.
— Подавись своим бетоном, барин хренов! — рявкнул Костя, плюнул мне под ноги, развернулся и тяжелым, яростным шагом пошел прочь со стройплощадки в сторону бараков Посада.
Я картинно согнулся, схватился за ногу, зашипел сквозь зубы и, хромая, поплелся в сторону кремлевских ворот, выкрикивая в пустоту проклятия. Работяги на стене провожали меня испуганными, тяжелыми взглядами, а двое дружков Берсерка уже бросили лопаты и тихонько шмыгнули в обход забора.
Крючок заглотили с потрохами.
Едва я завернул за угол кирпичного гаража, как из-за сугроба передо мной выросли две фигуры.
Шурик налетел на меня коршуном, глаза выпучены, шапка набекрень:
— Шеф, ты совсем с катушек съехал?! Крыша протекла напрочь?! Ты зачем на парня накинулся при всех?! Он же пахал как проклятый!
Саня готов был вцепиться мне в грудки, но сзади его мягко, но железно перехватил за локоть Валера. Бывший опер даже не повысил голоса, только прищурил цепкие серые глаза:
— Уймись, Шурик. Ты на Фёдора посмотри. Нога целая, а в глазах черти пляшут. Излагай, командир. Для кого цирк ломали?
Я привалился к теплому кирпичу стены, шумно выдохнул и потер ноющую голень:
— Для Берсерка и его шайки. На бунт народ мутят. Костю вербовать пытались.
Когда я в двух словах обрисовал расклад, Шурик застыл с открытым ртом, а потом со всего размаха хлопнул себя ладонью по лбу:
— Ни хуху себе хохо!.. Вот это ты закрутил, командир!.. А я-то думал, у тебя от весенней капели чердак сорвало!
— Спектакль зачетный, — Валера задумчиво потер небритый подбородок. — Только палка о двух концах, Фёдор. Мужики на стене поверили. Решат, что ты самодур конченый, осадочек останется. Отмываться потом запаримся.
— Ничего, не сахарные, отмоемся, когда эту гниду за шкирку вытащим, — отрезал я. — Валера, ты на этого Берсерка что-то нарыть успел?
Охотник усмехнулся краешком рта, полез во внутренний карман бушлата и вытащил потрепанный блокнот в коленкоровом переплете. Страницы были густо исписаны убористым ментовским почерком.
— Обижаешь, шеф. Я на каждого, кто через наш шлагбаум переступил, досье веду. Профессия бывших не признает. А этого еще по прошлой жизни помню. Я его еще по второй ходке оформлял, когда в райотделе сидел. Берсерк этот - по паспорту Коля Синицын, тридцать два года, до катастрофы дважды судим за грабежи и хулиганку. На стройках перебивался, бухал по-черному. В авторитеты метит, шакал. Работать не хочет, подбивает таких же дегенератов отобрать склад и нас на мороз выставить.
— И ты молчал?! — возмутился Саня.
— А куда спешить? Преступления не было. А теперь - будет. Костя сейчас в барак придет злой, синяк покажет. Берсерк решит, что настал его звездный час, и пойдет на склад к Насте. Там мы его тепленьким и примем.
— А Костя не подведет? — спросил я.
— Не подведет, — твердо сказал Валера. — Парень прямой как кол и надежный как автомат Калашникова, хоть и звезд с неба не хватает. Кстати, Фёдор… Я его к себе в помощники забираю.
Мы с Шуриком переглянулись в унисон:
— Куда это «к себе»?
Валера застегнул блокнот, оправил разгрузку и осклабился хищной, волчьей ухмылкой:
— В Службу Внутренней Безопасности. СВБ Анклава. Я ее только что официально учредил и единогласным решением назначил себя начальником. Вопросы есть?
— Вопросов нет, гражданин начальник, — хмыкнул я, пожимая ему руку. — А то еще на меня компромат какой обнародуешь. Действуй. Завтра утром ждем гостей на складе.
Утро началось не с капели и не с гула бетономешалки.
Над поселком, разорвав стылый мартовский воздух, взлетел такой отчаянный, яростный бабий крик, что у меня внутри все оборвалось:
— Куда прешь, тварь паршивая?! А ну брось, кому сказала! Стой, руки поотрываю!
Кричала Настя. Голос доносился со стороны продовольственного склада - кирпичного амбара, где стояли наши главные запасы: батареи тушенки, мешки с гречкой, сахар, мука и ящики со сгущенкой.
Я схватил куртку, на ходу загнал патрон в патронник автомата и выскочил на крыльцо. С соседнего двора уже летел Саня, на бегу защелкивая кобуру на ремне. Со стороны башенок хромал Валера, сжимая в руке свой тяжелый суковатый дубок. От забора бросили работу и бежали работяги - и новенькие с лопатами, и наши старички с монтировками наперевес.
У распахнутых настежь железных дверей склада творилось форменное светопреставление.
Настя стояла на верхних ступеньках, расставив ноги в резиновых сапогах, и держала перед собой тяжелую совковую лопату наперевес, как винтовку со штыком! Глаза у девчонки горели бешеным огнем, вязаная шапка съехала на ухо.
А внизу, прямо в грязи, переминался с ноги на ногу здоровый, обросший бурой щетиной мужик в расстегнутой куртке. Рожа помятая, злая, под глазом старый кровоподтек, изо рта на пять шагов несет кислым перегаром и дешевым табаком.
Берсерк. Он же Коля Синицын.
В руках этот боров сжимал фанерный ящик с казенной говяжьей тушенкой. За его спиной жались двое дружков из новеньких - те самые хмыри, что вчера крутились на бетономешалке и ловили каждое слово нашей перепалки с Костей. У одного в кармане штанов заметно оттопыривался кусок водопроводной трубы.
Вокруг склада плотной стеной собирался народ. Человек сорок. Мужики со стены, женщины с кухни, скотники в навозных фартуках. Новенькие стояли плотной кучкой чуть сбоку, хмуро поглядывая на склад. Наши старички подошли вплотную, беря горлопана в полукруг.
Валера вышел вперед первым. Спокойный, неторопливый. Оперся на дубовую палку и негромко, ровно спросил:
— Шумим, граждане? В чем проблема, Настя? Коротко.
— Да этот упырь замок ломом сковырнул! — со слезами ярости на глазах выпалила Настя, тыча черенком лопаты прямо в грудь Синицыну. — Я пришла крупу на кухню выдать, а он ящик тушёнки тащит! Кричу: брось на место! А он меня локтем в плечо отпихнул! Чуть со ступеней в грязь не сшиб, скотина!
Берсерк сплюнул под ноги темную слюну, перехватил фанеру поудобнее и нагло осклабился:
— А чё ты разоралась-то, пигалица? — рявкнул он прокуренным сиплым басом. — Свое беру!
— Свое? — Валера прищурил холодные глаза. — А с каких это пор общий запас твоим личным стал?
— А с таких! — Берсерк почувствовал, что за спиной собралась толпа, и решил пойти ва-банк. В голосе зазвенела наглая, митинговая злость: — Слышь, народ! Долго мы на этих командиров горбатиться будем?! Старички расселись по теплым углам, тушенку ящиками трескают, коньячок глушат! А нам что?! Нам баланду пустую и кирпичи на пупе таскать от зари до зари?! Я ящик взял, потому что пахал на стройке! Имею право пожрать по-человечески или нет?! Чё вы мне предъявляете?!
По рядам новеньких пробежал глухой ропот. Кто-то сзади неуверенно буркнул: «И правда… Нормы бы добавить… Мужики устают…»
Шурик за моей спиной дернулся было вперед, сжимая кулаки до побеления суставов, но я молча вдавил ладонь ему в плечо. Рано. Пусть выболтает все до донышка, пусть затянет петлю на собственной шее.
Валера даже бровью не повел. Он только криво усмехнулся:
— Пахал, говоришь? Интересно девки пляшут. Ты на стену когда в последний раз выходил, передовик производства? Неделю назад?
— У меня выходной! — окрысился Берсерк. — Болел я!
— Не ври, Синицын, — из-за спин мужиков вышла Таня в своем белом медицинском халате поверх теплой кофты. Взгляд у нашего доктора был жестким, без капли жалости: — Ты ко мне в медпункт ни разу не заходил. Ни с температурой, ни с ушибами. Зато за спиртом два раза по ночам ломился. Так что никакой ты не больной. Ты обыкновенный тунеядец и пьяница.
Люди зашумели громче, но Берсерк уже закусил удила. Почуял, что почва уходит из-под ног, и рожа его перекосилась ненавистью:
— Да пошла ты со своими записульками, докторша хренова! Я сам знаю, что у меня болит! Чё вы вокруг меня хоровод водите?! Бить будете?! Как вчера Фёдор Бугая бил на глазах у всей стройки?! Давай, бей! Стреляй, Федя! Ты ж у нас тут царь и бог, чуть не по-твоему -- сразу кулаком в морду!
Вот он, его главный козырь. На эту карту он и ставил. Надеялся поднять новеньких на волне вчерашней «обиды».
Я протиснулся сквозь строй мужиков и вышел на середину пятачка. Опустил автомат стволом в снег, положил руки на ремень.
— Шумишь, Коля, — сказал я ровно, глядя ему прямо в мутные белки. — На жалость давишь. Про Бугая вспомнил. Всем интересно, как я над Костей издевался?
Толпа замерла. Было слышно, как тяжело сопит притихший народ.
— Костя! — позвал я негромко. — Выйди сюда. Расскажи людям, как я тебя смертным боем бил.
Ряды расступились.
Из-за спин работяг тяжелым, неспешным шагом вышел Бугай. В чистом бушлате, спокойный, как бетонная балка. На правой щеке багровел след от моей вчерашней пощечины, но взгляд здоровяка был ясным и твердым. Он встал рядом со мной, сложил свои пудовые ручищи на груди и уставился на Берсерка сверху вниз:
— Ну здорово, борец за народную правду.
Берсерк аж отшатнулся, едва не выронив ящик на сапоги:
— Костян… Ты чего? Скажи им! Скажи, как этот упырь на тебя вчера наехал! Ты ж сам орал, что порвешь их всех!
Бугай с хрустом сплюнул под ноги:
— Я орал? Нет, Берсерк. Это ты мне два дня подряд в уши лил. Подбивал людей с работы сманить, ворота ночью спалить да амбар вскрыть. Забыл, как в бараке ко мне ластился?
Толпа глухо ахнула. Мужики-монтажники подались вперед, сжимая черенки лопат.
— Я вчера сам к Фёдору пришел, — громко, на весь двор отчеканил Бугай. — Рассказал про твою гнилую затею. И спектакль на стене мы вдвоем разыграли, чтобы ты, падаль, поверил, что власть зашаталась, и сам на свет вылез! Никто меня пальцем не трогал. Фёдор правильный мужик и толковый командир. А ты - обычная вороватая крыса, которая хочет чужое жрать, пока другие спины гнут!
Земля окончательно ушла у Синицына из-под ног.
Он побледнел так, что кровоподтек под глазом стал черным. Двое его дружков за спиной мгновенно попытались дать задний ход, раствориться среди новеньких, но Саня с Денисом уже перекрыли им выход, встав плечом к плечу.
— Ах ты… сука подсадная… — засипел Берсерк, и пальцы его разжались.
Ящик с грохотом рухнул в талый снег. Фанера с треском раскололась, круглые жестяные банки брызнули по грязи, раскатываясь под ноги людям.
Он понял, что крышка захлопнулась. И тогда в нем взвыла последняя, слепая, баранья дурь зажатого в угол мелкого уркагана. Рожа налилась дурной кровью, он выкатил грудь и заорал во всю глотку:
— Да пошли вы все! Плевать я на вас хотел! Объявляю себя главным в этой помойке! Кто со мной - выходи вперед! Мы силой заберем то, что наше по праву!
Наступила тишина. Мертвая, ледяная тишина.
Ни один человек в сороковом строю даже не качнулся. Наоборот - новенькие, на которых он рассчитывал, брезгливо попятились назад, оставив его одного посреди пустого снежного круга. Только двое его дружков жались к стене амбара, пряча морды в плечи.
Я сделал шаг вперед:
— Главным, говоришь? Ну давай решим вопрос прямо тут. У нас все по справедливости. А ну, народ! Кто за то, чтобы вот этот кадр правил нашим поселком? Поднимите руки!
Двое его дружков трусливо дернули пальцами у пояса, но тут же поймали тяжелый взгляд Дениса и сунули руки глубоко в карманы. Больше - ни одной руки. Пусто.
— А теперь второй вопрос, — я повысил голос, обводя взглядом притихших людей. — Кто за то, чтобы вышвырнуть этого вора и смутьяна за ворота? Без права возвращаться?
Лес рук взметнулся мгновенно!
Тянули руки старички, тянули новенькие, тянули поварихи и каменщики. Хромой кузнец Митрич поднял над головой закопченный кулачище с зажатыми клещами:
— Гнать в три шеи поганой метлой! Из-за таких гнид вся прошлая жизнь под откос пошла!
— Единогласно, — припечатал Валера, стукнув палкой о ступеньку. — Приговор окончательный, обжалованию не подлежит. Ты всё слышал, Синицын. Ровно час на сборы манаток. Встречаемся у центральных ворот. Опоздаешь - пойдешь в одном исподнем по сугробам.
Берсерк сдулся в секунду. Спесь слетела, плечи обвисли, взгляд заметался по лицам мужиков, но кругом стояла глухая стена презрения.
— Вы… вы еще пожалеете… — прохрипел он, утирая сопли рукавом, и поплелся в сторону жилья.
Через час у ворот молотил дизелем тяжелый фургон.
К машине притолкали шестерых. Сам Берсерк с трясущимися руками; двое его дружков со стены; и еще трое шатающихся бездельников, которых мужики из общежития сами вышвырнули на улицу, намяв для порядка бока. У двоих рожи были разукрашены свежими фингалами - новенькие сами навели у себя порядок.
Шесть человек с тощими узлами и рюкзаками топтались в грязи перед открытым бортом.
Я подошел вплотную:
— Слушай сюда, публика. За воровство и бунт в такое время пускают в расход без разговоров. Но мы не звери. С чем пришли - с тем и уходите. А за то, что вы всё-таки таскали кирпичи на стену, даем вам шанс не сдохнуть с голоду в первую же ночь.
Бугай молча выгрузил из амбара паек: два мешка сухарей, ящик перловой каши, три пачки бинтов, спички, топор и канистру с водой.
— На большее не рассчитывайте, — отрезал я. — Довезем на машине. Куда вы шли, когда мы вас подобрали?
— В санаторий «Сосновый бор» … — сипло выдавил Берсерк, не поднимая глаз. — Тридцать километров по старой дороге… Корпуса там каменные…
— Туда и доставим, — кивнул Валера с карабином на плече. На мой вопросительный взгляд он шепнул: «В город их пускать нельзя. Сразу побегут к Хану сдавать наши посты и склады. А в санатории глушь, пусть там кукуют».
— А стволы?! — вдруг взвизгнул один из дружков Берсерка, тыча пальцем на наши автоматы. — Ружья дайте! Как мы в лесу без оружия?! Нас волки сожрут или бродяги пришьют!
Саня шагнул к нему в упор, со щелчком вогнал ствол автомата прямо ему в переносицу:
— Пасть закрой, гнида! — прошипел Шурик так, что у парня подогнулись колени. — Тебе оружие дать, чтоб ты из кустов в спину нашим стрелял?! Скажи спасибо командиру, что целым уезжаешь, а не в канаве вверх пузом лежишь! В кузов прыгнул, бегом! Считаю до трех!
Шестерка без лишних звуков полезла в темный грузовой отсек, волоча за собой мешки с сухарями.
За руль транспорта сел Бугай, рядом устроился Шурик с автоматом на коленях. Следом для страховки на броневике пристроился Денис с двумя проверенными бойцами из старичков.
— Высадите за воротами санатория, сгрузите паек и сразу назад, — скомандовал я. — В разговоры не вступать. Если дернутся - огонь на поражение.
— Сделаем, шеф, — кивнул Саня, захлопывая дверь.
Ворота распахнулись. Машины взревели моторами, подняли веер жирной глины и покатили вниз с холма, растворяясь в сыром весеннем тумане.
Мы с Валерой остались стоять на пригорке у свежей бетонной стены.
Ветер дул сырой, пахло талой землей и близким дождем. Внизу снова застучал молот кузнеца Митрича. На скотном дворе протяжно замычала корова. Поселок возвращался к обычной работе.
— Первый нарыв вскрыли, Фёдор, — негромко сказал Валера, доставая из кармана записную книжку и вычеркивая фамилию огрызком карандаша. — Показательно получилось. Люди увидели: беспредела нет, но и воровской вольницы никто не допустит.
— Увидели-то увидели… — я достал сигарету, чиркнул зажигалкой, глядя вслед растаявшей колее. — Только чует мое сердце, Валера: Коля этот затаит злобу лютую. Оклемается в своих корпусах и поползет искать тех, кто посильнее. К тому же Хану на поклон пойдет.
— Пойдет, — спокойно согласился начальник СВБ, убирая книжку. — Обязательно пойдет. Такие шакалы одни не живут, им стая нужна. Но к тому времени, Фёдор, мы замкнем стены, выставим пулеметы и наладим связь.
Он повернулся и зашагал к штабу, мерно постукивая палкой по оттаявшей глине.
Я глубоко затянулся горьким дымом. Снег таял, обнажая черную землю. Впереди новые испытания и неизбежная схватка за этот холм. Но теперь я знал точно: ломаться мы не собираемся. Анклав стоял крепко.

ГЛАВА 9

Апрель ворвался в поселок нагло, шумно и по-хозяйски.
Буквально за пять дней яркое сибирское солнце слизало последние грязные сугробы по теневым сторонам заборов. Дороги подсохли стремительно. Жирная весенняя глина, еще неделю назад намертво хватавшая колеса броневиков, схватилась серой твердой коркой, а над суходолом заплясало первое сухое марево. В воздухе больше не пахло стылой сыростью - теперь тянуло пылью, нагретым железом и острой, клейкой горечью распускающихся березовых почек.
Казалось бы - живи да радуйся. Стройся, сей овес в огородах, грей бока на завалинке.
Но на душе у меня скребли кошки. Причем скребли крупными, коваными когтями.
Я стоял у капота заглушенного «Горца» и слушал тишину. Мертвую, непривычную тишину, от которой закладывало уши. Автокран «Урал» сиротел посреди недостроенного участка внешней стены с опущенной стрелой. Бетоносмеситель с облезлой желтой бочкой замер на въезде. Дизельный копер, который еще вчера методично и глухо вколачивал сваи в грунт, стоял безжизненной железной тушей.
Стройка встала.
Денис сидел на перевернутом цинковом ведре у колеса самосвала, опустив тяжелые плечи. В зубах его дымилась неизменная папироса, а широкие, заскорузлые в цементе пальцы машинально вертели в руках сухой мерный щуп из топливного бака.
— Ну и чего ты на меня волком смотришь, шеф? — хрипло, не поднимая головы, бросил прораб. — Пусто там. На донышке плещется литров сорок жижи с ржавчиной. Кран заведешь - насос хапнет воздуха и сдохнет. Всё. Приплыли, начальник. Сливай воду, суши весла.
Я подошел к цистерне трофейного бензовоза, стоявшего за глухим забором второго участка. Стукнул костяшками пальцев по толстому крашеному металлу.
Звук получился гулкий, пустой, колокольный.
Сорок тонн зимней солярки, угнанные в феврале, плюс еще несколько десятков тонн, которые мы по капле, бочками и цистернами, вытягивали из брошенных городских автобаз во время вылазок, — всё это топливное море растаяло, как мартовский снег. Строительная техника жрала горючку не ведрами - цистернами. «Урал» с тяжелой стрелой, карьерный самосвал, прожорливый бетоносмеситель, дизельный молот Дениса, круглосуточные генераторы на бане и в мастерских… Прибавь сюда бронированные «Тигры», тяжелый трехосный «Горец», которые тоже отнюдь не на святом духе и воздухе катались, - и баланс сошелся к нулю. Мы выжали всё, что привезли и добыли, почти до сухого звона. Заводская привычка механика мгновенно нарисовала в башке аварийную диаграмму: узел остался без смазки. Металл пошел на сухой притир. Еще немного - провернет вкладыши, сорвет шатунные болты, и весь наш отлаженный механизм разнесет к чертовой матери.
— На сколько генератора для радиостанции и штаба хватит? — спросил я, разглядывая пустые горизонты за насыпью.
— Если по три часа утром и вечером гонять — дня на четыре, от силы на пять, — Денис сплюнул табачную крошку прямо в высохшую колею. — А потом встанет всё. Водяной насос в скважине встанет, холодильники у Насти с мясом потекут, прожекторы на вышках погаснут. Будем сидеть при лучинах, как при царе Горохе. Иваныч вон уже третьи сутки на плотине воет.
Это была вторая заноза, сидевшая глубоко под кожей.
Дамбу на речушке за огородами мужики отсыпали на совесть. Русло пережали, перепад воды создали приличный. Но крутить генератор было нечем. Кустарное деревянное колесо, которое сколотили умельцы, разлетелось в щепки через два часа под напором весеннего паводка. Нужна была нормальная, заводская гидротурбина. Или хотя бы мощный промышленный насос обратного действия с литыми чугунными лопатками, который можно было перебрать под выработку тока.
А взять его было негде, кроме как в заводских корпусах брошенного Города.
И в довершение ко всей этой радости сегодня с рассвета взбесился Валера. Наш начальник СВБ со своей выстроганной дубовой палкой обполз дальние рубежи у березовой рощи и притащил в штаб новость, от которой у меня волосы на загривке шевельнулись.
Кто-то щупал наш периметр.
На подсохшей грунтовке, метрах в семистах от замаскированного съезда с объездной, охотник нашел свежие, четкие отпечатки спаренных колес тяжелого армейского грузовика. Следы вели от города, притормаживали у развилки, крутились на пятачке и уходили обратно. Чужаки не лезли напролом. Они вели разведку. Вычисляли наши посты, прикидывали сектора обстрела и ждали, пока зеленка окончательно укроет лесополосу.
Хан не забыл взорванную базу Росгвардии. Кольцо вокруг поселка медленно, но неотвратимо сжималось.
Именно поэтому ранним утром мы пошли на риск.
Сформировали дальний разведывательный патруль. Выделили синий микроавтобус «Соболь», посадили двоих проверенных мужиков из старичков - Андрея, бывшего автослесаря с моего завода, и Пашку, крепкого охотника с гладкоствольной «Сайгой». Вооружили под завязку: автоматы, пистолеты, запасные рожки, радиостанция. Задача стояла предельно ясная: проскочить по объездной дуге в Промышленный район Города. Туда, где стояли корпуса насосной станции водоканала и резервные склады ГСМ автобазы тяжелой техники. Разведать подъезды, проверить целостность цистерн и нащупать ту самую чугунную улитку турбины для Иваныча.
Уйти они должны были налегке, скрытно, и вернуться строго до захода солнца.
Солнце село два часа назад.
Сумерки накрыли «Горку нищих» синим, плотным покрывалом. На вышках замка зажглись тусклые диодные фонари, запитанные от остатков аккумуляторов. В воздухе звенела тревожная, давящая тишина.
И ровно в этот миг тишину распорол резкий, металлический писк рации на моем плече:
— Первый, я Башня. Фёдор… Александр… Вы не могли бы срочно подняться наверх?
Голос Иваныча звучал неестественно глухо, сдавленно и натянуто, как лопнувшая струна.
Мы с Денисом переглянулись в темноте.
— Началось, — коротко уронил строитель, бросая окурок в грязь.
Я ничего не ответил. Сорвался с места и быстрым, пружинистым шагом пошел через центральный проезд к дому с башенками.
В операторской на втором этаже замка яблоку негде было упасть. Синий свет четырех мониторов выхватывал бледные, напряженные лица. Шурик уже стоял у центрального стола - в расстегнутом бушлате, с зажатым в левой руке надкушенным бутербродом с салом и жестяной кружкой чая в правой. Валера замер в углу, опершись подбородком на рукоять своей дубовой палки, не мигая глядя на темные окна. Таня стояла у порога, скрестив руки на груди.
А в центре комнаты, перед светящейся панелью базовой радиостанции «Моторола», суетился профессор.
Иваныч был бледен до синевы. Пальцы старика мелко, предательски дрожали, когда он пытался крутить ручку настройки шумоподавителя.
— Рассказывай, Иваныч, — отрезал я с порога, захлопывая за собой тяжелую дубовую дверь. — Без вступительных лекций и политесов. Что стряслось?
Профессор вздрогнул, медленно снял очки в тонкой оправе и принялся лихорадочно, нервно протирать стекла уголком застиранного носового платка:
— Тут такое дело, Фёдор… Мы с Ильей… В общем, я сначала хотел дождаться рассвета, чтобы не сеять преждевременную панику… Но Илья настоял на немедленном докладе…
— Иваныч, блин! — не выдержал я, чувствуя, как внутри всё скручивается в тугой, ледяной узел. — Хватит жевать резину! Говори прямо: патруль где?
Старик тяжело сглотнул, водрузил очки обратно на переносицу и поднял на меня виноватые, выцветшие глаза:
— Пропали они, Фёдор. Вернее… точно еще не установлено, но контрольный срок возвращения истек два с половиной часа назад. На позывные в эфире станция не отвечает. Полная тишина на частоте.
— Как пропали?! — Саня чуть не захлебнулся чаем, кружка со звоном ударилась о край столешницы, расплескав коричневые брызги по картам. — Вы чё тут, в натуре, мышей не ловите?! Два с половиной часа прошло, а вы только сейчас рот открыли?! В каком квадрате они последний раз выходили в канал?!
Из-за монитора робко высунулась худая, всклокоченная голова Ильи. Очки у парня съехали набок, кадык судорожно дергался:
— О-обычно до т-т-темноты в-в-все группы собираются… А т-т-тут… мы их по рации запрашиваем в восемнадцать ноль-ноль — а т-т-там тишина глухая… Ш-шум эфирный только. Я Иванычу сразу говорю: надо командиру бежать, тревогу бить! А он: погоди, Илюша, дело молодое, колесо спустило или застряли в колее, давай подождем…
Все взгляды в комнате моментально скрестились на профессоре.
Шурик побагровел так, что на виске вздулась толстая вена. Он шагнул к старику, нависая над ним всем корпусом:
— Иваныч, тудыть твою через коромысло в качель! — заорал он во всю глотку, брызжа слюной. — Ты профессор или баран на веревке?! Ты нас тут жизни учишь, правила безопасности расписываешь! Сам на каждом совете соловьем заливался: «Время темное, обстановка военная, каждый шорох сечь надо!» А тут двое наших бойцов с оружием и машиной с концами канули, а у тебя «дело молодое»?! Они, по-твоему, на дискотеку с девками в мертвом городе укатили?!
— Вы абсолютно правы, Александр… — Иваныч сжался, опустив седую голову. — Вину свою признаю целиком. Недооценил угрозу. Поддался глупой надежде… Простите.
— Саня, рот завали! — рявкнул я так, что стеклянные плафоны под потолком жалобно звякнули.
Шурик осекся на полуслове, тяжело задышал через нос, но отступил на полшага.
— Хватит тут трибунал устраивать, — жестко отчеканил я, обводя притихшую комнату тяжелым взглядом. — И про старуху бывает порнуха. Все хороши. Сами расслабились, на солнышке разомлели, стены строим, овец стрижем! Думали, все про нас забыли.  И город нам на блюдечке оставил?! Никто никого расстреливать не будет. Саня, дыши ровнее. Иваныч, отставить сопли. Давайте факты на стол.
Я подошел к карте города, прижатой к столу четырьмя автоматными патронами.
— Кто конкретно ушел? Что с собой было?
Саня нервно вытер губы рукавом, опустился на табурет и шумно выдохнул:
— Андрей и Пашка. Ребята тертые, из наших, из старичков. В блудняк не полезут, дисциплину знают. Ушли на служебном «Соболе». Снаряжение штатное: у каждого по ПМ-у, ножи, у Пашки укороченный АКСУ с четырьмя рожками плюс его личная «Сайга» двенадцатого калибра в чехле. Сбежать к бандитам они не могли - зуб даю на отсечение! У Андрея здесь жена из новеньких образовалась, в общежитии сейчас, у Пашки всё хозяйство тут. Их взяли, шеф. Или прижали где-то.
— Маршрут какой? — я ткнул пальцем в бумагу.
— В П-п-промышленный район они пошли, — тихо подал голос Илья, щелкнув клавишей на пульте. — В Промку.
— Почему туда? Мы же договаривались шерстить окраины Центрального?
— А чё там шерстить-то, шеф? — Шурик развел руками. — В Центральном вокруг парка и больниц всё давно подчистую выметено. А соваться вглубь кварталов - верная смерть, там беспредельщики Хана сидят плотно. Вот ребята и пошли по длинной дуге через объездную в Промку. Там базы снабжения, склады строительные, насосная станция… Мы туда три раза за этот месяц мотались, ровно всё было! Брошенный мертвый угол!
Я подошел к столу и вперился взглядом в расстеленную карту.
Город лежал перед нами, как на ладони, разрезанный тремя реками на четыре обособленных анклава.
Центральный - жирное каменное сердце, с широкими проспектами, скверами и бетонными коробками бывших ведомств. Его со всех сторон обнимала полукольцом капризная река Дровня, по которой когда-то сплавляли лес, а теперь по илистым берегам чернели остовы дебаркадеров да ржавые баржи. В город из Центра вели шесть мостов через Дровню - те самые радужные, про которые дед любил травить байки. Шесть штук, аккурат по цветам спектра, только до фиолетового у совнархоза руки так и не дошли.
Через Дровню на восток, в царство заводских труб и глухих бетонных заборов Промки, вели два моста: Оранжевый и Желтый. На юг, к вокзальному муравейнику Привоза, перекинули Зеленый с Голубым. А на запад, под крутой обрыв тишайшего Нижнего Города, уходили Красный и Синий.
С внешними районами история была еще интереснее. Промку от Привоза отсекал каменистый каньон речки Быстрой, и проскочить между ними можно было всего по двум переправам: старому клепаному Чугунному мосту возле мясокомбината да широкому бетонному Каменному. А вот границу между Привозом и Нижним держала речка Мутная, где перебраться давали только кривой Пьяный мост с его извилистым спуском да высокий арочный Горбатый.
Ловушка, а не география.
До Промзоны от нашей базы на холме было километров восемь. Проскочить по дачным просекам, выскочить к Желтому мосту через Дровню — и ты уже внутри заводского лабиринта. Идеальное место для засады. Идеальное место, чтобы зажать патруль на мертвом тупике и утопить концы в мазуте.
— Ну и что сидим, кого ждем? — Шурик дернул плечом, защелкивая карабин автоматного ремня. — Прыгаем по машинам и ходу! Пока колеса не остыли!
— Сидеть, кавалерист, — тяжело, со скрипом палки по доскам поднялся со своего места Валера.
Охотник подошел к столу, положил широкую, огрубевшую ладонь на карту аккурат на съезд с Желтого моста:
— Лететь сломя голову по темным улицам на броневиках — это именно то, чего от нас ждут те, кто взял ребят. Выскочим на Желтый мост с фарами — поймаем пару фугасов под брюхо или из РПГ в борт получим. До утра дергаться нельзя.
— А до утра их там на ремни порежут! — взвился Саня.
— Не порежут, — Валера холодно прищурился. — Если бы хотели просто убить - бросили бы трупы у машины на асфальте и сняли стволы. А если захватили тихо, без пальбы в эфире — значит, берут языка. Им нужна информация об Анклаве. Где посты, сколько людей, сколько патронов. Андрей мужик крепкий, Пашка тоже не из робких. До утра продержатся. А мы за эту ночь соберем кулак, который сможет этот район перевернуть вверх дном.
В комнате повисла тяжелая пауза. Все понимали: бывший сыскарь прав. Ночная атака вслепую на незнакомой территории - верное самоубийство.
— Значит так, — я взял карандаш, обводя контур переправ. — План следующий. Ночью город не штурмуем, но и спать никто не ложится. Саня, Валера - под ружье весь гарнизон. На стенах и вышках удвоить секреты. Денис берет Бугая и мужиков покрепче - блокировать главный въезд плитами. Никаких открытых створов.
— А мы? — Шурик сжал кулаки.
— В четыре утра общий сбор на плацу. Берем два «Тигра». По пять человек в каждую броню. Пулеметы на турели, полный боекомплект, гранаты, броники и прочую шелуху. Идем я, Валера и восемь самых надежных бойцов из старичков. Ты, Саня, остаешься на хозяйстве с Денисом.
— Чего-о-о?! — Саня аж подпрыгнул, кружка полетела на пол. — Шеф, ты с дуба рухнул?! Я здесь в тылу штаны протирать буду, пока вы там воюете?! Да я…
— Отставить истерику, сержант! — рявкнул я в лицо напарнику так, что тот присел. — Если это отвлекающий маневр Хана, и пока мы рыщем по Промке, к нам на холм прикатят три грузовика с головорезами - кто поселок удержит?! Профессор с котиком?! Или девчата с лопатами?! Ты отвечаешь за периметр головой, Шурик! Начнется штурм - вскрывать арсенал, ставить новеньких под ружье и жечь всё, что движется к забору! Дошло наконец?!
Саня скрипнул зубами с таким звуком, будто перекусил надфиль, но опустил глаза:
— Дошло, командир. Удержу.
— Илья, — я повернулся к затихшему парню. — Твои жучки на броневики готовы?
— Д-да… п-почти… — парень судорожно закивал. — Д-две радиозакладки с автономным питанием собрал. Если на «Тигры» поставить - сигнал на наш монитор б-будет бить километров на десять. Всегда б-будем видеть, где машины.
— Ставь на оба борта прямо сейчас. Иваныч, на тебе связь и координация с башни. Коптеры держать наготове, поднимете в воздух по первому зеленому свистку.
— Всё исполним в точности, Фёдор, — тихо, но твердо произнес профессор.
Я подошел к окну башенки, глядя в глухую весеннюю темноту. Внизу, у скотного двора, глухо залаял Фантик, почуяв недоброе. Ветер с востока донес еле слышный, далекий гул заведенного тяжелого мотора со стороны городских мостов - и затих.
Мирный перекур закончился.
Впереди нас ждали сырые лабиринты заводского района, чужой асфальт и зубы врага, который наконец-то решил показать, кто в этом мертвом городе хозяин.
Но отдавать своих ребят на растерзание мы не собирались.
В четыре утра холод драл горло, а во дворе уже воняло соляркой и оружейным маслом.
На плацу перед ангаром на холостых оборотах глухо тарахтели два тяжелых броневика «Тигр-М». Из выхлопных труб толчками вылетал белесый пар, растворяясь в плотном тумане. Бойцы загрузились молча, без лишней суеты. Десять человек, каждый в тяжелом бронежилете пятого класса, в касках, с подсумками, набитыми автоматными рожками и гранатами. На поворотных турелях в верхних люках замерли двое пулеметчиков за щитками ПКМ-ов.
Саня стоял у командирской двери головной машины, вцепившись пальцами в поручень. Лицо напарника было темнее ночи, под глазом дергался нервный тик:
— Шеф… Ну возьми с собой, а? Землю грызть буду, но парней вытащим! Что я тут, как пес на цепи, сидеть должен?!
— Саня, разговор окончен, — я положил ладонь ему на плечо, сжав плотную ткань бушлата. — На тебе база. На тебе куча баб и новеньких. Денис сейчас перекроет въезд фундаментными блоками. Захлопнете ворота и ни одной живой душе с трассы не верьте. Если через шесть часов не выйдем на связь - вскрывайте с Дэном арсенал с гранатометами и держите круговую. Всё, отставить сопли. По коням!
Шурик скрипнул зубами, зло сплюнул под колесо и отступил на шаг назад, вскинув кулак к груди:
— Верните ребят, командир. И сами не сдохните.
Тяжелая бронированная дверь «Тигра» захлопнулась с глухим лязгом. Засовы встали на упоры. Я сел на переднее пассажирское место головной машины, положив на колени короткую «Ксюху». Сзади сидели четверо наших старичков-стрелков. Вторым бортом шел Валера - бывший сыскарь устроился рядом со своим водителем, выставив в амбразуру ствол карабина.
Ворота Анклава дрогнули, пропуская колонну, и с металлическим скрежетом сомкнулись за нашей спиной.
Мы скользнули вниз по насыпи.
Маршрут мы выверяли до метра. С нашей Горки соваться в Центральный район через мосты было чистым безумием - там мосты и проспекты простреливались на раз, улицы были наглухо забиты брошенными машинами, а в узких дворах легко можно было поймать зажигательную бутылку с балкона. Мы пошли по широкой внешней дуге. Обогнули поселок-спутник с его закрытыми павильонами, нырнули под сень лесополосы и выкатились на объездную трассу.
На востоке медленно наливалась свинцовая полоса зари.
— Первый, я Второй, — зашипела рация голосом Валеры. — Идем на семидесяти. Дистанция - тридцать метров. Держи ухо востро.
— Принял. Скорость и уши держим в строгом соотвествии.
Через двадцать минут дорога пошла на пологий подъем, упираясь в колоссальную серую ферму моста.
Желтый мост.
Старая советская четырехполосная переправа через капризную Дровню. Внизу река катила мутные весенние воды, крутя водоворотами прошлогодний плавник и льдины. Сам мост выглядел как поле забытого боя: ржавые остовы брошенных машин, перевернутый поперек разделительной полосы фургон, выбитые секции перил и метры лопнувших троллейбусных проводов, свисавших с опор.
Водитель нашего «Тигра» - парень из наших заводских - вцепился в баранку так, что костяшки пальцев побелели.
— Шеф, пролезем?
— Дави помалу, — скомандовал я, снимая автомат с предохранителя. — Правым бортом отжимай препятствия. Сильно не газуй.
«Тигр» на первой передаче уткнулся силовым кенгурятником в помятый бок брошенной легковушки. Раздался визгливый скрежет сминаемого металла, лопнуло стекло фары, и машина отползла в сторону, освобождая узкий проезд. Следом, держа дистанцию, проурчал второй броневик.
Колеса зашуршали по асфальту противоположного берега.
Мы въехали в Промышленный район.
Промка – это был огромный, самостоятельный город в городе. За мостом дорога сразу ныряла в лабиринт широких улиц, где заводские корпуса чередовались с жилыми массивами.
Справа тянулись кварталы старых шлакоблочных двухэтажек и основательных сталинок с лепниной под карнизами. Слева, за чугунной оградой сквера, высились серые коробки панельных девятиэтажек. И прямо сквозь эти жилые улицы тянулись железнодорожные ветки к заводам, над крышами домов маячили заводские котельные, а в просветах между панельками открывались громады механических и литейных производств.
Здесь до катастрофы жили сотни тысяч людей - рабочие смен, инженеры, железнодорожники, их семьи.
Сейчас район стоял мертвым.
Окна первого этажа сталинки зияли черными дырами, из которых сквозняк трепал рваные занавески. Во дворах у детских площадок сиротели брошенные легковушки с распахнутыми дверями. У витрин продуктовых магазинов валялись разбитые тележки и растоптанные ящики. Ветер гонял по асфальту пыль, пластиковые пакеты и обрывки газет.
В салоне стояла тяжелая тишина, нарушаемая лишь утробным басом дизеля да хрустом битого стекла под покрышками.
— Первый, я Второй, — щелкнула рация. Голос Валеры прозвучал жестко. — Фёдор, прием.
— На связи. Что видишь?
— Не вижу, шеф. Чую. Нас ведут. Причем с самого моста. На балконе пятого этажа угловой хрущевки секунду назад блеснуло стекло - оптика. Затылком чую чужой взгляд.
Я поднял глаза на слепые окна пятиэтажек. Район казался вымершим, но в этой пустоте чувствовалась скрытая жизнь.
— Стрелкам в люках — внимание по сторонам! — передал я по внутренней связи. — Пальцы на спуск. Без команды огонь не открывать!
Мы проехали жилые кварталы, свернули на широкую улицу, ведущую к центру района. Здесь дома расступались: впереди показалась большая площадь, окруженная жилыми высотками, с крупным универсамом на углу, за которым начинались торговые ряды старого вещевого рынка.
И тут ловушка захлопнулась.
Сработали быстро и слаженно.
Из узкого дворового проезда между двумя панельными домами справа, взревев мотором, наперерез нам вылетел тяжелый бортовой «КАМАЗ»! На бампере красовался наваренный рельс. Грузовик юзом занесло на дороге, он с грохотом снес столб дорожного знака и встал мертво поперек улицы в сорока метрах перед моим капотом!
Водитель ударил по тормозам! «Тигр» клюнул носом, резина со скрежетом вспорола асфальт, остановив трехтонную махину в десяти метрах от преграды.
В ту же секунду сзади, перекрывая дорогу назад, из переулка вылетел старый «ЗИЛ» с наваренным железом на дверях! Он встал впритирку к заднему бамперу броневика Валеры.
Капкан. Прямо посреди жилой улицы.
Из-за колес головного грузовика и из-за мусорных контейнеров у подъезда вынырнули четверо.
Одеты колоритно. Все в длинных черных кожаных куртках и плащах, а на головах, несмотря на весеннее солнце, красовались норковые шапки-ушанки. В руках - укороченные автоматы АКСУ и охотничьи ружья.
Они держались нагло, явно привыкнув, что одиночки при виде перекрытой дороги сразу бросают машины.
Вперед выступил старший - мордатый тип с золотым зубом. Он вскинул автомат от бедра, целясь прямо в лобовое стекло нашего броневика, и гаркнул пропитым басом:
— А ну глуши моторы! Всем выйти из машин! Оружие на асфальт, быстро! Шевелись, пока колеса не продырявили!
Секунду висела тишина.
Затем на крышах обоих «Тигров» со звонким лязгом откинулись тяжелые бронелюки.
Стрелки поднялись на подножках. Тяжелые стволы пулеметов легли на турели. Раздался сдвоенный сухой щелчок взводимых затворов: КЛАЦ-КЛАЦ!
Широкие пулеметные ленты блеснули латунью.
Оба ствола уставились в упор - аккурат в грудь главарю и его подпевалам.
Наглая рожа бандюгана вытянулась. Глаза полезли на лоб, челюсть отвисла. Трое за его спиной моментально дернулись, прижимая стволы к животам и начиная пятиться к колесам грузовика.
В этот момент задняя дверь второго «Тигра» распахнулась.
На асфальт неторопливо, прихрамывая, но с абсолютным ледяным спокойствием ступил Валера. Автомат висел у него на бедре. В левой руке он держал свою суковатую дубовую палку, мерно постукивая ею по асфальту: тук… тук… тук…
Он подошел к застывшей четверке шагов на пять. Оперся на палку, сложил руки на груди и смерил главаря долгим взглядом кадрового опера.
— Что за цирк с конями? — лениво поинтересовался Валера. — Вы, ребятки, адресом не ошиблись? Тут вам не зверинец, и я не клоун. Слышь ты, Рэмбо доморощенный…
Охотник ткнул концом палки в кожаный плащ старшего:
— Вы кто такие, чтобы нормальным людям на дороге команды раздавать? А? Или тебя мама в детстве вежливости не учила, что сначала поздороваться надо, имя назвать, а потом уже автоматиками угрожать? Ты, кстати, убери ствол. А то пальчик сорвется - где тебе доктора в этом квартале искать?
Мордатый тяжело сглотнул. Автомат в его руках медленно пополз стволом вниз.
— Вот, молодец. А теперь - назовись.
Вперед робко протиснулся второй - паренек в расстегнутой куртке с бегающими глазами. Он судорожно переводил взгляд с Валеры на два черных зева пулеметов на броневиках и скороговоркой выпалил:
— Мы представители Свободного Торгового Альянса! Вы находитесь на подконтрольной нам территории! Предлагаю добровольно сдать оружие и покинуть сектор!
Валера усмехнулся, глянув на меня через плечо:
— Слышал, Фёдор? Торговый Альянс. Прямо купцы первой гильдии.
Он снова повернулся к пареньку, и голос его стал жестким:
— С кем и как вы торговать собираетесь, если покупателей засадой встречаете? А? И как ты себе это представляешь: мы сейчас отдаем два броневика, пулеметы, автоматы - и пешком уходим? Нелогично получается.
Парни стояли ни живы, ни мертвы. Спесь слетела без следа.
— А ты, кстати, если стрелять вздумал, — Валера сделал шаг вперед, — пальчик на спуск положи. И с предохранителя сними.
Охотник молниеносным движением вскинул свой автомат, загнал патрон в патронник и всадил короткую очередь в десяти сантиметрах от ботинок паренька!
ТРАХ-ТАХ-ТАХ!
Пули раскрошили асфальт, брызнув крошкой по кожаным полам! Парень взвизгнул, подпрыгнул на месте и выронил ружье!
С турелей «Тигров» дружно лязгнули пулеметные затворы.
— Вот так это работает, — спокойно сказал Валера. Он поднял руку, осаживая наших стрелков. — Уехать мы не можем. У нас дело к вашему главному. Так что убирайте эти грузовики и ведите нас к нему. Быстро!
Мордатый полез в карман, вытащил белую тряпку и замахал ею над головой:
— Не стреляйте! Пропустим!
Водители в грузовиках дали по газам. «ЗИЛ» сдал назад в переулок, «КАМАЗ» отполз к обочине жилого дома.
— Ехайте за мной… — сипло выдавил старший, бросаясь к старому «Жигуленку» во дворе.
Валера сплюнул, вернулся к броневику и тяжело сел рядом со мной:
— Ехайте, блин… Евонный язык, да с кекчупом… Грамотеи хреновы!
— Нормально сработал, Валера.
— Нормально? — охотник зло зыркнул на меня. — Да я чуть не обосрался, Фёдь! Понимаешь!!! Хрен их знает, что у этих обморозков в башке. Ладно, погнали, пока этот жигуль в кварталах не затерялся.
«Жигули» сорвались с места, поднимая сизый дым.
Наши броневики взревели дизелями и двинулись следом - мимо панельных многоэтажек прямиком к сердцу торгового Альянса.
Белая «семерка» вела нас через жилые массивы Промки не больше пяти минут.
Старый «Жигуленок» вильнул мимо типовой панельной девятиэтажки, проскрежетал глушителем по мерзлой колее и выкатился на широкую асфальтовую площадь, намертво зажатую со всех сторон серыми кирпичными пятиэтажками и бетонными заборами складских баз.
До катастрофы здесь шумел обычный районный вещевой и колхозный рынок.
Сейчас это место напоминало средневековую факторию, наскоро слепленную из того, что под руку подвернулось. Над центральными коваными воротами, где раньше висела синяя жестяная вывеска универмага, на ржавой проволоке полоскалась на ветру огромная белая простыня. На ней корявыми, жирными буквами из черной масляной краски было выведено: «Свободный Торговый Альянс». Чуть ниже, на картонке от телевизора, кто-то заботливо приписал кривым почерком: «Добро пожаловать. Стрельба без спроса - смерть».
Бывший главный въезд перегородили капитально: два ряда бетонных блоков, мешки с мокрым песком и кривая скрипучая металлическая вертушка-турникет, выломанная из какой-то заводской проходной.
За вертушкой маячили трое.
Униформа у местной гвардии была единая: тяжелые, блестящие на солнце длинные кожаные куртки и форменные норковые шапки. На шеях - кричащие спортивные шарфы, на плечах - укороченные «Ксюхи» со складными прикладами. Вели они себя с ленивой, сытой наглостью цепных псов, привыкших, что входящие выворачивают карманы по первому щелчку пальцев.
«Жигули» провожатого встали у бровки. Наши «Тигры», натужно взревев дизелями, синхронно затормозили в десяти метрах от турникета, перекрыв своими бронированными мордами весь створ ворот.
— Значит так, Фёдор, — негромко, не поворачивая головы, бросил мне Валера, когда мы еще сидели в кабине. — Правило номер один в чужой малине: хозяин никогда не подставляет лоб первым. Ты у нас фигура приметная, командирская. Поэтому сейчас играем в рокировку. Я — это ты, Фёдор, грозный комендант Анклава. А ты — Александр, мой горячий зам по силовой части, который сначала бьет в зубы, а потом думает. Понял расклад?
Я криво усмехнулся, вспомнив нашего Шурика:
— Главное, Валера, чтоб у меня рожа такой же наглой получилась, как у настоящего Сани.
— Получится, — хмыкнул охотник. — Пистолеты под бушлаты, ножи в голенища берцев. Лишний раз пасть не разевай, хмурься и играй желваками. Если что пойдет не так - вали на поражение. Трое бойцов идут с нами, семеро остаются в броневиках. Стрелкам на турелях - держать КПП на мушке.
Мы вылезли наружу.
Трое наших стрелков с автоматами встали за спиной плотным треугольником. На крышах «Тигров» хищно ворочались стволы пулеметов ПКМ.
Охранники у вертушки моментально подобрались. Самый здоровый из них - мордатый детина с опухшим лицом и перебитым ухом - преградил путь, положив руку на перекладину турникета:
— Стоять, господа военные! На территории Альянса свободное ношение огнестрела запрещено! Сдаем стволы в оружейку на въезде, на выходе получите назад!
Валера даже шага не сбавил. Подошел вплотную, упер свой тяжелый деревянный посох аккурат между сапог громилы и вежливо, с легким прищуром поинтересовался:
— А расписочку ты нам выпишешь, мил человек?
— Какую еще расписочку? — опешил норковый.
— Нормальную такую, процессуальную. Акт приема-передачи, штамп, роспись, гербовая печать. Сдал-принял. Опись-протокол. Все дела. А то мы сейчас выйдем обратно, а ты глазки поросячьи выкатишь и скажешь: «Ничего не знаю, молодые люди, идите лесом». Так дело не пойдет. Давай-ка зови сюда главного. Дело у нас к нему безотлагательное.
— Главный занят! — окрысился охранник, пытаясь вернуть себе грозный тон. — Сказано: сдаем стволы и проходим! С той стороны подождете!
Валера тяжело вздохнул, покачал головой и обернулся назад:
— Слышь, Саша, — обратился он ко мне. — По-моему, нас здесь не уважают.
Я, мгновенно включившись в роль Сани, выкатил челюсть вперед, положил ладонь на рукоять автомата и шагнул к турникету с глухим металлическим рыком:
— Слышь ты, шлагбаум ходячий! Ты кому эти сказки в уши вкручиваешь?! Мы тебе, по-твоему, девки с вокзала, чтоб ты нас за бока щупал?! Сейчас мои пулеметчики эту вертушку вместе с твоей норковой папахой в фарш раскатают, и весь разговор! Выходи сюда, если храбрый, потолкуем по понятиям!
Охранник побледнел, поймав взглядом наведенный на него ствол пулемета одного из «Тигров».
В этот момент за вертушкой засуетились. Из глухого кирпичного павильона бывшей диспетчерской выпорхнула фигура, при виде которой даже у меня брови поползли вверх.
Мужик лет под сорок, невысокий, плотный, круглый, как колобок, катился навстречу с широко распахнутыми объятиями!
На нем была надета роскошная, пахнущая дорогим парфюмом рыжая дубленка с пушистым белым воротником нараспашку, а из-под расстегнутого ворота темнел толстый шерстяной свитер с золотой цепочкой толщиной в палец. Смуглое лицо лоснилось от жира, смоляная щетина с проседью была аккуратно подровнена, а черные, масляные глазки-бусинки бегали со скоростью ртутных шариков, мгновенно оценивая наши броники, марку «Тигров» и количество патронов на разгрузках.
Миша собственной персоной.
— Вай-вай-вай! Что за шум, зачем кричать, зачем оружием махать, дорогие мои?! — запел он елейным, густым тенорком, раскидывая руки, словно встречал родных братьев после десятилетней разлуки. — Кто гостей обижает?! Э, Марат, отойди от вертушки, дурак ты неотесанный! Разве так уважаемых людей встречают?! Пропусти, сказал!
Охранник моментально отступил, виновато втянув шею.
Колобок подкатился вплотную, и в нос ударила смесь дорогого одеколона, жареного чеснока и тяжелого запаха овчины. Его пухлые, унизанные золотыми печатками пальцы потянулись пожать руку Валере, но опер даже не шелохнулся, держа ладони на дубовом посохе.
Улыбка встречающего ни на секунду не дрогнула. Он ловко перевел жест, хлопнув себя по бедрам дубленки:
— Мишей меня называть можете, дорогой! Владелец, так сказать, коммерческой части! С кем честь имею?
— Я — Фёдор. Комендант Анклава. Это — Александр, мой заместитель по безопасности, — холодно, без тени улыбки отчеканил Валера, кивнув на меня. — Ехали мимо, решили заглянуть на огонек. Посмотреть, чем народ дышит, торговлю прикинуть. Если, конечно, не выгоните.
— Вай, зачем выгонять, дорогой Фёдор?! — Миша аж подпрыгнул, и золотая цепь на его шее звякнула. — Торговать всегда слаще, чем воевать, да?! Гости — это всегда праздник в доме! Пойдемте скорее! Сейчас накроем стол, баньку истопим - у нас тут отличный пар, девочки чай подадут, водочки нальем, коньячок армянский из старых запасов откупорим! Посидим по-братски, дела перетрем!
«Братски», — мысленно усмехнулся я, поймав короткий взгляд Валеры. Всё по классике: запел соловьем про дружбу — держи карман, заговорил про «брата» — значит, уже в спину нож примеряет.
— Баня — дело хорошее, Миша, — сухо перебил Валера. — Но после бани мы размякнем, разленимся. Давай-ка сначала по рядам твоим прогуляемся. Товар лицом покажешь, цены озвучишь. Мы люди пришлые, нам экономика интересна.
В масляных глазах торговца на долю секунды мелькнула тень досады, но он тут же снова расплылся в слащавой улыбке:
— Как скажешь, дорогой! Хозяин - барин! Прошу за мной!
Мы двинулись вдоль некогда торговых рядов. Трое наших бойцов двинулись следом, держа автоматы на изготовку, перекрывая сектора за спиной.
Внутри рынок напоминал муравейник, выживающий по законам глухого средневековья.
Длинные ряды железных прилавков под шиферными навесами ломились от добра. Здесь было собрано всё то, что барыги успели выгрести из городских супермаркетов и квартир в первые недели анархии.
Горы мороженого мяса лежали прямо на деревянных поддонах, присыпанные солью; шеренги банок с огурцами, коробки с макаронами, засаленные зимние куртки, женские сапоги, автозапчасти, бензопилы, аккумуляторы… У каждого прилавка стоял вооруженный охранник в коже, а за весами сидели хмурые мужики и бабы с затравленными лицами.
— Однако… — протянул Валера, разглядывая витрину с консервами. — Богатый у вас ассортимент, Миша. А расчет как производите? Рубли берете или американских президентов?
Миша коротко хохотнул, показав золотые зубы:
— Зачем бумага, дорогой?! Бумагой печку топить только! У нас здесь новая жизнь, новые правила!
Он подвел нас к прилавку, где торговал небритый мужичок в промасленном ватнике. На дощатом столе стояли весы с двумя чашами.
— Вот, гляди! — Миша ткнул пухлым пальцем с перстнем в запыленную жестяную банку каспийской кильки в томате. — Обычная такса: одна банка -один патрон семь шестьдесят два или пять сорок пять. Армейский, не стреляный, без ржавчины! Если патронов нет - давай солярку! Литр солярки - одна банка. Литр девяносто второго бензина - две банки забирай! А вот за спирт медицинский девяносто шестой - тут вообще королевский курс: пол-литра чистогана отдашь - четыре банки тушенки высшего сорта с верхом насыплю!
Я скосил глаза на весы.
На левой чаше сиротела помятая жестянка с килькой за сорок рублей из прошлой жизни. На правой лежал тускло поблескивающий латунный патрон. Чудовищный, абсурдный контраст мертвого мира: жизнь человека, запечатанная в три грамма свинца и пороха, стоила ровно столько же, сколько горсть мелкой рыбы в томатной жиже.
— А если у человека ни патронов нет, ни солярки? — прищурился я, играя роль наглого Сани. — Подыхать под забором?
Продавец за весами хмыкнул, сплюнув сквозь зубы:
— Зачем подыхать, брат? Если руки целые и дурь в башке есть - иди на яму.
— На какую еще яму? — спросил Валера.
— Бои у нас тут, — охотно пояснил Миша, масляно улыбаясь. — Вечером в ангаре бывшем. Без правил, до первой крови или до глухого нокаута. Выходишь против нашего бойца: выстоял три раунда - получаешь мешок крупы и ящик тушняка. Упал - ну, извини, лечись за свой счет. Народ развлекается, пар спускает! Сегодня, кстати, знатная заруба будет, посмотреть не хотите?
— Поглядим, отчего ж не поглядеть, — процедил Валера.
Он медленно двинулся дальше по центральному проходу, опираясь на палку. Я шел на полшага сзади, не спуская глаз с кожаных спин охраны.
В воздухе висел тяжелый гул голосов, матерная перебранка, запах жареного сала на углях и мерзкий дух застоялой мочи.
Ряды закончились. Мы вышли к дальнему, глухому углу рынка, где к высокой кирпичной стене склада примыкал глубокий навес, затянутый ржавой арматурной сеткой-рабицей.
И тут меня словно обухом по затылку огрело.
Внутри загона, прямо на сырой соломе и мерзлой грязи, сидели люди.
Человек пятнадцать. Мужчины, женщины. Почти без теплой одежды - в рваных свитерах, засаленных тренировочных штанах, босые или в обмотанных скотчем тряпках вместо обуви. Лица у всех - сплошное сине-черное месиво: разбитые носы, заплывшие глаза, следы ожогов от сигарет на шеях. Они жались друг к другу, вздрагивая от каждого окрика часового с дробовиком, стоявшего у решетки.
Живой товар. Рабы.
У меня внутри всё перевернулось от слепого, бешеного бешенства. Рука сама дернулась под куртку к рукояти пистолета. Пальцы свело судорогой. Единственное, чего хотелось в эту секунду - выхватить ствол, разрядить обойму в жирную харю улыбающегося Миши, а потом снести к чертям собачьим весь этот гадюшник из пулеметов «Тигров»!
Но Валера, словно почуяв мой порыв затылком, резко качнулся назад и жестко, до синяка, впечатал свой локоть мне в ребра.
Опер даже лицом не дрогнул. Он остановился у решетки, лениво оперся на дубовую палку и насмешливо протянул:
— Опа-на… А это что за зоопарк, Миша?
Торгаш замялся, масляные глазки забегали вдвое быстрее, пальцы с золотыми печатками нервно теребили пуговицу дубленки:
— Ну… как тебе сказать, дорогой Фёдор… Это не зоопарк. Это, так сказать, штрафники. Кто в карты, кто после яме проигрался и долг не отдал, кто сам пришел - жрать нечего было, вот и нанялись за пайку работать…
— Нанялись, говоришь? — Валера прищурил холодные волчьи глаза. — А синяки им, видать, в качестве аванса выдали?
Взгляд охотника скользнул в самый темный, сырой угол загона, где прямо на бетонном полу, прикованные толстой цепью за лодыжки к железному швеллеру, сидели трое мужиков.
Даже избитые, с заплывшими лицами и связанными за спиной руками, они не скулили и не опускали голов. Один - седой, жилистый, с офицерской выправкой; второй - коренастый, плечистый гигант с кулаками-молотами, злобно скалящий сломанные зубы на охрану; третий - щуплый, с цепким взглядом уличного волчонка.
— А эти трое? — ткнул Валера палкой в их сторону. — Тоже за пайку нанялись?
Миша нервно хихикнул, вытирая пот со лба:
— Эти? Ой, дорогой, не смотри туда, зачем они тебе?! Буйные они, дикие наглухо! Два раза охране глотки рвать пытались, одного нашего чуть насмерть табуретом не забили! Толку с них ноль, одна головная боль! Хлопот не оберешься!
— И сколько ты за этих «хлопоты» просишь? — тихо, ровно спросил Валера.
Миша осклабился, хлопнул в ладоши и выдал скороговоркой:
— Тебе, как уважаемому человеку, почти задаром отдам! По барану за каждого - и забирай прямо сейчас!
Воздух, между нами, словно заледенел.
Мы с Валерой переглянулись.
По барану за голову.
Вот он, первый прокол. Жирная, смертельная улика. О том, что у нас на «Горке нищих» появилась живая скотина в том числе овцы, знали только наши люди! Ни одна живая душа в мертвом Городе не могла знать про скотный двор Анклава!
Значит, наши пропавшие ребята - Андрей и Пашка - были здесь.
Их раскололи. Из них выбили информацию.
Валера медленно улыбнулся одними уголками тонких губ - страшной, нехорошей улыбкой хищника, который наконец-то нащупал горло жертвы.
— Баранов, говоришь?.. — протянул опер, постукивая палкой по прутьям клетки. — Ну, баранов еще поймать надо. Ладно, Миша. Веди к своему столу. Аппетит мы нагуляли зверский. Пора поговорить о настоящих делах.
Кафе при рынке до катастрофы звалось «Кавказской пленницей» или «Уютом» - дешевая кирпичная пристройка с узкими окнами-бойницами и массивной металлической дверью под козырьком из профнастила. Внутри стоял густой, тяжелый чад: пахло застарелым табачным перегаром, жареной бараниной, паленым жиром, и прочими гастрономическими ароматами.
Помещение было вытянутым, сумрачным, освещенным десятком чадящих керосиновых ламп и светодиодных гирлянд, запитанных от автомобильного аккумулятора в углу.
Нас вели как почетных гостей, но с оглядкой.
Троих наших парней со штурмовыми автоматами охранники попытались оттереть в сторону, к отдельному столику у самых входных дверей: мол, обслуге и бойцам здесь отдельная поляна. Но наши стрелки - тертые мужики, прошедшие жесткий инструктаж, лишь смерили норковых взглядом сытых волков и демонстративно положили стволы на колени, перекрыв спинами выход и держа под прицелом весь зал.
А нас с Валерой Миша вел в глубину, к широкому банкетному столу.
Стол буквально ломился от жратвы. На тяжелых досках стояли блюда с кусками запеченного бараньего бока, маринованный лук, зелень, миски с соленьями, горки лаваша и целая батарея разномастных бутылок - от казенной «Столичной» до пузатых графинов с мутной чачей и дорогих коньяков с золотыми этикетками.
За столом уже сидели двое.
Оба солидные, плотные мужики за сорок, оба в тяжелых добротных дубленках и форменных меховых шапках. Сидели молча, неподвижно, не прикасаясь ни к еде, ни к рюмкам. Один — чуть моложе, с тонкими усиками и бегающим взглядом; второй — пошире в плечах, грузный, с тяжелой челюстью и черными, сросшимися на переносице бровями. Они окинули нас короткими, оценивающими взглядами из-под козырьков шапок, но с мест не поднялись и рук для приветствия не подали.
Миша засуетился втрое быстрее, отодвигая для нас тяжелые деревянные стулья:
— Проходите, садитесь, дорогие мои! — запел он сладким тенорком, порхая вокруг стола. — Всё свежее, всё горячее, только с углей сняли! Отдохните с дороги! Марат, подай приборы!
Он подскочил к столу, схватил начатую бутылку темного стекла и щедро плеснул коньяк в граненые стопки. Поднял свою рюмку, широко улыбнулся всеми своими золотыми коронками и обвел всех масляным взглядом:
— За наше дальнейшее сотрудничество! За успешную торговлю и мир между нашими домами! До дна, господа командиры!
Мы чокнулись рюмками. Звон стекла сухо разорвал полумрак.
Но пить никто не стал.
Я держал стопку у подбородка, чувствуя, как от темной жидкости тянет не столько виноградом, сколько аптечной горечью. Валера даже ко рту чарку не поднес - держал ее на весу, лениво разглядывая мутное донышко.
Двое сидящих напротив хозяев в дубленках к своим рюмкам тоже не притронулись. Сидели неподвижно, сложив руки на животах, и смотрели на нас с явным, холодным неодобрением.
В зале повисла нехорошая, натянутая тишина. Слышно было только, как в керосинке потрескивает фитиль, да официант на цыпочках пятится к перегородке.
Миша забеспокоился. Улыбка на его лоснящемся лице дрогнула, глазки-бусинки метнулись от меня к Валере:
— Почему не пьете, дорогой? Может, обидели чем? Скажи, всё уладим, другую бутылку откроем!
— Мы, конечно, выпьем, Миша, — спокойно, без тени нажима заговорил Валера.
Он медленно повернул кисть руки и с сухим плеском вылил темную жижу из своей рюмки прямо в пустой стеклянный стакан для воды.
Я без лишних слов проделал то же самое со своей стопкой.
Затем охотник, не торопясь протянул руку к стоящей в центре стола запечатанной бутылке армянского коньяка. Подцепил ногтем заводскую фольгу, с хрустом выкрутил пробку и налил себе и мне по половине чистой посуды. Поднял стакан, но смотрел он уже не на суетящегося Мишу.
Взгляд Валеры пригвоздил к месту второго, массивного мужика в черной дубленке, сидевшего напротив и не проронившего до сих пор ни единого звука.
— Выпить мы выпьем, — негромко, но с железным весом в голосе повторил Валера. — Но не с тобой, Миша. А вот с ним.
Он кивнул прямо на молчаливого крепыша со сросшимися бровями:
— Ведь ты здесь главный, я прав?
Воздух в кабаке словно налился чугуном.
Второй торгаш медленно, очень плавно повернул голову. Его взгляд - мертвый, немигающий, привыкший считать чужие жизни как открытые книги - остановился на Валере. Затем лениво скользнул по моей фигуре и наконец с тяжелым укором припечатал застывшего Мишу. В его лице не было ярости - только холодный, расчетливый интерес матерого паука, чью паутину внезапно задели сапогом.
Он ничего не ответил, лишь едва заметно качнул головой, принимая вызов.
Миша растерялся окончательно. Вся его напускная фасадная спесь слетела. Он побледнел, пальцы с золотыми печатками судорожно забарабанили по клеенке:
— Я… я не понимаю, дорогой… Мы же договорились, всё ровно было…
— Договорились, Миша, это верно, — усмехнулся Валера горькой, недоброй ухмылкой. Он чуть приподнял свой стакан. — Только договоренности имеют свойство меняться, когда появляются новые обстоятельства. А обстоятельства таковы, что разговаривать надо не с тем, кто красиво поет от самого входа, а с тем, кто реально решения принимает в вашем обществе. И за свои слова отвечает. Я прав?
Охотник вперился взглядом прямо в темные зрачки молчавшего мужика.
Охранники коммерсантов у соседних столиков мгновенно напряглись, ладони их сползли к расстегнутым полам курток. Но наши трое старичков у дверей синхронно щелкнули предохранителями автоматов. Звук получился хлесткий, сухой. Любое движение - и этот банкет превратился бы в тир за три секунды.
Молчавший торговец чуть шевельнул пальцами, осаживая своих людей, и наконец разомкнул тяжелые губы:
— Миша - мой брат, — пробасил он густым, прокуренным басом. Говорил он веско, без мишиной суеты. — Мы с ним как одно целое. Так что с ним можно говорить так же, как со мной. А меня, кстати, Гришей можете называть.
Он медленно оперся ладонями о край стола:
— Мы слышали про ваш Анклав. Нам говорили, что на Горке сидят крутые ребята, теперь сам вижу - не соврали.
— Наслышан, говоришь? — Валера поставил стакан обратно, не пригубив. — И от кого же, если не секрет? Кто про нас такие речи ведет?
— Да так… слухами земля полнится. Информация в наше время тоже цену имеет. Вот и слышали, что у вас конфликт с Братвой вышел. А еще говорят, что вы базу - то ли омоновскую, то ли армейскую - на воздух подняли.
— Интересное кино, — прищурился Валера. — А Братва — это кто такие?
— Это они так наших общих знакомых величают, — вставил я свое веское слово, сверля Гришу злым взглядом. — Во главе с Фиксатым. Так ведь?
— Совершенно, верно, — спокойно кивнул Гриша. — Только не мы, а они сами себя так называют.
— Стало быть, и с ними дела крутите?
— Я же сказал: торговать всегда лучше, чем воевать.
— Вот и чудесно! — Валера внезапно осклабился хищной, волчьей улыбкой, отодвигая тарелку с мясом. — Тем проще нам будет общий язык найти. Думали, нас, как сопливых пацанов, можно вокруг пальца обвести? Посидим, коньячку попьем, байки потравим? Не выйдет, граждане барыги!
Он полез во внутренний карман бушлата, вытащил тяжелую армейскую рацию «Моторола» с затертыми кнопками, нажал тангенту и заговорил прямо в микрофон - сухо, отчетливо, на весь зал:
— Внимание группе снаружи! Полная боевая готовность! Если через три минуты не выйдем на связь - разносите к чертям весь этот муравейник!
Динамик рации хрипнул, и сквозь треск помех на все кафе рявкнул голос пулеметчика с турели первого «Тигра»:
— Принял, Первый! Сектора на прицеле, ждем команды!
В ту же секунду наши трое стрелков у входа сделали шаг вперед. Один перехватил автомат левой рукой, а правой сдернул с пояса ближайшего охранника кобуру с пистолетом, швырнув ее на пол. Двое других подняли стволы своих автоматов на уровень груди, перекрывая все выходы.
Охранники рынка вжались в стулья, боясь даже моргнуть.
— Итак, граждане хорошие, — Валера положил рацию на стол прямо перед носом остолбеневшего Гриши и выразительно постучал пальцем по циферблату наручных часов. — У нас есть ровно три минуты, чтобы достичь полного взаимопонимания.
Опер подался вперед, рубя воздух ладонью:
— То, что наши патрульные у вас - доказано на все сто процентов! Во-первых: вон на том твоем дуболоме у печки натянут бронежилет скрытого ношения пятого класса с синей окантовкой. Такие броники мы сняли со склада полка ДПС, в этом городе они есть только у нас и больше ни у кого! Во-вторых: про то, что у нас в поселке есть живность, в том числе бараны, знали только наши люди - больше никто! Даже если допустить, что про барашков ты случайно ляпнул, а броник тебе Фиксатый подогнал… Есть, в-третьих, самое жирное!
Валера усмехнулся, глядя прямо в побелевшее лицо Миши:
— Рация у твоего охранника на вертушке - точь-в-точь из комплекта нашего «Соболя»! Могу спорить на что угодно: если я сейчас нажму вызов на этой станции - она отзовется на закрытой частоте Анклава!
Тишина в зале стала мертвой.
— Осталось полторы минуты, — холодно припечатал Валера. — Решайте быстрее: будем дружить или здесь начнется филиал ада? И помните: я не шучу. Если мои люди не выйдут отсюда на своих двоих, от вашего рынка останутся только горящие доски.
Миша скис окончательно. Его трясло крупной дрожью, нижняя губа отвисла, капли пота градом катились по лоснящимся щекам. Он не выдержал, повернулся к неподвижному брату и заскулил:
— Гриша, отдай им этих чертей! Отдай, пока живы! Говорил же я тебе - не надо с ними связываться! Говорил, добром это не кончится! Получай теперь!
Гриша тяжело задышал. Желваки на его квадратной челюсти ходили ходуном. Он понял, что его просчитали до последнего винтика, а за спиной у этих спокойных людей стоят две тяжелые бронемашины с пулеметами, готовыми стереть кафе с лица земли.
— У нас ваши друзья, — наконец выдавил он сквозь зубы, буравя взглядом столешницу. — У нас.
— Живы? — коротко спросил я, сжимая кулаки под столом.
— Живы они, живы, не кипятись, — Гриша шумно выдохнул, поднимая тяжелые веки. — Перебрали ребята маленько, загуляли… Мы сами хотели их домой отправить, как только проспятся…
— Загуляли, говоришь? — Валера ядовито прищурился. — А пока пацаны спали, вы решили с них броню снять, рацию забрать и Фиксатому слить информацию про наш поселок? Сколько он вам за наводку пообещал, коммерсанты?
— Не за них, а за инфу, что выведать удастся! — снова подал жалобный голос Миша. — Сказали же: спят они! Коньяком их накачали со снотворным, вот-вот должны прочухаться!
Валера нажал кнопку на рации, не сводя глаз с Гриши:
— Первый - группе снаружи. Отбой. Переходим в режим ожидания, но ушки на макушке держите.
Спрятав рацию в карман, опер поднялся во весь свой немалый рост, опираясь на палку:
— Значит так, граждане предприниматели. Слушай условия. Сейчас вы приводите наших ребят в чувство и доставляете сюда. Возвращаете всё снаряжение, оружие и патроны - до последней гильзы. Машину подгоняете к воротам. И тогда мы готовы забыть этот неприятный инцидент. Согласны?
Гриша медленно, через силу кивнул:
— Согласны. Всё вернем.
Миша облегченно выдохнул, вытер рукавом взмокший лоб и суетливо махнул рукой одному из своих охранников:
— Бегом на склад! Живо!
Охранник пулей выскочил в распахнутую дверь.
— Погоди, Миша, не спеши, — вдруг негромко произнес Валера, и на его лице снова появилась та самая ехидная, сыскная усмешка.
Я с удивлением посмотрел на напарника, но Валера едва заметно подмигнул мне: мол, сиди и не мешай.
— У нас к вам есть еще одно крайне выгодное коммерческое предложение, — продолжил охотник, обводя притихших барыг взглядом. — Раз уж мы на рынке - давайте поторгуемся. Мы хотим забрать тех троих буйных мужиков из вашего невольничьего загона.
Гриша нахмурился, не понимая подвоха:
— Зачем они вам?
— А это уже наша забота, — отрезал Валера. — Ты за них по барану просил. Так вот: мы даем вам двух баранов и трех живых кроликов из нашего хозяйства. Но взамен к этим троим буйным вы отдаете нам еще трех девиц из того же загона, которых мы сами выберем! Решайте прямо сейчас: вы избавляетесь от головной боли, а взамен получаете мясо… ну или шерсть, как сами уже решите! По-моему, сделка века!
Барыги переглянулись. В глазах Гриши на секунду мелькнуло недоверие, но врожденная жадность мгновенно взяла верх. Пленные бунтовщики действительно были для них обузой, которую рано или поздно пришлось бы пристрелить в овраге, а живой племенной скот в мертвом городе стоил целое состояние.
Гриша нахмурился, в глазах мелькнула жадность, но отдавать инициативу он не хотел:
— Два барана и три кролика… — медленно повторил он, шевеля губами. — От нас трое буйных и три девки… Но девиц выбираем мы!
— А вот хрен тебе по всей морде, Гриша, а не «выбираем мы», — Валера даже не повысил голоса, но ствол его автомата чуть качнулся в сторону торговца. — Выбирать буду я. Лично. Мне калеки и твои доносчицы в поселке даром не нужны. Трое буйных - и три девки, на которых я пальцем покажу.
Гриша скрипнул зубами, но под немигающим взглядом охотника опустил глаза. Спорить, когда на улице стояли два «Тигра» с пулеметами, было верным самоубийством.
— И это еще не всё, — подал я голос, шагнув вперед и навалившись кулаками на край стола. — Загон мы видели. Люди там босые и полуголые на мерзлой соломе сидят. Так вот: бронежилеты наши, которые вы с парней сняли, можете оставить себе. Считайте, плата за аренду. Но взамен из своих вещевых складов подберете всей шестерке нормальную теплую одежду! Теплые куртки, свитера, зимние сапоги по размеру, штаны. И накормите досыта горячим мясом прямо сейчас, пока мы ждем транспорт! Чтоб к погрузке люди на ногах стояли, а не валились от истощения!
Гриша тяжело, сдавленно задышал, переводя тяжелый взгляд с меня на Валеру. Переглянулся с трясущимся Мишей. Тот судорожно, умоляюще закивал головой, едва не срывая с шеи золотую цепь: мол, соглашайся, ради всего святого, не зли их!
— Ладно… — сквозь зубы выдавил Гриша, шумно выдохнув прокуренный воздух. — Договорились. Шмотки найдем, накормим. Выбирайте сами.
Он медленно протянул через стол тяжелую, холодную ладонь.
Валера коротко, сухо пожал ее:
— По рукам, гражданин начальник. Время пошло
Партия была выиграна начисто.
Валера вытащил из кармана рацию, зажал тангенту и вызвал поселок:
— База, я Первый. Приём.
Эфир отозвался мгновенно, будто Саня сидел в обнимку со станцией:
— В канале, шеф! Живые?! Нашли ребят?! Где вы там застряли?!
— Уймись, дыши ровнее. Живые они. Нашли. Давай команду на скотный двор. Грузите в тентованную «ГАЗель» двух баранов и трех кроликов из. За баранку сажай Дениса, в прикрытие - четверых проверенных мужиков с автоматами. Маршрут по нашему следу: объездная, Желтый мост, вещевой рынок в Промке. Ждем у центрального КПП. И чтоб без резких движений на мосту. Время пошло!
На том конце повисла секундная ошарашенная пауза, после чего Саня выдал отборную трехуровневую матерную тираду:
— Баранов?! Кроликов?! Вы там чё, в натуре, зоопарк открыли или шашлычную на выезде?! Командир, ты в своем уме?!
— Выполняй приказ. Потом всё поймешь. Конец связи.
Валера убрал рацию и повернулся к Грише, который уже вовсю жевал остывший кусок баранины, делая вид, что полностью контролирует обстановку:
— Ну что, гражданин коммерсант. Пошли отбирать наш живой товар. И не дай бог твои церберы не успели найти им нормальные портки - сделка сорвется, а разговор вернется к языку крупного калибра.
Гриша молча, тяжело поднялся из-за стола, оправил полы черной дубленки и махнул рукой Мише:
— Проводи. Сделай всё, как просили.
Мы вернулись к загону в сопровождении шестерки вооруженных охранников. Но теперь шакалы в коже держались позади, не смея даже глаза поднять на наши стволы.
У решетки уже кипела работа.
Охранники с зубовным скрежетом сбивали зубилом тяжелые навесные замки с цепей на лодыжках троих буйных мужиков. Рядом на деревянных ящиках высилась гора теплого тряпья, вытащенного со складов конфиската: шерстяные свитера крупной вязки, плотные ватные штаны, армейские бушлаты без знаков различия и добротные кожаные сапоги на меху. Двое невольников помоложе уже тащили от полевой кухни огромную эмалированную кастрюлю с дымящейся перловой кашей с тушенкой и стопку алюминиевых мисок.
Седой, едва с его ног с грохотом упали кандалы, медленно выпрямился во весь рост. Спина прямая, плечи расправлены, челюсти сжаты до белых желваков. Он молча, не мигая, посмотрел прямо в лицо Валере. Ни страха, ни холопской благодарности. Только тяжелое мужское понимание.
Опер подошел к нему вплотную, протянул раскрытую ладонь:
— Свои.
Седой секунду сверлил его ледяными серыми глазами, затем крепко, с сухим хрустом стиснул пальцы Валеры в железном рукопожатии:
— Семен. Заждались вас, мужики.
Рядом поднялся на ноги коренастый гигант. Огромные кулачищи, сбитые о тюремный бетон, сжались так, что затрещали суставы. Он зло сплюнул под ноги охраннику, жадно схватил протянутую миску с кашей и принялся вбивать ее ложкой за обе щеки, не сводя налитых кровью глаз с Миши. Третий - вертлявый паренек - уже на ходу натягивал теплые сапоги, ехидно ухмыляясь своим бывшим конвоирам:
— Ну чё, суки, кончилась ваша власть? Скоро мы вам эти цепи на ваши шеи намотаем, зуб даю!
— Рот закрой, Артем, — коротко, по-командирски осадил его Семен, и парень мгновенно притих.
— Теперь по девчатам, — Валера обернулся к загону, окинув женщин быстрым, рентгеновским взглядом сыщика.
Миша попытался было подсунуть вперед двух разукрашенных девиц с пустыми, полупьяными глазами:
— Вот, гляди, дорогой! Красавицы, покорные, всё умеют, слова поперек не скажут!..
— Свое отребье себе оставь, — жестко оборвал его Валера. Он шагнул к дальней перегородке и ткнул пальцем в троих.
Первой была высокая, худощавая девушка с коротким ежиком темных волос и тонким шрамом на скуле, сидевшая отдельно от всех и сверлившая охрану волчьим взглядом. Пальцы ее тонких рук машинально сжимались, будто искали прорезь прицела.
Второй — плотная, усталая женщина лет тридцати пяти, которая в этот момент осторожно обмывала снегом разбитый лоб молоденькой девчонке.
А третьей оказалась та самая девчонка - маленькая, рыжая, с лихорадочно блестящими глазами и перепачканными химической сажей пальцами.
— Вот эти три, — отчеканил Валера. — Одевать, кормить и на выход.
Миша скривился, словно проглотил лимон без сахара, но спорить не посмел - вспомнил тяжелый взгляд пулеметчика с «Тигра», стоявшего на перекрестке.
Через сорок минут рация ожила:
— Первый, я Дэн. Подошли к рынку. Груз на борту. Заезжать?
— Заезжай прямо на центральную площадь, — скомандовал я.
Тяжелая тентованная «ГАЗель» Дениса в сопровождении двух наших автоматчиков протиснулась через открытые по этому случаю ворота.
Из кузова тут же донеслось густое, яростное блеяние и недовольное пыхтение. Борт откинули. Денис спрыгнул на асфальт, отер руки ветошью и с откровенным изумлением уставился на нас:
— Шеф, вы тут с ума посходили? Таня с Настей на ферме чуть не плакали, когда мы баранов вязали!
— Ничего, Дэн, новые нарастут, — я хлопнул его по плечу. — Люди дороже. Сгружай скотину.
Охранники Альянса с жадным блеском в глазах приняли двух откормленных, чистопородных баранов на веревках и деревянный ящик с тремя пушистыми белыми кроликами. Миша прямо на месте принялся щупать курдюки, довольно прицокивая языком и мгновенно забыв про весь пережитый страх:
— Вай, барашки какие! Чистое золото! Ай да комендант, ай да купец!
В этот момент со стороны складских боксов выкатился наш синий служебный «Соболь».
За рулем сидел местный охранник, а на заднем диване бесформенными мешками валялись двое наших горе-патрульных.
Мы с Денисом распахнули дверь.
От парней разило коньяком, корвалолом и свежим перегаром на три метра вокруг. Лица распухшие, глаза закатившиеся, языки заплетаются. Андрей попытался поднять голову, промычал что-то вроде: «Командир… мы это… не сдались…», — и снова отключился, уронив нос в сиденье. Оружие их - автомат АКСУ и гладкоствольная «Сайга» - лежало рядом в чехлах, патроны были на месте, только магазины аккуратно отстегнуты.
— Спасатели Малибу, твою дивизию… — сквозь зубы процедил я. — В поселок вернемся - лично каждого в холодную баню запру на трое суток с ведром ледяной воды! Перегружайте их в «ГАЗель» к Денису!
Шестерку выкупленных — троих мужиков и троих девчат — споро усадили в салон «Соболя». Одетые в чистое, сытые, они держались настороженно, но в глазах у каждого уже горел огонь возвращенной свободы.
Семен подошел ко мне, когда я проверял запоры задней двери:
— Фёдор… Я так понял, ты здесь главный?
— Я, — коротко ответил я, глядя ему в глаза.
— Долг платежом красен. Ты нас из дерьма вытащил. Отработаем сполна. Я слышал, у вас солярка на исходе и техника встает?
У меня внутри екнуло:
— Откуда знаешь?
 Седой скупо усмехнулся одними губами:
— Пацаны твои пьяные разболтали, пока окончательно не отключились. Так вот, командир. Я до всей этой кутерьмы на здешней ТЭЦ-2 работал, за хозяйство и режим отвечал. Знаю, где у нас ведомственные резервуары с чистой зимней соляркой стоят - для аварийных генераторов станции держали, залитые под завязку. Место глухое, с улицы ничего не разглядишь. Ни Хан, ни эти барыги про тот угол ни сном ни духом. А я знаю, как туда тихо, на машинах подобраться, без шума и лишних глаз. Доедем до вашей базы — сядем, я на карте всё четко распишу.
У меня словно камень с плеч свалился. Реальное топливо! Да еще и толковые, знающие производство мужики в придачу. За таких людей я бы не двух баранов - всю отару отдал, не задумываясь.
— По машинам, Семен, — я крепко пожал его сухую мозолистую руку. — Дома потолкуем.
Колонна выстроилась на выезд: впереди головной «Тигр», следом «Соболь» с освобожденными, за ним «ГАЗель» с пьяными патрульными, замыкал шествие второй броневик Валеры.
У самой вертушки КПП дорогу нам заступил Гриша.
Он стоял неподвижно, засунув руки в глубокие карманы черной дубленки. Лицо темное, брови сдвинуты. Валера опустил стекло пассажирской двери «Тигра», положив локоть на бронеплиту:
— Что еще, Гриша? Забыл чего сказать?
Гриша медленно подошел вплотную, перевел тяжелый недобрый взгляд на меня, потом на Валеру и заговорил - тихо, так, чтобы слышали только мы двое:
— В качестве жеста доброй воли скажу, раз уж поторговали красиво… Хан и так знает, где вы обитаете. И кто вы такие - тоже знает.
Воздух снова царапнуло холодом.
Валера даже бровью не повел. Только ухмыльнулся в ответ такой ледяной, хищной улыбкой, что у стоящего рядом Миши подкосились колени:
— Ну и ты прими от нас жест доброй воли, Гриша. Хорошо, что с тобой сегодня я разговаривал, а не настоящий Фёдор. Он бы торговаться с вами не стал. Он бы разнес вашу песочницу за три минуты, как ту базу Росгвардии, а потом еще остатки спалил к чертовой матери. Так что молись за наше здоровье.
Опер прищурился, вперив взгляд в переносицу главаря:
— А если добудешь нам точные координаты, где сейчас сидит Фиксатый со своими отморозками, - мы к тебе еще приедем. И солярки нальем, и тушенки отсыплем. Понял намек?
Гриша молча кивнул:
— Понял. Попробую.
— Вот и ладушки. Давай по газам, водила!
Колонна взревела четырьмя моторами, выплюнула сизый дизельный чад и выкатилась через распахнутые ворота на разбитую улицу Промышленного района.
Обратная дорога через Желтый мост показалась бесконечной. В салоне молчали. Каждый думал о своем.
Я смотрел в запотевшее стекло на проплывающие мимо руины. Впереди нас ждал поселок, взбучка для непутевых разведчиков, допрос Семена и чертежи подземных катакомб ТЭЦ. Мы везли домой не просто людей - мы везли надежду на второе дыхание для всей нашей крепости.
Но за спиной, в темных переулках мертвого Города, уже затягивалась петля большой войны. Хан знал, где мы. Но следующий ход должен быть за ним.

ГЛАВА 10

Ворота Анклава со стоном захлопнулись за кормой замыкающего броневика.
Денис тут же загнал автокран, и тяжелая стрела «Ивановца» с лязгом опустила на проезд две железобетонные плиты-пустотки, наглухо запечатав въездной створ. Наш холм снова превратился в глухую, ощетинившуюся бетоном крепость.
Разгрузка заняла от силы минут десять, причем без единого лишнего слова.
Горе-разведчиков - Андрея и Пашку, от которых разило кислым перегаром, мужики выволокли из «ГАЗели» за шивороты и без лишних церемоний спустили по крутой лестнице в бетонированный погреб соседского недостроя. Заперли на тяжелый амбарный замок. Пусть сидят в темноте и собачьем холоде до утра, выветривают дурь. С ними разговор будет отдельный, когда протрезвеют.
Шестерку выкупленных с рынка людей — троих избитых мужиков и троих перепуганных женщин — мы сразу, не светя перед остальными жителями, отвели в крайний дом.
Татьяна вышла после того, как, оглядела синяки, сбитые костяшки, следы ожогов и рваные раны на телах новичков, скрестив руки на груди, отрезала тоном главврача гарнизона:
— Неделю минимум к ним никого не подпускать! Никаких допросов, никаких расспросов! Люди истощены до предела, у половины легкие застужены. Девчонки им сейчас перевязки сделают, поесть принесут. Вопросы есть?
— Вопросов нет, товарищ доктор. Все под твою ответственность.
Отдав распоряжения, я почувствовал, как на плечи свинцовой плитой навалилась чудовищная усталость. Почти сутки на ногах, нервы звенели на пределе. Холодный сквозняк Промки, вонь горелого жира в невольничьем загоне, елейные ужимки Миши и постоянное ожидание выстрела в спину выжали меня досуха. Вся одежда насквозь пропиталась рыночной гарью, сыростью и чужой кровью. Хотелось одного: залезть в кипяток, соскрести с себя эту липкую дорожную дрянь и хоть на полчаса остаться в тишине.
Я свернул к бане.
Отчим рубил этот сруб на совесть, бревна из зимней лиственницы сидели в пазах мертво. В предбаннике стоял сухой, благословенный дух нагретой смолы, березовых веников и травяного сбора. Из щелей печной заслонки веяло ровным, густым жаром, в топке тихо потрескивали березовые поленья.
На деревянной полке под вешалкой стоял старый японский двухкассетник. Я щелкнул клавишей. Магнитофон тихо зажужжал, подтягивая пленку, и сквозь шорох магнитной ленты динамик выдал густой, холодный перебор бас-гитары и монотонный, царапающий душу саксофон.
«Наутилус». Затертая кассета из бардачка. Бутусов своим низким, наждачным, замогильно-спокойным баритоном чеканил слова сухо и веско, будто забивал гвозди в крышку гроба:
Скованные одной цепью,
Связанные одной целью...
Тягучая, давящая музыка легла на потрескивание дров снайперски точно. Песня про круговую поруку, резала по нервам, напоминая обо всем, что мы сегодня оставили за мостом.
Я с наслаждением скинул тяжелый бронежилет, стянул грязный бушлат, бросил в угол стоптанные берцы. Налил из эмалированного чайника кружку остывшего настоя мяты со смородиной. Сел на широкую лавку, прикрыл глаза, чувствуя, как от тепла оттаивает затылок.
Тишина продлилась ровно полторы минуты.
Дверь с улицы распахнулась с таким грохотом, будто в нее с размаха впечатали бревно.
В предбанник, обдав меня волной ледяного вечернего воздуха, влетел Саня. В расстегнутой куртке, без шапки, волосы дыбом, а в единственном незаплывшем глазу полыхала такая яростная, темная обида, что воздух вокруг него разве что искрами не сыпал.
Следом, мерно постукивая дубовой палкой по доскам, зашел Валера - спокойный, неторопливый, но с лицом, на котором читалась глухая усталость матерого волка. А за ним в дверь протиснулись Иваныч в расстегнутом бушлате и заикающийся Илья, бережно прижимавший к груди коробку с радиодеталями.
Одиночество испарилось без следа.
— Да чтоб вам пусто было… — тихо выругался я в кружку, даже не открывая глаз. — Вы чего строем ходите? Дайте человеку помыться спокойно, ёперный театр!
— Сам-то, гляжу, радостный, аж светишься! — огрызнулся Саня с порога, впечатав кулак в бревенчатую стену так, что с полки посыпалась сухая хвоя. — Праздник у начальства! Делегация с победой вернулась!
— Радости как-то маловато после сегодняшних покатушек, — прохрипел Валера, тяжело опускаясь на лавку напротив меня и доставая из кармана пачку сигарет.
Саня не унимался. Он метался по предбаннику взад-вперед под глухие аккорды «Наутилуса», размахивая руками и нервно дергая плечами:
— Вот всё понимаю, шеф! Базу стеречь надо, баб караулить надо, ворота блокировать надо! Всё понимаю! Кроме одного: чего меня сегодня не взяли?! Или уже списывать собрались?! В тыловые крысы записали?! Скажи прямо в глаза, чтоб понятно было, где я накосячил! Чем я хуже этого опера?!
Он ткнул пальцем в сторону спокойно чиркнувшего зажигалкой Валеры.
Я медленно открыл глаза, сделал глоток терпкого чая и посмотрел на напарника снизу вверх.
Злости на Шурика не было. Я слишком хорошо понимал эту породу: парень с рабочей окраины, выросший без отца, привыкший доказывать свою правоту силой и верным плечом в бою. Для него остаться за забором, когда свои пошли под прицелы, было не просто обидой — это било по самому больному.
— Саня, это ревность, что ли? — спросил я спокойно, без издевки. — Глупостями голову забил. Никто тебя списывать не собирался. Валера, расскажи пока присутствующим товарищам, где мы были и что видели. А я пойду в парную. С меня эту грязь соскрести надо, а то чувствую себя, будто в помойную яму окунули…
Я поднялся, открыл тяжелую дверь и шагнул в жаркий сумрак.
Плеснул ковш на каменку. Камни взорвались сухим, яростным грохотом, опустив сверху тугую волну пара. Я забрался на полок, уткнулся лицом в березовый веник и замер.
В голове тяжело крутились мысли. Мы вытащили патрульных. Привезли шестерых новых людей. Но цена… Два откормленных барана и три кролика. Настя со скотниками чуть не плакали у хлева. Мы оторвали живой кусок от нашего общего хозяйства ради незнакомых людей.
Когда жар вышиб из пор дорожную гарь, я окатился ледяной водой из шайки и толкнул дверь предбанника.
Магнитофон на полке лениво щелкнул, перебирая сторону кассеты, и сквозь шипение ленты динамик выдал ехидную скрипку и хрипловатый голос Армена Григоряна.
Мусорный ветер, дым из трубы,
Плач природы, смех сатаны...
Мужики сидели вокруг стола в полной, придавленной тишине. Валера уже закончил доклад. На лице Иваныча застыло брезгливое, тяжелое выражение. Илья нервно перебирал тонкими пальцами моток изоленты, боясь поднять глаза. А вот Саня… Саня сидел неподвижно, сжав челюсти так, что на скулах ходили ходуном багровые желваки. Кулаки его на столе побелели от бешеного напряжения.
Если бы сейчас прозвучала команда «В ружье!» - Шурик сорвался бы в Промку прямо в одних трусах, с зубами наперевес.
— И когда мы выезжаем мочить этих упырей? — сдавленно, сквозь зубы выдавил он, вперив в меня злой взгляд.
— Во-о-от, Саня, — я опустился на скамью, налил себе еще чая. — Именно поэтому ты сегодня и сидел дома. Не потому, что плохой боец. А ровно наоборот: ты бы на том рынке первым достал автомат и начал бы крошить этих кожаных в капусту при виде невольников! А там за каждым прилавком по два ствола. Нас бы там на куски порвали вместе с «Тиграми», понимаешь ты своей дурной башкой или нет?!
Шурик шумно втянул воздух через нос, но промолчал. Возразить было нечего.
— Там тонкая игра шла, — Валера потер колено. — Надо было понять, кто они такие, сколько их и кто за ними маячит. Раз уж попариться толком не получается – давайте… излагайте...
— То, что это не обычная банда мародеров, а клан, понятно сразу, — подал голос Иваныч, поправляя очки. — Во главе стоят родственники или давние подельники. Стало быть, все, кто не из клана, люди третьего сорта, проще говоря, прислуга или даже рабы. А это не очень хорошо для нас, прямо плохо, я бы сказал.  Но то, что они пустили корни прямо у нас под боком, - крайне паршиво.
— Иваныч, етишкин дрын, короче можно? — поморщился Саня. — Какая нам разница, клан там у них или шарага какая? Давайте ночью подойдем на броневиках, спалим их рынок к чертям, а кого поймаем — прищучим! Или шпиона к ним зашлем!
— Вот вы бы сначала дослушали, неугомонный вы наш, — профессор посмотрел на Шурика с мягкой, дедовской укоризной. — Если это клан, наскоком проблему не решить, а шпиона внедрить невозможно в принципе. Чужака они вычислят на второй минуте, поэтому и близко к себе не подпустят. Тут требуется совершенно иная тактика.
— И откуда ты всё это знаешь, дед? — прищурился Саня. — Такое ощущение, что ты до пенсии в разведке сидел, не меньше!
Иваныч тонко усмехнулся в седые усы:
— Нет, Александр, я обычный преподаватель. Просто в свое время много читал - в том числе закрытые пособия по разведывательно-диверсионной работе. Читал всё, что под руку попадалось: от справочников по взрывному делу до журналов мод с выкройками. И, если возникнет острая хозяйственная необходимость, могу попробовать связать вам теплый пуловер.
Мы с Валерой не сдержали смешка. Даже угрюмый Саня фыркнул носом:
— Свитер мне точно не нужен, скоро лето на дворе… Ладно, профессор, отшутились. А с людьми-то что делать? Валера, объясни ты мне по-человечески: на кой ляд мы за них двух баранов и кроликов отвалили?! Ты их в первый раз в жизни видел! У нас в поселке лишнего хлеба нет, Настя каждую банку бережет, а мы на шею шесть голодных ртов вешаем! Они тебе кто - родня?
Валера медленно поставил кружку на стол, выпрямился и посмотрел Сане прямо в глаза:
— А ты их взгляды видел, Шурик?
— Взгляды как взгляды, — буркнул напарник. — Заплывшие от побоев.
— Э-э-э, нет, парень, — охотник покачал головой, и в голосе его прорезалась холодная глубина сыщика. — У остальных невольников в том загоне глаза были мертвые. Сломленные. Они смирились, они ждали, пока их пристрелят или продадут. А у этих шестерых - огонь внутри! Злость лютая! Они цепями гремели, но спины не гнули. Таких людей ломают только вместе с хребтом. Считай это моей профессиональной чуйкой: эти люди нам еще пригодятся.
— Если не сбегут при первой же вылазке, — не удержался я, вставляя шпильку чисто для порядка.
— Не сбегут, — отрезал Валера. — Им бежать некуда. Они барыгам глотки рвать хотят, а мы им эту возможность дадим, когда время придет.
Я выдержал паузу, достал из кармана пачку, чиркнул зажигалкой и выпустил струю горького дыма в бревенчатый потолок:
— И это еще не всё, мужики. Есть кое-что поважнее чуйки.
Все за столом разом повернулись ко мне.
— Пока Семена - седого этого мужика - вели к машине, он мне кое-что шепнул. Он до всего этого бардака на нашей ТЭЦ-2 работал, за режим и хозяйство отвечал.
Шурик подобрался, глаза его загорелись:
— И чё шепнул, шеф?
— А то, что на территории ТЭЦ стоят закрытые ведомственные резервуары. Чистая зимняя солярка, аварийный запас станции для дизель-генераторов. Под завязку залитые. Место глухое, тупиковое, с улицы ничего не разглядишь. Никто про этот угол ни сном ни духом. А Семен знает, как туда тихо на машинах подобраться по старым путям, без шума и лишних глаз.
В предбаннике повисла мертвая тишина. Слышно было только, как в магнитофоне мерно шуршит лента кассеты.
Саня медленно перевел взгляд с меня на Валеру, потом с шумом выдохнул сквозь зубы:
— Твою ж дивизию… Солярка!
— Солярка, — подтвердил я. — Но прямо сейчас мы туда не сунемся. Мосты под наблюдением, Промка взбудоражена нашим визитом. Поедем завтра наобум - останемся без броневиков и людей. Сначала надо здесь всё укрепить и людей обучить. А к ТЭЦ вернемся позже, когда будем готовы.
Валера одобрительно кивнул:
— По уму говоришь, Фёдор. Сначала тыл, потом вылазки. Валера, сгоняй за коньяком в дом, а? Разговор длинный предстоит.
— Это мы мигом, — охотник легко поднялся, подхватил палку и выскользнул за дверь.
Я посмотрел на потрескивающие угли в печи. Главный узел мы развязали: свои живы, новички на карантине, топливная цель намечена.
Но впереди оставался самый тяжелый разговор…
Дверь со двора скрипнула, и в предбанник снова ввалился Валера. На этот раз бывший опер выглядел куда веселее: под мышками у него темнели три пузатые бутылки отчимовского коньяка, а в руках он ловко балансировал двумя эмалированными мисками. В одной горкой лежали нарезанные толстые пласты соленого сала с розовыми мясными прожилками, а во второй блестела крупная квашеная капуста, густо пересыпанная клюквой.
— Принимай боепитание, мужики! — Валера с глухим деревянным стуком выставил трофеи на середину стола. — Таня, правда, на меня волком посмотрела, когда за коньяком полез, но поварешкой по хребту не огрела. Поняла, что разговор у нас не про баб и танцы.
Он ловко, одним движением скрутил пробку с первой бутылки и плеснул янтарную жидкость по граненым стопкам.
Магнитофон на полке тихонько зажужжал, перебирая сторону. Скрипка «Крематория» смолкла, уступив место мягкому, чуть приглушенному гитарному перебору «Чайфа» — Шахрин неторопливо и тепло затянул свое вечное: «А не спеши ты нас хоронить, а у нас еще здесь дела…»
Мы чокнулись без тостов, выпили.
Крепкий коньячный жар прокатился по пищеводу, мягко ударив в виски и окончательно выбивая из суставов дорожную сырость. Саня с аппетитным хрустом закинул в рот кусок сала, зажмурился, смачно крякнул и шумно выдохнул сквозь зубы:
— Хорошо пошла… Но расслабляться, командир, рано. Ты мне вот что скажи: а с той сладкой парочкой из погреба что делать будем? С Андреем и Пашкой? Так и спустим на тормозах?
— А ты что предлагаешь? — я придвинул к себе миску с капустой.
— Никаких тормозов, шеф! — Саня рубанул ладонью воздух. — Завтра с утра, как только глаза продерут – собираем все на улице! Показательная взбучка при всем честном народе! А потом - на пятнадцать суток на исправительные работы с лопатами на укреплении внешнего рва! Чтобы каждый в поселке знал: нарушил приказ, не вышел вовремя на связь, нажрался на чужой территории - получи по первое число! Мы регулярный гарнизон строим или шарагу для пьяниц?
— Тут я с Александром согласен, — веско кивнул Валера, закуривая очередную сигарету. — Дисциплина — это единственное, что пока отделяет нас от судьбы того же Альянса. Спустить пацанам пьянку - завтра караулы на вышках начнут самогон глушить. Но у нас, мужики, есть проблема похуже двух пьяных слесарей.
Опер выпустил струю сизого дыма в потолок и обвел нас тяжелым, колючим взглядом сыщика:
— Гриша, старший их боров на рынке, на самом выезде с КПП мне кое-что на ухо шепнул. В качестве «жеста доброй воли», чтоб ему пусто было… Сказал прямо: Хан прекрасно знает, где расположен наш поселок. Знает, кто мы такие, сколько у нас техники и чего мы стоим.
В предбаннике повисла мертвая, нехорошая тишина.
Даже Саня перестал жевать, уставившись на Валеру круглыми глазами. Шахрин из динамика пел про дела, но дела наши внезапно приобрели отчетливый запах близкого пороха.
— Откуда? — коротко спросил я, сжимая пустую стопку. — Наши раскололись?
— Патрульные могли сболтнуть лишнего под коньяком, не без этого. Но главное не в них. До нас по этой дороге сотни беженцев шли. Кто-то видел «Тигры», кто-то слышал генераторы, кто-то просто языком трепал на базаре. Город пустой, но слухи в нем разносятся быстрее чумы. Так что фактор внезапности мы потеряли окончательно. Они знают наш адрес.
— Это что же получается? — подал голос Саня, и лицо его потемнело. — Теперь нам прямая дорога в Город заказана? Нас на каждом перекрестке пасти будут?
— Получается так, — спокойно подтвердил Валера. — На Желтом мосту теперь точно засада в два яруса сядет. На объездную соваться - фугас поймать. Да Привоз с Нижним Городом, скорее всего, тоже не пустуют.
— Да брось ты, Валера! — Шурик нервно дернул плечом. — Мы ж на юг города даже носа не показывали! Откуда такая уверенность? Может, там вообще тишина и покой?
— Наверняка мы знать не можем, Александр, — неторопливо, с привычной профессорской расстановкой заговорил Иваныч.
Старик аккуратно снял очки, протер стекла уголком застиранного вафельного полотенца и водрузил их обратно на переносицу. Вид у него стал настолько академическим, словно он читал лекцию на кафедре прикладной социологии, а не сидел голым по пояс на лавке в прокопченной бане:
— Однако законы человеческого общежития в условиях полного краха государственной машины абсолютно предсказуемы. Вспомните первые дни катастрофы. Сначала - ступор и страх. Затем появляются одиночные собиратели, мелкие мародеры, растаскивающие магазины. Мы ведь с вами, положа руку на сердце, в первую неделю занимались ровно тем же самым. Разбоем и экспроприацией чужих складов.
— Не, ну мы-то исключительно ради выживания! — тут же вскинулся Саня. — Мы ж никого не грабили!
— Разумеется, Александр. Мотивы у нас были самые светлые, но внешне процесс выглядел идентично. А дальше, когда легкие запасы на полках супермаркетов иссякают, наступает неизбежный второй этап: кристаллизация власти. Одиночки погибают или прибиваются к стаям. Стаи занимают естественные географические ареалы и объявляют их своей суверенной территорией.
Иваныч придвинул к себе лежавшую на краю стола деревянную дощечку от ящика с инструментами, достал огрызок карандаша и быстрым, точным движением начертил схему:
— Взгляните. Наш Город, разрезанный реками на четыре сектора, идеально подходит для феодальной раздробленности. В Центральном сидит криминальная Братва Хана. В Промке окопался Свободный Торговый Альянс братьев Миши и Гриши. Мы держим западную пригородную возвышенность — наш Анклав. Логика подсказывает, что железнодорожные узлы Привоза и жилые массивы Нижнего Города тоже кем-то заняты. Пустоты в таких условиях не бывает.
— И на кой нам этот экскурс в историю, дед? — скривился Саня. — Ты ближе к делу давай! Нам от этого знания какая корысть?
— Корысть прямая, нетерпеливый вы наш, — Иваныч постучал грифелем по деревяшке. — Кто предупрежден - тот вооружен. Сейчас в Городе установилось шаткое, нервное перемирие. Все доедают старые запасы консервов. Но они тают с каждым днем. И совсем скоро начнется фаза жесткой борьбы за выживание - война за стратегические ресурсы: продовольствие, топливо и оружие! Банды неизбежно начнут дружить «все против всех».
— Это как это - «все против всех»? — прищурился я.
— А вот так, Фёдор. Давайте беспристрастно взвесим баланс сил трех известных нам игроков.
Профессор ткнул карандашом в левый угол дощечки:
— Первая сила - наш Анклав. Наш колоссальный плюс — это земля. То, что вы изначально обосновались в сельской местности, создали подсобное хозяйство, обзавелись скотиной и отсыпали плотину, дает нам некую автономию и независимость. Мы можем производить еду и энергию! Ни Хан, ни Альянс этого делать не умеют и не хотят. Плюс мощная фортификация Дениса и тяжелая бронетехника. Но в этом же кроется наша главная слабость: мы абсолютно оседлы! Мы привязаны к своему холму. Выращивать овес и доить коров нужно месяцами, а сжечь наши амбары можно за пару часов! Но при этом мы - огромный, лакомый, неподвижный кусок пирога для любого голодного хищника.
Карандаш переместился в правый угол:
— Вторая сила - Торговый Альянс. Классические паразиты-перекупщики. Их преимущество - внутренняя клановая спайка и контроль над пищевыми складами. Торговать им всегда выгоднее, чем воевать. Они умеют покупать людей, переманивать специалистов, стравливать соседей чужими руками. Но их минус - в критический момент наемники в коже не станут умирать за барыг. Альянс труслив перед лобовой военной мощью.
Грифель опустился на нижний сектор:
— И третья, самая страшная сила - Братва Хана. У них нет морали, нет совести, нет балласта в виде женщин и стариков. Они живут грабежом, насилием и войной. Их главный плюс - потрясающая мобильность и боевая наглость. Они не сидят на месте, они рыщут.
Иваныч отложил карандаш и поднял на нас глаза:
— А теперь соедините эти три точки в единое уравнение. Хан сидит на голом асфальте и подыхает от нехватки жратвы. Альянс боится штурма Братвы. И кому же они оба предъявят счет в первую очередь? Нам! Рано или поздно Гриша с Мишей договорятся с Ханом за нашей спиной. Барыги перекроют нам пути снабжения, а Хан ударит бронекулаком по нашим стенам, чтобы забрать склады, скот и женщин!
В предбаннике стало тихо так, что было слышно, как в углу шипит перегретый корпус магнитофона.
Саня несколько секунд сидел с открытым ртом, переваривая услышанное, а потом медленно, ошарашенно посмотрел на профессора:
— Иваныч… ты сейчас серьезно? Ты вообще за нас или за них? Нагнал тут жути, прямо ложись в гроб и крышкой накрывайся! Что, совсем без шансов?
— Отчего же без шансов, Александр? — мягко, снисходительно улыбнулся старик. — Шансы у нас превосходные. У нас есть ресурсы, есть стены, есть тяжелое оружие. Но нам не хватает главного: внутренней военной организации. Мы до сих пор живем как большая шумная семья. Каждый занят своим делом, но в критический момент начнется суматоха. Нам нужна выучка! Каждый человек в Анклаве - от слесаря до вчерашней студентки - должен точно знать свой сектор стрельбы, уметь ползать под пулями и не терять сознание от вида крови!
Иваныч обернулся к Сане и торжественно развел руками:
— И именно поэтому, Александр, ваша идея с тренировочным полигоном — это не мальчишеская блажь, а спасение для всего нашего поселка! Вы абсолютно правы: без жесткой муштры мы эту войну не переживем!
Шурик замер.
Секунду он переваривал профессорскую похвалу. А когда до него дошло - лицо его озарилось такой бешеной, детской гордостью, будто его только что произвели в генералиссимусы! Он вскочил с лавки, с размаху хлопнул ладонью по столу и победно ткнул пальцем прямо мне в нос:
— Вот! Слышал, шеф?! Слышал, что умный человек говорит?! А ты надо мной ржал: «Шурик, на кой черт тебе бревна, Шурик, зачем колючую проволоку натянул»! Вот она, стратегическая необходимость!
Он упер кулаки в бока, хищно оскалив зубы:
— Короче, шеф. Разговор закончен. Завтра на рассвете лично выходишь на мою полосу препятствий! Буду принимать у тебя зачет по полной программе! Посмотрим, чего стоит наш командир, когда земля под ногами горит!
Я медленно отодвинул пустую стопку на край стола, смерив разгоряченного Шурика долгим, прищуренным взглядом.
Парень стоял надо мной гоголем: грудь колесом, синяк под глазом горит багровым пламенем, на губах играет наглая хулиганская ухмылка. Дорвался сержант до своего звездного часа.
— Смотри, как перья распушил, прямо орел степной, — усмехнулся я, потирая ноющее ребро под полотенцем. — Только ты мне зубы не заговаривай, Шурик. Ты Валеру-то чего из авторов вычеркнул? Или он тебе бревна не помогал тесать? Или растяжки без его чуйки вязали?
Валера в углу лишь тихо хмыкнул в кулак, довольно щурясь сквозь табачный дым:
— Помогал, Фёдор, чего греха таить. Пару сюрпризов из прошлой командировочной жизни подсказал. Но остальное этот деятель сам делал, врать не стану. Землю носом рыл.
— Вот! — Саня победно вскинул подбородок. — Слышал, шеф?! Идея моя, пот мой, мозоли мои! Так что не съезжай с темы. Завтра в восемь утра на дальнем рубеже у оврага. Полная боевая выкладка: броник, шлем, автомат, четыре магазина и две гранаты. Пройдешь полосу по нормативу - сниму кепку и признаю генералиссимусом. Сдуешься - будешь неделю на кухне у Насти картошку чистить на всю толпу! По рукам?
— По рукам, командир, — спокойно кивнул я. — Только чур потом не скулить, когда я твой полигон по бревнышку разнесу.
— Ага, разнесешь, держи карман шире! — заржал Саня, плюхаясь обратно на лавку.
— Ладно, кавалеристы, с полигоном порешили, — прервал нас Валера, постучав суставом пальца по деревянной дощечке с чертежом Иваныча. — А с дорогами-то что делать будем? Если Гриша сдал нас Хану, а мосты перекрыты - Город для нас закрыт наглухо. И что дальше? Сидеть на холме и ждать, пока на нас со всех щелей попрут?
— Сидеть и ждать — верная смерть, — я пододвинул к себе кружку с остывшим травяным настоем. — Но и соваться в Центральный район сейчас - чистое безумие. Попадем под перекрестный огонь. Значит, делаем то, что умеем лучше всего: превращаем подступы к нашему холму в капкан.
Я повернулся к затихшему в углу Илье. Парень от неожиданного внимания вздрогнул и испуганно поправил сползшие очки.
— Илья.
— Я… я с-слушаю, командир… — заикаясь, выдавил айтишник.
— Сколько тебе нужно времени, чтобы закрыть датчиками и сигнализацией все второстепенные съезды с объездной трассы в нашу сторону?
Илья судорожно сглотнул, покосился на Иваныча, потом на лежащую на коленях коробку с платами:
— Н-ну… если использовать те охотничьи фотоловушки, что со склада привезли… и радиомодули на 433 мегагерца перепаять… — он начал лихорадочно загибать тонкие пальцы. — Д-датчики движения есть. Ракетницы сигнальные Денис на деревьях закрепить поможет… Т-только аккумуляторы быстро на морозе сядут…
— Аккумуляторы мы запараллелим с буферными емкостями и закроем в пенопластовые термобоксы, — авторитетно вмешался Иваныч, наморщив лоб. — Я возьму на себя коммутацию цепей и расчет делителей напряжения. Схему сделаем простую: перерезал луч или качнул ветку с растяжкой - замыкается реле, идет радиосигнал на наш пульт в замке, и одновременно в небо уходит красная сигнальная ракета. С башенки вспышку видно за пять километров.
— Вот это по-нашему! — одобрительно хлопнул в ладоши Саня. — Дешево, сердито и со свистом!
— Илья, сколько дней на всю работу? — повторил я, глядя парню прямо в глаза.
— М-можно за неделю… наверное… — робко пролепетал он.
— Неделя — это роскошь, которой у нас нет, — жестко отрезал я. — Через неделю к нам гости на броневиках пожалуют. Даю трое суток. Всё, что нужно со складов и из мастерских, берешь без ограничений. Но через семьдесят два часа каждый куст на въездах со стороны объездной должен быть под колпаком. Усек?
— П-понял, командир… — выдохнул Илья, но в глазах его вместо испуга вдруг блеснул азарт молодого технаря, получившего настоящую боевую задачу. — С-сделаем. В трое суток уложимся.
— Не «сделаем», а обязательно сделаем, — припечатал Шурик, поднимая початую бутылку коньяка. — Под это дело грех не накатить по маленькой! Ну что, мужики? За нашу победоносную ПВО и светлую память нерожденных врагов?
Он потянулся разлить остатки по стопкам, но я решительно накрыл свою посудину ладонью:
— Чего? Сам-то понял, что сказал? В любом случае - я пас, Шурик. Хватит на сегодня градусов.
— Да ладно тебе, шеф! — скривился Саня. — По пятьдесят капель всего, чисто для сосудов!
— Сказал - пас. Мне завтра, между прочим, нормы ГТО на твоем дурдоме сдавать. Если я сейчас коньяком зальюсь, то завтра на первой же кочке легкие выплюну. А давать тебе повод для злорадства я не намерен.
Я поднялся со скамьи, обтерся вафельным полотенцем и начал натягивать свежий комплект теплого белья. Тело гудело сытой, чистой усталостью. Ребра под тугой повязкой успокоились, дыхание шло глубоко и ровно.
— Вы тут не засиживайтесь, — бросил я через плечо, застегивая пуговицы куртки. — Дрова прогорят - заслонку закройте, чтоб тепло не выдуло. Иваныч, Илью сильно не гоняй. Шурик - в семь тридцать жду на лобном месте.
— Буду как штык, командир! — бодро козырнул Саня, уже опрокидывая свою стопку в одиночку.
Я толкнул тяжелую дубовую дверь и вышел на улицу.
После раскаленного воздуха парной ночной мартовский мороз хлестнул по лицу так, что перехватило дыхание. Свежесть была невероятная: пахло талым снегом, прелой березовой корой и чистым холодным ветром, прилетевшим из далекой тайги.
Над «Горкой нищих» раскинулся бездонный черный купол, густо усыпанный колючими зимними звездами.
Я пошел по утоптанной колее центрального проезда. В окнах общежития еще теплился тусклый желтый свет диодной лампы - там укладывались новенькие беженцы. В коттедже, где Таня разместила выкупленных с рынка невольников, стояла полная тишина - люди спали мертвым сном после пережитого ада.
У главного въезда, возле намертво задвинутых бетонных плит, маячила высокая богатырская фигура.
Костя-Бугай стоял в карауле, опершись на приклад автомата, в тяжелом штурмовом бронежилете. При моем приближении он плавно, без суеты повел стволом в сторону звука, но, узнав по походке, опустил оружие к бедру:
— Шеф? Не спится?
— Проветриваюсь после бани, Костя. Как обстановка?
— Тихо всё, командир. Фантик молчит. Пару часов назад со стороны объездной вроде гул тяжелого мотора прошел, но далеко, километрах в пяти. Больше ни шороха.
— Держи ухо востро. Через час тебя Дэн сменит. Если что не так - сразу ракету в воздух.
— Обижаешь, шеф. Не первый день при оружии.
Я пожал его тяжелую, мозолистую ручищу и зашагал к своей усадьбе.
Фантик встретил меня у крыльца - вынырнул из темноты террасы, ткнулся влажным кожаным носом в колено, тихонько заурчал и преданно затрусил следом.
В доме было тепло и пахло уютом: печь в гостиной отдавала накопленный за день жар, на кухонном столе белела оставленная Таней записка с графиком дежурств по кухне. Я тихо, стараясь не скрипеть половицами, поднялся по винтовой деревянной лестнице на самый верх - в мансарду.
Скинул бушлат, присел на широкий подоконник кабинета.
Приоткрыл узкую форточку. В комнату скользнула струйка ледяного сквозняка. Я достал из пачки сигарету, чиркнул зажигалкой. Огонек на секунду выхватил из темноты корешки старых технических справочников на полках, верстак с инструментами и мой укороченный автомат, прислоненный к ножке стола.
Глубоко затянулся, выпуская горький сизый дым в морозную пустоту.
Внизу, под холмом, за темной полосой суходола лежал мертвый, слепой Город.
Где-то там, в лабиринтах заводских корпусов и спальных кварталов, сейчас сидели боевики Хана, перебирая оружие. Где-то на вещевом рынке считали патроны и бараньи туши братья Миша и Гриша. Где-то делили чужое добро другие мелкие шайки.
Еще полтора месяца назад я был обычным заводским мастером, который по субботам пил кофе на кухне панельной многоэтажки и думал, брать ли отгул на понедельник.
А теперь за моей спиной спали несколько десятков человек, доверивших мне свои жизни. Женщины, старики, покалеченные невольники, толковые мужики и женщины. И я отвечал за то, чтобы завтра утром это хрупкое тепло не раскатали гусеницами и не сожгли бутылками с соляркой.
«Тяжела ты, шапка Мономаха…» — криво усмехнулся я про себя, вспомнив присказку отчима.
Ничего. Прорвемся. Резерв солярки на ТЭЦ-2 разведан. Стены стоят. Оружия в подвалах хватит на роту. А завтра…
Завтра Шурик покажет мне свой полигон. Посмотрим, из какого металла сварен наш министр обороны и не растерял ли заводской мастер комбайнового цеха армейскую хватку лейтенанта запаса.
Я затушил окурок о чугунную пепельницу, закрыл форточку и опустился на скрипучую кровать.
Фантик с глухим вздохом улегся на коврике у порога, положив морду на лапы.
Анклав спал. Впереди был новый день.

ГЛАВА 11

Будильник на старых часах заорал ровно в шесть сорок пять.
Я открыл глаза и пару секунд просто лежал на спине, уставившись в дощатый потолок мансарды отчима. Вчерашнее решение не прикасаться к коньяку было единственно верным: голова не гудела, во рту не сушило. Но тело… Тело протестовало каждой мышцей. Трещина в ребре, бережно забинтованная Татьяной, за ночь остыла и схватилась тугой, ржавой болью - стоило шевельнуть плечом, как изнутри словно полосовали тупым зубилом.
За окном звенела сибирская весна.
Яркое солнце уже вовсю слепило через стекло, плавя остатки грязного наста на теневой стороне крыши. С жестяного отлива мерно и гулко, будто хронометр, лупила капель: кап… кап… кап… Где-то на скотном дворе заливисто, на всю округу горланил петух, ручьи весело полосовали колею центрального проезда. Жить бы да радоваться: выйти на крыльцо с кружкой горячего кофе, погреть бока на завалинке, посмотреть, как Денис руководит постройкой новой линии обороны… Но нет. Назвался груздем - полезай в кузов. Если вожак стаи начнет бегать от нормативов, которые сам же требует от гарнизона, вся эта крепость рассыплется на первом же серьезном шухере.
Я спустился вниз, наскоро заглотил две холодные вареные картофелины, щедро посыпав их солью, выпил полкружки воды и зашагал к дальнему краю поселка.
Полигон Шурик с Валерой отгрохали на совесть. Под это дело они оттяпали добрых четыре участка у южного оврага, снесли межевые заборы и раскатали бульдозером старые теплицы.
У сколоченных из горбыля ворот меня уже ждали.
Картина открывалась живописная. Саня сидел на перевернутом цинковом ведре, по-хозяйски заломив кепку на затылок, и с хрустом стругал охотничьим ножом березовый брусок. На губах блуждала та самая невыносимая, предвкушающая улыбочка дворового хулигана. Рядом стоял Валера. Наш начальник безопасности был в застегнутом под горло полевом камуфляже, опирался на свою суковатую дубовую палку, но вид имел абсолютно невозмутимый - чистый преподаватель кафедры тактики спецназа на полевом выходе.
— Здорово, начальство! — заржал Шурик, поднимаясь с ведра и пряча нож в ножны. — Не проспал, гляжу! А я уж думал, к Татьяне бежать, за справкой об освобождении от физкультуры по состоянию здоровья!
— Не дождешься, — буркнул я, привалившись к косяку ворот. — Давай, показывай свой филиал ада, пока я добрый.
— Доброта на войне - признак слабости, Фёдор, — сухо, без тени ухмылки произнес Валера. Опер шагнул вперед, ткнув палкой в сторону дощатого настила, где ровными стопками лежало снаряжение. — Для начала - краткий инструктаж. Скидывай бушлат, облачайся по форме номер четыре.
Я глянул на стол и едва сдержал тяжелый вздох.
Штурмовой кевларовый жилет с двумя толстыми стальными пластинами - добрых двенадцать килограммов мертвого железа. Тяжелый титановый шлем «Сфера» с забралом. Брезентовая разгрузка, в которую Саня уже заботливо утрамбовал четыре полных автоматных рожка - каждый по полкило чистой свинцовой тяжести. Укороченный АКСУ. Пистолет Ярыгина в пластиковой набедренной кобуре. И вишенкой на торте - пять тяжелых гранат в подсумках.
— Они боевые? — я взвесил на ладони ребристый корпус.
— Имитационные, — осклабился Шурик. — Шумовые с пороховым зарядом и горохом вместо шрапнели. Но если под пятку упадет - мало не покажется, берцы на раз разорвет!
Пока я затягивал потуже ремни бронежилета, прижимая занывшее ребро к стальной пластине, Валера монотонным, рубящим голосом вбивал вводную:
— Весь комплекс разбит на пять самостоятельных рубежей. Первый: общевойсковая тропа выносливости. Преодоление инженерных препятствий, рвов, грязевых ловушек и завалов в условиях огневого и дымового прессинга. Второй: высотно-штурмовая полоса - ловкость, баланс, координация под нагрузкой. Третий: снайперская дуэль в жилой застройке на выбывание. Четвертый: динамический штурм здания в замкнутом объеме. Пятый: работа диверсанта - бесшумная ликвидация постов с близкого расстояния и досмотр.
— Душевно вы тут землю перерыли, — процедил я, надевая и застегивая тяжелую каску под подбородком. На плечи словно взвалили бетонную балку килограммов под двадцать. Шею сразу потянуло вниз, дыхание перехватило.
— Старались для любимого командира! — подмигнул Саня, доставая из кармана секундомер. — Всё по-взрослому, шеф. Никаких поблажек. Штраф за каждый заваленный элемент - тридцать секунд к итоговому времени.
Валера вышел на середину площадки, поднял руку с сигнальным флажком:
— Оружие на предохранитель. Патрон в патронник не досылать до рубежа стрельбы. На исходную!
Я встал перед полосой. Впереди, метрах в десяти, начинался глубокий, вырытый в раскисшей глине зигзагообразный окоп полного профиля.
— Пошел! — рявкнул Валера и резко опустил руку.
Саня щелкнул кнопкой секундомера.
Я сорвался с места. Лишние мысли вышибло мгновенно, включилась сухая механика тела. Сапоги с чавканьем взрезали весеннюю слякоть, тяжелый броник с каждым шагом бил по ключицам и грудине. Прыжок в траншею!
Глухой удар подошв о мерзлое дно. Глина здесь не оттаяла, она была скользкой, как намыленный кафель. Я пробежал три метра по колено в ледяной жиже, вильнул на повороте окопа, уперся ладонями в бруствер и рванул корпус вверх, закидывая ногу…
БА-БАХ!
Прямо над моим правым ухом, в метре от головы, с оглушительным треском разорвался заложенный в нишу взрывпакет!
Ударная волна хлестнула по каске, в лицо брызнуло вонючим пороховым нагаром и комьями мерзлой земли! От неожиданности руки соскользнули со скользкой кромки, и я со всего маха рухнул спиной обратно на дно канавы, приложившись затылком о бревенчатый настил!
В глазах полыхнуло багровым, в ушах зазвенело на высокой противной ноте.
— Твою ж дивизию через коромысло!.. — прохрипел я, сплевывая набившийся в рот песок.
— Минус пять секунд, командир! Не спать на рубеже! — донесся сверху издевательский голос Шурика.
Я заскрежетал зубами. Злость - лучшая смазка для заклинивших суставов. На этот раз я не стал подтягиваться на вытянутых руках. Сгруппировался, уперся локтями в глиняный скат, перекатом выбросил корпус вперед и ужом вывалился из траншеи! Слева тут же грохнул второй взрывпакет, обдав ноги градом комьев, но я уже катился боком, прижимая автомат к животу.
Впереди стояли две стены.
Первая - низкая, из просмоленных шпал, высотой чуть выше пояса. За ней виднелась широкая яма.
«Перемахнуть с наскока», — прикинул я в голове и толкнулся ногами. Тело перелетело через верхний брус… и плашмя рухнуло аккурат в центр полуметровой лужи жидкой глины, перемешанной с колотым серым льдом!
ШМЯК!
Ледяная жижа мгновенно пробила штаны, ударила в пах сотней иголок и через воротник хлынула под бронежилет! Дыхание перехватило так, словно мне на грудь опустили наковальню. Трещина в ребре вспыхнула дикой, ослепляющей судорогой.
Я вывалился на четвереньках из этой топи, захлебываясь кашлем и вытирая грязь с забрала шлема. Камуфляж потяжелел килограммов на пять, глина облепила берцы пудовыми гирями.
— Гады… — просипел я, тяжело поднимаясь на ватные ноги. — Лично обоих в этой яме утоплю…
Но впереди уже высилась вторая стена - двухметровый щит из досок с двумя прорезанными амбразурами окон первого и второго этажей.
— Рубеж открытия огня! — донеслась сквозь звон в ушах сухая команда Валеры. — Одиночными, пять патронов по мишеням!
Я сорвал автомат с предохранителя, передернул затвор. Ствол лег на сырой деревянный подоконник первого проема. В тридцати метрах на насыпи стояли пять фанерных ростовых мишеней с нарисованными силуэтами.
Палец лег на спуск. И ровно в эту секунду перед мишенями с глухим шипением сработала дымовая шашка!
Плотный, белый, едкий дым пополз по земле, пожирая ориентиры. Через три секунды силуэты превратились в размытые серые пятна.
«Ждать нельзя, затянет наглухо», — полоснула мысль.
Я вжался щекой в пластиковый приклад. Выдох. Точка между лопатками первого силуэта. Бах! Гильза со звоном отлетела в сторону. Поводка вправо на полметра. Бах! Бах! Бах! Бах! Пять выстрелов легли за четыре секунды.
— Три попадания! Две мимо! — бесстрастно отчеканил Валера с наблюдательной вышки. — На второй этаж, живо!
Рядом со стеной сиротливо валялась обледенелая пятидесятая доска с набитыми брусками. Я закинул автомат за спину, вцепился перчатками в мокрое дерево и побежал наверх, балансируя всем корпусом. Доска подо мной опасно прогибалась, грозя лопнуть.
Влетел в оконный проем второго этажа, замер на кромке. Внизу земля была густо усеяна колотым силикатным кирпичом, обрезками швеллеров и торчащей ржавой арматурой. И лишь по центру темнел крошечный пятачок чистого мокрого песка размером метр на метр.
«Не попадешь - останешься без пяток», — понял я.
Прыжок!
Я сгруппировался в воздухе, прижал колени к груди. Удар подошв о песок! Ноги спружинили, но инерция восемнадцати килограммов железа бросила меня вперед - я кубарем перекатился через плечо, ободрав колено о край доски, и вскочил, тяжело хватая ртом холодный воздух.
— Ползком, командир! Колючка пошла! — орал Шурик.
Следующий участок полигона выглядел как форменное издевательство над родом человеческим.
Тридцать метров открытого пространства, над которым на высоте сорока сантиметров была натянута ржавая колючая проволока в пять рядов. А под ней - сплошная, непрерывная ванна из жидкой торфяной жижи. Причем с каждым метром проволока опускалась всё ниже, прижимаясь к самой жиже до смешных двадцати пяти сантиметров!
Я плюхнулся на брюхо прямо в эту кашу.
Чавкнуло. Холодная жижа залила забрало, залепила ноздри, хлынула в рукава. Автомат я перехватил левой рукой поперек груди, стволом назад, чтобы не забить патронник грязью. Грести приходилось одними локтями и носками сапог.
Вжик! Вжик!
Прямо над головой со свистом натянулись стальные струны — Шурик с напарниками дергали замаскированные тросы, заставляя проволоку вибрировать и царапать по каске. Шип колючки намертво впился в брезентовую ткань подсумка на правом боку, заклинив движение.
Я дернулся - железо натянулось струной, раздался треск рвущейся кордуры. Острие шипа через свитер полоснуло по ребрам! Боль обожгла белой вспышкой.
«Спокойно, спокойно… — зарычал я про себя, уткнувшись носом в вонючую торфяную жижу. — Не рви жилы… Не рви…»
Я выдохнул весь воздух из легких, сдуваясь в объеме, вдавил грудную пластину броника в мерзлый грунт на три сантиметра и резким толчком левой ноги сорвал зацеп! Прополз еще пять метров, буквально пропахивая каской колею в грязи, и наконец вывалился из-под последнего ряда проволоки.
Вид у меня был тот еще: сплошной бурый ком грязи, из которого дико блестели два воспаленных глаза.
Впереди начинался главный кошмар любого клаустрофоба.
Длинная, метрах в сорока от меня, вкопанная в склон оврага железобетонная дренажная труба диаметром сантиметров восемьдесят. Длина - добрых сорок метров.
— В трубу, Фёдор! Время уходит! — крикнул Валера с вышки.
Я на карачках доковылял до темного круглого жерла, заглянул внутрь. Черная, сырая дыра, на дне которой стояла мутная талая вода. С моим размахом плеч и навешенным бронежилетом протиснуться туда можно было только впритирку, содрав локти.
Я вполз внутрь головой вперед.
Бетон обнял плечи ледяным монолитом. Стальной шлем гулко скреб о верхний свод трубы: ш-ш-хруст… ш-ш-хруст… Двигаться приходилось толчками, подтягиваясь пальцами и толкаясь коленями. Воздух здесь был спертый, пахнущий застоявшейся сыростью и плесенью.
Я преодолел половину пути, когда из дальнего выхода трубы с шипением повалил густой, едкий желтовато-серый дым!
«Дымовая шашка, твари!..» — мелькнуло в голове.
Химическая гадость моментально заполнила замкнутое пространство трубы. В носу и горле взорвался пожар, глаза обожгло слезами, легкие сжались в судорожном, спазматическом кашле! Видимость упала до нуля.
Паника подняла голову тяжелой, мерзкой волной. На секунду показалось: всё, застрял. Застрял в бетонном гробу под тоннами земли, без воздуха, с перебитыми ребрами, и сейчас просто задохнусь в этой едкой гари.
«Назад?.. Нет, заднего хода нет, в бронике не развернешься…»
Я зажмурился изо всех сил, уткнулся лицом в мокрый рукав камуфляжа, фильтруя воздух через слой грязи и сукна, и яростно, на чистом упрямом бешенстве заработал локтями! Вперед! Сантиметр за сантиметром! Бетон драл колени, бронепластина скребла по дну трубы со звуком напильника по наковальне!
Свет! В лицо ударила струя чистого, ледяного весеннего воздуха!
Я вывалился из жерла трубы на насыпь, рухнул на колени и долго, надрывно кашлял, выплевывая темную серую слизь и жадно глотая кислород.
— Минута сорок до конца этапа! — орал Шурик, махая кепкой у финишного забора. — Финишный рубеж! Метание гранаты и штурмовой забор!
Я сорвал с разгрузки гранату, зубами выдернул кольцо чеки и с колена швырнул тяжелый цилиндр в амбразуру фанерного дзота в двадцати метрах!
Хлопок! Взрывпакет внутри ящика взметнул фонтанчик щепок. Есть попадание!
Оставался последний рывок - двухметровый забор из натянутой колючки, перед которым лежало толстое сырое бревно. Я подскочил, уперся плечом в бревно, навалился весом, вбивая его на забор под углом в сорок пять градусов. Взбежал по скользкой коре наверх, перевалил корпус через проволоку и плашмя рухнул на мерзлую траву по ту сторону рубежа!
Секундомер щелкнул.
Я лежал на спине, раскинув руки в грязной жиже, глядя в ослепительно-синее сибирское небо. Грудная клетка ходила ходуном, свитер под бронежилетом промок от пота и ледяной воды насквозь, во рту стоял стойкий привкус меди и жженого пороха.
Надо мной выросли две фигуры.
Саня глядел на меня сверху вниз. Наглая ухмылка сползла с его лица, сменившись непривычным, глубоким уважением. Валера оперся на палку, прищурился и негромко произнес:
— Десять минут сорок две секунды. С учетом штрафов. Для человека со сломанным ребром и без специальной подготовки - феноменальный результат, Фёдор.
Шурик молча протянул мне широкую, огрубевшую ладонь:
— Вставай, командир. Ты первый этап закрыл. Но самое веселое у нас только начинается…
Шурик дернул меня за руку с такой силой, что в правом боку снова полыхнуло жаром, будто туда плеснули кипятка. Ноги подломились, но я устоял, шумно втянув ртом морозный воздух и сплюнув комья бурой слюны прямо под ноги.
Грязь на мне уже подсыхала на ветру, стягивая кожу на лице ледяной коркой. Бушлат весил как мокрый чугунный люк, пальцы в перчатках одеревенели, а перед глазами все еще плавали мутные серые круги после той проклятой трубы.
— Рано расслабился, командир! — заржал Шурик, хлопнув меня по бронежилету так, что внутри всё зазвенело. — Это были цветочки! Детский утренник в ясельной группе! А вот сейчас начнется настоящая цирковая акробатика!
— Я тебе этот цирк… в глотку затолкаю… вместе с куполом, — прохрипел я, пытаясь проморгаться и утирая рукавом глину с ресниц. — Дайте хоть минуту… подышать по-человечески…
— Время тикает, Фёдор, — спокойно оборвал Валера, постукивая палкой по мерзлой кочке. — На войне перекуров не бывает. Второй рубеж: тропа ловкости. Вон туда гляди.
Я поднял глаза - и в душе шевельнулось тихое, матерное бешенство.
Над участком, привязанные к вековым соснам и врытым столбам, на высоте добрых десяти-пятнадцати метров болтались какие-то веревочные лестницы, петли, облезлые автомобильные покрышки и качающиеся бревна. Настоящий веревочный парк для самоубийц. Причем снизу под этим хозяйством не было никакой страховки - только битый кирпич, прошлогодний валежник и острые кусты боярышника.
— Вы чё, совсем берега попутали?! — я вытаращился на обоих. — Я вам кто, Тарзан недоделанный?! У меня броник двенадцать килограммов весит, автомат и сапоги пудовые! Я ж на первой же перекладине шею сверну!
— Не свернешь, мы добрые, — осклабился Шурик и накинул мне на плечи альпинистскую обвязку. Защелкнул карабины на груди, нахлобучил поверх шлема какую-то черную коробочку. — Вот тебе экшн-камера для истории, вот два страховочных «уса» с карабинами. И наушник в ухо воткни!
Он без церемоний всунул мне в правое ухо резиновую фитюльку рации, отчего в голове тут же мерзко зашипело.
— Пошел, командир! — заорал он прямо в микрофон на воротнике. — Пошел, пошел, пошел!
Первой шла веревочная лестница. Нижний ее конец никто не закрепил - он свободно болтался на ветру, как сопля. Стоило мне поставить ногу на первую деревянную ступеньку и подтянуться, как эта проклятая конструкция закрутилась штопором!
Ноги соскользнули, бронежилет перевесил назад, и я повис на одних руках, раскачиваясь спиной к земле над мерзлыми камнями! Мышцы на предплечьях задеревенели, ребро застреляло частыми, злыми уколами.
— Падай, шеф! — весело донеслось снизу. — Мы тебя внизу поймаем! Может быть!
— Хрен тебе по всей морде, а не «падай»! — просипел я сквозь стиснутые зубы.
В башке лихорадочно щелкнуло воспоминание из старого кино: хвататься не за ступеньки, а за боковые канаты, натягивая их ногами в распор! Я с махом закинул правое бедро вокруг веревки, зажал трос между коленями, перехватил стойку выше. Получилось! Лестница натянулась. Кряхтя, обливаясь едким потом, заливающим глаза под шлемом, я сантиметр за сантиметром вздернул свою тушу на первую деревянную площадку на верхушке столба.
Едва подошвы коснулись досок, в наушнике истошно взвизгнуло:
— Справа! Справа, дубина!
От резкого крика я чуть не свалился обратно в пропасть. Рефлекс сработал быстрее головы: я рухнул на одно колено, сорвал автомат с плеча и вскинул ствол вправо.
Из-за соседней сосны на тросе вылетела фанерная мишень в каске! Бабах! Бабах! — пули взбили щепки.
— Сверху! Угол сорок пять! — снова рявкнул наушник.
Я крутанулся на колене, ствол взметнулся вверх - бабах!
— Четыре из пяти! — прохрипел Валера в эфире. — Не стой столбом, бревна проходи!
А бревна были подвешены горизонтально, на двух тросах каждое, цепочкой через весь овраг. Размаха рук, чтобы держаться за оба троса сразу, мне не хватало. Идти ногами - верная смерть, качались они от малейшего дуновения.
«Да пошло оно всё пропадом!» — подумал я, плюхнулся на сырое шершавое дерево пузом и обхватил его руками и ногами, как пьяная панда.
Пополз. Кора сдирала ладони через перчатки, автомат колотил по затылку. Первое бревно пройдено! Но второе висело на полметра ниже и ходило ходуном. Перепрыгнуть? В килограммах брони и с полным обвесом?
Я уперся носками в комель, перекинул карабин страховки на соседний трос и сиганул рыбкой вперед!
Удар! Бревно под животом качнулось, вышибая остатки воздуха из легких! Я повис на локтях, ноги болтались в пустоте над пропастью оврага.
— Шеф, лови гранату! — заорал снизу Шурик, и откуда-то с земли в меня полетел резиновый мяч размером с голову!
Мяч со звонким стуком прилетел аккурат в плечо, едва не сбив меня вниз! Следом засвистел второй, третий! Снизу стояли Бугай и двое бойцов, которые лупили этими мячами прицельно, со всей дури, как из пращи!
— Сволочи! — взвыл я, подтягиваясь на дрожащих руках и закидывая колено на бревно. — Я вам эти мячи… в задницы по самые гланды утрамбую!
Один мяч впечатался прямо в каску, голова мотнулась, зубы клацнули. Но я уже скользил по тросу к следующей опоре.
Впереди висела «паутина» из канатов и финальный спуск - металлический трос, уходящий под уклон к недостроенному кирпичному дому. Каретки для спуска не было.
— Карабинами цепляй! — шипел наушник. — Рукавами тормози!
Я вогнал оба стальных карабина страховки в натянутую струну троса, подобрал ноги и шагнул в пустоту!
Ветер засвистел в ушах! Карабины взвыли по металлу диким, поросячьим визгом, выбивая рыжие снопы искр! Скорость нарастала мгновенно, земля неслась навстречу, а посадочную площадку у дома уже заволокло густым, удушливым серым дымом!
— Принимай тушу! — заорал я во всю глотку.
Плюх! Я на полной скорости врезался ногами в огромную кучу мерзлых опилок, пропахал носом траншею и замер.
Мир вокруг качался, как палуба в шторм. Руки тряслись мелкой, противной дрожью, свитер под броней можно было выжимать ведрами, а сердце колотило в горле, готовое выскочить наружу.
Из дыма вынырнули две довольные морды.
— Живой, гляди-ка! — Саня протянул мне фляжку с водой. — А мы с Валерой на два литра коньяка спорили, долетишь или на сосне повиснешь!
Я жадно, захлебываясь, припал к горлышку, вылил половину на пылающее лицо и вытерся рукавом:
— Ты… проспорил, Шурик. Гони коньяк. А теперь говори… где эти ваши чертовы снайперы? Добивайте уже, чего тянуть!
— Вот это настрой! — Валера протянул мне зажатые в кулаке четыре бумажные трубочки. — Тяни жребий.
Я выдернул полоску. На грязной бумаге коряво чернела цифра «3».
— Твой сектор — вот этот недострой, — Саня ткнул пальцем в двухэтажную коробку из силикатного кирпича без крыши и окон. — У тебя десять минут, пока дымовая завеса висит, чтобы занять позицию. На соседних участках сидят трое наших стрелков. В винтовках - пейнтбольные шарики с краской. Всего десять выстрелов. Кто первый пятно словил - тот труп. Погнали!
Шурик сунул мне в руки старенькую пневматическую винтовку с оптическим прицелом, переделанную под маркерные шарики.
Я, хромая, побежал к дому.
Дым над огородами стоял плотной белой стеной. Дышать было нечем, но времени размышлять не оставалось. Подняться на второй этаж? Бред, там окна простреливаются со всех сторон, будешь как мишень на витрине. Подвал? Из подвала ничего не видно.
«Ладно, устроим вам фокусы», — мелькнуло в голове.
Под ногами хрустнуло битое оконное стекло. Я подобрал три крупных осколка, взлетел по лестнице на чердак и пристроил один на карнизе так, чтобы весеннее солнце било прямо в грань, посылая яркий зайчик в сторону соседских сараев. Второй осколок выставил в окне второго этажа, а сам кубарем скатился вниз, на первый.
Забился в темный угол за грудой старых мешков с высохшим цементом, метрах в трех от разбитого окна. Ствол выставил через щель в кирпичах. Винтовка лежала в руках тяжело, холодно.
Дым начал таять.
Я прильнул к оптике. Сквозь сетку прицела открылась панорама: заснеженные огороды, ржавые бочки, кусты смородины.
Так… На левом участке стояла старая кабина от грузовика. Вроде пусто. Но за колесом подозрительно шевелилась куча прелой ботвы. Шевелилась против ветра!
«Попался, голубчик», — хмыкнул я.
Задержал дыхание на полувыдохе. Палец плавно выбрал свободный ход спуска.
ХЛОП!
Пневматика выплюнула тяжелый шарик с краской. В оптику было видно, как прямо на плече силуэта за кабиной расплылась яркая оранжевая клякса! Боец выматерился, бросил ствол и с поднятыми руками поплелся к забору.
Один есть!
И в ту же секунду с противоположной стороны грохнул выстрел - звонкий щелчок разбитого стекла раздался аккурат над моей головой, на чердаке!
«Купился на зайчик, дятел!» — злорадно подумал я и переполз к правому оконному проему.
Там, в кирпичном сарае напротив, на подоконнике второго этажа чернел край ствола. Стрелок явно выцеливал чердак, ожидая, что я высунусь проверить.
Я даже прицел подкручивать не стал. Вынес марку чуть выше кепки, торчащей из темноты.
ХЛОП!
Желтое пятно шлепнуло стрелку аккурат в лоб!
— Да ну вас на хрен! — донесся обиженный крик с соседнего участка. — Откуда он лупит?!
Минус два!
Оставался третий. Я припал к прицелу, сканируя пустой огород. Бетономешалка? Чисто. Яблони? Пусто. Куча навоза у забора… Стоп!
В рыхлом навозе что-то блеснуло. Глаз?
Я только начал доводить марку прицела, как из кучи дерьма с сухим щелчком вылетело зеленое нечто!
ШМЯК!
Прямо по центру моей грудной бронеплиты расплылась жирная, вонючая зеленая клякса!
— Готов, командир! — из навозной кучи, отряхиваясь и скаля зубы, медленно поднялся двухметровый Бугай. Весь в прелой соломе, но довольный, как сытый кабан. — Не доглядел поляну!
— Вот же черт плешивый… — я опустил ствол, чувствуя, как от досады сводит скулы. — В говне закопался, а туда же - снайпер!
На выходе из недостроя меня встретили громким ржачем. Саня хлопал себя по коленям, Валера ухмылялся в усы.
— А теперь — сладкое! Четвертый и пятый рубежи! Без перекура!
Шурик забрал у меня маркерную пневматику, сунул в руки мой автомат с пристегнутым магазином холостых патронов и весело подмигнул:
— Боевые магазины пока на столике полежат, а то ненароком перестреляешь наше доблестное войско со страху! Автомат на предохранитель, работаем в контакт!
— Чего там еще? — я тяжело привалился к косяку, чувствуя, как под коленями предательски подрагивает.
— Штурм и зачистка! — отчеканил Валера, и лицо его в секунду стало жестким. — Задача: войти в этот же дом, подняться на второй этаж и забрать флаг. Внутри - пятеро защитников. Мы. Работаем в контакт. Бить будем больно, но без членовредительства. Твоя задача - не сдохнуть и прорваться.
— И гранаты не забывай, шеф! — крикнул Саня, убегая внутрь дома. — А то костей не соберешь!
Через пять минут из темного дверного проема коробки раздался пронзительный свист.
Я глубоко вдохнул, сжал зубы и поправил автомат за спиной. Входить через парадный вход, как советовал Шурик, было верхом идиотизма: там меня точно ждал весь комитет по встрече. Я пригнулся и вдоль битого кирпича цоколя метнулся к тыльной стороне недостроя.
Там на уровне груди зияло окно бывшей котельной. Оконная рама отсутствовала, но подоконник был щедро усыпан стеклом. Я подпрыгнул, уперся локтями в бетон и рывком втянул тяжелое, скованное двенадцатью килограммами железа тело внутрь.
Только ноги коснулись пола — ЩЁЛК!
Тонкая рыболовная леска натянулась на уровне голени. Справа под перевернутым корытом с сухим, оглушительным треском разорвался взрывпакет!
Ударная волна в замкнутом бетонном мешке саданула по ушам так, будто внутри колокола ударили кувалдой. В лицо плеснуло пороховой гарью и известковой пылью. Я инстинктивно вжал голову в плечи, зажмурился, и ровно в этот миг из темного коридора вылетела тяжелая тень!
Один из бойцов гарнизона — рослый парень из новеньких — сходу, с разбега пошел на таран. В руках у него была толстая резиновая дубинка.
Увернуться я не успел. Резина с глухим чавкающим звуком врезалась мне в левое плечо! Руку онемело до самых кончиков пальцев, меня развернуло, но я не стал падать. Шагнул навстречу, сокращая дистанцию, и со всего маху всадил тяжелый титановый лоб шлема ему прямо в переносицу!
ХРЯСЬ!
Шлем загудел, парень взвыл, выронил дубинку и осел на колени, зажимая лицо руками.
— Минус один! — прохрипел я, перешагивая через него и выхватывая из подсумка светошумовую гранату.
Впереди был центральный холл первого этажа. Широкий дверной проем, за которым клубилась пыль. Теперь я дурака валять не стал: выдернул кольцо чеки, выждал секунду и низом, как шар в боулинге, пустил гранату в проем!
БАМ-М-М!
Вспышка озарила кирпичные стены, заставив плафоны под потолком жалобно звякнуть, следом грохнул такой удар, что штукатурка посыпалась за воротник. Из холла донесся отборный, сочный мат Бугая!
Я влетел в проем на полусогнутых, выставив автомат вперед стволом.
Костя стоял посреди комнаты, мотая огромной башкой и пытаясь проморгаться после вспышки. В руках он сжимал деревянный макет автомата. Увидев меня, здоровяк яростно осклабился и с разворота, словно дубиной, врезал прикладом наотмашь!
Удар шел прямо в грудь. Подставь я бок со сломанным ребром — там бы и остался лежать до прихода Татьяны. Я успел чуть крутануть корпус: тяжелое дерево с глухим звоном скользнуло по скошенной кромке стальной грудной пластины и с хрустом задело наплечник!
Инерция удара все равно была дикой — меня отбросило спиной на кирпичную перегородку. В глазах потемнело. Бугай уже шагал следом, занося приклад для добивающего сверху вниз:
— Не пройдешь, шеф!
— Хрен тебе по всей морде! — выдохнул я через кровь на губе.
Вместо того чтобы закрываться руками, я согнул здоровую ногу и со всей дури тяжелым армейским берцем всадил ему в коленную чашечку! Сустав Бугая хрустнул, двухметровая туша накренилась, теряя равновесие, и я, навалившись всем своим весом вместе с тяжелой броней, впечатал локоть ему под челюсть! Здоровяк кулем завалился на мешки со строительным мусором.
Дыхание вырывалось со свистом, в груди жгло так, будто туда насыпали раскаленных углей.
Оставалась лестница на второй этаж.
Узкий бетонный марш без перил. Подниматься в лоб — самоубийство. И точно: на верхней площадке мелькнула синяя кепка Сани.
— Сдавайся, командир! — весело заорал Шурик сверху. — Второй этаж за нами! Тут Валера с дубьем сидит, живым не выпустит!
Вместо ответа я сорвал с пояса вторую гранату, стукнул запалом о стену и швырнул ее не на площадку, а рикошетом от потолка лестничного пролета!
Хлопок взрывпакета и гороховая шрапнель взметнулись прямо над головами встречающих! Саня с визгом отпрянул.
Я взлетел по ступеням, перепрыгивая через две, сбивая подошвами мерзлую крошку!
На верхней площадке меня встретил второй боец с коротким деревянным щитом. Он попытался сбить меня с ног, навалившись массой. Я не стал тормозить: прижал локти к бронежилету, выставил вперед стальное плечо и врезался в щит с разгона, как тяжелый броневик!
Фанера хрустнула, парень отлетел в сторону дверного проема.
И тут из боковой комнаты бесшумно, как тень, вынырнул Валера.
Бывший опер действовал без суеты. Его суковатая палка коротко, точно ткнула мне под колено, сбивая опору, а второй конец с оттяжкой летел аккурат в шлем!
Я успел подставить автомат. Дерево с сухим треском врезалось в ствольную коробку «Ксюхи», выбивая оружие из пальцев! Автомат со звоном полетел на пол. Валера шагнул для подсечки, но в этот момент из-за угла выскочил опомнившийся Саня, пытаясь скрутить мне руки сзади!
Это их и сгубило.
В тесном коридоре они на секунду помешали друг другу. Я резко присел, сгруппировался и со всей силой распрямил спину, тараня Саню затылком шлема в грудь! Шурик охнул, зацепился ногой за порог и с грохотом покатился по бетонному полу, сбив с ног наступающего Валеру!
Образовалась куча мала.
Не теряя ни доли секунды, на четвереньках, сдирая кожу на пальцах о кирпичи, я рванул в дальнюю комнату!
Там, в оконном проеме, привязанный проволокой к арматуре, трепыхался на весеннем сквозняке кусок красной материи — заветный флаг.
Я сгреб ткань в кулак, с мясом вырвал ее из проволоки и рухнул спиной на кирпичную стену, сползая на пол.
В груди клокотало, изо рта вырывался хриплый, надсадный кашель с привкусом железа, перед глазами плыли кровавые круги. Но флаг был замят в моих пальцах.
В дверях, кряхтя и держась за отбитый бок, показался Саня. Кепка его валялась на лестнице, камуфляж был весь в побелке. Следом, прихрамывая чуть сильнее обычного, зашел Валера, опираясь на палку.
— Зачет… сука… зачет, командир… — выдавил Шурик, сплевывая на пол пыль. — Ну ты и кабан… Чуть позвоночник мне не выставил…
— Сам… напросился, — прохрипел я, утирая пот и кровь со лба рукавом. — Вы бы еще… взвод десантников сюда посадили…
— Десантников не нашли, обошлись своими силами, — Валера тяжело перевел дух и окинул меня долгим, немигающим взглядом. — Дыши, Фёдор. Самое мерзкое впереди. Тропа диверсанта. Спускайся в подвал.
Я сполз по лестнице вниз. Подвал недостроя встретил могильным холодом и запахом сырой земли.
Первый «часовой» стоял спиной ко мне у бетонной колонны - старый манекен в камуфляжной куртке. Я подобрался на цыпочках, перехватил тренировочный нож, левой рукой зажал манекену «рот», а правой полоснул по горлу!
И тут произошло то, к чему жизнь меня точно не готовила.
Из рассеченной резины на шее манекена под давлением с шипением ударил полуметровый фонтан густой, горячей, липкой красной жижи! Струя хлестнула мне прямо в лицо, залила глаза, стекла очков, затекла за шиворот! В нос ударил тяжелый, тошнотворный запах свежей крови!
Желудок мгновенно скрутило спазмом.
— Твою ж мать!.. — я отшатнулся, вытирая лицо рукавом, и меня вывернуло желчью прямо на пол.
Руки тряслись мелкой судорогой. Пересиливая подступающую рвоту, давясь кашлем, я запустил онемевшие пальцы в окровавленные карманы манекена. Пусто! Только жижа чавкает под ногтями.
«Спокойно… Это краска… Это кукла…» — как заведенный, твердил я про себя, сжимая челюсти до хруста.
Второй манекен стоял за паутиной из тонких лесок с колокольчиками. Проползти на животе, не задев ни единого, было почти невозможно. Я ужом скользил по бетону, замирая при каждом шорохе. Один колокольчик качнулся - я успел поймать его зубами в миллиметре от удара о гильзу!
Удар ножом под лопатку! Снова фонтан, снова липкая мерзость на руках! Обыскал - снова пусто!
Оставался последний. Он лежал в дальнем темном углу, заваленный гнилыми ящиками.
Я подбежал, раскидал доски - и замер, чувствуя, как волосы на загривке встают дыбом.
Манекен лежал на спине с распоротым от паха до горла брюхом. А из черной зияющей дыры наружу вываливались настоящие, осклизлые, багрово-сизые кишки и требуха, источающие удушливый, сладковатый дух бойни!
— Ищи внутри! — донесся глухой голос Валеры из вентиляционной трубы. — Карта там!
Меня снова вывернуло наизнанку. К горлу подкатил ком, глаза залило слезами. Засунуть руки в эту теплую, шевелящуюся мешанину из кишок казалось пыткой за гранью человеческих сил. Хотелось бросить нож, вылететь на воздух и никогда больше не подходить к этим двум маньякам.
Но перед глазами вспыхнули лица ребят: Саня с перебитым ухом, Татьяна, бегущая по снегу от ублюдков, испуганный Илья… Если я сейчас спасую перед дохлыми потрохами - как я поведу этих людей на бой с настоящими головорезами Хана?
— Суки… — прорычал я сквозь зубы. — Не дождетесь!
Зажмурившись, я по локоть вогнал обе руки в скользкое, теплое месиво требухи! Пальцы судорожно шарили среди скользких петель кишечника, нащупывая дно резинового нутра. Пальцы зацепили что-то твердое, запечатанное в полиэтилен!
Рывок!
Пластиковый пакет с картой вылетел наружу, забрызгав стены подвала.
— Всё, твари! — заорал я во всю глотку, вываливаясь из подвала на свет божий. — Нашли свою карту! Жрите!
Я стоял на весеннем солнце, весь с ног до головы покрытый засохшей грязью, чужой кровью и вонючей слизью, сжимая в руке окровавленный пакет.
Навстречу мне медленно шли Валера, Саня и Бугай. Они больше не смеялись. В глазах мужиков не было ни капли насмешки - там стояло глухое, безоговорочное мужское признание.
Шурик молча протянул мне граненый стакан, до краев наполненный прозрачной жидкостью:
— Пей, командир. До дна. Заслужил.
Я опрокинул стакан в пересохшую глотку, даже не почувствовав вкуса спирта, и тяжело рухнул спиной на мерзлую траву. Экзамен был сдан.
Стакан казенного спирта упал в пустой желудок чистым жидким пламенем.
Ни вкуса, ни запаха я не разобрал - обожгло глотку, ударило в затылок тугой огненной волной и разом притупило адскую стреляющую боль в ребрах. В глазах на секунду потемнело, мир перестал вращаться, а земля под спиной наконец-то перестала уходить из-под ног.
— Ну ты и зверюга, командир… — Шурик покачал головой, забирая пустую посудину из моих одеревеневших пальцев. — Даже не поморщился. А теперь давай, поднимай кости. Марш в помывочную! А то несет от тебя, батенька, хуже, чем из скотомогильника в июльский полдень!
Саня с Бугаем подхватили меня под мышки и поволокли к бревенчатому пристрою у забора полигона. Ноги волочились по мерзлой колее, сапоги весили по пуду каждый, а подсыхающая на щеках липкая дрянь стягивала кожу так, что рот открывался со скрипом.
В предбаннике душевой меня без лишних сантиментов разоблачили: с треском расстегнули липучки бронежилета, стянули пробитый колючкой камуфляж, изодранный свитер и швырнули всё это тряпье в оцинкованное корыто.
— Сам дойдешь или шлангом окатить? — осклабился Шурик у двери в моечную.
— Пошел к черту… — прохрипел я, держась за стену. — Сам справлюсь.
Горячая вода из накопительного титана хлынула упругими, тугими струями.
Первые пять минут я просто стоял под душем, уперевшись лбом в шершавую плитку, зажмурив глаза и тяжело, со свистом дыша. Вода вокруг ступней закручивалась грязным, буро-рыжим водоворотом: смывалась весенняя глина, пороховая копоть, чужая запекшаяся кровь и вонючая слизь от той проклятой требухи.
Тело горело. Колени и локти были сбиты в сплошное сине-красное месиво, на правом боку наливался тяжелый, багровый кровоподтек вокруг старой трещины, а плечи ныли так, будто меня пропустили через прокатный стан. Я нащупал на полке большой пластиковый флакон с ядреным хвойным гелем, вылил добрую треть прямо на макушку и принялся остервенело, до скрипа и содранной кожи, драть себя жесткой мочалкой. Мылил шею, уши, вычищал из-под ногтей мерзкую застывшую жижу, пока флакон не опустел до капли.
Смыл пену ледяной водой. Обожгло так, что перехватило дух, но туман в голове наконец-то рассеялся окончательно.
Вытерся жестким вафельным полотенцем. На лавке уже ждал свежий армейский комплект: чистое нательное белье, плотные камуфляжные штаны и мягкий шерстяной свитер. Одевался медленно, осторожно втягивая живот, чтобы не потревожить ребра.
Толкнул дверь в соседнюю комнату отдыха.
Едва я переступил порог, сидевшие за широким дощатым столом Валера, Саня, Бугай и двое бойцов-помощников синхронно грохнули стульями, вскочили на ноги и вытянулись по струнке, вскинув ладони к вискам!
Зрелище было настолько неожиданным и торжественным, что я даже замер в дверях с мокрым полотенцем на шее.
— Отставить цирк, бойцы, — проворчал я, стараясь скрыть наползающую на лицо усмешку. — Вольно. Садитесь уже.
Мужики шумно плюхнулись обратно на лавки, довольно переглядываясь. На столе уже дымилась большая чугунная сковорода с жареной картошкой и шкварками, стояла миски с солеными огурцами и маринованными грибочками, и пара нарезанных батонов. А посередине гордо красовались две запечатанные бутылки коньяка.
Я тяжело опустился в старое продавленное кресло во главе стола, пододвинул к себе чистую стопку.
— Ну? — я обвел взглядом присутствующих. — Сколько натикало на вашем адском секундомере? Часа четыре я по вашим канавам кувыркался, не меньше?
Валера отложил вилку, прищурился и достал из кармана бумажку с записями:
— Час сорок восемь минут, Фёдор. С учетом всех штрафов и падений.
Я аж привстал в кресле, вытаращив глаза:
— Да ладно свистеть-то! Час сорок восемь?! Не может быть! У меня внутри такое чувство, будто меня с утра до вечера палками метелили!
За столом грохнул дружный, раскатистый хохот. Саня ржал громче всех, утирая слезы кулаком:
— Вот те крест, шеф! Чистая правда! Мы сами офигели, когда Валера таймер остановил! Ты по той колючке чесал так, будто за тобой рота чертей гналась!
Я глянул на свои командирские часы на запястье. Действительно: стрелка едва перевалила за половину одиннадцатого. Время на полигоне сжалось в одну сплошную, бешеную пружину.
— Ладно, — выдохнул я, наливая себе коньяка на два пальца. — Со временем понятно. А теперь колитесь, изуверы: чья больная фантазия придумала ТАК издеваться над живым человеком? Шурик, на тебя не смотрю: у тебя хоть дури и палата, но на такие тонкие извращения твоего милицейского кругозора точно не хватило бы!
Саня сделал обиженное лицо, картинно прижав ладонь к груди:
— Здрасьте, приехали! Обижаешь, начальник! А кто, по-твоему, веревки над оврагом натягивал? Кто трубу нашел и в склон закопал? Кто забор с колючкой городил? Всё сам, своими вот этими золотыми ручками!
— Стены и канавы - твои, верю, — я повернулся к молчаливому Валере. — А вот взрывпакет под ухом, дымовуха в закрытой трубе и свиная требуха в манекене - это чей почерк? Ну-ка, товарищ опер, выкладывай начистоту. Кем ты был в той жизни, пока в райотдел протоколы писать не пришел?
Валера чуть заметно усмехнулся одними уголками тонких губ. Неторопливо разлил коньяк по стопкам мужиков, поднял свою, повертел в пальцах янтарное стекло:
— Раскусил-таки, командир… Ладно, скрывать не стану, здесь все свои. До ментуры помотало меня по свету. Контрактником был, в паре очень неспокойных точек за речкой погулял. Солдатом удачи, если по-книжному выражаться. Там этой науки и нахватался от людей, которые до пенсии доживать не планировали.
В комнате мгновенно стало тихо. Саня уважительно примолк, Бугай замер с вилкой у рта.
— Вот чуяло мое сердце, — покачал я головой. — Никакой милицейской академией тут и не пахло. Ты мне одно объясни, Валера: зачем весь этот кровавый маскарад? Ладно - полоса, ладно - выносливость. Но в кишках руками ковыряться на кой ляд?! Вы тут отряд мясников готовить собрались?
Валера поставил стопку, оперся локтями о стол и посмотрел мне прямо в глаза - жестко, трезво, без тени шутки:
— Затем, Фёдор, чтобы в реальном бою твои люди в штаны не наложили. Преодолеть психологический барьер — это самое трудное на войне. Стрелять по фанеркам на стрельбище умеет каждый дурак. А вот когда рядом с тобой товарищу осколком вспорет брюхо, и он будет орать, наматывая собственные кишки на кулак, - девяносто процентов неподготовленных мужиков либо падают в обморок, либо бросают автоматы и бегут куда глаза глядят!
Охотник замолчал, желваки на его скулах окаменели:
— Я видел таких в первой командировке. Молодые здоровые парни, нормативы на отлично сдавали. А как пошли на зачистку и наткнулись на распоротые тела дозора - двоих прямо там наизнанку вывернуло, третий забился в угол и скулил, как щенок. Из-за них тогда полвзвода в засаде полегло. Человек должен привыкнуть к запаху крови, к виду развороченного мяса, к боли и мерзости. Чтобы мозг не клинил от шока, понимаешь? Чтобы руки работали на автомате, даже если вокруг ад кромешный!
Он выдохнул, плечи его чуть опустились:
— И кстати, среди тех, кто такую ломовую обкатку прошел, процент поехавших крышей после боев втрое ниже. Психика закаляется. Так что извини за требуху, командир, но это лекарство. Горькое, тошнотворное, но спасительное.
Я молча переваривал его слова, глядя на свои отмытые, сбитые в кровь костяшки. Крыть было нечем. В словах старого наемника звенела железобетонная, страшная правда.
— Ладно… — я шумно выпустил воздух. — С философией ясно. А кровища-то откуда взялась? Только не говорите, что вы скотину на ферме втихаря зарезали ради моего экзамена!
Шурик заржал, толкнув Бугая в бок:
— Ага, щас! Настя бы нам за барана головы оторвала и в овраг выкинула! Краска это, шеф! Татьяна колдовала! Смешала пищевой краситель, крахмал, какую-то аптечную бурду для вязкости и каплю рыбьего жира для аромата! Мы ее еще в ведре на печке подогрели, чтоб теплая была, как настоящая! Скажи - натурально вышло?
— Натурально, — передернуло меня при одном воспоминании. — До сих пор в носу стоит… А требуха?
— А требуху мы с мясокомбината приволокли, когда с Денисом в городские цеха за запчастями и плитами мотались — ухмыльнулся Бугай своим густым басом. — Там в морозильных камерах тонны замороженных свиных потрохов сиротели. Мы пару мешков прихватили, в снегу у сарая держали. Утром Саня кипятком обдал — вот и получилось свеженькое! Так что ни одно живое существо при съемках этого триллера не пострадало!
— Артисты погорелого театра, мать вашу… — я не выдержал и покачал головой, чувствуя, как губы сами расползаются в улыбке. — Ладно. Давайте за то, чтобы эта бутафория никогда не стала реальностью.
Мы дружно опрокинули стопки, захрустели солеными грибочками и навалились на горячую картошку. После диких физических перегрузок простая горячая еда казалась пищей богов.
Саня уплетал сало с такой скоростью, будто не ел три дня, и на третьем бутерброде мечтательно протянул:
— Эх, хорошо сидим… Коньячок, конечно, напиток благородный, спору нет. Только вот запасы тают. Скоро до донышка доскребем. Придется на чистый самогон переходить!
Я замер с вилкой у самого рта. Медленно повернул голову к сержанту:
— Стоп. Шурик. Повтори-ка еще раз, что ты сейчас ляпнул?
Саня осекся на полуслове, глаза его испуганно моргнули, челюсть застыла. Он судорожно сглотнул непрожеванный кусок, покраснел до корней ушей и вдруг с невероятным интересом принялся разглядывать щербатую бревенчатую стену над моей головой.
— Чего ляпнул? Ничего не ляпнул… Муха вон летит, весна, однако…
— Саня! — я с грохотом впечатал ладонь в столешницу. — Не делай из меня идиота! Откуда у нас в поселке самогон?
Шурик вжал голову в плечи, затравленно покосился на ухмыляющегося Валеру, потом на Бугая, но поддержки не нашел и обреченно взвыл:
— Да блин горелый! Спалился на ровном месте!.. Федя, умоляю, не выдавай! Меня Татьяна прямо на операционном столе без наркоза на ремни порежет! Она же мне строго-настрого запретила хоть кому-то заикаться!
— Таня?! — у меня брови поползли на лоб. — Наш строгий военврач гонит самогон?!
— Да не самогон она гонит, а медицинский спирт высокой очистки! — зашептал Шурик, озираясь на дверь. — Иваныч на прошлой неделе из медных трубок и двух молочных бидонов сотворил два монументальных аппарата с дефлегматором и сухопарником! Стоят в подвале замка за потайной перегородкой! Татьяна из сахара и старого варенья медицинский дистиллят для обработки ран выгоняет! Но продукт-то, шеф… Продукт получается - слеза комсомолки! Градусов под семьдесят пять, хлебом пахнет, пьется как родниковая вода! Я вчера кружечку продегустировал - чуть с вышки ласточкой от счастья не сиганул!
За столом грянул такой взрыв хохота, что со стропил посыпалась сухая пыль! Бугай ржал, сотрясая лавку, Валера до слез давился огурцом, а бойцы держались за животы!
— Вот тебе и профессор… — утирая выступившие слезы, простонал я. — Журналы мод он читал, свитера вяжет… А сам под носом у коменданта подпольный спиртзавод развернул!
— Шеф, ну будь человеком, не сдавай Танюхе! — взмолился Саня, сложив руки лодочкой. — Она же меня в порошок сотрет!
— Ладно, грешник, живи пока, — я откинулся на спинку кресла, чувствуя, как по телу разливается благословенная, теплая истома. — Не сдадим мы тебя. Но при одном железном условии: литр этого «медицинского раствора» высшей очистки выделишь для командного состава на общие нужды.
— Базара ноль, командир! Хоть два! — просиял Шурик, мгновенно хватая бутылку коньяка. — Наливай, мужики! Полоса пройдена, начальство живо, жить будем!
Мы подняли стопки. За окном тихо светило весеннее солнце, окрашивая сосны над полигоном ярким полуденным светом. Впереди нас ждали новые тревоги, укрепление рубежей и неизбежная схватка с бандой Хана.
Но сегодня Анклав праздновал победу. Настоящую, мужскую, заработанную собственным потом и кровью.

ГЛАВА 12

Звон граненого стекла и стук вилок о сковородку утонул в надрывном, воющем визге корабельного ревуна.
Сигнал тревоги ударил по перепонкам резко, наотмашь, взрезая благодушный хмель и дух жареной картошки. Мы сидели в предбаннике полигона, разомлевшие, чистые, с ноющими мышцами и только что откупоренной второй бутылкой коньяка. Секунду назад Шурик с упоением расписывал прелести подпольного аппарата Иваныча, но стоило завыть сирене, как расслабленный сержант испарился.
Вскочили синхронно. Стол шатнулся, вилка со звоном улетела под лавку, стопка опрокинулась, заливая янтарной жижей масляную газету. Никаких вопросов. Никаких матюков.
— К оружию! — коротко бросил я, уже на ходу срывая с крюка автомат.
Боль в треснувшем ребре, заглушенная горячим душем и двумя рюмками, немедленно напомнила о себе тупой вспышкой под ключицей, но адреналин выжег слабость за полсекунды. Мы вылетели из помывочной во двор. Весеннее солнце слепило глаза, капель с жестяных крыш колотила как пулеметная очередь, а над поселком раскатывался монотонный гул сирены, установленной на крыше замка.
Бугай с двумя стрелками на ходу рванул к арсеналу у главных ворот, натягивая бронежилеты. Мы с Валерой и Саней, взбивая берцами мерзлую кашу на центральном проезде, неслись к Башенке. Охотник, несмотря на свою хромоту и суковатую палку, отмахивал метры с поразительной прытью, его лицо застыло серым камнем.
Винтовая лестница на второй этаж. Дверь распахнута.
В штабной комнате стоял спертый дух канифоли, остывшего чая и наэлектризованной паники. Илья, сгорбившись над пультом, судорожно вжимал пальцы в кнопки управления, его худые плечи мелко подрагивали. Иваныч в расстегнутом шерстяном свитере навис над монитором, уперев кулаки в столешницу.
— Что?! — выдохнул я с порога, чувствуя, как сердце колотит в горле.
— Ослепли, Фёдор, — глухо отозвался профессор, не оборачиваясь. Он ткнул сухим узловатым пальцем в угол экрана. — Четвертый и пятый сектора внешнего рубежа. Сигналы пропали три минуты назад. Сначала замолчал датчик движения на развилке у старой железнодорожной насыпи, следом погас радиомодуль ретранслятора на высоковольтной опоре.
— Сами сдохли? Батареи? — бросил Саня, нависая над плечом айтишника.
— Исключено, Александр, — Иваныч покачал головой. — Термобоксы держат плюс пять, питание в норме. Цепь разорвана механически. Нас режут.
Илья нервно дернул тумблер на пульте:
— Я… я поднял «Мавик», как только первый датчик отвалился… Картинка пошла… Смотрите!
На цветном мониторе задрожало изображение с высоты птичьего полета. Камера квадрокоптера наехала на перекресток в двух километрах к северо-востоку от нашего холма - то самое узкое горло, где старая грунтовка ныряла под бетонный путепровод объездной дороги.
Возле опоры путепровода стоял темно-зеленый УАЗ-«козлик» с брезентовым верхом, облепленный бурой подсохшей грязью по самые стекла.
Около машины суетились трое. Двое были одеты в плотные камуфляжные куртки поверх бронежилетов, на головах - вязаные шапки. Один с длинными саперными ножницами на вытянутых руках стоял на капоте уазика, методично срезая кабель нашего ретранслятора со столба. На землю уже летели платы.
Но двое других занимались вещью куда более страшной.
Они вытащили из багажника «козлика» два продолговатых деревянных ящика армейского образца, спустились под бетонный водопропускной мостик и лопатами спешно вгрызались в раскисшую обочину прямо под плитами перекрытия. В оптику дрона отчетливо блеснули металлические цилиндры с белой маркировкой.
— Твою ж мать… — прошипел Саня, и вся его хулиганская спесь слетела без следа. — Это ж фугасы… Они дорогу минируют!
— Не просто дорогу, — ледяным тоном произнес Валера. Опер подался вперед, вглядываясь в серые силуэты на экране. — Они запирают путепровод. Единственное место, где наши «Тигры» могут выйти на объездную без риска лечь на брюхо в весенней топи. Закроют этот створ - и мы заперты на холме.
— Это мародеры, Валер? — я вцепился пальцами в спинку стула Ильи. — Может, просто металл срезают?
— Мародеры с противотанковыми фугасами по оврагам не ползают, Фёдор, — жестко отрезал опер. — Движения посмотри. Работают двойками, один на прикрытии, ствол держит на коленях, сектор сечет. Это инженерная разведка Хана. К бабке не ходи. Они вырубают наши глаза и готовят коридор. Если они сейчас закончат и уйдут - через пару часов сюда зайдет ударная колонна.
В комнате повисла тяжелая тишина. Слышно было только, как за окном нудно воет ревун тревоги.
Все вчерашние выкладки Иваныча про войну за ресурсы оживали прямо на наших глазах. Хан не стал ждать милостей. Он начал партию.
— Сколько им осталось копать? — спросил я, глядя на экран.
— Минут десять, не больше, — оценил Валера. — Закладку кинут, провода в зеленку выведут, радиовзрыватель накинут - и привет. Проезд станет братской могилой.
— Значит так, — я выпрямился, чувствуя, как внутри все стягивается в тугую пружину. — Отпустить их нельзя. Нам нужен старший группы. Живым. Нужно знать, сколько сил у Хана, откуда пойдет главный удар и где сидит засада. Саня со мной! Валера - ты остаешься за старшего в Анклаве.
— Фёдор, может, я? — опер нахмурился.
— Нет, ты на ногу хромаешь, в поле тебе тяжело, а поселок без коменданта оставлять нельзя. Переводи гарнизон на режим «Крепость»! Ворота перекрыть краном, бетон на место. Расчеты - на стены и крыши. Костю-Бугая с пулеметом - на центральную башню. Всех женщин - в подвал замка под охрану девчат Татьяны. Никому носа наружу не высовывать!
— Принято, — Валера коротко кивнул и щелкнул тангентой общей рации.
— Саня, бегом к броневику! — я повернулся к напарнику. — Берем первый «Тигр». С нами четверка стрелков из караула. Илья, дрон не сажать! Вести уазик до последнего метра!
— С-сделаю, командир! — крикнул бледный парнишка, впиваясь глазами в картинку с воздуха.
Через две минуты мы уже прыгали в холодное чрево «Тигра».
Тяжелая бронированная дверь захлопнулась с глухим, орудийным лязгом. Саня упал на водительское кресло, повернул ключ зажигания. Мощный дизель отозвался басовитым, утробным рыком, заставив вибрировать стальные борта. Сзади на откидных лавках расположились четверо наших парней во главе с рыжим Коляном - лица напряженные, автоматы зажаты между коленями, пальцы на предохранителях.
— Погнали, Шурик! Дави гашетку! — крикнул я, падая на командирское сиденье справа от него и защелкивая поясной ремень.
«Тигр» сорвался с места, взревев турбиной. Тяжелая семитонная машина вылетела через створ ворот, разметав колесами раскисшую колею, и понеслась вниз по склону холма.
В рации захрипел голос Ильи с вышки:
— Мономах, я База! Противник заметил приближение! Дрон срисовали! Сворачивают работы, ящики бросили в яме, прыгают в УАЗ! Уходят по просеке в сторону леса!
— Вижу их! — сквозь зубы бросил Саня, наваливаясь грудью на баранку.
Впереди, на выходе из низины, замаячил серый хвост выхлопных газов. Старый УАЗ-«козлик», истошно ревя изношенным мотором, рванул с места, задрав нос и виляя задом по разбитому асфальту. Они не успели довести провода и замкнуть цепь, но уходить собирались всерьез.
— Прижми их к обочине, Шурик! — скомандовал я, снимая автомат с предохранителя. — Колеса им прострели, но не сжигай к чертям, они нам живыми нужны!
— Ща я их в кювет спихну, как котят! — осклабился Саня, вдавливая педаль газа в полик.
«Тигр» летел со скоростью под девяносто, пожирая расстояние между машинами. Дистанция таяла: триста метров… двести… сто пятьдесят… В узкие смотровые щели броневика было видно, как заднее стекло уазика вылетело наружу, осыпанное осколками, и оттуда высунулся ствол карабина!
ЦОК! ДЗЫНЬ!
Две пули звонко ударили в лобовую броню «Тигра», оставив лишь белесые сколы на триплексе.
— Щекотно, уроды! — заржал Колян из десантного отделения.
УАЗ внезапно заложил крутой вираж влево, соскочил с остатков асфальта и понесся по узкой, накатанной лесовозами грунтовке, петляющей между старыми, исполинскими тополями и густым сосновым подростом. Дорога здесь шла под уклон, стиснутая с двух сторон глубокими канавами.
Деревья замелькали в окнах сплошной темной стеной. Ветви с хлестким сухим треском лупили по бронекорпусу.
— Шурик, сбавь! — крикнул я, инстинктивно вцепляясь онемевшими пальцами в поручень на приборной панели. Внутри под ложечкой противно, липко засосало. — Узко здесь! Опрокинемся к чертовой матери!
— Не ссы, командир, держу поляну! — азартно орал Саня, крутя руль. — Вон они, на мушке! Сейчас в бампер поддам!
УАЗ впереди шел на пределе возможностей, подскакивая на колдобинах так, что колеса отрывались от земли. До него оставалось метров пятьдесят. Еще секунда - и наш кенгурятник разнес бы тонкую жесть багажника в щепки…
И в этот момент водитель уазика сделал нечто невозможное.
Он даже не попытался затормозить. На полной скорости, заложив дикий, самоубийственный занос вправо, УАЗ вылетел с колеи, проломил кусты орешника и по пологой дуге сухого бугра выбросился на поляну в обход дороги!
Они знали эту трассу наизусть. Каждый бугорок.
А прямо перед нашим капотом открылась неглубокая, свежезасыпанная рыжей глиной яма поперек колеи, прикрытая парой сосновых лап.
Саня побелел за долю секунды. Его глаза расширился до предела. Он всем весом навалился на педаль тормоза, выкручивая руль:
— Шеф… Сдается мне…
Договорить он не успел.
Мир раскололся.
Из-под переднего левого колеса «Тигра» без звука, опережая грохот, рвануло ослепительно-белое, полуденное пламя!
Чудовищный направленный удар фугаса подбросил семитонный броневик в воздух, как пустую консервную банку. Стальное днище выгнуло дугой, передний мост с визгом вырвало, разбросав каленый металл по соснам.
Машина на лету совершила чудовищный штопор, зацепила крышей ствол векового тополя и со страшным, сокрушительным грохотом рухнула на левый бок, вспахивая мерзлую землю.
Моя голова в каске с размаху впечаталась в бронестекло двери.
В глазах вспыхнул сноп рыжих искр, зубы лязгнули, во рту разлился горячий соленый привкус крови. Где-то на грани затухающего сознания я услышал протяжный вой сминаемого железа, шипение разорванного радиатора и далекий, захлебывающийся треск автоматных очередей, начавших в упор поливать наш перевернутый борт…
А потом наступила плотная, ледяная темнота.
В ушах не просто звенело - там с визгом работала циркулярная пила, вгрызаясь прямо в мозг.
Первое, что вернулось, — это не зрение, а запахи. Густой, удушливый смрад сгоревшей взрывчатки, едкая вонь паленой изоляции и сладковатый, тошнотворный пар вытекающего на раскаленный металл тосола. Дышать было нечем. Воздух драл горло раскаленной наждачкой, вызывая рвотный спазм, но желудок был пуст - наружу выплеснулась лишь горькая желчь вперемешку с кровью из разбитой губы.
Я открыл глаза.
Мир лежал на боку. Правая щека прижималась к паутине растрескавшегося толстого бронестекла, покрытого изнутри белесой крошкой. Под ребрами, аккурат там, где с утра ныла забинтованная трещина, пульсировала багровая, сплошная вспышка боли - меня намертво зажало между согнутой спинкой сиденья и вмятой внутрь рулевой колонкой. Пошевелил левой рукой - сустав отозвался сухим хрустом и такой судорогой, что зубы клацнули.
— Жив… командир… живой?.. — сквозь ватный гул пробился хриплый, надсадный шепот.
На мое лицо плеснуло ледяной водой. Мутный туман перед глазами чуть рассеялся. Надо мной, упершись коленями в искореженный борт, нависал Серега - боец из караульной группы. Лицо парня было залито черной копотью, левая рука висела плетью, неестественно подвернутая в ключице, а сам он неловко держал в здоровой ладони сплющенную алюминиевую фляжку.
— Саня… где Саня?.. — просипел я, пытаясь оторвать затылок от стекла. Каждое слово отдавалось в висках ударом кувалды.
— Тут он. Без памяти… — Серега опустил глаза.
Шурик лежал чуть ниже меня, свалившись на смятую водительскую дверь. Его шлем слетел при ударе. Из глубокого рваного рассечения на правом виске толчками сочилась темная кровь, заливая бровь и щеку, пачкая ворот куртки. Дышал он тяжело, с коротким клекотом в бронхах, правое плечо неестественно ушло назад - ключица выпирала под тканью уродливым острым бугром. Лицо напарника было пепельно-серым, неживым.
Сзади, в десантном отделении, кто-то глухо, матерно выл сквозь зубы.
И поверх этого стона по стальному днищу броневика вдруг с чудовищной частотой заколотила дробь:
ТУК-ТУК-ТУК-ТУК-ДЗЫНЬ!
Пули хлестали по корпусу сплошным потоком, со звоном рикошетя от толстой стали, но броня пока держала. Металл вздрагивал, гудел, осыпая нас сухой окалиной.
— Да чтоб вам… повылазило!.. — рычал сзади рыжий Колян, пытаясь сквозь стон всадить магазин в автомат. Рядом с ним четвертый боец, Длинный, зажимал распоротое осколками бедро, пачкая штанину густой красной жижей.
— Сколько… мы в отключке? — я уперся локтем в перегородку и с рыком, превозмогая адский прострел в ребрах, выдернул застрявшую ногу из-под кресла.
— Минуты три… может, пять, — сплюнул кровью Серега, помогая мне сесть прямо на боковую обшивку. — Они сразу лупить начали, как мы кувыркнулись. Дерево нас спасло - на ствол тополя легли, иначе бы в овраг улетели кверху колесами. Высунуться не дают, сволочи. Окружили полукругом, метрах в семидесяти, по лесу залегли. Плотный огонь, командир. Два пулемета поливают не переставая.
Я огляделся.
Передний мост вырвало вместе с тягами, капот сплющило в гармошку. Двигатель заглох, но из разорванных трубок на мерзлую землю толчками уходила солярка, шипя на горячих агрегатах. Долго эта жестянка не протянет. Если капли попадут на раскаленный коллектор - мы вспыхнем за пару минут.
— Люки… верхние люки целы? — выдавил я, сдирая с пояса рацию.
— Целы, но заклинило намертво, перекосило раму, — глухо отозвался Колян. — И заднюю дверь землей завалило, не вышибить. Мы в капкане, шеф.
Я вдавил тангенту рации, сжимая пластик до треска:
— База! Я Мономах! База, ответь!
В динамике шипело, трещало, выло помехами. Я крутанул колесо настройки, ударил ладонью по корпусу рации:
— База, ответь Мономаху!
Сквозь треск эфира внезапно прорезался далекий, надрывный голос Валеры. Но говорил он не со мной. На заднем плане слитным, оглушительным эшелоном грохотали пулеметы, глухо ухали гранатометы и кричали люди:
— …второй сектор, держите насыпь!.. Отсекайте пехоту от оврага!.. Плиту не давать цеплять!..
— Валера! — заорал я в микрофон так, что в горле перехватило дыхание. — Валера, это Фёдор! Мы подорвались на проселке! Сидим в коробке, нас зажали!
В эфире на секунду повисла пауза, перебитая громовым разрывом прямо возле микрофона опера. Потом динамик захрипел прямо мне в ухо:
— Фёдор!.. Живы?! У нас тут ад, командир!.. Они не просто разведку пустили, это был отвлекающий удар!.. Нас штурмуют с трех сторон! Толпа прет, сотни полторы, не меньше! С броневиками, с тяжелыми пулеметами! Пытаются с ходу проломить ворота!.. Мы отбиваемся, но все расчеты связаны боем!..
Земля подо мной словно качнулась во второй раз.
Холодный, липкий ужас сдавил затылок.
Вот она - правда. Страшная, расчетливая правда войны. Никаких «случайных диверсантов». Нас выманили. Выманили командира и лучший экипаж с единственной тяжелой машиной на двух саперов и корявый фугас. Заперли здесь, связали боем, чтобы мы не смогли ударить в спину их штурмовой колонне. А сами в этот момент ломают стены нашего дома, где прячутся Таня, Настя, раненые и женщины.
— Шеф… — Серега с белым как мел лицом смотрел на меня снизу вверх. — Поселок штурмуют?..
— Заткнись, — процедил я сквозь зубы. — Держат поселок. Валера держит.
По броне снаружи с мерзким скрежетом полоснуло что-то тяжелое. Следом в разбитое смотровое окно командирской двери влетел увесистый кусок мерзлой глины, осыпав нас пылью.
— Эй, в броневике! — донесся из леса глумливый крик сквозь непрерывный треск выстрелов. — Вылезайте по одному, пока гранатами не закидали! Машина ваша в хлам, а живьем вы дороже стоите! Сдавайтесь! Холм ваш уже горит, некому за вами приехать!
— Слышь, орало! — прорычал Колян, вскидывая ствол к щели. — Хрен тебе по всей морде!
Он дал короткую очередь в сторону голоса. Из леса в ответ хлестнул пулемет - длинная, злая струя пуль ударила в край оконного проема, сбивая стружку с брони.
— Мужики, слушать меня, — я придвинулся к Коляну и Сереге, стараясь не смотреть на неподвижного Шурика. Говорить было трудно, в горле першило от дыма. — Сидеть здесь - верная смерть. Они сейчас подтянут гранатометы или зажигалками закидают. Ждать помощи от базы бессмысленно, там каждый ствол на счету. Прорываться будем сами.
— Как, командир? — Колян сплюнул кровь. — Двери в земле. Один верхний люк остался, да и тот заклинило.
— Ломом вышибем, — я ткнул пальцем в монтажку, пристегнутую хомутами к переборке. — Серега, помогай! План такой: отжимаем створку люка на ладонь. Колян, у тебя гранатометы целы?
— Два разовых тубуса под сиденьем, целые.
— Выставляешь гранатомет в щель. Бьешь по вспышкам - туда, где пулемет за деревьями окопался. Серега, сразу за выстрелом швыряешь в дым гранаты. Они ослепнут на пару секунд. В этот момент вышибаем люк настежь, вываливаемся наверх, занимаем круговую за корпусом машины. Длинный, ты страхуешь Саню. На себе потащим в канаву. Поняли?
— Поняли… — выдохнул Колян, сдирая чехол с гранатомета.
— На счет три. Наваливайся на монтажку! Раз… два… ТРИ!
Стальная лапа монтажки со скрежетом вошла в щель перекошенного прямоугольного люка на крыше броневика. Мы навалились вдвоем, срывая дыхание. Металл заскрежетал, сопротивляясь, и створка с глухим щелчком отошла вверх сантиметров на пятнадцать. В салон ворвался поток чистого, ледяного воздуха, смывая пороховую гарь.
Колян ловко просунул тубус гранатомета в образовавшийся проем:
— Готово! Ложись!
БУХ!
Реактивная струя вышибла остатки пыли, полыхнув назад огнем. Граната с шипением ушла в чащу, и через секунду метрах в шестидесяти от нас с треском взметнулся столб земли и щепок - прямо там, откуда строчил пулемет!
— Лови добавку! — крикнул Серега, швыряя в проем гранату.
Глухой взрыв разметал ветки. Огонь на миг затих.
— Выбивай люк! — скомандовал я, подставляя плечо под створку.
Колян первым рванулся вверх, перехватывая автомат, чтобы высунуться наружу и зафиксировать тяжелую крышку…
И в эту секунду из глубины леса сухо и хлестко щелкнул выстрел. Один-единственный. Работал снайпер.
БЗДЫНЬ!
Пуля ударила о край раскрытого люка, срикошетила вниз и с коротким, чавкающим звуком вошла Коляну прямо в горло!
Парень захлебнулся на полувдохе. Оружие со звоном выскользнуло из пальцев. Он судорожно, страшно захрипел, зажимая рану обеими руками, но темная кровь толчками, пенясь, брызнула сквозь пальцы, заливая мне грудь и рукава!
— Колян!.. — заорал Серега, хватая его за куртку.
Боец осел на колени, глаза его закатились. Тело забилось в короткой, жуткой судороге. Я упал рядом, вдавил пальцы ему в шею, пытаясь пережать рану, но горячая струя пробивала ладонь. Две секунды - и мышцы парня обмякли. Голова запрокинулась назад. Колян затих.
— Суки… — Серега сполз по стенке, прижимая больную руку к груди.
Мы снова были заперты. В мертвом железе, с погибшим товарищем и раненым Саней. Стрельба снаружи возобновилась с удвоенной силой - бандиты поняли наш маневр и теперь поливали приоткрытый люк сплошными очередями, не давая даже выставить ствол.
Надежда таяла с каждым ударом свинца о борт.
И вдруг сквозь этот гул донесся новый звук.
Тяжелый. Низкий. Дрожащий в самом воздухе.
Это был сытый, железный, утробный рев многолитрового дизеля тяжелой машины, идущей на пределе оборотов!
Земля задрожала. Со стороны старой переправы, ломая кусты и взметая веером брызги талой воды из лесного ручья, на дорогу на полной скорости вылетел угловатый, темно-серый «Волк»! За рулем через мутный триплекс угадывалась кряжистая фигура Дениса - он сидел, вцепившись в баранку мертвой хваткой, намертво вдавив педаль газа в пол.
— Наши!.. — истошно закричал Серега. — Шеф, «Волк» пришел!
На крыше машины в открытой пулеметной турели стоял Бугай!
Без шапки, в расстегнутом бронежилете, с оскаленным лицом здоровяк всем своим весом навалился на рукояти тяжелого крупнокалиберного пулемета!
ТУХ-ТУХ-ТУХ-ТУХ-ТУХ!
Тяжелый ствол рявкнул так, что заложило уши даже внутри нашего подбитого «Тигра»! Очередь толщиной в палец срезала ветви и березовые стволы, как сухую траву! Пули Бугая выворачивали мерзлый грунт пластами, разнося укрытия бандитов в щепки и ошметки. Денис не сбавлял ход - он бросил тяжелый броневик юзом, взрезая колесами глину, и встал боком, намертво перекрыв широким корпусом наш разбитый люк от огня из леса!
Дверь десантного отсека «Волка» распахнулась с грохотом.
Первой наружу, прямо под свист шальных пуль и скрежет рикошетов по броне, выскочила Света.
В накинутом поверх куртки медицинском разгрузочном жилете, без каски, светлые волосы спутались от ветра. Лицо ее было смертельно бледным, по щекам бежали дорожки от слез, но во взгляде не было метаний - только слепая, отчаянная решимость. В руках она мертвой хваткой сжимала брезентовую санитарную сумку.
Следом вывалился Денис, держа на изготовку короткий автомат и поливая опушку частыми одиночными:
— Выгребайте, мужики! Быстро! Держим сектор!
Света метнулась прямо к передней части завалившегося «Тигра» - туда, где меня зажало в кабине.
В глазах у нее на секунду мелькнул неподдельный женский ужас, когда она увидела темный, залитый копотью бок машины и меня в разбитом стекле. Она рухнула на колени в ледяную глину, протянула дрожащие руки, судорожно коснулась моих перепачканных пальцев, выдохнула сквозь зубы:
— Живой… Слава богу, живой…
— Назад! Назад, кому сказал! Куда под пули, дура! — крикнул Серёга, вылезая из «Тигра» и закрывая ее плечом от секущих ветки трасс. — Света, там Саня задыхается, Длинный кровью исходит!
Она не стала спорить. Всё поняла в одну долю секунды - профессиональное мгновенно взяло верх. Сжала мою ладонь на прощание и тихо, почти одними губами бросила:
— Потерпи, миленький… Сейчас парней вытащим, и я к тебе. Держись.
Подхватив сумку, она развернулась к десантному отсеку, переключаясь на тяжелораненых.
Бугай сверху поливал кусты длинными, оглушительными очередями, не давая врагу поднять головы:
— Получите, твари! Не уйдете, падлы!
Но диверсанты опомнились мгновенно. Поняв, что добыча уходит из капкана, они открыли бешеный огонь со всех стволов сразу. Воздух над просекой взвыл. Свинцовый ливень захлестнул оба броневика: пули с чудовищной частотой колотили по бортам «Волка», крошили кору сосен, обрушивая на нас град щепок. Осколки разбитого триплекса «Тигра» брызнули мне под ноги. Кто-то из бандитов подобрался ближе со стороны оврага - короткие, злые очереди щелкали буквально в сантиметрах от распахнутого люка, выбивая искры из заклепок!
Денис, пригнувшись под стальной козырек «Волка», подскочил к нашему люку, перекрывая автоматный вой:
— Давай раненых, Фёдор! Живо! Сейчас из гранатомета в бочину влепят!
Мы с Серёгой снизу, из темного чрева «Тигра», рванули наверх неподвижного Шурика. Пуля с сухим визгом цокнула о край люка прямо над пальцами Дениса - тот лишь глухо матюкнулся, перехватывая Саню за лямки разгрузки. Света мгновенно подхватила свисающую безвольную голову Сани, не давая шее запрокинуться:
— Осторожно, плечо разбито! В салон его, на пол!
Они втянули Шурика в десантный отсек. Света тут же упала на колени прямо в лужу грязной воды, битого стекла и стреляных гильз. По броне над ее головой барабанили пули, машина вздрагивала, но ее пальцы, несмотря на мелкую дрожь, действовали на удивление быстро и хладнокровно. Она зубами сорвала колпачок со шприц-тюбика с обезболивающим, всадила иглу Сане прямо через рукав в плечо, выдернула широкий пакет и начала туго забинтовывать рассеченный висок, зажимая хлещущую рану марлевой подушкой.
— Дышит! Ровно дышит! — перекрывая трескотню, крикнула она. — Денис, давай следующего!
Следом наверх вытолкнули Длинного. Парень стонал, едва не теряя сознание. Света одним движением вспорола ножницами его окровавленную штанину, наложила жгут выше раны на бедре, туго закрутила вороток и зафиксировала петлю:
— Потерпи, миленький, затянула, кровь остановилась!
— Коляна… шеф… Коляна забрать надо!.. — хрипло выдохнул Серёга, вцепившись здоровой рукой в окровавленную разгрузку затихшего парня на полу «Тигра». — Не оставим же мы его здесь этим псам на растерзание!..
— Не оставим, — сквозь зубы отрезал я, заталкивая накатившую слабость глубоко внутрь. — Своих не бросаем. Хватай за лямки под мышками!
Мы вцепились в тяжелое, обмякшее тело. Ребра под бинтами отозвались такой слепящей вспышкой, будто в грудину провернули раскаленный штырь, но я уперся сапогами в смятый борт и рванул Коляна вверх. Серёга помогал одной рукой, подвывая от боли в выбитой ключице.
Сверху по обшивке с новой силой застучали пули - стрелок из оврага пристрелялся по силуэту Дениса. Одна из пуль со звоном высекла искру прямо из пряжки на его плече.
— Принял! Подсаживайте! — Денис крякнул, наливаясь бурой жилкой на лбу, и одним могучим рывком выволок мертвого бойца на крышу «Тигра», тут же перекатив его через щель в распахнутую корму «Волка». Света подхватила тело за ноги, втягивая в проход между сиденьями и бережно укладывая поверх сложенных ящиков.
— Серёга, пошел! — я толкнул парня в спину.
Серёга выскочил наверх, где его сгреб Денис. Я перехватил автомат, подтянулся на содранных локтях, на мгновение задержавшись взглядом на раскуроченной кабине броневика, и перевалился через борт. Сзади, метрах в сорока за соснами, глухо ухнул взрыв - волна осыпала корму землей и мелкими ветками.
Денис с лязгом запечатал бронедверь «Волка», уронил тяжелый боевой засов и в два прыжка оказался на водительском кресле:
— Все внутри?! Держись, мать вашу!
Мотор взревел, взвыла раздатка. Тяжелая машина сорвалась с места, заложив крутой вираж и сшибая бампером молодой сосняк. Нас бросило на переборку, загремели пустые ящики. В борта всё еще зло хлестали пули уходящей засады, но броневик уже набирал ход, унося нас прочь от капкана.
Света, не обращая внимания на дикую болтанку и глухие удары подвески, тут же подползла ко мне на четвереньках. Руки ее были густо перепачканы кровью парней, куртка промокла, но в глазах горело упрямство:
— Теперь ты! Где зацепило?!
— Отстань, Света, живой я… — попытался отмахнуться я здоровой рукой, но голос предательски сорвался на сиплый хрип.
Она даже слушать не стала. Без церемоний рванула молнию моего бушлата, задрала изодранный свитер. Прямо под забинтованными ребрами, куда пришелся осколок лопнувшей обшивки, темнела рваная рана - кровь толчками сочилась наружу, пропитав штаны и пояс.
— «Живой он» … Дурак упрямый! — со слезами крикнула она, с силой прижимая к ране толстый марлевый тампон с перекисью.
От едкой боли я заскрежетал зубами, впечатавшись затылком в стальной борт. Света навалилась всем телом, быстро и туго обматывая мой торс эластичным бинтом, перехватывая витки через плечо. Дышала она мне прямо в шею - часто, прерывисто, и я чувствовал, как ее всю колотит от пережитого страха:
— Зачем вы поехали туда?.. Зачем?! Мы же слышали по рации, как вас подорвали!.. Я Валере сказала: если не пустит машину, пешком побегу! Денис спасибо, сразу прыгнул за руль, а Костик с нами… Терпи, Федя, крепко затяну, чтоб не кровил!
Бугай сверху отпустил раскаленные рукояти пулемета, захлопнул бронещиток турели и, тяжело дыша, спустился на пару ступенек в салон. Лицо здоровяка было перемазано сажей и пороховым нагаром, тельняшка на груди промокла от пота. Он оперся мускулистыми руками о спинку сиденья, окинул взглядом окровавленный салон, перевел дух и хрипло хохотнул, глядя на то, с какой отчаянной нежностью девчонка расправляет края повязки на моем боку:
— Фу-у-ух… Успели, кажись! А девка-то - чистый огонь! Не всякий мужик под пулями так сдюжит!
Я поморщился от того, как Света с силой зафиксировала узел бинта булавкой, и недоуменно покосился на пулеметчика:
— Ты о чем вообще, Костя?
— О ней, о ком еще! — Бугай понимающе, во всю ширь осклабился, подмигнув сидевшему за рулем Денису. — Ты бы видел, как она в поселке кипиш подняла, когда по рации про засаду прошло! Валера тормозить пытался, людей берег, а она чуть не с кулаками на него: «Там Федя! Едем, и всё! Не дадите броневик - пешком побегу!» Дэн за баранку, я за пулемет, а она прямо в кузов вниз головой! Была б у меня такая… Эх, командир, завидую я тебе белой завистью! За такого мужика любая бы в огонь полезла!
Света в этот момент вспыхнула до самых корней волос. Ее уши и шея мгновенно налились густой, пунцовой краской. Она сердито дернула край повязки, отвернулась, пряча пылающее лицо, и, не поднимая глаз, сердито буркнула в пол:
— Замолчи, Костя… Мелишь языком черт-те что … Затянула, Федя. Дыши ровнее, до лазарета дотерпишь.
Она торопливо сунула мне в пальцы пластиковую фляжку с водой:
— Пей. Маленькими глотками.
Я сделал два жадных глотка, смывая противный привкус гари и железа, и лишь устало мотнул гудящей головой. Нашли, черт побери, время и место языками чесать - вокруг стонут раненые, рядом лежит остывающий Колян, машина трясется на ухабах, а здоровый мужик сидит и скалит зубы про бабские сантименты. Понятное дело: девчонка испугалась, долг медика позвал, да и я все-таки командир гарнизона, на ком тут всё держится. Чего Бугай лыбится, как кот на масленицу, совершенно непонятно.
— Костя, прекращай хрень пороть, — прохрипел я, возвращая фляжку Свете. — Нашли время зубы сушить. Что там у стен творится?
— Ад там творится, шеф, — моментально посерьезнел Бугай, снова поднимаясь к турели. Вся дурашливость слетела с него в секунду. — С холма дым столбом валит. Пехота Хана к въездным плитам прижалась, фугас волокут. Слышишь, как лупят?
Я приник к узкой смотровой щели десантного отсека.
Подъем к нашему холму был как на ладони. Картина открывалась страшная.
Над Анклавом поднимался густой, черный хвост дыма - горела хозпостройка у внешнего периметра. Грохот боя стоял сплошной, тяжелой стеной: с наших вышек без перерыва полосовали пулеметы, со стороны нападавших по бетонным плитам непрерывно хлестали автоматные трассы. Внизу, метрах в ста от главных ворот, уже догорали два уазика боевиков, но десятки людей в темной одежде перебежками подбирались к насыпи, пытаясь закрепиться в мертвом пространстве под самыми плитами.
— Шеф! — крикнул Бугай сверху. — Они к въезду жмутся! Хотят плиту на воротах фугасом подорвать!
Я с трудом поднялся на ноги, превозмогая адскую стрельбу в ребрах, вцепился в поручень, передернул затвор автомата и посмотрел в напряженный затылок Дениса:
— Не тормози, Дэн! Врежемся прямо в их цепь с фланга! Дави на педальку!
— Держись кто за что может! — рявкнул Денис, наваливаясь всем корпусом на баранку.
Дизель «Волка» взвыл на предельной ноте, из-под шести ведущих колес веером полетели мерзлые комья глины вперемешку с колотым льдом. Броневик не просто пошел на таран - он буквально прыгнул с обочины проселка, перемахнул через неглубокий водоотводный кювет и по пологой дуге суходола понесся прямо в незащищенный левый фланг штурмующей цепи.
В салоне всё заходило ходуном.
Я едва успел вцепиться здоровой рукой в железный поручень у бортовой амбразуры. Рана на боку тут же отозвалась такой острой, выворачивающей вспышкой, что перед глазами поплыли багровые круги, а эластичный бинт под курткой мгновенно стал липким и горячим. Света, сбитая резким броском машины, упала на четвереньки, закрывая собой голову Шурика, и вжалась в рифленый пол между сиденьями.
— Серёга, заслонки к бою! — прохрипел я, отжимая тяжелую броневую задвижку узкой смотровой щели.
Серёга, багровея от боли в сломанной ключице, здоровой рукой рванул соседнюю створку и просунул наружу ствол автомата.
Картина у ворот разворачивалась перед нами за считаные секунды.
Нападавшие чувствовали себя полными хозяевами положения. Зажав гарнизон на стенах непрерывным свинцовым шквалом из ручных пулеметов и карабинов, они под прикрытием двух чадящих подбитых уазиков подтащили к основанию въездной плиты длинный брусок, набитый толовыми шашками. Четверо рослых головорезов в черных спецовках и кожаных куртках суетились у бетона, растягивая огнепроводный шнур. Еще пара десятков боевиков залегла за бетонными блоками недостроенной теплотрассы, поливая амбразуры нашей центральной башни, не давая бойцам Валеры даже высунуть нос.
Нашего появления с тыла они не ждали от слова «совсем».
Для них мы всё еще горели в раскуроченном «Тигре» на лесной дороге.
— Костя, по подрывникам! — заорал я в переговорное устройство. — Срежь их к чертовой матери!
Ответа не потребовалось.
ТУХ-ТУХ-ТУХ-ТУХ-ТУХ!
Тяжелый пулемет на турели ожил с такой яростью, что десятитонный «Волк» на всем скаку мелко задрожал всем корпусом. Бугай ударил не по площадям - он всадил длинную, густую очередь прямо в кучу пехоты у ворот.
Тяжелые пули разрывали мерзлую землю, выбивая метровые фонтаны глины и дробя силикатный кирпич в муку. Двоих подрывников буквально смело с насыпи - тела швырнуло на ржавую арматуру, разворотив бронежилеты в лохмотья. Оставшиеся бросили ящики с толом и в панике кинулись врассыпную, но Денис уже не сбавлял газ.
— Принимай посылку, суки! — взревел Дэн за рулем.
Броневик с глухим, чудовищным хрустом подмял под себя остов первого сожженного уазика. Сталь скрежетнула о сталь, тонкая жесть радиатора лопнула, словно фольга от шоколадки, осыпав капот снопом рыжих искр. «Волк» на секунду накренился, взревел мостами и, перемалывая колесами чужое железо, вырвался на оперативный простор прямо перед плитами.
— Огонь! — крикнул я Серёге и вдавил спуск своего автомата.
В узкую щель бойницы было видно, как боевики, залепившие откос канавы, в ужасе поворачивают головы на рев мотора. Короткие очереди в упор - три патрона, перенос, еще три. Гильзы с сухим звоном сыпались на стальной пол десантного отделения, щелкая по моим сапогам.
И ровно в этот миг ожили стены Анклава.
Валера с наблюдательного пункта на крыше замка мгновенно оценил обстановку. В небе с шипящим визгом распустилась красная сигнальная ракета - приказ на круговой шквальный огонь.
— Наши! — донесся сквозь гул мотора далекий, многоголосый рев со стены. — «Волк» зашел! Мочи козлов!
Оборона поселка превратилась в огненный ад.
Сверху, с высоты бетонного забора и чердачных амбразур, по неприкрытым спинам залегших бандитов ударили сразу четыре пулемета и десяток карабинов. Огневой мешок захлопнулся по всем законам военного ремесла. Те самые боевики, которые минуту назад методично готовились взорвать въезд, оказались зажаты между молотом и наковальней: сверху их вжимал в грязь гарнизон, а с фланга перемалывал тяжелый броневик.
Внезапно из-за остова бетонного коллектора выскочил темно-синий пикап с самодельной броневой рубкой в кузове. В кузове, яростно матерясь, крутил маховики крупнокалиберного ствола худощавый мужик в танковом шлемофоне.
Ствол вражеского пулемета начал медленно, неотвратимо опускаться на лобовое стекло «Волка». Дистанция - меньше сорока метров. Если он успеет положить очередь в упор - тяжелый металл прошьет наш радиатор и кабину насквозь.
— Дэн, вправо! — гаркнул я, срывая голос.
Но Денис даже не подумал уклоняться. Лицо нашего спокойного, рассудительного строителя налилось багровой, глухой яростью, зубы оскалились в волчьем оскале:
— Держись, пехота!.. Хрен ты у меня выстрелишь!..
Он навалился на педаль газа и выкрутил руль прямо наперерез пикапу.
БАБАХ!
Десятитонная туша броневика своим скошенным тяжелым кенгурятником на скорости около шестидесяти километров в час врезалась точно в среднюю стойку пикапа.
Звук был такой, словно тяжелый пресс сплющил жестяное ведро. Легкую японскую машину смяло пополам, вывернуло мост, а стрелка из кузова вышвырнуло наружу метров на десять - он кулем перелетел через капот и с глухим стуком впечатался в мерзлый грунт канавы. «Волк» протащил дымящиеся обломки еще метров пятнадцать, пока пикап окончательно не застрял под днищем, заклинив правое переднее колесо.
Мотор захлебнулся, дизель заглох.
В наступившей тишине салона было слышно только надсадное шипение пробитого радиатора и тяжелое дыхание Бугая, спустившегося из турели.
— Приехали, шеф, — Денис вытер тыльной стороной ладони пот со лба, оставив черную масляную полосу. — Колесо на обломках повисло. Больше не поедем.
— И не надо, — я передернул затвор, меняя опустевший рожок на последний полный. — Гляди вокруг.
Враг сломался.
Это не была регулярная армия, готовая стоять насмерть в безнадежном окружении. Это были наемники и бандиты, привыкшие безнаказанно давить слабых и грабить беззащитных. Потеряв треть ударной группы, лишившись тяжелого пикапа и подрывников, остатки штурмовиков Хана дрогнули.
Сначала один, бросив автомат в лужу, рванул через бурьян в сторону сосняка. Следом поднялись еще трое. Через двадцать секунд отступление превратилось в паническое, беспорядочное бегство. Люди в черных куртках бежали по раскисшему полю, вязли в глине, падали, отстреливались наугад через плечо. С наших стен их методично, расчетливо догоняли одиночные выстрелы - гарнизон не прощал пережитого страха.
Кто-то из бандитов за лесополосой пытался завести уцелевший микроавтобус, мотор взвыл, колеса забуксовали, но сверху со сторожевой вышки прилетел меткий выстрел из гранатомета - капот фургона взметнулся рыжим костром, похоронив последнюю надежду на организованный отход.
Стрельба начала затихать.
Очереди становились всё реже, превращаясь в редкие, глухие хлопки добивающих выстрелов где-то у дальней дренажной канавы. Над насыпью повис густой, едкий запах горелой резины, пороховой гари и паленого мяса.
— Откатились, гады… — просипел Серёга, привалившись здоровым плечом к переборке. — Побежали…
Сзади тихо зашевелился Саня. Он глухо застонал, веки его дрогнули, но глаз он так и не открыл - обезболивающее Светы держало его в глубоком, тяжелом забытьи. Света сидела рядом на коленях, ее руки, заляпанные кровью до самых рукавов, всё еще прижимали повязку к его виску. Она подняла на меня глаза - огромные, потемневшие от немого вопроса:
— Всё?.. Мы живы?..
— Живы, Света, — выдохнул я, чувствуя, как адреналин отступает, а на его место свинцовой волной накатывает дикая, пульсирующая боль во всем теле. Бок горел огнем, ребра ныли при каждом вдохе, в висках молотило железо. — Живы.
Сверху по стальной крыше «Волка» раздался мерный, условный стук деревянной палки.
Тук-тук-тук. Пауза. Тук.
Голос Валеры снаружи был хриплым, прокуренным и до предела уставшим:
— Фёдор! Живые есть внутри? Открывай, свои.
Денис с лязгом откинул тяжелый засов задней двери и распахнул створку наружу.
В салон хлынул морозный воздух, пахнущий порохом и талым снегом. На пороге стоял Валера. Камуфляж опера был посечен осколками кирпича, лицо в саже, на щеке темнел свежий глубокий порез от стекла, но в глазах застыло глухое, мрачное торжество. За его спиной стрела нашего верного автокрана уже со скрипом натягивала тросы, приподнимая многотонную железобетонную плиту над въездным створом.
— Выкарабкались, вояки, — выдохнул опер, бегло окинув взглядом лежащего без памяти Саню, перевязанного Серёгу и накрытое плащ-палаткой тело Коляна. Взгляд его на секунду дрогнул, челюсти сжались до желваков. — Коляна, значит, не уберегли…
— Не уберегли, — я с трудом перевалил ноги через край борта, опираясь на плечо подоспевшего Бугая. Земля под ногами опасно качнулась. — Но остальных вытащили. Что на холме, Валера?
Опер тяжело оперся на свою дубовую палку и посмотрел в сторону догорающей хозпостройки у забора:
— Отбились, Фёдор. Но цена… Пошли в лазарет. Татьяна там с ума сходит. Разговор будет тяжелый.
Мерзлая глина под ногами была скользкой от сукровицы и талого снега.
Каждый шаг от «Волка» к распахнутым воротам давался через силу. Ребра стянуло так, словно грудную клетку зажали в кузнечные тиски, а разорванный бок пульсировал тяжелой, горячей болью, пропитывая повязку Светы. Воздух над холмом стоял серый, горький. Пахло пороховой гарью, горелой резиной от сожженных уазиков и тем самым мерзким, сладковато-тошнотворным духом паленого мяса, от которого к горлу подкатывала сухая рвота.
Поселок замолчал.
Эта внезапная тишина после полутора часов сплошного грохота давила на уши сильнее любой канонады. Слышно было только, как в обугленном остове хозпостройки с треском лопается шифер, да где-то у жилых домов надрывно, тонко воет собака.
По склону уже двигались наши зачистные тройки.
Мужики шли молча, с автоматами на изготовку, стволами вниз. Никто не ликовал. Никто не орал «ура» и не бросал шапки в воздух. Лица у всех были черные от копоти, глаза - пустые, остекленевшие. Любой труп боевика на земле сначала тыкали дулом, проверяя, не притаилась ли под курткой граната. Если кто-то из нападавших еще хрипел в канаве, следом раздавался короткий, глухой хлопок одиночного выстрела - добивали без лишних слов и жалости.
— Сюда их волоките, к оврагу! — хрипел у въезда Денис. Рукава его куртки были закатаны, на лбу чернела полоса мазута. — В кучу валите, соляркой зальем! Холеры нам тут еще не хватало!
Я остановился у бетонной плиты ворот, тяжело привалившись здоровым плечом к шершавому камню.
Сзади Бугай и двое подоспевших бойцов выгружали из «Волка» носилки. Сначала вынесли Саню. Напарник был бледен, как полотно, голова запрокинута, изо рта при каждом вздохе вылетали мелкие кровавые пузыри. Света шла рядом, держа над ним самодельный штатив с капельницей, перепачканная чужой кровью с ног до головы, с растрепанными волосами и плотно сжатыми, побелевшими губами.
Следом Денис и Серёга бережно, без спешки вынесли Коляна, завернутого в серую брезентовую плащ-палатку.
— Куда его?.. — сипло спросил Серёга, прижимая больную руку.
— К сараю пока, — глухо отозвался Валера, хромая рядом и опираясь на палку. — Там все наши лежат. Потом по-человечески похороним.
Слово «все» резануло меня по животу хлеще осколка. Я повернул голову к оператору:
— Сколько, Валера?
Опер не ответил. Лишь скрипнул зубами, желваки на его заросших щеках вздулись буграми, и он молча кивнул в сторону замка:
— Сам посмотри. Иди в лазарет, командир. Тебе тоже шиться надо.
Подвал замка встретил гулом вентилятора и удушливым запахом спирта, карболки и свежей крови.
Здесь кипел настоящий филиал преисподней.
На кирпичном полу стояли оцинкованные ведра, до краев наполненные алыми бинтами, обрезками одежды и разорванными бронежилетами. На деревянных лавках и наскоро сбитых топчанах лежали раненые. Кто-то глухо, надсадно стонал, закусив зубами край матраса, кто-то метался в бреду, а молодой парень из дозора у стены просто сидел на корточках, раскачиваясь взад-вперед и держась за разбитую голову, глядя в одну точку остекленевшими глазами. Девчонки из поселка - те самые, что еще неделю назад спорили на кухне из-за крупы - носились между койками со жгутами, тазами и ножницами, молча, со слезами на глазах, смывая кровь с чужих растерзанных тел.
В центре операционной зоны, под яркой строительной светодиодной лампой, стоял операционный стол.
Татьяна.
На ней был клеенчатый фартук, залитый бурыми пятнами. Рукава хирургической куртки закатаны выше локтей, тонкие предплечья покрыты засохшей коркой. Она зашивала плечо какому-то бойцу. Игла в ее руке мелькала с пугающей, механической точностью: прокол, захват, узел, щелчок ножниц. Ни единого лишнего движения. Лицо - застывшая маска из гипса, только на виске билась синяя, напряженная жилка.
Когда мы внесли носилки с Саней, она даже не повернулась сразу. Лишь закончила шов, бросила иглодержатель в металлический лоток с противным жестяным звоном и только тогда подняла тяжелый, свинцовый взгляд.
Увидела Шурика.
Глаза ее на мгновение дрогнули, зрачки расширились. Она сорвала окровавленные перчатки, швырнула их в ведро и шагнула к носилкам:
— Сюда его! Живо, на свободный стол! Света, второй зажим и плазму! Быстро!
Девчонка метнулась к шкафу, звеня стеклом ампул.
Я подошел ближе, держась за край деревянной перегородки, чувствуя, как силы окончательно уходят из ног, уступая место ледяной дрожи.
— Тань… — выдохнул я через силу. — Жить будет?
Татьяна не ответила. Ее пальцы уже ощупывали висок Сани, проверяли зрачки, резали одежду на перебитом плече.
— Черепно-мозговая тяжелая, — отрывисто, сухо бросила она, не глядя на меня. — Осколок кости вдавил оболочку. Плечо раздроблено в крошево, подключичная вена чудом не ушла. Если успею снять гематому - выкарабкается. Отойди, Фёдор. Не мешай.
Она взяла скальпель. Рука ее была твердой, как сталь.
Я отступил на шаг. Горло перехватило так, что нельзя было вздохнуть. Рядом на лавке лежали двое наших парней - лица накрыты пропивавшимися кровью простынями. Из-под ткани бессильно свисали огрубевшие, мозолистые руки. Руки мужиков, которые вчера таскали гравий на насыпь, ругались из-за лопат и спорили, чья очередь топить баню.
— Таня… — я снова позвал ее, боясь услышать ответ. — Сколько наших?..
Она на секунду замерла со скальпелем в руке. Не повернулась. Лишь плечи под тонкой тканью халата мелко, едва заметно дернулись, и голос прозвучал так тихо, что едва перекрыл стоны раненых:
— Двенадцать, Федя. Двенадцать насмерть. Восемь тяжелых. Двое до утра вряд ли дотянут…
Каждое число падало в сознание, как тяжелый могильный камень.
Двенадцать.
 Те, на ком держалась стройка, караулы, охрана периметра. Колян, Мишка с лесопилки, двое парней из дальнего дозора, седой дед Матвей, который вызвался подносить патроны на крышу… Их больше не было. Не было тех, с кем мы еще утром делили хлеб и радовались весеннему солнцу.
— А чужих? — глухо выдавил я.
— А чужих никто не считал, — Татьяна резко выдохнула, всаживая расширитель в рану на голове Сани. — Тьма их там в канаве лежит. Плевать мне на чужих. Мне своих латать нечем. Света, салфетки!
Я понял, что больше здесь не нужен. Я только занимал место, мешал и дышал чужой болью.
Развернулся и на ватных, подгибающихся ногах поплелся к выходу. Света на секунду оторвалась от стола, в глазах ее блеснули слезы, она хотела броситься за мной, но Татьяна рявкнула так, что зазвенели флаконы:
— Стоять, Света! Держать зажим!
Девчонка опустила голову и осталась у стола.
Я выбрался по каменным ступеням наверх.
Вечерний морозный воздух ударил в лицо, остужая горящий лоб. Солнце уже коснулось вершин дальних сосен, заливая горизонт густым, тревожным багрянцем. Небо казалось вымазанным в сырой крови.
У главных ворот над оврагом поднимался жирный, черномазый столб дыма - Денис с мужиками подожгли облитую соляркой кучу тел нападавших. Пламя гудело жадно, трещало, пожирая тряпье и плоть, поднимая в вечернее небо хлопья черной сажи. Запах стоял такой, что дышать приходилось через рукав куртки.
Я доковылял до деревянного штакетника у края площадки и буквально рухнул на колени прямо в талый, перемешанный с глиной снег.
Сил стоять не осталось. Оперся спиной о забор, запрокинул голову к темнеющему небу и закрыл глаза.
Все тело ныло сплошной, тяжелой, тупой мукой. Сбитые ребра, разорванный бок, выбитое плечо — всё это смешалось в одну пульсирующую точку. Но физическая боль была ерундой по сравнению с той ледяной, мертвой пустотой, которая навалилась на грудь.
Мы победили. Мы удержали холм, сожгли технику Хана, вытащили раненых и заставили врага бежать в панике.
Но вкуса победы не было. Был только вкус меди во рту, запах паленой плоти над головой и двенадцать свежих могил, которые завтра придется долбить ломами в мерзлой сибирской земле.
Детство кончилось. Игра в «уютную крепость» и автономное выживание сгорела сегодня вместе с хозпостройкой у забора.
Хан вернется. Обязательно вернется — злой, раненый, потерявший людей, но не сломленный. И в следующий раз он придет не щупать нас разведкой, а выжигать дотла.
Я нащупал в кармане смятую пачку сигарет, достал одну - переломанную пополам. Чиркнул зажигалкой дрожащими, черными от пороха пальцами. Огонек вспыхнул, осветив оскаленный остов сожженного пикапа внизу у ворот.
Затянулся горьким дымом до самого дна легких.
Война только начиналась.

ГЛАВА 13

Сознание возвращалось тяжело, рывками, сквозь липкую, мутную муть наркотического дурмана.
Первым делом прорезался слух. В ушах больше не стоял сплошной железный звон боя - было тихо, непривычно и пусто, лишь мерно, как маятник часов, за стеклом шлепала весенняя капель: кап… кап… кап… Потом вернулись запахи. Воздух вокруг был пропитан едкой, удушливой смесью камфоры, хлорки, сухого застарелого табака и того самого тошнотворного, приторно-сладковатого духа горелого мяса, который въелся в волосы и кожу, казалось, до самого основания черепа.
Я попробовал шевельнуться, чтобы размять затекшую шею.
Слепящий прострел в ребрах и разорванном боку ударил с такой яростью, будто в забинтованное тело со всего размаха всадили ржавые кузнечные клещи. Воздух с сипом вырвался из легких, зубы лязгнули, а по вискам мгновенно покатился холодный, липкий пот.
— Твою ж мать… — простонал я, с трудом разлепляя отекшие веки.
Перед глазами поплыл дощатый темный потолок с массивной матицей. Низкий диванчик. На бревенчатой стене - старая выцветшая карта района, пробитая в двух местах еще во время осенней обустройки. Кабинет на втором этаже дома отчима.
Рядом послышался суетливый шорох. На пылающий лоб легло что-то живое, прохладное и влажное.
— Тихо, тихо, лежи… Не дергайся ты, ради всего святого, — раздался тихий, до предела измотанный женский голос.
Я с усилием повернул гудящую голову.
Возле изголовья на низком деревянном табурете сидела Света. Лицо серое, осунувшееся, под зелеными глазами залегли темные, почти сизые круги. Светлые волосы растрепались и неряшливыми прядями прилипли к вискам. На коленях она держала побитую эмалированную миску с мутноватой водой, а в тонких, покрасневших от холода пальцах сжимала влажную марлевую салфетку.
— Где я?.. — хрипло, содрав пересохшую глотку, выдавил я. Голос прозвучал чужим, старческим и надтреснутым. — Что ты тут… делаешь?
Света посмотрела на меня долгим, растерянным взглядом, и в уголках ее потрескавшихся губ дрогнула горькая, вымученная усмешка:
— Где ты?.. Дома ты, Федя. В кабинете на диване лежишь. А я дежурю… Ты что, совсем ничего не помнишь?
Я нахмурился, чувствуя, как в затылке наливается свинцовая тяжесть. Последнее, что удерживала память перед этим липким провалом - хмурое небо, забор у лазарета, черный хвост дыма над оврагом и сломанная пополам сигарета, которую я пытался прикурить дрожащими пальцами.
— Не помню, — процедил я сквозь зубы. — Я на улице стоял. Курил.
— Покурил, ага… — она тяжело вздохнула, осторожно промокая марлей мой горящий висок. — Ты у забора прямо на колени осел, а потом лицом в мерзлую глину повалился. Тебя адреналин держал, пока броневики таранили да по беспредельщикам стреляли, а как стрельба стихла - всё, организм кончился. Кровь из бока так хлестала, что штаны до колен набухли, временная повязка насквозь промокла. Тебя Костик на руках в лазарет приволок, перепуганный насмерть. Татьяна как увидела - аж закричала: «Куда этого смертника на мороз понесло?! На стол его! Лидокаин, живо!»
Света сглотнула, глаза ее подозрительно блеснули влагой:
— Там же ад внизу творился, Федя… Раненые на полу стонут, кровь ведрами выносят, а Таня тебе наживую края раны стягивает. Ребро треснувшее сместилось, осколок обшивки глубоко сидел, едва артерию не задел. Она зашила, обезбола тебе двойную дозу всадила и говорит: «Тащите его наверх, в кабинет. В лазарете мест нет, тут тяжелые умирают, нечего ему тут делать». Мы с Денисом тебя сюда на одеяле заволокли. Ты всю ночь метался, бредил, температурил под сорок… Я повязки меняла, воду подавала, сидела рядом. Боялась, что загнешься до рассвета.
С каждым ее словом перед глазами с пугающей, кинематографической четкостью всплывали куски вчерашней бойни.
Вот земля взрывается белым пламенем под левым колесом «Тигра». Штопор. Удар в тополь. Смертная вонь горелого железа. Хрип рыжего Коляна, зажимающего разорванное горло, из которого пенится алая кровь. Потом дикий, звериный рев пулемета Бугая, летящий юзом «Волк», таран синего пикапа, сминаемого десятитонным корпусом в жестяную лепешку…
И главное. То, что стояло в горле комом раскаленного чугуна.
Двенадцать гробов. Двенадцать мужиков гарнизона, накрытых плащ-палатками у стены сарая. И две девчонки. Две молодые девчонки из тех, что еще вчера смеялись на кухне, а во время штурма, когда бандиты потащили к воротам тол с фугасом, выскочили на насыпь таскать цинки с патронами и попали под шквальный веер крупнокалиберной очереди.
Четырнадцать трупов. Четырнадцать жизней, за которые отвечал я. Один единственный человек.
Челюсти свело с такой яростной силой, что в тишине комнаты явственно раздался сухой, скрипучий скрежет эмали. Зубы крошились от дикого, нечеловеческого напряжения. В груди всё закипело черной, слепой ненавистью к самому себе.
«Стратег хренов… Воевода комнатный… Повелся на старый уазик, бросил оборону, выкатился в чистое поле, как первогодка под пулеметы… Подставил людей! Положил пацанов! Девчонок под свинец подставил!»
Злость искала выхода. Она бурлила, жгла внутренности, требуя разорвать кого-то на куски. А рядом сидела Света - с этой своей бабьей заботой, с мокрой тряпкой, с влажными глазами, полными жалости.
Жалости! Ко мне!
— Дай встать, — глухо, страшно просипел я, сдирая с груди одеяло.
— Куда?! — Света испуганно вскинула руки, пытаясь удержать меня за плечи. — Федя, с ума сошел?! Швы свежие, разойдутся! Татьяна велела лежать неподвижно! Я тебе супчик принесла, бульон горячий…
— Пошла вон, — прохрипел я, отталкивая ее слабые ладони.
— Что?.. — она замерла, не веря своим ушам.
— Пошла вон, кому сказал! — сорвался я на бешеный, хриплый лай, выплескивая всю скопившуюся ярость на девчонку. — Заняться нечем?! Развела тут богадельню, сиделка хренова! Сюси-пуси, бульончики, компрессики! Ты на кого смотришь, дура?! Мне твоя жалость в горло не лезет! Исчезни с глаз! Убирайся!
Света отшатнулась так, словно я ударил ее по лицу сапогом. Миска на ее коленях накренилась, мутная холодная вода с плеском выплеснулась на доски пола и ее штаны, но она даже не вздрогнула. Ее лицо в секунду побелело, сделавшись почти прозрачным. Губы мелко задрожали, а в зеленых глазах плеснула такая жгучая, смертельная обида, смешанная с презрением, что меня самого обожгло холодом.
— Сам пошел!.. — задыхаясь от слез, выкрикнула она, и губы ее задрожали. — Чурбан неотесанный! Сапог ты… сапог кирзовый, пустой внутри! Я тут над каждым твоим вздохом… рубаху кровью твоей залила, пальцев не чувствую, а он… «Исчезни»?! Да пожалуйста! Сиди тут один, злись на весь белый свет, воюй сам с собой! Кому ты только такой нужен, дикарь слепой!..
Она вскочила на ноги, пнула ногой пустую миску, покатившуюся с жестяным грохотом по полу, и вылетела в коридор. Дверь захлопнулась с такой чудовищной силой, что с бревенчатых стыков посыпалась сухая конопать.
Я остался один.
Дыхание вырывалось из груди рваными, клокочущими толчками. Правый бок пробило огнем, повязка под свитером моментально набухла чем-то горячим и липким - шов все-таки разошелся. Стыд за содеянное ударил под дых мгновенно, следом за яростью, но упрямая гордыня и черная меланхолия задавили раскаяние на корню.
Стиснув зубы так, что в ушах зазвенело, я спустил босые ноги на ледяной пол. Комната опасно покачнулась, поплыла серыми кругами. Превозмогая дурноту, держась за стену и оставляя на побелке грязные отпечатки пальцев, я доковылял до двери. Пальцы нашарили тяжелую кованую ручку засова.
ЛЯЗГ!
Толстая железная полоса со скрежетом вошла в стальную скобу на косяке. Намертво.
Я сполз по деревянному полотну вниз, сев прямо на доски спиной к двери и подтянув колени к груди. В полумраке зашторенного кабинета было нечем дышать. На придиванном столике лежала начатая пачка сигарет и простая одноразовая зажигалка. Пальцы дрожали мелкой, предательской дрожью. Колесико прокручивалось вхолостую раз за разом, высекая лишь снопы холодных искр, пока наконец желтый лепесток пламени не лизнул смятый табачный край.
Я затянулся до самого донышка легких. Горький дым обжег нёбо, заставив закашляться, отчего бок снова прострелило острой судорогой.
«Правильно сделал, — глухо нашептывал внутренний голос. — Нечего ей здесь делать. Никому здесь делать нечего. Ты всех под монастырь подвел. Четырнадцать гробов. Из-за твоей тупой спеси. Сиди и не высовывайся, Мономах. Воевода без войска».
Снаружи, на лестнице, послышались тяжелые, неровные шаги.
Один шаг глухой, шаркающий, второй - с четким, сухим деревянным перестуком.
Валера.
Старый опер поднялся на площадку второго этажа, подошел к запертой двери и остановился. Несколько секунд стояла тишина, нарушаемая только его тяжелым одышливым дыханием. Затем нижний торец его дубовой суковатой палки с размаху, резко врезался в сосновое полотно прямо над моей головой.
БУМ! БУМ! БУМ!
— Фёдор, — донесся глухой, прокуренный до смолы бас. — Дверь открой! Поговорить надо!
Я сидел неподвижно, не шевелясь и глядя на тонкую струйку серого дыма, поднимающуюся от тлеющей сигареты.
— Слышишь меня, командир? — в голосе Валеры не было и тени сочувствия, только жесткая, въевшаяся в подкорку армейская строгость. — Не валяй ваньку, открывай. Разговор есть.
— Уйди, Валера, — просипел я сквозь запертое дерево. — Нет меня. Ни для кого.
За дверью на секунду стало тихо. Потом послышался скрип половиц — охотник тяжело перенес вес на здоровую ногу и навалился плечом на косяк.
А в следующее мгновение воздух разорвал оглушительный треск!
БАМ!
Валера даже не стал больше стучать палкой. Он вбил подошву тяжелого армейского берца точно под замок, вложив в удар всю массу своего жилистого тела. Кованый засов с визгом вывернуло из сухой древесины, щепки брызнули веером во все стороны, и створка с грохотом распахнулась настежь, ударившись о бревенчатую стену кабинета!
На пороге стоял опер. Глаза из-под насупленных бровей буравили меня с такой яростью, будто перед ним сидел не товарищ, а пленный диверсант, пойманный на месте преступления. Лицо его в саже и запекшейся крови казалось вырубленным из гранита. Он сделал тяжелый, скрипучий шаг внутрь комнаты, опёрся обеими руками на свою дубовую суковатую палку и сверху вниз вперился в меня взглядом:
— Ты в прятки со мной вздумал играть, Мономах?! Думаешь, один такой тонкий и ранимый на свете выискался?! Заперся он, поглядите на него! Царь в печали, холопы виноваты!
Я дернулся было подняться с пола, оскалив зубы от вспышки боли в разорванном боку, но Валера даже рта мне раскрыть не дал. Он подался вперед, чеканя каждое слово так, словно вбивал гвозди в крышку гроба:
— Заткни пасть и слушай сюда, командир! Ты думал, война — это парадный марш под оркестр, где наши всегда в белом, а враги штабелями падают от одного твоего грозного вида?! Хрен тебе по всей морде! На войне людей рвет на куски! На войне пацанам кишки наружу выворачивает, а девчонки под пулями кровью харкают, потому что свинец не разбирает, кто тут повар, а кто стрелок! Я на Кавказе пацанов-срочников взводами хоронил, когда колонны с трех сторон в ущелье жгли! Видел я таких командиров, как ты сейчас: сядут в угол, глазки остекленеют, губки дрожат - «ой, я людей погубил, ой, я не уберег, убейте меня, грешного»! Знаешь, что с такими ротами дальше происходило?! Их через сутки под ноль вырезали, прямо в палатках спящими горло резали! Потому что враг сопли не вытирает, враг смотрит, где слабина пошла!
В висках у меня заломило от бешеного прилива крови. Горький дым окурка застрял в горле, но слова старого волка начали пробивать тупую броню моего ступора. Медленно, по капле, до сознания начало доходить то, от чего я трусливо бежал последние часы. Не себя я оплакивал, не павших. Я просто испугался той чудовищной, неподъемной тяжести, которую сам же добровольно взвалил на свои плечи.
Валера тяжело перевел дыхание, желваки на его щеках ходили ходуном:
— Ты сейчас не о мертвых печешься, Федя. Ты свою драгоценную шкуру от вины прячешь! Тебе проще запереться за деревяшкой, упиваться своей жалостью и срывать злость на девчонке, которая за тобой под пули полезла, чем выйти во двор и посмотреть людям в глаза! А на поселке забор с востока на честном слове держится! Ворота искорежены! В дальнем подвале пять волков Хана сидят на цепях - живые, битые, ждут допроса! И каждый человек на холме - от бабы на кухне до пацана на вышке - сейчас смотрит на эту гребаную дверь и ждет, что скажет командир! Если они увидят, что ты сломался, всё посыплется к чертовой матери за полдня. Начнется паника, грызня, и когда Хан подтянет свежие резервы, нас тут тепленькими возьмут и на ремни порежут!
На площадке за разбитой дверью послышались торопливые шаги.
В проем заглянул Денис - в замасленном ватнике, с копотью на скулах и с большой эмалированной кружкой в руках, от которой валил густой, пахучий пар лесных трав и меда. Следом за ним бесшумно появился Иваныч в своем неизменном сером шерстяном кардигане. Профессор поправил очки на переносице, бегло окинул взглядом выбитый засов, разбросанные по полу щепки и остановил на мне тяжелый, внимательный взгляд.
Валера замолчал. Оглянулся на вошедших, тяжело выдохнул через ноздри и снова повернулся ко мне. В его глазах уже не было бешенства - осталась только бездонная, выматывающая душу усталость старого солдата.
— Думай, командир, — уже глухо, но с железной вескостью произнес опер. — Думай крепко. И помни: мы с тобой до самого конца. Но только пока ты стоишь на ногах.
Он резко развернулся на здоровой ноге, стукнул дубовой палкой по порогу и, хромая, зашагал вниз по лестнице, оставляя за собой запах пороха, табака и сырого весеннего ветра.
Денис с Иванычем проводили его взглядом и шагнули в комнату, переступая через обломки замка.
— На вот, глотни, — Денис протянул мне кружку. — Света на кухне заварила. Сама не пошла, сидит ревет, картошку чистит. Пей, говорю, горячее. Попустит малость.
Я взял кружку. Теплый металл приятно обжег онемевшие пальцы. Сделал глоток - терпкий, сладковатый отвар прокатился по гортани, смывая въевшийся привкус пепла и крови.
— Ну чего застыли? — глухо бросил я, отходя назад к подоконнику и чувствуя, как немеет ноющий бок. — Заходите, коли пришли.
Денис шагнул внутрь, окинул взглядом валяющуюся перевернутую миску, раздавленный окурок на полу, покачал головой, но промолчал. Опустился на край деревянной скамьи, положив пудовые кулаки на колени:
— Валера нам сказал. Будто ты тут в отказ пошел. Брось, Федя.
— Двенадцать мужиков, Дэн, — я посмотрел ему прямо в глаза. — И две девчонки. Четырнадцать человек. Из-за моего дурного наскока на лесную дорогу.
— Моего наскока, — ровно, без тени сомнения перебил Денис. — Я за баранкой «Волка» сидел. Я его юзом пустил, я на пикап попер. И Саниного наскока - он газ давил. Мы все там были. Только ты одно пойми, головой своей подумай: если б ты тогда их инженерную группу у путепровода не шуганул - они б дорогу фугасами перепахали. Мы б с холма не вылезли! А Хан бы спокойно встал в зеленке и из тяжелых пулеметов и гранатометов наш забор по кирпичику разобрал. Нас бы прямо в домах пожег! Всех до единого!
Он подался вперед, и его серые глаза на чумазом лице сверкнули упрямой силой:
— Мы за тобой пошли не потому, что ты безгрешный бог на небесах. Мы пошли, потому что ты, когда кругом все в штаны наложили, взял топор и пошел строить. Ты стену поднял. Ты порядок навел. Да, огребли мы вчера по морде. Сильно огребли, до юшки. Но ворота удержали! Банду Хана раскатали так, что они трупы по канавам побросали и драпали до самого города! Поселок живой, понимаешь ты это?! А павших мужиков и девчат хоронить надо по-людски. Мужики вон капище обустраивают, лиственницу пилят, костер складывают, а искру без тебя никто не высечет. Не имеют права.
— В теории сложных систем, дорогой Фёдор, — тихо заговорил Иваныч, снимая очки и протирая стекла краем рукава, — любое резкое воздействие внешней среды называется критическим стресс-тестом. Наше сообщество этот тест прошло. С потерями, с колоссальным уроном, но структурная целостность ядра сохранилась. И сейчас самое страшное, что может произойти — это потеря субъекта управления. Если лидер замыкается в собственной рефлексии, энтропия внутри системы начинает расти лавинообразно. Проще говоря - начнется смута.
— Хватит науки, Иваныч, — я устало потер переносицу. Голова раскалывалась, но тупая безысходность внутри начала уступать место холодной, жесткой решимости.
— Это не наука, это закон выживания популяции, — профессор надел очки и посмотрел на меня с неожиданной теплотой. — Выпейте отвар. Приведите себя в порядок. Спускайтесь вниз. Вас ждут живые, Фёдор. А мертвым… мертвым мы отдадим долг через час.
Денис тяжело поднялся, хлопнул меня по здоровому плечу своей тяжеленной, пропахшей гарью ладонью:
— Давай, командир. Выходи. Не хорони себя раньше времени.
Они вышли, притворив расщепленную, больше не запирающуюся дверь.
Я залпом допил остатки горячего отвара, подошел к фаянсовому умывальнику в углу комнаты и до упора повернул латунный вентиль.
Ледяная струя ударила в ладони, обожгла кожу. Я с размаху плеснул водой в лицо - раз, другой, третий! Холод заставил судорожно втянуть воздух сквозь стиснутые зубы, смывая серую пыль, копоть и выбивая из головы последние остатки наркотического тумана. Оцепенение наконец отступило, оставив лишь тяжелую, жесткую ясность.
Я уперся мокрыми ладонями в края раковины и поднял голову к узкому осколку зеркала на бревенчатой стене.
Физиономия оттуда глядела под стать вчерашнему бою: землистая кожа, темные провалы под запавшими глазами, перебитая в лобовом таране переносица и жесткая черная щетина, густо перемешанная с сажей. Под ребрами противно, нудно дергало. Повязка, наложенная ночью Светой, уже набухла бурым пятном - пока Валера с треском выносил дверь, а я дергался на полу, свежие швы не выдержали рывка.
— Ну и чего застыл, любуешься? — раздался от разбитого дверного проема резкий, сухой голос.
Я вздрогнул и повернул голову.
В комнату, переступая через расщепленные щепки выбитого косяка, шагнула Татьяна. Ее строгий медицинский халат поверх шерстяного свитера был измят, полы посечены, а рукава закатаны выше локтей. Под серо-зелеными глазами залегла тяжелая, свинцовая синева - она провела на ногах в операционной почти сутки, вырывая жизни мужиков из когтей старухи с косой. В левой руке Таня держала почкообразный эмалированный лоток, где позвякивали зажимы, ножницы и темная склянка со спиртом.
— Садись на диван, — велела она, даже не глядя на валяющийся под ногами засов. — Рубаху задери.
Я молча проковылял к дивану, откинулся на спинку и стянул через голову край плотного свитера.
Татьяна подошла вплотную, щелкнула изогнутыми ножницами, без церемоний распарывая окровавленные слои марли. Прохладный воздух кабинета немедленно лизнул вскрытую рану. Таня присела на корточки, ее тонкие, длинные пальцы в тонких перчатках осторожно, но жестко прошлись вдоль ребер. Боль шибанула в висок с такой силой, что я невольно зашипел сквозь зубы, вцепившись пальцами в край лавки.
— Потерпишь, не барышня, — отрезала она, смачивая спиртом тугой ватный тампон. — Два крайних шва лопнули. Дренажная трубка накренилась. Ты чем тут с утра занимался, воевода? Стены таранил?
— С Валерой разговаривали, — глухо выдавил я, глядя в пол между своими сапогами.
— Разговаривали они… Два олуха царя небесного. Один на своей суковатой палке скачет, второй с распоротым боком дурью мается. — Она с силой прижала спиртовой тампон к развороченным краям. Обожгло так, словно под кожу плеснули кипящего масла, но Таня даже глазом не моргнула. Ловко, с механической точностью полевого хирурга, она сменила салфетки и принялась туго стягивать мне ребра широким эластичным бинтом. — Ты Свете что наговорил, Федя?
Я отвел взгляд, чувствуя, как уши и щеки заливает запоздалый, жгучий стыд.
— Сорвался, Тань. Накатило… В глазах темно было.
— Темно ему было! — Татьяна с силой натянула бинт, заставив меня прикусить губу. — Девчонка почти двое суток не присела! Сначала в «Волке» под пулеметным ливнем тебе бочину зажимала, пока пули об броню щелкали! Потом в лазарете мне ведра с кровью выносила и инструменты подавала, пока мы бойцов штопали! А как тебя на второй этаж заволокли - села у твоей койки и сидела, пока ты в бреду зубами скрежетал! Бульон на плите караулила, компрессы меняла, дышать над тобой боялась! А ты очухался и сапогом ее под зад?! «Исчезни с глаз»?!
Она завязала тугой узел, щелкнула ножницами, обрезая излишек ленты, и поднялась во весь свой высокий рост, скрестив руки на груди в своей привычной позе:
— Дурак ты, Федя. Хоть и командир, а слепой, как крот в норе. Девчонка в тебя втрескалась по самые уши, в рот тебе заглядывает, а ты на нее волком рычишь только потому, что тебе перед мертвыми неловко!
— А мне не должно быть неловко?! — взорвался я, вскидывая голову. В горле заклокотала злая, горячая горечь. — Четырнадцать гробов, Таня! Четырнадцать! Двенадцать мужиков в сарае под брезентом лежат! И девчонки… Зачем вы девчат на стену пустили?! Какого черта они под пулями забыли?!
Лицо Татьяны в одну секунду заледенело. Взгляд серых глаз стал колючим и твердым, как закаленная хирургическая сталь:
— А ты бы сам попробовал их в подвале запереть, Атаман! — сдавленно, почти без звука, но с такой лютой яростью бросила она мне в лицо, что слова зазвенели в тишине. — Когда ваш «Тигр» подорвали на дороге! Когда связь отрубилась, а к главным воротам поперла сотня отморозков с фугасом наперевес! Ты думаешь, бабы глупее тебя?! Они прекрасно понимали: если бандиты ворвутся во внутрь, через пять минут всех, кто остался, перережут как скот в загоне! Мужиков на парапете косило свинцом, пулеметы захлебывались, цинки кончались! Девчата сами схватили ящики с патронами и побежали наверх! Сами за автоматы взялись! Они свой дом защищали, Федя! Свою жизнь! Не за тебя они под пули полезли, а за право не сдохнуть на коленях! Так что не смей… слышишь меня?! Не смей мазать их смерть своей сопливой командирской виной!
Она тяжело выдохнула через тонкие ноздри, сорвала с рук резиновые перчатки и с глухим стуком швырнула их в лоток.
В комнате повисла тяжелая, гулкая пауза. Слышно было только, как за разбитой дверью мерно шлепает весенняя капель.
Я сидел, опустив чугунную голову, чувствуя, как внутри с треском рушится последняя стена моей дурной командирской спеси. Таня была права. Абсолютно, беспощадно права.
— Саша… как? — тихо, с трудом ворочая пересохшим языком, спросил я.
Татьяна устало сгорбилась. Вся ее строгая, неприступная броня осыпалась в прах, обнажив смертельную, выматывающую женскую тоску. Она прижала ладони к лицу, потерла переносицу:
— Пойдем. Сам посмотришь.
Она развернулась и пошла по коридору. Я натянул свитер и, придерживая ладонью плотно забинтованный бок, поплелся следом.
Комната на втором этаже, где жили они с Саней, встретила полумраком и тяжелым, удушливым запахом лазарета. Здесь пахло камфорой, йодом, кислым уксусом и тем самым характерным, сладковато-гнилостным духом глубокой раневой инфекции, от которого у любого полевика холодеет под ложечкой. Окно было занавешено толстым ватным одеялом, сквозь щель внизу пробивался лишь бледный косой луч, в котором плясала сизая пыль.
На широкой деревянной кровати лежал Саня.
Нашего вечно шебутного, неугомонного Шурика было не узнать. Он лежал неподвижно, неестественно вытянувшись во всю длину. Голова была наглухо спелената марлевым шлемом, из-под которого выбивались потные пряди волос. Правое плечо и предплечье сковывала толстая гипсовая лонгета, примотанная широкими лентами пластыря к грудной клетке. Лицо напарника казалось слепленным из серого воска, под скулами провалились темные ямы, а на сухих, растрескавшихся губах выступила мелкая кровавая корка. Он дышал часто, прерывисто, с влажным сипом где-то в глубине трахеи.
С потолочной балки на шнуре свисала пластиковая бутылка с физраствором. Тонкая прозрачная трубка тянулась к его левой кисти, примотанной к дощечке, и в капельнице с монотонной медлительностью падали прозрачные капли: раз… два… три…
Возле кровати на табурете сидела Света.
Она держала эмалированную миску с водой и серым вафельным полотенцем бережно, почти невесомо обтирала горящую шею и грудь лежащего без памяти Сани. При звуке наших шагов девчонка вздрогнула и резко повернула голову.
Ее огромные, изумрудно-зеленые глаза под припухшими веками полоснули по мне острой, колючей вспышкой обиды. Аккуратный носик был красным, светло-русые волосы наспех стянуты на затылке аптечной резинкой в короткий растрепанный хвост. Света не произнесла ни слова. Лишь упрямо вздернула подбородок, поджала тонкие губы и демонстративно отвернулась обратно к постели, сжав полотенце так, что побелели пальцы.
— Вот так и лежит со вчерашнего дня, — тихо проговорила Татьяна, подходя к изголовью и трогая запястье Сани. — Температура сорок и четыре. Капельницы с глюкозой и анальгином сбивают жар максимум на полчаса, потом снова взлетает.
— Что с ним, Тань? Без латыни, по-простому.
— Сепсис начинается, Федя, — жестко, глядя мне прямо в переносицу, ответила она. — Осколок кости я из черепа вынула, гематому опорожнила, оболочки чистые. Но в плече… Там сустав разворотило в щепки. Осколок обшивки занес в рану уличную грязь, ржавчину и куски сукна. Началось глубокое нагноение под дельтовидной мышцей. Обычные антибиотики из старых запасов инфекцию уже не держат - штамм больничный, устойчивый. Нужны мощные резервные препараты. Ванкомицин, меропенем или хотя бы тиенам в ампулах для внутривенного введения.
— У нас на складе нет?
— Нет! — отрезала Татьяна. — Всё, что привезли из городской больницы в прошлый выезд, ушло на раненых после утреннего штурма. У меня в подвале восемь человек с пробитыми животами и осколками в бедрах лежат! Если в течение двух суток мы не начнем колоть резервные антибиотики - Саня сгорит. Сердце просто не выдержит токсикоза.
Я посмотрел на неподвижное лицо друга. В памяти вспыхнул его наглый, веселый прищур на полигоне: «Не сцы в компот, командир, прорвемся!» Этот парень подставил плечо в первый же день. Он не рассуждал о судьбах родины - он просто давил газ и стрелял, прикрывая мою спину. Оставить его гнить заживо здесь, на этой кровати, было равносильно предательству.
— Где они есть в городе? — глухо спросил я.
— Центральный аптечный склад у грузового речного порта, — не колеблясь, сказала Татьяна. — Или резервные склады медицины катастроф на территории второй городской клинической. Но ты же знаешь, что там творится. Прибрежная зона под контролем людей Хана. Мосты через Дровню пристреляны снайперами. В город сейчас просто так не пробраться.
— Значит, пойду налегке, — отрезал я, чувствуя, как внутри натягивается холодная струна привычной решимости. — Ночью, через заброшенные садовые участки у железнодорожного тупика. Просочусь пешком, склады найду, вскрою и принесу. Сам пойду.
— Ага, щас! Разбежался! — звонкий, злой голос Светы разрезал душную тишину комнаты, как выстрел.
Девчонка вскочила с табурета. Маленькая, худенькая, едва достающая мне до груди, она встала передо мной, уперев руки в бока своего серого свитера с растянутыми манжетами. Ее изумрудные глаза пылали такой отчаянной, неукротимой яростью, что я невольно отшатнулся на полшага.
— Один он пойдет! Герой нашелся, атаман комнатный! А ты меня спросил, пущу я тебя одного или нет?!
— Света, не дури, — нахмурился я, стараясь говорить веско. — Это не прогулка на пикник. Это скрытный рейд в логово противника. Не женское это дело.
— Не женское дело?! — она аж задохнулась от возмущения, светлые прядки у висков задрожали. — А кто тебя вчера из перевернутого броневика под пулеметами выволакивал, а?! Тоже «не женское дело» было?! Да ты хоть знаешь, как коробка с меропенемом выглядит, сапог ты кирзовый?! Ты же пенициллин от зеленки не отличишь! Припрешься на склад катастроф, наберешь там коробок с бинтами и активированным углем и будешь гордиться, какой ты спаситель!
— Светлана, осади коней! — повысил я голос, чувствуя, как начинает покалывать зашитый бок. — Там заставы на каждом углу! Если зажмут - живыми не выпустят! Я не имею права кем-то рисковать, тем более тобой!
— А ты мной не рискуй! — она шагнула вплотную и ткнула тонким пальцем прямо в мою грудь. — Я сама собой рискну! Не возьмешь на машине - я на велосипеде за тобой покачу! Пешком по шпалам побегу, и попробуй только остановить! Саня из-за нас обоих там кровью исходит! Я фельдшер, я на складе за три минуты нужные лекарства найду, пока ты ломом замки ковыряешь! Ясно тебе, полено неотесанное?! А за утреннее хамство мы с тобой еще отдельно поговорим
Татьяна в углу комнаты неожиданно хмыкнула, спрятав тень улыбки в ворот халата:
— А ведь девка дело говорит, Федя. В фармакологических хранилищах медицины катастроф тысячи наименований по армейским кодам. Без человека, который понимает совместимость антибиотиков и дозировки по весу, ты там до утра ящики перебирать будешь. Бери Светку. Но смотри мне: если хоть один волос с нее упадет - лично скальпелем уши отрежу.
Света победно вскинула подбородок, но тут же, поймав мой растерянный взгляд, вспомнила утренний разнос. Ее щеки и уши мгновенно залила густая, пунцовая краска смущения. Она фыркнула, сердито дернула плечом и снова плюхнулась на табурет возле постели Сани, с остервенением принявшись отжимать полотенце в миску.
Я тяжело вздохнул, потирая затылок. Спорить с ними двумя было чистым безумием.
— Значит так, — проворчал я. — Рейд в ночь. Света, подготовь список необходимых препаратов и перевязочных. Дэн подготовит неприметную машину. А я… я пока во двор выйду. Мужиков проведаю.
Света ничего не ответила, но спина ее под растянутым свитером заметно распрямилась.
Я повернулся и побрел к выходу. Спустился по скрипучим ступеням на первый этаж, миновал кухню, где вкусно пахло вареной картошкой и жареным луком, и толкнул тяжелую сосновую дверь, выходящую на заднее крыльцо.
Весенний воздух ударил в лицо свежестью талой земли и хвои, мгновенно выдувая из головы лазаретный дурман.
Снег во дворе почти сошел, превратившись в черную раскисшую кашу. С жестяного карниза звонко, размеренно падала капель: кап… кап… кап… Небо над головой было высоким, синим, удивительно мирным.
Я осторожно опустился на широкую деревянную ступеньку, вытянул ноющие ноги и привалился здоровым плечом к бревну стены. Достал из кармана пачку сигарет, чиркнул зажигалкой и с наслаждением затянулся горьким, смолистым дымом.
Шорох гравия на дорожке заставил повернуть голову.
Из-за угла дома мягкой трусцой выбежал Фантом. Наш верный двортерьер — крепко сбитый, угольно-черный кобель с гладкой блестящей шерстью, крупной лобастой головой и забавно заломленными вислыми ушами. Пес никогда не сидел на привязи, свободно обходя весь периметр Анклава. Заметив меня, он коротко мотнул хвостом, подошел вплотную, тяжело вздохнул и с глухим стуком положил свою черную морду прямо мне на колени, уставившись снизу вверх преданными карими глазами.
— Здорово, Фантик… — я запустил огрубевшие пальцы в его жесткую, пахнущую пороховой гарью и талым снегом шерсть за вислым ухом. — Ну что, брат, переживаешь? И я переживаю… Дела у нас с тобой, прямо скажем, не очень.
Пес тихо, гортанно сопнул, прикрыл глаза и замер, довольно грея мои колени.
Скрипнула калитка палисадника.
Из-за яблонь показался Иваныч. Руки заложены за спину, седые волосы гладко зачесаны, на плечах - старый шерстяной кардиган. Профессор подошел к крыльцу, неторопливо сощурился на солнце и остановился возле нижней ступени:
— Не помешаю, Фёдор?
— Садись, Иваныч. Места хватит.
Старик покряхтел, подобрал полы кардигана и сел рядом, аккуратно вытянув сухие ноги в растоптанных ботинках. Достал из кармана папиросу, повертел ее в узловатых пальцах, но прикуривать не стал - просто задумчиво мял бумажную попиросную гильзу.
Несколько минут мы сидели в полном молчании. Фантом мерно дышал мне в ногу, а со стороны главных ворот доносился глухой металлический лязг — Денис со сварщиками наваривал швеллеры на пробитые створки.
— Знаете, Фёдор, — негромко нарушил тишину профессор, глядя поверх крыш в сторону дальнего леса. — В социологии кризисных состояний существует непреложное правило: сообщество сплачивается не тогда, когда всё идет гладко, а именно в момент первого тяжелого поражения. Вчерашний бой снял с нас шелуху иллюзий. Мы больше не дачный кооператив. Мы - военизированная община, окруженная хищниками. И чем быстрее мы установим здесь свои, жесткие законы выживания, тем больше шансов у оставшихся людей встретить следующую весну.
— Не люблю я громких слов, Иваныч, — выдохнул я дым в сторону яблонь. — Четырнадцать человек мы вчера потеряли. Четырнадцать!!!
— и они не брошены и не забыты. А будут отданы огню с воинской честью, — мягко, но твердо возразил старик. — Не пристало воинам в сырости гнить - очистим их души пламенем, как предки завещали. Не ошибается тот, кто ничего не делает. Вы приняли встречный бой и удержали ворота. Ошибки будут учтены. Но сейчас главное - не опускать руки. Стая смотрит на вожака. Если вожак дрогнет - начнется хаос. 
Фантом под моей ладонью внезапно окаменел.
Его мощное тело натянулось струной. Густая шерсть на загривке медленно, жутко поднялась дыбом. Пес не залаял - из его груди вырвался глухой, вибрирующий рык, от которого задрожали доски ступеньки. Он прижал уши к черепу и немигающим, бешеным взглядом уставился в пространство между сараями.
По дорожке от дальних бараков торопливо, почти срываясь на бег, семенил Юра-Дрыщ.
Тот самый щуплый паренек из городских беженцев был одет в грязную засаленную куртку и натянутую по самые глаза шапку. Он испуганно вертел головой, то и дело втягивая тощую шею в плечи и косясь на пулеметную вышку. В руках, судорожно прижимая к животу, он тащил продолговатую картонную коробку, наглухо перемотанную серым скотчем.
— Р-Р-Р-ГАВ!
Фантом сорвался с места как снаряд из катапульты!
Огромная туша в один мах перелетела через сугроб. Пес летел с оскаленной, пенящейся пастью, издавая страшный, захлебывающийся рев, от которого стыла кровь!
— А-А-А-Й! Мама! Уберите! Уберите эту тварь! — истошно, на ультразвуке завизжал Дрыщ.
Коробка выскользнула из его трясущихся рук и со шлепком плюхнулась прямо в грязь. Парень в диком ужасе подпрыгнул, вцепился скрюченными пальцами в штакетник палисадника и буквально взлетел на верхнюю перекладину, подтягивая тощие ноги. Раздался сухой треск рвущейся ткани — штанина зацепилась за гвоздь.
— Фантом, стоять! — рявкнул я, вскакивая на ноги и игнорируя резь в зашитом боку. — Ко мне! Назад!
Пес с визгом когтей затормозил у забора, яростно прыгая на задних лапах и щелкая зубами в полуметре от ботинок парня:
— ВВАФ! Р-Р-Р-ЫА!
— Да снимите его! Он же меня сожрет! Застрелите псину! — бился в истерике Юра, вжимаясь всем телом в доски и брызгая слюной от дикого ужаса. Лицо его было белее мела. — Чего он ко мне лезет?! Я просто шел! По делу шел!
— Фантом, рядом, кому сказал! — я подскочил и с силой вцепился в широкий кожаный ошейник.
Пес неохотно, продолжая клокотать в горле и не сводя горящих глаз с забора, осадил назад.
— Слезай, Юра, — холодно бросил я, оглядывая мокрую картонную коробку без единой надписи, лежащую в луже. — Куда это ты так спешил? И что несешь?
— Да там… инструмент со склада! — заикаясь и судорожно давясь слюной, залепетал Дрыщ, боясь даже посмотреть вниз. — Мужики на водокачке просили… переходники и провод… Я просто нес! А этот крокодил как кинется! Он с первого дня на меня волком смотрит! Усыпите его, он же бешеный людоед!
— Водокачка находится в совершенно противоположном направлении, молодой человек, — негромко, с леденящим профессорским спокойствием произнес подошедший Иваныч. Он остановился рядом, заложив руки в карманы кардигана, и внимательно разглядывал коробку. — А там, куда вы направлялись с такой спешкой, находится лишь заброшенный погреб у внешнего забора и резервная линия нашей радиостанции.
— Да я срезать хотел! — сорвался на плач парень. — Что вы докопались?! Я назад всё отнесу, только собаку держите!
— Забирай свою коробку и марш в барак, — жестко приказал я, удерживая рвущегося с глухим рыком Фантома. — И чтоб до вечернего схода я тебя на улице не видел. Понял меня?
Дрыщ кулем слетел с забора, едва не разбив колени, в панике схватил мокрую коробку и, придерживая разорванные штаны, припустил по дорожке так, будто за ним гнались черти.
Мы с Иванычем молча проводили его взглядом.
Фантом подошел к луже, где валялась коробка, брезгливо потянул носом раскисшую глину, глухо фыркнул и задрал заднюю лапу прямо на свежий след беглеца.
— Любопытно… — задумчиво протянул Иваныч, потирая подбородок. — Чрезвычайно показательная реакция животного.
В моей голове словно замкнуло два оголенных провода, высекая злую, холодную искру.
Ведь не на пустое место пес взбесился! Я вспомнил тот заснеженный день, когда мы только-только притащили с трассы беженцев - Бугая, девчат и этого вертлявого. Фантик тогда вылетел навстречу, ткнулся носом мне в ладонь, крутнулся у ног Шурика - и вдруг встал на дыбы перед Невротиком, зарычав так, будто перед ним стоял бешеный волк! Парень тогда взвизгнул, за Бугая спрятался, а Валера еще усмехнулся: «Таких пассажиров за версту видно, считай, уже на карандаше».
Мы тогда списали все на собачью блажь и на то, что у Юры просто нервы шалили от пережитого страха. Поселок рос, стройка кипела, забот полон рот - и старая сцена затерлась, отошла на задний план.
А зря. Очень зря.
Фантом за все эти недели ни разу не ошибся. Когда мы подобрали избитого Саню у трассы - пес облизал ему щеку. К Татьяне он ластился в первый же вечер. От Насти со скотного двора не отходил, выпрашивая сухари. На караульных и работяг Дениса даже ухом не вел. Чужих наркоманов в сквере чуял за версту, перед подрывом на полигоне место себе не находил.
Зверь не читал уставов и не слушал причитаний. Зверь с первой секунды чуял нутром то, мимо чего мы беспечно прошли: гниль, чужой пот и затаившуюся подлость. И сейчас эта гниль внаглую тащила коробку с передатчиком к глухому углу забора.
— Иваныч, — негромко сказал я, не отпуская загривок собаки.
— Слушаю вас, Фёдор.
— А ведь кобель еще тогда, на въезде, не ошибся. Мы с Валерой его еще в первый день на карандаш взяли, да в суете упустили. В Анклаве сидит крот.
Профессор медленно снял очки, близоруко сощурился на удаляющуюся спину парня, и в его глазах блеснул холодный стальной огонек:
— Сдается мне, дорогой мой командир… что этот крот прямо сейчас пытался устроить какую-то пакость. И, кажется, теперь очевидно кто мог сообщать Хану о наших планах. Найдите Валерия. Его Службе Внутренней Безопасности пора открывать подвалы и браться за работу всерьез.
Валеру мы нашли в оружейной пристройке у центральных ворот. Опер сидел на ящике из-под выстрелов РПГ, положив свою суковатую дубовую палку на колени, и неторопливо, с глухим шорохом правил лезвие тяжелого охотничьего ножа на сером оселке.
Услышав наш негромкий пересказ, он даже не удивился. Лишь лениво сплюнул сквозь зубы, убрал оселок в подсумок и медленно поднялся, оправив разгрузку.
— Я же говорил: гнилой пассажир. Чуйка опера — она вернее любого томографа. Дэн, Бугай, с нами. Тихо идем, без парадных маршей. Лишний кипиш перед похоронами поселку ни к чему.
В десятом бараке стояла сырая, прохладная тишина. Большинство новеньких ушли на внешнюю стену — Денис спешно латал пробитые плиты, и на стройке требовалась каждая пара рук.
Дверь в угловую каморку Юры была заперта изнутри на тонкий крючок. Валера даже ломать ее не стал: просунул лезвие ножа в щель, поддел проволоку, и створка с коротким скрипом отошла внутрь.
Дрыщ сидел на корточках в самом темном углу за остовом пружинной кровати. Мокрая картонная коробка уже была вспорота, а ее содержимое парень лихорадочно запихивал под половую доску. При виде вошедших он дернулся всем телом, попытался вскочить, но Бугай просто шагнул вперед, положил свою пудовую ладонь ему на плечо и с хрустом припечатал обратно к полу.
— Сидеть, соловей, — прогудел здоровяк.
Валера подошел не спеша, оперся обеими руками на свою дубовую палку и сверху вниз вперился в парня тяжелым, немигающим взглядом кадрового опера.
— Ну что, Юра, — негромко, почти ласково произнес охотник, чуть наклонив голову. — Сказку про то, как тебя в прошлый вторник злые дядьки у оврага поймали и напугали, ты прибереги для детского утренника. Меня интересует другое. С самого начала излагай. Как тебя Хан на нас навел?
Дрыщ втянул голову в плечи, затрясся мелкой, мерзкой дрожью, но попытался было снова включить дурака:
— Да какой Хан, дядь Валер?! Вы чего?! Я же беженец, я со всеми от голода бежал!..
Валера даже не повысил голоса. Он просто перенес вес тела на здоровую ногу, а кованым концом палки плавно, с хрустом отдавил кроссовку парня, вдавливая суставы пальцев в половицы.
— А-А-А-Й!.. — взвизгнул Дрыщ, сгибаясь пополам.
— Считаю до одного, Юра, — ледяным тоном отчеканил опер. — Можешь дальше врать. Только тогда я передам тебя Сане. Тому самому Сане, у которого в лазарете сейчас плечо гниет от осколка обшивки броневика, который вы с Ханом на лесной дороге подловили. Как думаешь, сколько минут ты у него на полигоне проживешь?
Зрачки парня расширились от первобытного, липкого ужаса. Он понял, что фасад рухнул окончательно. Захлебнулся слезами, размазывая по щекам грязь и серые сопли, и затараторил, сбиваясь и давясь словами:
— Я всё скажу!.. Всё скажу, только не отдавайте ему!.. Еще в Городе всё началось! В первую неделю!.. Я на складах оптовки прятался, жратву искал… А там люди Хана уже сидели! Они меня в подвале три дня держали, били, голодом морили… Хан лично ко мне спустился! Сказал: «Ты парень щуплый, неприметный, на воина не похож. Либо мы тебе сейчас ноги переломаем и в колодец кинем, либо, прибьешься к любой группе беженцев.» Я Бугая с девчонками на выезде нагнал, к ним примазался!
— Продолжай, — прищурился я, сжимая в кулаке найденный чертеж.
— Они уже тогда про вас знали! — заикаясь, давился признаниями Дрыщ. — Знали, что вы на «Горке» укрепились, что у вас броневики с базы Росгвардии и солярки море! Хан мне радиопередатчик портативный в баул сунул и коробку с метками! Сказал: прибьешься к ним под видом перепуганного городского дурачка, будешь втираться в доверие, воду таскать, по углам глазами шарить! А как выйдешь на связь - оставляй знаки на деревьях у объездной и в овраге: где посты, сколько стволов, когда машины в город уходят!..
— Вот почему Фантик на тебя с первого дня как на чумного взвился, — глухо бросил я, и картинка окончательно встала на свои места. — Ты уже тогда чужим порохом и бандитским подвалом вонял.
— Они мне сказали, что если я соскочу - меня из-под земли достанут! — всхлипывал Юра, глядя на нас снизу вверх остекленевшими от ужаса глазами. — У них везде свои люди! Сказали: «Сдашь ворота - Хан тебя в долю возьмет, живым оставят!» — Это я… это я им сказал, что вы лично на перехват сорветесь! — захлебывался словами Дрыщ. — Уазик – это маневр отвлекающий был!.. А я им просеку указал, где фугас зарыть, чтоб броневик ваш в капкан загнать!.. Они обещали только склады забрать!.. Клянусь, я не думал, что они весь поселок жечь начнут!..
— Не думал он, гнида подзаборная, — прорычал Бугай, сгребая парня за воротник и встряхивая так, что у того клацнули зубы. — Четырнадцать наших в сарае лежат, а он «не думал»!
— В подвал его, — отрезал я, чувствуя, как холодная брезгливость выжигает последние капли жалости. — К его дружкам на цепь. До вечера. Пусть посидит рядом с теми, кому он вчера ворота открывал.
Бугай легко, словно пустой куль с опилками, вздернул парня на ноги, заломил ему руки за спину и потащил к выходу.
Дальний подвал под разрушенным гаражом третьего участка встретил нас сырым могильным духом, запахом застарелой крови и мерным звоном кандалов.
Здесь, прикованные к тяжелым чугунным швеллерам, сидели пятеро уцелевших боевиков Хана. Морды разбиты, на телах - грязные бинты, сквозь которые сочилась сукровица. При виде нас старший - коренастый тип с перебитым носом и оскаленными зубами - сплюнул густой темной слюной:
— Чё, Мономах, на суд пришел? Давай, стреляй. Хан всё равно этот ваш дачный кооператив по камешку разнесет. Вас тут всех под нож пустят.
Бугай молча швырнул Дрыща на бетонный пол в соседний отсек. Звякнула цепь, защелкнулся замок.
— С этим в одной яме посидите, — ровно бросил Валера, опуская тяжелую железную решетку. — Скоро сход. Там и решим, кого на краду, а кого в овраг без имени.
На площади перед домом собрались все, кто не был на боевом дежурстве и мог стоять на ногах - наш обстрелянный костяк и мужики из рабочего актива Посада.
Лица серые от въевшейся гари, под глазами темные провалы от бессонных суток. Стояли плотно, угрюмо, пристроив автоматы стволами в землю. Весть о том, что Юра-Дрыщ оказался засланным казачком и наводчиком Хана, уже прокатилась по дворам, выморозив последние остатки сомнений.
Но у крыльца искрило совсем по другому поводу.
Кузнец Митрич - грузный, плечистый мужик с опаленной в кузнице бородой и тяжелыми, закопченными кулачищами - упер руки в бока, хмуро нависая над Денисом:
— Дэн, ты парень толковый, да берега не путай! По-людски пацанов и девчат проводить надо. Как испокон веков заведено - в землю положить, крест поставить, холм насыпать. А вы что удумали?! Сложить посреди поляны на бревна да запалить, будто падаль какую?! Не по-людски это, не по-христиански!
— Не по-людски, говоришь?! — Денис шагнул вперед, наливаясь бурой яростью. Лицо строителя было черно от копоти, ватник расстегнут, глаза ввалились от бешенства. — Ты лом в руки возьми, Митрич, да пойди попробуй насыпь у стены расковырять! Там мерзлота на два метра вглубь, камень гранитный! Четырнадцать ям долбить - мы неделю всем гарнизоном ломами звенеть будем! А Хан за рекой сидит и ждет, пока мы лопатами намашемся до кровавых мозолей, чтоб тепленькими взять! Крада - это огонь чистый, огонь воинский! Предки наши павших в сечах всегда пламени предавали, чтоб душа с дымом в небо уходила, а не в талой жиже червями кормилась!
— В писании сказано: прах к праху, земля к земле! — упрямо буркнул кто-то из монтажников за спиной кузнеца.
— А на войне закон один: рубеж держать, пока живой! — рявкнул Бугай, с лязгом перехватывая тяжелый пулемет за ремень.
Воздух накалился до звона. Мужики спорили глухо, зло, сжимая кулаки и черенки лопат - после вчерашнего ада нервы трещали от малейшего щелчка.
Я поднялся на вторую ступеньку крыльца.
Свежие швы в правом боку обожгло острой судорогой, но я заставил себя выпрямиться во весь рост. Фантом неслышно поднялся следом, встал рядом со мной у перил, прижал вислые уши и немигающим взглядом окинул ряды.
— Базар прекратили! — рявкнул я так, что слова хлестнули по площади, как автоматная очередь.
Спор оборвался на полуслове. Мужики притихли, разом повернув головы к крыльцу.
— Собрались тут… богословы хреновы, мать вашу за ногу! — я обвел взглядом круг посеревших лиц. — Война у ворот, четырнадцать наших пацанов и девчат лежат у сарая под брезентом, а вы тут свару развели, как их поминать?! Вы у Коляна спросите, как его хоронить! У девчат спросите, что вчера цинки с патронами на стену волокли под свинцом! Им сейчас плевать, кадилом над ними машут или костер палят! Они легли за то, чтобы этот холм устоял, и чтобы вам сегодня глотки в постелях не перерезали!
Я перевел дыхание, чувствуя, как холодная злость выжигает остатки слабости:
— Слушай мое командирское слово! Никаких расколов в Анклаве не потерплю! Запомните раз и навсегда: кто верует во Христа - ставьте часовню да молитесь, никто вам слова поперек не скажет! Кому ближе предки и старые боги - ставьте чуры да приносите требы! Вера у каждого своя, внутри заперта. Но никаких «священных войн» и религиозных разборок здесь не будет! Если хоть один дурак начнет соседа за веру травить или раскол мутить - лично шомполами выпорю перед строем и босым за забор выставлю, чтоб в тайге о вечном думалось! Закон за этим забором один - братство, общая пайка и верность оружию!
Я вытащил из-за пазухи свернутый в трубку чертеж, найденный под полом у Дрыща, и поднял над головой:
— Сегодня был взят предатель. Юра, которого вы знали как тихого водоноса из общаги. Этот шакал еще в Городе продался Хану! Он пришел к нам на трассе засланным казачком под видом городского беженца! Сидел среди нас, жрал общую тушенку, считал наши караулы и сливал бандитам график выездов! Это по его наводке наш броневик загнали на фугас у путепровода! Из-за него вчера погибли четырнадцать человек!
По рядам прокатился глухой, страшный рокот. Кузнец Митрич побелел, судорожно стиснув кулачищи, Денис скрипнул зубами.
— Судить будем по нашему закону, — отчеканил я, рубя воздух ладонью. — Закон Анклава простой, как выстрел! Первое. Белоручек и каст у нас нет и не будет! Здесь каждый - и боец, и пахарь. Надо оружие в руки - берешь автомат и встаешь на стену. Надо раствор мешать или траншею рыть - берешь лопату и вгрызаешься в землю до седьмого пота! Праздных шатунов и нытиков на довольствии не держим. Второе. Общий склад и жесткий учет. За крысятничество, воровство или мародерство - вышвыриваем за ворота в тайгу босым, с голыми руками. Третье. За измену и работу на врага - смерть на месте. Без судов, соплей и жалости. Я опустил руку и посмотрел на Дениса и Бугая:
— Павших воинов проводим сегодня на краде. Огонь чистый, мерзлоту ковырять не станем - души уйдут вверх, а пепел развеем над холмом, чтобы держал нашу землю. А крысу… крысу приведете к костру. Пусть смотрит в глаза тем, кого он продал, перед тем как сам отправится в пекло.
Площадь замерла. Несколько секунд стояла тяжелая, налитая свинцом тишина - только капель с жестяного козырька отсчитывала секунды: кап… кап… кап…
Денис первым с грохотом вбил приклад автомата в мерзлую глину:
— Быть по сему!
— Быть по сему! — глухо, в один голос рявкнули штурмовики Бугая и работяги со стены.
— По местам, мужики, — закончил я, поворачиваясь к выходу. — Готовьте краду. Пора отдать долг мертвым.
Сумерки сизым, морозным полотном накрыли пригородный холм. Ветер стих, и над крышами Анклава висела та самая гулкая, натянутая тишина, в которой каждый шаг по мерзлой глине отдавался тяжелым эхом.
Денис подошел ко мне у ворот кузницы. На строителе была чистая, суровая льняная косоворотка под расстегнутым бушлатом, на лбу темнела узкая кожаная тесьма, стягивавшая жесткие темные волосы. Лицо его, отмытое от вчерашней копоти, казалось высеченным из гранита.
— Готово всё, Фёдор, — негромко, без тени привычной рабочей грубости сказал он. — Лиственницу и кедр уложили на холме за садами. Мужики тела перенесли. Ждем только тебя.
Я молча кивнул и зашагал следом. Рядом, шаг в шаг, прижав уши, бесшумной черной тенью шел Фантом.
Место выбрали высокое, продуваемое - открытый гребень холма, откуда в хорошую погоду открывался вид на речную пойму и далекие серые коробки Города.
Посередине поляны высилась крада - монументальный сруб из смолистых кедровых и лиственничных бревен, плотно пересыпанный сухой березовой щепой. Внутри покоились четырнадцать наших павших.
Они лежали рядом, плечом к плечу, в чистом камуфляже. Колян с забинтованным горлом, Мишка с лесопилки, двое парней из дальнего дозора, дед Матвей и две молодые девчонки с кухни, чьи тонкие пальцы застыли поверх казенных ремней. Рядом с каждым мужики уложили их оружие - пробитые автоматные рожки, охотничьи ножи, стреляные гильзы от крупнокалиберного пулемета, миски с зерном и солью. А поверх всех четырнадцати Денис с Бугаем бережно, без единой складки, расправили широкое серое полотно.
Вокруг крады замер весь гарнизон. Стояли тесным, глухим полукругом.
Чуть поодаль, на коленях в мерзлой колее, прикованный цепью к вбитому в землю рельсу, сидел Дрыщ. Парень не выл и не скулил - он остекленевшим, полубезумным взглядом смотрел на накрытые брезентом тела тех, кого продал за обещание шкуры и пайки. Охранял его Бугай, сжимая в кулаке тяжелую монтировку.
Денис вышел в центр круга, встал у изголовья крады. В правой руке он держал тяжелый, гладко обтесанный дубовый посох.
— Предки наши не в землю воинов прятали, не гнить в сырости оставляли! — глухо, разносясь над затихшим суходолом, заговорил Денис. — Огонь берет чистое, огонь уносит смелое! Души павших с искрами к солнцу идут, к дедам и прадедам, вставать в небесную рать! А пепел их останется здесь - стеречь эту землю и нас беречь!
Он обернулся ко мне, протягивая кованое огниво:
— Зажигай, командир. Твое право искру высечь.
— Нет, Дэн, — я покачал головой, чувствуя, как под бинтами ноет разорванный бок. — Ты это дерево тесал, ты людей на стену вел. Твой обряд.
Из строя неслышно шагнула Света.
Она была в теплом темном платке, в тонких пальцах бережно держала кусок сухого березового трута и щепоть тончайшей бересты. Глаза девчонки блестели от застывших слез, но рука не дрогнула. Она опустилась на колени у нижнего венца крады, подставив трут под кресало.
Денис присел рядом. Раздался сухой, хлесткий удар кремня о сталь:
ЧИК! ЧИК!
Рыжая искра брызнула в темноту, упала на серый пух трута. Света затаила дыхание, осторожно, губами, раздула тлеющую точку. Крошечный лепесток живого огня лизнул сухую бересту, полыхнул ярким желтым лепестком!
Она осторожно подсунула занимающееся пламя под нижние стружки кострища.
Мужики слаженно, без команды, разобрали сухие сосновые лапы, подожгли их от первого огонька и разом обнесли краду со всех четырех сторон.
Огонь взревел.
Смолистое дерево схватилось жадно, яростно. Через минуту над холмом уже гудел колоссальный огненный столб, вздымаясь в чернеющее небо снопами багровых искр. Жар от крады ударил в лица с такой силой, что люди невольно отступили на шаг, прикрывая глаза рукавами.
В этом ревущем пламени плавилось железо, трещали вековые бревна, унося в темную высь четырнадцать оборванных жизней. Женщины тихо, беззвучно плакали, прижав ладони к губам; мужики стояли, обнажив головы, сжимая автоматы побелевшими пальцами. Фантом у моих ног задрал морду к искрам и выдал долгий, тоскливый, первобытный вой, от которого мороз пошел по коже.
Иваныч, стоявший рядом в своем сером кардигане, снял очки. Его сухое, благообразное лицо осветилось багровыми отблесками, и профессор заговорил - тихо, но каждое слово пробивало рев пламени, падая в тишину поляны:
— Имеем мы обычаи свои, завет отцов и вечные преданья… И вещий сон в тени родных лесов, и шепот наших трав в лугах и на полянах… Все наше здесь. Могилы предков хранят границы, порядок смены лет и череду сменяющихся поколений рода… А души их, носясь в вихрях между землей и вышней твердью - те души совершают нам подмогу в день трудных испытаний… Подобно богу света, который гаснет, светильники дыханья в человеке потухнут… Но человек - он не исчезнет. Он умер - как закат. Он - успокоен…
Слова старого ученого растворились в гуле огня.
Я шагнул к самому краю жаровища. Огонь опалил щеки, но ледяная пустота внутри наконец-то заполнилась тяжелой, непоколебимой силой. Я повернулся к замершим людям:
— Братья. И сестры. Сегодня мы отдали огню наших павших. Они ушли первыми. Но я клянусь перед этим священным пламенем, перед нашей землей и памятью предков: мы не дрогнем! Никакого страха, никакой пощады тем, кто затеял эту бойню! Мы отстоим этот дом любой ценой! За каждого нашего они ответят сполна! Клянусь!
— Клянемся! — единым, громовым раскатом выдохнул гарнизон, и оружие взметнулось вверх.
Я повернулся в сторону цепи.
Дрыщ сидел ни жив ни мертв, вжав голову в плечи. В глазах предателя плясали отсветы погребального костра, и в них стоял приговор.
— Бугай, — негромко бросил я. — Отведи его в овраг. К яме с падалью. Туда, где сожгли штурмовиков Хана. Пулю на него тратить не будем – придуши просто. Смерть предателя должна быть собачьей.
Бугай молча сгреб визжащего Юру за цепь и поволок в темноту. Ни один человек на холме даже не шелохнулся.
Крада догорала. Огромные бревна осели, превратившись в ровное, дышащее жаром вишневое жаровище.
Мужики, стараясь не наступать на угли, бережно, с краев, начали насыпать над прахом землю. Каждый бросил горсть мерзлой глины. Даже караульные на вышках по очереди сменились на две минуты, чтобы отдать последний долг. На месте огня поднялся курган - пока небольшой, но прочный, как сам этот холм.
Денис подошел ко мне, протягивая закопченную руку:
— Ты клятву дал, Фёдор. Не людям - огню и мертвым. Ее не нарушить.
— Я знаю, Дэн. Иначе не говорил бы.
Я шагнул к подножию кургана и опустил ладонь на еще теплую мерзлую глину, чувствуя, как жар вишневого жаровища выжигает внутри последние капли сомнений. Повернулся к замершим рядам гарнизона и перехватил автомат, вгоняя патрон в патронник с сухим, хлестким лязгом:
— За забором мы сидели, пока учились выживать! Этот опыт стоил нам слишком дорого. И четырнадцати павших вполне достаточно, чтобы мы больше никогда не пятились назад! Прятаться в норе никто не будет! Теперь правила диктуем мы!
Тем временем над поселком сгущалась глухая, ледяная мгла, скрывая за оврагом черные, притихшие контуры мертвого Города, где в прицелах чужих снайперов уже зрела неизбежная большая война.