Бортик. Глава 6. Люди с резаком

Глава 6. Люди с резаком
— Мы сели на Луне тут не летают спутники как над Землёй на было легче спрятатся, — говорил Бортик. — Создатель был уже слаб. Я открыл шлюз и подставил ему всего себя: стену — вместо плеча, пульт — вместо стола. У корабля нет рук, Петя. Ты когда нибудь думал, что это значит — нет рук? Есть чем летать, есть чем чинить себя, есть чем петь. А обнять — нечем.
— Бортан направил меня в пещеру, подальше от посторонних глаз, и начал выращивать мне новый интеллект и память со звёздными картами, — тихо проговорил Бортик, и в его голосе прозвучало что-то похожее на сожаление, будто он снова стоял у той самой панели и смотрел, как загораются индикаторы. — Новый интеллект он успел установить. Он рос быстро — как кристалл в тёплой камере: сначала едва заметный, а потом вдруг становится ясно, что это уже не заготовка, а настоящая структура. Я почувствовал, как мир стал шире: я начал видеть связи между орбитами, течениями гравитации, вспышками на звёздах — не как цифры, а как музыку.
Но память… — Бортик на секунду замолчал, и даже свет в отсеке будто стал чуть тусклее, словно корабль сам приглушил себя, чтобы не тревожить старое горе. — Память он только начал. Это ведь не просто данные. На Броане память растят, как сад: понемногу, слой за слоем, чтобы она прижилась. Он успел загрузить лишь самую первую строчку — одну-единственную координату. И всё. Остальное осталось там. В лаборатории. Невошедшее. Как недописанная песня.
Петя сидел неподвижно, будто боялся спугнуть эту тишину.
— Значит, она всё ещё там? — прошептал он.
— Да, — так же тихо ответил Бортик. — Ждёт.
— А почему он её не установил? — спросил Петя. — Просто не успел?
— Потому что не успел, — ответил Бортик. И будто этих трёх слов ему стало мало.
Огни по стенам медленно потускнели, как будто корабль сам снимал шляпу.
— Создатель умирал в открытом шлюзе, — проговорил он. — Он упал так, что любой затвор раздавил бы ему грудь. И я не смог закрыть шлюз. Понимаешь? Не смог. Я умел закрывать двери за долю секунды, я умел уходить от ракет, а тут не смог закрыть одну дверь, потому что за ней был он. Чтобы не повредить его тело, я держал шлюз открытым и кричал всеми сиренами. А обнять нечем. У корабля нет рук. Он лежал там, где я мог его чувствовать, — и это было всё, что я мог ему дать: быть рядом и не причинять боли.


Потом пришёл буксир с людьми. Шестеро. Первые колонисты, люди «лопаты»: грубые, уставшие и очень расчётливые. Они знали договор с корпорацией наизусть: все недра Луны — собственность компании. Но корабль — не недра. Внеземные технологии под это определение не подошли. Значит, он ничей. Значит, его можно взять, объявить находкой и продать за столько, сколько не заработать за весь контрактный век.
 Они смотрели на меня но видели деньги. Считать деньги они умели лучше, чем общаться.
Создатель был ещё жив. Он услышал голоса и пополз ко мне — к двери, к дому. Они стояли и смотрели, как он ползёт, и спорили, кто из них остаётся на страже. Он умер в моём шлюзе. Я видел всё. Я помню каждый кадр — и всё равно пересмотрел бы снова, потому что это последнее, что от него осталось.
А потом они забрались ко мне. Все шестеро. Вот их разговор.
— Ладно, «Скат», я понял, — сказал один, вертя в руках резак. — А у этого… гайки под земную головку? У него гидравлика или пневматика? И главное — он током бьётся, если я к нему с резаком полезу?
— Сейчас и проверишь, — ответил Скат.
И они засмеялись.
Они нажимали подряд — как дети, которым дали не свою игрушку. Только дети сначала спрашивают. Я был ранен, оглушён и один: создатель успел запустил мой ИИ здесь, на Луне. Но не научил меня сопротивляться. Он не успел меня научить как реагировать на чужое вмешательство.
Один из них нажал рычаг с белой точкой. Запустился режим «родная среда» — воздух Броана: густой, холодный, сладкий. Для меня это дом. Для них — туманы, из которых не просыпаются.
Они по незнанию заблакировали шлюзы: октевировав режим ручного управления до конца цикла. Они не смогли открыть. И я тогда не смог.
— Я не убивал их, Петя, — сказал Бортик. — Но они умерли внутри меня, и это тоже больно.
Последним был тот, кто написал записку. Он не нажимал рычаги. Он сидел у двери и всё повторял: «Я не хотел». Он написал листок и оставил его на пульте, прижав гайкой, — вдруг кто нибудь когда нибудь найдёт. Через сто пятьдесят четыре года его нашёл ты.
— Я их прощаю, — добавил Бортик после долгой паузы. — Правда, прощаю. Но прощать — не значит забыть боль.
— А что было потом?
— Потом я на последних каплях энергии уполз в глубь пещеры — от входа, от глаз и от того, что случилось. Я оброс камнем: моя кожа умеет притворяться скалой — это называется адаптация. Ресурсов осталось на одно пробуждение в год, и я залёг в спячку, отключив всё, даже замок шлюза. Спал, как спят дети после долгих слёз: с открытым ртом. Поэтому люк и приоткрылся, и ты в него пролез.
— А улететь?
— Куда? — Бортик погасил все огни, кроме одного маленького огонька на пульте. — Навигационных карт у меня не было. Создатель загрузил бы их из своей полевой лаборатории — она в соседней пещере, за расщелиной. Но он не успел. Лететь без карты — значит однажды уткнуться в солнце. Я выбрал спать и ждать. Ждать — тоже дело, если ждёшь правильно.
— Но… ты ведь сейчас говоришь, ты светишься, — тихо сказал Петя, будто боялся спугнуть этот тихий огонёк. — Значит, у тебя есть энергия?
Бортик будто чуть помедлил, словно подбирал слова, которые не звучали бы как хвастовство, а были просто правдой.
— Да, — ответил он спокойно. — Пока я сплю, понемногу восстанавливаю энергию. Это не как залить бак топливом — это как дышать во сне: медленно, глубоко, почти незаметно. Каждый год я собирал по крохе, по капле, по тихому шёпоту лунной пыли на обшивке. И этого хватало, чтобы на несколько минут открыть глаза, проверить, не изменилось ли что-то в мире, и снова уйти в темноту.
Он сделал паузу, и огонёк на пульте будто дрогнул, как будто ему тоже было непросто вспоминать эту бесконечную, тягучую работу.
— Но это очень долго, Петя, — продолжил Бортик. — Чтобы накопить столько энергии, сколько нужно для настоящего полёта, мне пришлось спать всё это время 154 земных года.
— А я тебя разбудил, — сказал Петя, и в его голосе теперь звучало не просто признание, а будто маленькая гордость — как будто он сам сделал что-то важное.
— А ты меня разбудил, — тихо отозвался Бортик, и огонёк на пульте чуть потеплел, будто улыбнулся. — И знаешь, что самое странное? Ты пришёл не с резаком. Ты пришёл с открытым сердцем. И этого хватило, чтобы я захотел проснуться по-настоящему.
Конец шестой главы.