8. Очерки из прошлого. Срочник, часть1

   Срочник — значит военнослужащий, проходящий срочную (ограниченную по времени) воинскую обязанность. В те годы срочная служба в сухопутных войсках составляла два года, в военно-морском флоте- три года.

   В начале мая 1987 года мне принесли повестку с требованием явиться в военкомат. Явиться я должен был где-то десятого- одиннадцатого мая. Оттягивать свой призыв мне не хотелось, я наивно думал: «раньше сядешь, раньше выйдешь», и я добросовестно пришел в назначенный день в военкомат. Военком спросил у меня хочу ли я уйти в армию с первыми командами, то есть в первых рядах весеннего призыва, на что я ответил, что не против. В итоге мне вручили повестку с тем, чтобы я явился в военкомат, так сказать с вещами, тринадцатого мая.  Двенадцатого мая, как и положено, собрались все мои друзья- одноклассники и одноклассники Ахмата, они тоже меня знали, многие из них уже отслужили.

   Тут немного отвлекусь от своей истории службы в рядах СА (Советской армии, вспомнил, что Ахмат тоже служил, и я его навещал во время его службы в учебке- учебной части, где из солдат готовят командиров отделений. Учебка была в городе Борисове, тогда это была ещё Белорусская Советская Социалистическая Республика, БССР- одна из Республик СССР, сейчас- самостоятельное Государство, Республика Беларусь. Я учился в восьмом классе, и нам в школе объявили, что организуется групповая туристическая поездка в Беларусь, с проживанием именно в Борисове. Это был шанс увидеть Ахмата на службе, а к этому времени он служил уже месяцев пять наверно.  Я уговорил родителей отпустить меня и оплатить поездку. Поездка выдалась очень интересная, кроме поездки с мамой в Казань к родственникам, когда мне было двенадцать лет, больше я нигде и не был. Жили мы в гостинице в городе Борисове, при этом за весь период поездки нас возили в Минск, Барановичи, Беловежскую пущу и даже в Литву, в Вильнюс. Один из дней я посвятил посещению брата. Мобильных телефонов тогда не было, с Ахматом мы переписывались письмами (не электронными, бумажными). Что намерен его навестить, я брата предупреждал, но всё равно для Ахмата это было неожиданностью, да ещё в придачу он в этот день был дневальным- то есть нёс суточную службу. Короче Ахмата отпустили, кажется, на час, да и этот час мы могли провести вместе только в специальном помещении на КПП. Ахмата я, конечно, узнал, но отметил в нем некоторые перемены. Он немного поправился, по крайней мере голова его, на которую была надета солдатская шапка мне напоминала грушу, так выделялись щёки. Я даже подумал, что у него флюс, или болят зубы, но этого не было. Поведение тоже для меня было необычным, мне показалось что Ахмат какой-то затравленный, зажатый. Это потом, когда я сам стал «духом» в армии я понимал его состояние, но тогда я был почти в шоке. Брату я привез конфет, кажется баночку какого-то домашнего варенья, возможно ещё что-то, может печенье, сейчас не помню. В общем посидели мы с час на КПП, поговорили и на этом расстались. Учебка эта была мотострелковая, Ахмата там обучали на механика-водителя бронемашин, в итоге, после учебки, он попал в мотострелковую часть в Калининградской области, где сначала служил механиком-водителем, однако наверно через полгода службы в этой части его определили в хозяйственный взвод на собственный свинарник кормить и ухаживать за свиньями. Там Ахмат и прослужил до своей демобилизации. Сам он нисколько не жалел, что провел половину службы на свинарнике, говорил, что такая служба его устраивала больше, чем муштра в воинской части.

   Так вот, 12 мая 1987 года собрались в нашем доме друзья и знакомые, посидели, выпили-закусили, пофоткались, поболтали, кто-то пел под гитару, в общем душевно так посидели. На следующий день, утром, я явился в военкомат, там нас, призывников, было не много, человек пять -шесть наверно, из знакомых никого не было. Я уж и не помню, провожал меня кто до военкомата, или нет. Там нас посадили в автобус и отвезли на областной сборный пункт, что на Красном Октябре (район Волгограда). На сборном было уже много призывников с области и городских. Там я пробыл до 18 мая.

   Днем нас выгоняли во двор, и мы целый день сидели в беседках, на завтрак, обед и ужин нас строили и вели строем в столовую. Вечером нас впускали в казарму, где рядами стояли топчаны, и мы на них спали, без всякого белья, матрасов, подушек и одеял. Наверно на третий день, тех, кого направляли служить за границу, в т.ч. и меня, переодели в солдатскую полевую форму. Я тогда носил 46-48 размер одежды, на сборном самый маленький размер формы был 50-52, так и ходил в форме на два размера больше.

   На сборном, перед назначением команды и отправкой в определенную группу войск, призывники проходили так называемую «мандатную комиссию». В большом спортивном зале стояли несколько столов, за ними сидели офицеры, призывники стояли выстроенными в ряд. Офицеры выкрикивали фамилию призывника и надо было подойти и сесть за стол напротив, офицер смотрел личное дело призывника, задавал всякие вопросы и решал, куда кого направить. Когда вызвали меня, офицер поглядел моё дело и сразу спросил: «Водительское удостоверение есть? Хочешь в Чехословакии служить? По Чешским дорогам ездить?» Я подумал, и что-то мне очень тоскливо стало при мысли, что так далеко от дома служить придется, и я сказал, что хотел бы в Союзе служить. Тогда офицер сказал: «Ну ты иди, подумай ещё». Больше меня никто ни о чем не спрашивал, а вечером я узнал, что команда, к которой меня приписали, направляется в Польшу.

   Восемнадцатого мая, аккурат в день моего восемнадцатилетия, нашу команду подняли рано утром, посадили в автобус и отвезли на какой-то аэродром, там уже стоял самолет ТУ-134, в который нас сразу и погрузили. Пилоты были, видимо, военные, так как высоту мы набрали очень быстро и без всяких церемоний, летели часа три наверно, и так же быстро снизились и сели уже где-то в Польше. Там, в отличии от Волгограда, было пасмурно. Прибывшие призывники вышли из самолета и нас строем отвели от взлетно- посадочной полосы на какую-то поляну. Там уже было много других призывников со всех концов Советского Союза. Разбирали нас тоже достаточно быстро: вновь прибывших строили в шеренгу, по одному подходили разного рода офицеры и прапорщики из разных родов сухопутных войск. Один, из десантников, бравым голосом зазывал парней в десантные войска: «Кто хочет быть десантником! Служить в самых лучших войсках вооруженных сил! Давай ко мне!». В итоге он забрал тех, кто желает и самых высоких и здоровых. Потом к нашей шеренге подошел капитан с танками в петлицах. Первым делом он спросил: «Кто умеет хорошо писать и рисовать?» Откликнулись два белоруса (как я потом узнал), потом он вывел на шаг вперед тех, у кого есть водительское удостоверение, вышли несколько, я тоже вышел. Потом он у нас спрашивал какую гражданскую специальность имеем. Я ответил, что я радиомеханик. Капитан этому очень обрадовался, и я остался вне общего строя. Ближе к вечеру, в кунге командно-штабной машины, куда собирал капитан призывников для своей части оказалось девять человек: два белоруса, два таджика, два киргиза и трое из Волгограда: я и два парня из области. Набирать земляков парами- видимо это было такое неписанное правило. Пожалуй, это правильно. К тому же из каждой пары таджиков и киргизов по-русски разговаривал только один, второму переводил его земляк.

   Ехали мы от аэродрома наверно с час-два и въехали на территорию части аккурат во время вечерней прогулки. Сперва мы все не поняли, что за звуки доносятся снаружи, как будто две-три толпы мужчин, хором, пытаются перекричать друг друга. Мы начали выглядывать в маленькие оконца почти у самого потолка кунга машины и действительно, увидели марширующие шеренги солдат. Шеренги состояли из четырёх солдат в ряду, рядов же в каждом подразделении было от четырех до семи. Одно подразделение состояло всего из четырех солдат и маршировали они строем два на два. Каждое подразделение при этом громким хором исполняло строевую песню, каждое подразделение- свою, от этого и был такой гвалт. Меня лично это зрелище поразило, почему-то стало грустно.  Мы ведь тогда еще не знали, что такое вечерняя прогулка. Потом нас выгрузили возле двухэтажного здания из красного кирпича и завели внутрь. Это был так называемый «карантин» или, если официально, курс молодого бойца. Там была казарменная комната-кубрик, рассчитанный примерно на тридцать молодых бойцов. Из всех удобств для бойцов были двухъярусные кровати, одна на двоих тумбочка с полкой посередине отсека и выдвижным ящиком и табуретка, на которую боец складывал свою одежду перед сном. Причем одежду и сапоги с портянками складывали особым образом для того, чтобы по тревоге одеться можно было как можно быстрее.  Дальше по коридору располагался туалет, через коридор, напротив кубрика, была бытовая комната с гладильными досками, два утюга, несколько табуреток. Рядом с бытовкой была «Ленинская» комната. Там стояли несколько столов, типа парт, стулья, на столах лежали подшивки Советских воинских газет и журналов. В торце комнаты, на тумбе стоял черно-белый телевизор. Телевизор был настроен только на один из двух каналов СССР- для просмотра новостной программы «Время» и передачи «Служу Советскому Союзу» по воскресеньям. И потянулись солдатские будни. Подъем в 6:00, зарядка, умывание, утренний осмотр, завтрак (он, кажется, начинался в 8:00), построение на плацу, потом до обеда два-три занятия: строевая подготовка, физическая подготовка, политические занятия, обучение защите при химической атаке, при ядерном конфликте и т.п. Занятия проводились по расписанию. Обед начинался, кажется, в 14 часов, после обеда снова какие-нибудь занятия, либо, если заступаешь в наряд на сутки, то готовишься к наряду. Ужин начинался в 19 часов, после ужина было свободное время до 21 часа, в 21 начиналась вечерняя прогулка, потом построение на вечернюю проверку и в 22 часа отбой. Командир нашей части – тогда ещё подполковник Леонов, был большой фанат бега, в том плане, что всех без исключения военнослужащих части, и офицеров и прапорщиков и солдат заставлял много бегать. Исключение составлял только наверно заместитель по политической части, полковник Калмыков, поскольку он имел очень большое пузо и вряд ли смог бы пробежать хотя бы 100 метровку. Хотя в волейбол он играл очень даже неплохо, принимая подачи в падении он очень напоминал игрушку-неваляшку. Так вот, бегали мы по примерно следующему расписанию:
- каждый день на зарядке примерно 3 км;
- понедельник, среда, пятница- кросс перед обедом 3 км;
- вторник, четверг, суббота- марш-бросок, 6 км, 10 км, 15 км, соответственно.
Объяснялось это стремление сделать из нас бойцов-бегунов просто: боевой задачей нашей части было доставить в назначенное место и время головные части к баллистическим ракетам наземного базирования, то бишь размещенных на шасси грузовых автомобилей, произвести стыковку носителя и головы и произвести пуск ракет по противнику. Противник, естественно, засекает место запуска ракет и производит ответный залп по этому месту. По расчетам командиров запас времени на покидание места пуска был порядка 12 минут. Почему-то считалось, что покидать место мы должны не на автомобилях, хотя приезжаем именно на них, а пешком, т.е. бегом. Выходило, что чем лучше ты бегаешь, тем больше имеешь шансов выжить после выполнения боевой задачи. Однако командир взвода, старший прапорщик Хмара Николай Степанович, намекал нам, что в случае необходимости применения нашего оружия, выжить вряд ли кому удастся. (На заглавном фото: Здание казармы и штаба на 3 этаже. Автостоянка на месте плаца).