Тетя Зеравшан

               

   Она часто рассказывала, как муж просил, чтобы она не трогала цветущие тыквы, которые выводили её из себя. Ей казалось издевкой эти цветы тыквы, когда на фронте гибли её сыновья и столько мучились люди, когда было так много горя, а тыква буйно цвела, расскинувшись по всей изгороди назло всем бедам. Она всё рвалась, а муж уговаривал и ругал, чтобы она не смела, говорил, что она дура и зря злится на тыквы.               
   Троих её сыновей война проглотила сразу, уже в сентябре и декабре сорок первого пришли первые две похоронки. В сорок втором с военкомата пришла бумажка о том, что третий сын погиб под Батайском.   
   Старший её сын Бинали объездчиком был, на коне красовался, ружье и кинжал носил, служивым, словом, был, первый парень на всю деревню, с закрюченными усами. Не выдержал слез мамаши и отца, убитых горем. Они даже не понимали кто и с кем за что воюет. Потеряв троих сыновей и предчувствуя гибель четвертого, они сами благославили старшего, чтобы тот ушел с концами. Бинали оставил казенного коня и ружье дома, а сам ночью пустился в бега. Удирал от призыва, чтобы выжить и чтобы род не остался без мужика. Повестка – то дошла почти на пороге. Он отлично знал всю местность и легко перешел границу. На второй день явился из Ахалцихе военный комиссар Тевосян с местным председателем колхоза Фазли, забрал казенного коня и ружье и, уходя остановился у калитки, при жене презрительно плюнул в сторону старика, обозвал дизертира Бинали гадом, а также сказал, что они все семьей заслужили ненависть и презрение трудящихся, советский народ и он лично проклинают весь их род.          
   Турецкие власти в то время перебежчиков из Союза сажали в лагеря, и Бинали оказался среди дизертиров и беженцев, армян, русских, грузин, азербайджанцев, курдов. После войны турки вернули почти всех их Сталину. Многим, конечно, дали расстрел за измену, а Бинали же повезло, поскольку он сбежал еще до принятия присяги. Ему дали десять лет и он мучился в Караганде, где получал письма из Булунгурского района Самаркандской области и совершенно не понимал причину появления своих родных в этих страшно далеких краях. Так и умер он от воспаления почек до истечения срока заключения, не понимая, почему всех турок у турецкой границы выселили в Узбекистан, Киргизию и Казахстан.
    ... После того как удрал Бинали, вызвали её деверя Иско, единственного водителя села, и отняли права и грузовик, и сказали, чтобы он ждал повестки, его уже наверняка заберут на фронт, поскольку он уже не водитель. Она говорила, что жена Иско, которая гордилась мужем, водившим машину и часто возившим её в город, начала тогда вражду с ней, обвиняла её и мужа за то, что вырастили Бинали, столь мерзкого сына, растоптавшего все святое.
   Скоро Иско призвали, и через четыре месяца пришла похоронка о его гибели. И его овдовевшая жена грянула с похоронкой и справила, как она выражалась, маленькую и большую нужду прямо перед их домом. В то время дома в селе прислонялись к склону холмов, и земляная кровля верхнего дома была двором нижнего дома. И вот бесстыжая, говорила она, оставила перед их домом свою какашку, которую сожрали голодные собаки.               
   В ноябре сорок четвертого пришла беда похуже войны. Перед рассветом всех разбудили, окружившие село солдаты запретили полевые работы, вернули пастухов, а затем явились начальники с офицерами и сказали, что их выселяют на время. На вопросы не отвечали, и люди не понимали происходящего, не знали зачем и куда их везут. По-русски никто почти прилично не знал, солдаты же выполняли приказы.
   Она говорила, что все собаки, коровы и мелкогрогатый скот подняли страшный шум, предчувствуя, что хозяева их скоро оставят. На сборы времени не хватало, прихватывали, что дороже и нужно позарез. Она помогала мужу, успевшего зарезать быка, они освежевали тушу и плакали. Они зажарили свежее мясо сколько могли за стойлом в котле и заполнили жареным мясом большой кувшин. Солдаты собрали и окружили их у слияния двух ручеек на каменистом пустыре. И все видели, как по извилистой дороге лазят чудовищные шумные грузовики, которые как выяснилось позже, назывались  «Студобеккером». Всех погрузили с вещами и пожитками на машины.
   Беда расползлась по всем близлежащим селам, всюду по пути на станцию попадались грузовики с выселяемыми. Мужиков – то,  иди поищи, все на фронте, одни женщины и дети, а также старики и хворающие инвалиды с увечьями.
   На станции в Ахалцихе их ждали железнодорожные составы и всех сажали в телячие вагоны. Она рассказывала, что столпотворение тех дней свело с ума председателя колхоза Фазли, который лишился должности, ведь людей выселяли, и колхоза уже не было.
   В  вагоне не было нужника и она старалась, чтобы маленькие дети мочились на хромовые сапоги Фазли. Она помнила, как в молодости, когда колхозы только создавались, Фазли припер к ним в кожанке, с пистолетом, заявил, что он теперь комсомолец и повел её пожилого брата, сельского муллу в школу. Там дали мулле лопату, чтобы он вырыл в мерзлой земле яму для уборной школы.
   А комсомолец Фазли, повторяла она, стоял над душой её брата и глумился. Она отговоривала брата, чтобы он не брал лопату, убеждала, что этот сукин сын самовольничает, пусть он не слушается, власти не придерутся. Но брат смиренно взял лопату и пошел за Фазли, а вечером вернулся усталый и злой с намозоленными руками.
   На второй день он с семьей тайно покинул село и курд - проводник за золотое кольцо с камнем доставил их через границу по лесным и гористым тропам на турецкую землю. 
   И вот теперь Фазли в вагоне уже был никем, дети обоссали его сапоги, как она говорила, и всем было наплевать на его шикарный ремень и кепку. Фазли всю дорогу грозился и поносил её перебежавшего брата, её сына Бинали, грозился, что весь их род погонят в Сибирь. А она издевалась и злила его, обзывая безбожником,  напоминала ему, как он тринадцать лет назад повел её брата рыть туалетную яму для школы.
   Поезд обходил Каспийское море с севера, стояли морозы, люди мерзли, На станциях, где кишели голодные дети и беженцы, давали иногда питьевую воду и горячую пищу. Ветер доносил морской воздух и пошел слух по эшелонам, что всех утопят. Уже на исходе первой недели скончались трое детей и два пожилых.
   Слег её муж, у него был жуткий жар и в бреду он ругал сбежавшего сына Бинали. Поезд стоял в степи, когда открылась задвижная дверь и солдаты, спровождающие состав, потребовали выдать тела умерших. Она прятала умершего мужа, но Фазли выдал её, и солдаты забрали тело. На двадцать второй день, в морозный декабрьский день поезд довез их до станции назначения. Вагоны выгружали, и вшивый народ после бани развозили по поселкам и кишлакам.         
   Она хорошо помнила подробности первых дней, когда они оказались в узбекском кишлаке у речки недалеко от Бухары. Был комендантский режим и им сказали, что они теперь – спецпереселенцы.
   Узбеки, сначала, избегающие, как они говорили, людоедов из Кавказа, со временем привыкли к туркам. Она подчеркивала часто, что нет на свете более гостприимных людей, чем узбеки. Для ссыльных житуха по тем временам была мерзкой. Не жили, а обживались со сплошной, бесконечной, тяжелой бедой. Тогда еще не разрешали выехать за пределы кишлака, и для этого нужна была бумага от коменданта. А умереть, пожалуйста. Не было уже родниковой воды и горного воздуха, дизентерия косила людей, дети и старики гибли как мухи. Там же в узбекской земле рядом лежат десятки её односельчан.
   В конце сорок шестого она стала женой Нияза, вернувшегося с фронта одноруким. Его супруга умерла и оставила ему троих детей, старшему из которых было уже семнадцать лет. Хватало тех, кто был против этого замужества, они твердили, что она станет служанкой у нового мужа.
   Она не скрывала, что тогда испугалась одиночества, ей надоела опека родных и близкие умершего мужа. Терпела она второго мужа, не скулила и не жаловалась, хотя характер его  был не сахар, а дети его совсем доконали своими капризами. Страший пасынок с издевкой говорил о Бинали, письма которого она бережно хранила. Он предупреждал отца, что она покинет их, как только вернется её сын, этот Бинали.  Пару раз он полез к ней, сказал, что его сводит с ума её круглая жирная попка.   Потом он женился, и сноха оказалась бойкая, невыносимая, постоянно вредила старухе, муж же её не очень – то опекал.
   Беда ведь не приходит одна, и бог рассудил и отнял, как она выражалась, второго мужа через три года. Бригадир, узбек Кадир на сборе хлопка, озлобленный на её однорукого мужа Нияза, сказал, что турки изменники, продали родину и за это их выселили. В ответ муж полез в драку с бригадиром и назвал его ничтожеством и фашистом, кричал, что отдал руку за родину, воевал с немцами и не позволит, чтобы его унижали. Кончилось это все страшно, Нияз левой рукой ударом лопаты свалил бригадира, а ему же разбил череп обухом тяпки подоспевшая жена бригадира и он скончался.
   Так она овдовела во второй уже раз, и недолго спустя пасынок выставил её за дверь с торбой. И когда она шла к коменданту поселка у магазина встретил Фазли с пожелтевшими от махорки усами. Она сказала бывшему председателю, что теперь она, считай, бездомная, беспризорная собака, и пусть он, задница радуется сколько влезет. Фазли ответил, что она змея подколодная и загонит в могилу ещё несколько мужей.   
   Комендант, выслушав её, сказал, что в Наманганскую  область, где жила её сестра, он её не отпустит, не имеет права, а сына её не освободят, если даже она напишет в Москву. Он вызвал муллу Агали, который отвечал за десять семей лично, но на самом деле был вроде старосты всех спецпереселенцев. Комендант участка доверял мулле больше, чем осведомителям и стукачам.
   Старик в чалме не искал правду и справедливости, знал, что они вроде любимой собаки не потерялись в городе. Он был муллой с османской закваской, все рассказывал, ничего не таил, аккуратно сообщал о родившихся и умерших. Служил сатане, как сам потом говорил, чтобы бог пожалел этот забитый, темный народ, пригнанный сюда с другого конца земли. Что там говорить, до царя было далеко, а до бога – высоко.
   А беда на чужбине толкала вдов и стариков к нему. Потеряв родных на фронте, лишившись детей,  изгои, убитые горем, в этих чужих краях крепко держались за него. Он ведь почти ночевал на погосте, первое лето с непривычным испепеляющим зноем обернулось для ссыльных истым мором, дети и старики попросту были обречены, косило их по- черному.
   Мулла Агали хоронил умерших, отпевал, а также утешал кого мог. Но не справлялся и тогда взял нескольких баб, чтобы подсобили, мужиков ведь почти не было. Так, в сорок пятом появились могильщицы.
   Его в течение сорок пятого и шестого измучили. Знали, что тетя муллы живет в Турции и еще кое – кто из родственников оказались за бугром. Благо граница была рядышком. Его хотели завербовать, но он не мог рассказать об этом своим.     Комендант переводил мулле Агали русскую речь симпатичного сотрудника, как говорили, человека Берии. Его долго обрабытывали, проверяли, потом ему дали Коран казанского издания и убедились, что он читает вслух свободно и четко, запевая.  Коран скорее всего был изъят у какого – нибудь репрессериванного узбека.  Большевики мулл не щадили, людей в чалмах, продающих народу опиум, почти нигде не было видно.
   Вместе с кулаками, троцкистами и всякими турецкими шпионами, националистами и контрой, как она твердила, немало мулл отправили в Сибирь, замучили в лагерях. И теперь, когда в древней бухарской земле взялись за него, многие думали, что просто продолжается та же практика гонений на мулл.
   Но с вербовкой почему-то ничего не вышло, из этой затеи отказались, когда Трумен однозначно взял турок под опеку, и Сталин остался с носом, как она любила повторять. Кончилась народная, священная война, и началась холодная, так сказать, несвященная война.
   Комендант поручил мулле, чтобы он зашел с ней к выгнавшему её из дому пасынку и, как следует, объяснил ему ситуацию. Мулла Агали от имени коменданта объявил пасынку при его бесстыжей полуголой жене, что старуха будет жить с ними, и ей полагается жилплощадь, хотя она и приходится ему мачехой и овдовела. Пасынок был нетрезв и выругался.
   Тогда мулла молча взял её за руку, и они пошли к нему. Жена муллы накрыла им, и они на дестерхане за чаем обсудили её положение. Она переночевала у муллы и на следующий день вместе с комендантом пошли за Фазли, который раньше жил со снохой, муж которого не вернулся с фронта. У бедняжки было двое детей, она не ладила со стариком. Она бросила подавленного Фазли и переселилась в комнату пары, эвакуированной из Одессы, поскольку они недавно уехали обратно.
   Комендант сказал Фазли, что старухе с пасынком жизнь не мила, её выгнали и лучше будет, если её поселят в пустующую комнату рядом с его комнатой в бараке.  Фазли, конечно, возмущенно кричал и противился, говорил, что эта ведьма прикончит его или же он сам её задушит, не быть им соседями. Он добавил, что, когда её заключенный сын, изменник Бинали отсидит свое и вернется, вообще ему конец настанет. Он ещё сказал, что всегда был верным Сталину и слугой партии, а она и вся её родня и предки враги народа.
   Комендант резко возразил ему и сказал, что в поселке он сам решает, кто враг народа, а кто бездельник и пустозвон. Мулла Агали попросил Фазли, чтобы он не упирался и совершил богоугодное дело, принимая в соседи одинокую невредную бабку. Фазли грозился, что нарушит режим для спецпересленцев и убежит, пусть его отправят в Магадан. Но вопреки его ворчаниям старуха поселилась в комнату с ним рядом, выкинув оттуда оставшееся от снохи Фазли барахло.       
    Она рассказывала, что в послеобеденные часы сидела в тени перед бараком под козырьком у входа, а  по другую сторону стороны двери располагался Фазли. Она сидела на перевернутом тазике, подложив сверху лоскутную подстилку. А Фазли восседал на табуретке, который выносил из комнaты. Парнишка из барака напротив читал ей фронтовые письма погибших сыновей и письма Бинали из тюрьмы. А к Фазли приходила внучка и читала ему узбекскую газету. При имени Сталина и других руководителей она поносила их последними словами.
    Однажды внучка прочла стихи из учебника о великом вожде Сталине и Фазли слушал стоя. Уборная была всего одна, из плетня, вместо двери висела мешковина. Если отсутствовала бутылка у стены, она знала, что Фазли находится в уборной. 
    Как – то Фазли сильно захворал и слег, было недержание мочи, часто мучил жар и за ним ухаживали по очереди внучка, сноха и сестра, уже в возрасте. Она терпела их негодующие замашки и злые взгляды. Прошел почти месяц и однажды исхудалый и побледневший Фазли дрожа постучился к ней и, когда она открыла, сказал, что он больше обиды на неё не держит, пускай она тоже забудет старое.
   Как она  говорила, старик выглядел жалким и беспомощным. Когда он впервые после болезни столкнулся с ней по дороге в уборную, она его пригласила на чай с вареньем. Но он не зашел, а к ней ворвалась сестра Фазли и сказала, что пусть она свой чай с шайтаном пьет.               
    В пятьдесят втором году, когда в Намангане появились неслыханные никогда и неизвестные репрессированные корейцы, похожие на казахов и киргизов, но говорящие на совершенно диком языке, она получила письмо из Караганды о смерти сына Бинали.    И она сказала Фазли, что родила четырех сыновей, а вынесут и похоронят её другие.   Старик ответил, что он уже уверен, она переживет его и он больше не увидит родного села.
    Но он страшно выругался, когда она сказала, что все вернутся обратно в родные деревни на Кавказе, как только окочурится Сталин. А в марте пятьдесят третьего года пришел парнишка из соседнего дома и на радостях сообщил, что умер Сталин, уроков не будет и их отпустили домой.
    Она поднялась с тахты и вышла на улицу и увидела, что детвора веселится, что нет занятий, а Фазли не видно было. Оказывается он побежал к коменданту и он велел ждать его распоряжений. Он плакал и говорил, что радио передает тоскливую музыку и вся страна осталась без великого вождя, все враги, американцы и фашисты радуются.
   Никаких поручений комендант ему не дал, она же сказала Фазли, что мир не перевернулся, и скоро их вернут обратно на родину, хотя её теперь туда уже вовсе не тянет, разве что помирать там будет кстати.
   На родину не вернули, хотя сняли коменданта, всем объявили, что они уже не спецпереселенцы, впредь они нормальные граждане. Потом, как она говорила, Берия оказался главным злодеем, посадили и расстреляли его со всей его бандой. Позже охаяли Сталина, в газетах уже о нем не писали, памятники ему убрали, но Фазли уже не было при этом, он умер и оказался прав: она пережила его.
    Как сняли комендантский режим, многие потянулись к своим. Подзабыли войну, вроде прожорливой гадины проглотившей дюже много мужиков. Люди приходили в себя после долгой и лихой ссыльной жизни. Слабые дети и пожилые умерли, чужая земля, вода, холод и жара, непривычная еда и незнакомые недуги стали как – то привычнее. Стало чуть легче, и иные уже считали, что наглость – второе счастье.
    Обратно в родные родные села не пускали, но чтобы быть ближе к родным местам, турки потянулись в Азербайджан. Из поселка многие переехали в Худат, который находится почти у дагестанской границы, а рядом проходит Самурский канал.
    По замыслу должны были поселить в усадьбах новых колхозов, созданных для турок на солончаках Муганской степи. Там уже жили уже турки четвертый год, осваивали земли, чтобы хлопка для страны было побольше. Однако, вышло иначе,         и она попала в поселок Садри под Худатом. Оказалось, что около семидесяти семей поселились там, и предводителем у них был бывший троцкист и турецкий шпион Бахрам Гюнашов.
   Его взяли в 1937 году, когда он был комосомольцем и работал корреспондентом в районной газете, даже для тбилисских газет писал. Потом его разоблачили и посадили вместе с другими врагами народа, окопавшимися в селах и поселках Месхетии. Именно так и писала газета, говорила она.
   Дома у неё лежал переселенческий билет, согласно которому она 1959 году была переселена из Узбекистана в Азербайджан и пользовалась льготами в установленном порядке. Таких семей в поселке к шестидесятому году стало ровно сто девятнадцать.   Садри раньше был жалким хутором с конюшней, коровниками и свинарниками, но получив ввиду переселенцев солидный куш из бюджета, превратился в передовой совхоз, поселок преобразился.
    Скоро перешли на виноград и построили винзавод, откуда автоцистерны возили вино в станцию для перекачки в железнодорожные цистерны. Она говорила, что в Садри они застали русские семьи, правда, не больше сорока семей, были даже несколько армян, женившихся на русских. Они тут осели в годы войны, которая выметала их из южнороссийских сел и поселков. Старожилами их не считали, таковыми считались лезгины из предгорий Дагестана. Осиротевшие в войну, многие порвали со своими селами, поженились с русскими, и пошла помесь с испорченным русским говором.
    С появлением турок в поселке русские потеряли прежний вес, в школе появились, как она рассказывала, немытые ученики  в калошах, без носков, грязные вшивые ученицы. Начались драки из-за девушек на танцплощадке, снесли обветшалый летний кинотеатр со сценой, перекрытой полукуполом из красной жести.
    В шестьдесят втором году она стала женой муллы Агали, который был вдовой уже четвертый год. Как она говорила, народ не принимал муллу всерьез без жены, вера предписывала наличие жены, иначе мулла не имел права на проповедь, отпевание и другие обряды.
    Никаких торжеств не было, мулла запретил новый наряд, она просто в сопровождении двух женщин  - дочери и племянницы муллы вечером отправилась в дом нового мужа, уже третьего.
    И вот, когда уже была одной ногой в могиле, она стала уважаемой барыней, её приглашали на все женские собрания, званые обеды, свадьбы, поминки, обрезания.  Хотя она далеко не была примерной верующей и, как сама признавалась, не знала никаких молитв и прожила свои лета без особого рвения по этой части, муж не упрекал её.
   У муллы дома хватало гостей, все что – то приносили мулле, она привыкла к гостинцам, подаркам и подношениям. Дом добровольно убирали женщины и молодые девушки поселка, прежде всего они были из близких и знакомых муллы. Так прошло девять лет, ей стукнуло ровно семьдесять два и она уже ходила с тростью.
   И тут – то мулле стало плохо, его положили в больницу и оперировали. Когда она узнала, что у него рак и надежды не осталось, она сказала, что богу угодно, чтобы она умерла одинокой и беспризорной.
   И пожила она ещё восемь лет, пальто муллы и чалма, обмотанная на красную феску, висели у неё все эти годы. Арабские книги муллы с пожелтевшими в истрепанными обложками и переплетами, а также молитвенник растащили.
   В последние четыре года она впала в беспамятство, заходила к незнакомым, теряла дорогу домой, говорила сама с собой, мочилась под себя всюду, куда бы и кому бы не зашла. Бессмысленно улыбаясь, рассказывала про давно умершего первого или второго мужа, про погибших сыновей, про Фазли, который, мол, был влюблен в неё. 
    Невольно слушая её, через этот маразм и горе, редко кто не понимал свою ничтожность и лишь ждали того, чтобы она убралась восвояси. Она доставала из кармана передника фотокарточку, где сверху были изображения головы Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина, а под ними улыбаются двое. Она говорила, что слева стоит её сын Бинали, который умер в Караганде. И когда она рассказывала, что ещё при Троцком его брат рванул из села и он теперь живет в Турции, слушающих охватывала какое – то мучительное и невыносимое бессилие.
    И не было  смысла в том, что бог так рассудил и тогда, ещё до Ежова, до войны, до того, как началась травля на кулаков, они расстались с братом навсегда. Да и брата – то давно уже не было на свете. И никчему было возразить ей, что брата нет, ведь для неё уже жизнь и смерть были вроде погоды или вроде дней и ночей, чередующихся унылым однообразием. Получалось, что бог, отняв у неё разум и оставив её с непослушным и больным телом без родных и близких, страшил других. Знайте, мол, цену тем, кто рядом, даже если они поганцы.
    За ней присматривали дочь муллы и её муж, их дети, но потом им стало крайне тяжело с ней, сообщили куда надо и приехала машина из райцентра. Когда её сажали в машину, она сопротивлялась, говорила, что у неё брат в Турции и он приедет за ней. Падчерица не вынесла этого и высадила её обратно. Через два дня она ночью в морозную погоду ушла из дому и её искали всем поселком. Утром пошел снег, была стужа и нашли её бездыханное тело на кладбище, у могилы муллы...            
    Она часто повторяла, что Зеравшан - довольно длинная река, но не доходит до Амударьи, исчезая на ровном месте. Все воды реки разбирают для орошения, и никуда река эта не доходит, говорила она, просто истекая среди песков и выжженых земель, исчезает. Позже она узнала значение названия Зеравшан у студента, знающего восточные слова. Студент сказал, что древняя Согдиана многим обязана этой реке, и есть даже город Зарафшан, добавил, что тут пахнет персидским языком, и речь идет о чем–то золотоносном или просто золотистом.
    Бог с ней, с рекой, но она догадывалась, что тоже исчезнет вроде той реки. 

                Москва, 1994
;