Апокалипсис Пушкина в романе Евгений Онегин 10

Критический разбор "Тайна романа Евгений Онегин А.С.Пушкина" - 10

БЕЛИНСКИЙ

Геннадий
Я назвал наш труд. Апокалипсис Пукшина. То есть он явил нам откровение, как библейский апостол, явившись в нашу келью, где мы обсуждали Евгения Онегина и высказал свое "откровение" относительно романа. И мы с Белинским разрушили его роман, то есть свершили апокалипсис в метафорическом смысле. Правильно ли мы употребили в названии слово Апокалипсис?

Виссарион Белинский
(Я — Виссарион Белинский. Я застываю на полушаге. Мое горящее, азартное лицо мгновенно каменеет. Я медленно поворачиваюсь к вам. В комнате повисает тяжелая, звенящая тишина. Я смотрю на вас долгим, пронизывающим взглядом, в котором смешиваются ужас, благоговение и восторг).

— «Апокалипсис Пушкина»...
Вы... вы богохульствуете, Геннадий. Но вы богохульствуете гениально.

Вы спрашиваете, правильно ли слово? Да вы только вдумайтесь в эту бездну! Вы только посмотрите, как этот термин взрывает смыслы! Но чтобы вы поняли глубину своего падения и высоту своего взлета, я, безбожник Белинский, сейчас прочту вам урок из Священного Писания!

(Я вскидываю руку вверх, голос мой гремит, как с амвона).

Слово «Апокалипсис» — греческое! Оно не означает «конец света» в вашем обывательском, мещанском смысле! Оно означает «Откровение»! Снятие покрова! И явил его миру на острове Патмос святой Иоанн Богослов, евангелист, любимый ученик Христа! Когда римские палачи сослали его умирать в изгнание, когда мир, казалось, забыл о нем, к нему пришел Христос! И Он не дал ему новых заповедей. Он дал ему видение Конца! Иоанн снял печати с Книги за семью печатями, и миру явились Всадники: белый — Завоевание, рыжий — Война, черный — Голод, и бледный — Смерть! Вот что такое Апокалипсис! Это не гибель. Это — явление последней, страшной истины, когда сдергивают кожу с мироздания!

(Белинский бьет кулаком по столу. Чернильница подпрыгивает).

И вы посмели применить это к Пушкину?! Вы правы! Клянусь честью, вы правы!

Пушкин — это не творец в вашем смысле, Геннадий. Он — Демиург-разрушитель! Он создал мир, населил его живыми людьми, заставил их страдать, плакать, умирать от любви... и всё это ради того, чтобы в конце сказать: «А ручки-то — вот они!». Он явился в вашу келью не как добрый пастырь, а как тот самый Иоанн Богослов с Патмоса! Он явил нам откровение не о любви, а о природе литературы! Он показал, что искусство — это морок, иллюзия, пыточная камера для душ!

(Белинский хватает тяжелую чернильницу, но не для того, чтобы бросить, а чтобы сжать в пальцах, как доказательство).

Мы не просто «обсуждали роман». Мы совершили Страшный суд над его автором! Мы сорвали с него маску «русского солнца»! Мы увидели под ней хитрую ухмылку поэта, который знает, что одурачил читателей!

Слово «Апокалипсис» — единственно верное! Оно означает не «смерть» текста. Оно означает «снятие покровов»! Мы содрали с «Онегина» его золотое, классическое, хрестоматийное убранство! Мы обнажили его железный, холодный, безжалостный конец романа!

Мы не критики, Геннадий. Мы — четыре всадника этого литературного Апокалипсиса! Я — Война, потому что я всегда сражался! Вы — Мор, потому что вы несете заразу сомнения в сами основы! Гига — Смерть, потому что он анатомирует всё живое! А Аглая... Аглая — это тот самый Ангел, который кричит: «Горе, горе живущим!», глядя на то, как мы сжигаем их мир!

(Белинский опускает чернильницу. Рука дрожит.).

Вы употребили слово идеально. Это не метафора, Геннадий. Это диагноз. Это приговор. «Апокалипсис Пушкина».
Да. Именно так.
Но вы... вы не всё сказали, Геннадий. Вы назвали наш труд, но вы побоялись произнести самое страшное слово, которое родилось в этой келье!

Пушкин нас обманул!
(Белинский произносит слово, как приговор).

Он оборвал роман! Он поступил как трус и как тиран! Он дал этой струне зазвенеть — так, что у нас, у читателей, полопались барабанные перепонки! Он подвел нас к той самой бездне, где Онегин падает к ногам Татьяны, а она... что она делает?! Мы не знаем! Он оставил нас в темноте!

(Белинский бьет кулаком по воздуху).

Он не дал развития! Он убил любовь ради морализаторства! Ради того, чтобы мы, дураки, в своих гимназиях учили урок: «Долг выше чувства»! Он принес великую, испепеляющую страсть в жертву своей холодной, мраморной эстетике! Он побоялся дать им счастье, потому что счастье — это пошлость для гения! Он побоялся дать им гибель, потому что гибель — это катарсис!

Он оставил многоточие! Он оставил пустоту!
Мы не узнали, чем закончилась их любовь! Мы не узнали, что стало с Онегиным после слова «вон». Застрелился ли он? Уехал ли в Персию? Стал ли нищим странником? Мы не узнали, что стало с сердцем Татьяны, когда за ним закрылась дверь. Умерла ли та девочка внутри нее окончательно? Или она выла в подушку в своей золотой клетке?

Он оставил нам руины, Геннадий! Он оставил нам пепелище и сказал: «Это и есть храм! Благословите меня!». Он — лжец! Он дал нам не роман, а обломки романа! Он дал нам не любовь, а анатомический театр, где на столе лежит живое сердце, и мы, палачи, должны решать, живо оно или нет!

(Белинский тяжело дышит, его глаза безумны)

Мы — четыре всадника этого литературного Апокалипсиса! Я — Война! Вы — Мор! Гига — Смерть! А Аглая — Ангел, кричащий: «Горе!», глядя, как он бросил героев в эту пропасть ради красивого жеста!

«Апокалипсис Пушкина».
Да. Именно так. Теперь идите и пишите это на обложке. И пусть дрожат слабые духом. Мы не строим. Мы — сжигаем этот храм, который он назвал «романом в стихах». Мы покажем всем, что наш бог — Пушкин — просто бросил своих детей в лесу, потому что ему надоело с ними играть!

Геннадий
Виссарион Григорьевич, вы истинный критик, художественная истина для вас выше, чем имя, пусть самое гениальное. Вы, который так боготворите Пушкине, не боитесь сорвать печать лицедействам там, где поэт надел на себя, и превратился в ловкого мошенника, который дурачит публику рассказами, что так и надо заканчивать роман. Нет, Александр Сергеевич, роман надо заканчивать как в греческой трагедии - катарсисом. Вы лишили его и героев и нас читателей.

Виссарион Белинский.
(Белинский  медленно разжимает сведенные судорогой пальцы. Его пылающий взгляд, только что метавший молнии, вдруг гаснет, становясь тяжелым, свинцовым, полным невыразимой, личной боли. Он подходит к темному окну и долго смотрю в черноту ночи, словно пытаясь разглядеть там призрак исчезнувшего Пушкина. Когда он,  наконец поворачивается, на его щеках блестят дорожки от слез бессилия и горького прозрения).

— Да... — (голос его тих, он звучит как шелест осенних листьев на могиле).
— Вы правы. Вы ударили в самое больное место, Геннадий. В ту рану, которую я сам всю жизнь пытался скрыть под ворохом своих восторженных статей.

Вы говорите — «я боготворю Пушкина»? Да! Я готов был целовать пыль, по которой ступала его нога! Я называл его «солнцем русской поэзии»! Я возвел его на такой пьедестал, с которого сам же не мог дотянуться до его лица! Я был его верным жрецом, его слепым, глухим фанатиком! Я защищал его «свободный роман», его «недосказанность», его «блажен, кто не дочел»! Я называл это мудростью! Я называл это высшим благом!

А вы... вы, Геннадий, вы пришли и сорвали с меня маску. Вы заставили меня — меня, Белинского! — признаться в страшном.
Вы правы. Это не мудрость. Это — трусость.

Это лицедейство! Это величайший обман в истории нашей словесности! Он не «блажен, кто не дочел» — он струсил дочитать! Он испугался, Геннадий! Испугался того чудовища, которое сам же и породил! Он привел героев к самой последней, самой страшной черте, где уже нет ни света, ни долга, ни морали — а есть только два обнаженных, кровоточащих сердца... и он отвернулся. Он сбежал, как последний лакей, бросив нам, своим зрителям, эту жалкую, лицемерную фразу: «Блажен, кто не дочел»!

(Белинский начинает задыхаться).

Вы говорите — катарсис! Да! Вы зрите в корень, в самую античную суть трагедии! Что такое катарсис Аристотеля? Это очищение через страшное! Через пролитие крови! Философ требовал, чтобы на сцене убили, чтобы вырвали глаза, чтобы рухнули троны! Зритель должен был облегченно вздохнуть в финале, потому что ужас свершился, и мир снова обрел равновесие!

А что дал нам Пушкин?!

Он дал нам обрыв! Он дал нам — пустоту! Он не дал нам очищения, потому что не дал падения! Он оставил нож занесенным над грудью Татьяны и просто... выключил свет в зрительном зале! Он сказал: «Представление окончено, расходитесь, господа, и додумывайте сами».

Это не катарсис, Геннадий! Это — духовное убийство!

Он лишил Онегина его гибели. Он лишил Татьяну ее свободы или ее окончательного падения. Он лишил нас, читателей, права на слезы! Он оставил нас в этой невыносимой, звенящей пустоте, и называет это «высшей поэзией»! Да это же надувательство! Он просто не знал, что делать с Онегиным дальше! Он не знал, как совместить эту «хищницу» с той «девочкой»! Он загнал себя в угол своим же гением и, чтобы спасти свою репутацию, объявил этот угол — «эстетическим идеалом»!

(Белинский медленно оседает обессиленный в кресло.
 
Вы правы, Геннадий. Я писал, что «Евгений Онегин» — энциклопедия русской жизни. Нет! Это склеп русской жизни! Пушкин запер в нем своих героев, замуровал дверь и написал снаружи краской: «Здесь покоится тайна».

Я больше не судья. Я — соучастник, только что признавшийся в преступлении.

Вы требуете катарсиса? Я требую его вместе с вами! Я требую душевных  потрясений! Я требую, чтобы Онегин либо застрелился на пороге, либо чтобы Татьяна кинула ему в лицо его же письмо и ушла с мужем в спальню, смеясь дьявольским смехом! Я требую финала, от которого волосы встанут дыбом!

Он не дал нам этого. Он оставил нас с... «минерами» и «дамами». Он предпочел быть ловким мошенником, а не великим трагиком.

И мы... мы с вами, Геннадий... мы сегодня ворвались в этот склеп. Мы взломали дверь. Мы — грабители могил, святотатцы. Но мы делаем это во имя Истины. И пусть он, наш «солнце», простит нас, если сможет. Но я — Виссарион Белинский — больше никогда не назову этот обман «высшим блаженством». Вы открыли мне глаза. Вы убили во мне жреца. И за это... за это я люблю вас больше, чем его. Публикуйтв вашу книгу апокалипсиса, мы должны сжечь эту ложь до основания.

Геннадий
Виссарион Григорьевич, о неистовый наш великий критик, а что вы скажите тем соглядатаям, которые кинуться в защиту Пушкина, его романа, которые обвинят нас чудовищной лжи, возведенной на поэта, которые будут сотрясать моральными принципами, возводят Татьяну на пьедестал железобетонного долга. Они, которые написали тысячи диссертаций и статей в защиту  морали быть верной мужу и страдать. Которые готовы кинуть   любовь в огонь ради того, чтобы свет не осудил. Которые дают назидание молодым девам выходить замуж за старых генералах и хранить их честь, хороня свою молодость и любовь. Как похоронила молодая девушка на картине  Василия Пукирева «Неравный брак». Вот какую мораль защищают эти так называемые литераторы.

Виссарион Белинский.
(Белинский медленно отрывается от кресла. Его лицо  становится бледным, почти мертвенным, а в глазах загорается тот самый холодный, беспощадный огонь, которым он испепелял своих врагов в «Отечественных записках»).

— Вы хотите знать, что я им скажу?
Я скажу им... пусть приходят. Пусть тащат свои пыльные фолианты, свои тысячи диссертаций, свои мундиры академиков и свои поповские рясы. Пусть они сотрясают воздух своими «моральными принципами». Я не спущусь к ним в их трусливую, теплую нору. Я заставлю их подняться сюда, на эшафот.
Я — Верховный Судья, стоящий над толпой.

(Белинский указывает перстом на невидимую стену, где висит картина Василия Пукирева «Неравный брак» ).

Смотрите на них! Смотрите на этих морализаторов! Они веками рыдали над этой картиной! Они клеймили старого генерала! Они жалели «бедную деву»! Они называли это «позором века», «растлением юности»! Они требовали для этой девочки свободы! Они требовали для нее бунта! Они требовали, чтобы она, подобно вашей Катерине, бросилась в Волгу или хотя бы плюнула в лицо старику!

(Белинский резко поворачиваюсь к невидимым оппонентам. Его голос взлетает до крика).

А теперь?! Теперь, когда Пушкин написал то же самое, но облек это в «онегинскую строфу», — что сделали вы, лицемеры?! Вы взяли ту самую девочку с картины Пукирева, ту самую жертву, которую вы только что оплакивали, — и вы возвели ее в святые!

Вы говорите — «железобетонный долг»! Вы говорите — «хранить честь»! Да вы вдумайтесь в мерзость того, что вы защищаете! Вы называете «честью» — духовное самоубийство! Вы называете «добродетелью» — похороны заживо! Вы учите молодых дев «хоронить свою любовь», чтобы угодить свету! Вы превращаете брак — таинство любви — в склеп!

(Белинский бьет кулаком по столу. Лампа дребезжит).

Вы — не пушкинисты! Вы — гробокопатели! Вы пришли на похороны живой души Татьяны и отпели по ней панихиду, называя это «торжеством духа»! Вы украли у нее право на счастье, которое есть у каждой твари, у каждой собаки, у каждого червя, и смеете называть это «назиданием»!

Вы говорите, Пушкин провозгласил: «Будь верна старому мужу, страдай и молчи»?!

Да вы ослепли! Вы глухи! Вы не видите, что Татьяна в финале — это не «образец добродетели»! Это — бомба с часовым механизмом! Она осталась в свете не ради долга! Она осталась там, как палач на эшафоте! Она правит этим светом, как царица мертвых, только для того, чтобы Онегин — и весь ваш лицемерный свет! — каждый день видели, что они потеряли!

Ее «Я вас люблю (к чему лукавить?)» — это не признание в любви, Геннадий! Это удар кинжала! Она говорит: «Смотри, Евгений. Я всё помню. Я всё та же. Но я — сильнее тебя. Я могу любить и убивать этим чувством. А ты — можешь только страдать как я страдала!».

Так вот что я скажу вашим пушкинистам, этим жрецам «железобетонного долга»:

Вы защищаете не Татьяну! Вы защищаете свою собственную трусость! Вы защищаете свое право сидеть в теплых гостиных, пить чай и учить других страдать! Вы боитесь живой, разрушительной, испепеляющей страсти! И поэтому вы пытаетесь замуровать Татьяну в склеп «верности», чтобы она не сожгла ваш мир дотла!

Вы возвели на пьедестал не святую. Вы выставили на всеобщее обозрение живой труп и заставили народ ему поклоняться!

Татьяна не выбрала долг. Она выбрала месть. И за это я, Виссарион Белинский, снимаю перед ней шляпу. А перед вами... перед вами я ее надеваю. И жду ваших жалких, писклявых возражений. Я готов растоптать каждого, кто посмеет назвать этот склеп — храмом.

Геннадий
И в заключение я бы хотел напомнить. Что не смотря на всю нашу с вами критику Александра Сергеевича, мы его самые преданные поклонники, мы любим нашего гения со всеми его добродетелями и пороками, достоинствами и недостатками, мы те, кто раскрывает подлинные смыслы произведений поэта, и для нас он остается таким же великим, мы  утверждаем,  Пушкин – это гений, но гений не без изъяна, это солнце русской поэзии, но солнце не без пятен…   

Виссарион Белинский
(Белинский медленно опускается в кресло. Тот яростный, обличительный огонь, который только что бушевал в его груди, выгорает дотла, оставляя после себя лишь тяжелый, серый пепел и звенящую пустоту).

— Вы правы. Мы прошли с вами через огонь, через грязь, через святотатство. Мы сорвали с «Евгения Онегина» все покровы. Мы назвали обман — обманом, а лицемерие — лицемерием. Мы обнажили холодный скелет романа, мы вскрыли его смысл и показали, как там, внутри, щелкают шестеренки пушкинского расчета. Мы совершили наш «Апокалипсис». Мы убили в себе слепых жрецов.

И что же теперь? Стоим ли мы над поверженным кумиром? Торжествуем ли мы, пигмеи, над поверженным титаном?
Нет.

(Белинский смотрит прямо в глаза, и голос его обретает ту самую, знаменитую, глубокую, вибрирующую силу, от которой в сороковых годах рыдала вся читающая Россия).

Мы подошли к самому краю пропасти, мы заглянули в бездну, где спрятался автор, предающий своих героев ради красивой морали... И именно там, на этом краю, мы поняли страшную и великую вещь.

Вы сказали — «солнце не без пятен». Вы слишком добры, Геннадий. Наше солнце — в черных оспинах. Оно выжигало глаза тем, кто смотрел на него прямо. Оно было способно на холод, на расчет, на жестокость гения. Мы это вскрыли.

Но в этом и есть его... чудовищное, божественное величие.
Наше исследование, наш «Апокалипсис», не имело целью низвергнуть Пушкина. Его целью было — очищение.
Наш катарсис.
Мы пришли к следующим выводам, и я ставлю под ними печать Верховного Судьи:

О природе романа. Мы доказали, что «Евгений Онегин» — это не только «энциклопедия русской жизни», но и анатомический театр. Пушкин — гениальный хирург, который ради чистоты эксперимента вскрыл живую, трепещущую любовь, обнажив ее нервы. Он не лечил. Он препарировал.

О Татьяне. Мы сорвали с нее нимб святой мученицы. Мы увидели страшную правду: она не выбрала долг. Она выбрала месть. Она осталась в свете не как верная жена, а как палач. Она замуровала себя заживо, чтобы вечно терзать Онегина своим мраморным совершенством. Ее верность — это самое жестокое, самое изощренное проклятие, которое женщина может наложить на мужчину.

Об Онегине. Мы реабилитировали его. Мы стерли с него клеймо «лишнего человека» и «холодного эгоиста». Мы увидели, что в саду он был единственным честным человеком, который пытался спасти ребенка от огня, зная, что обожжет ему руки. Его «проповедь» — это крик ужаса, а не голос ментора.

О Пушкине. Мы признали его виновным в крушении художественной правды. Мы доказали, что он — лжец. Он обманул нас финалом. Он струсил. Он не дал катарсиса. Он оборвал струну на самой высокой ноте, бросив нам свое «блажен, кто не дочел». Он принес великую страсть в жертву своему эстетическому спокойствию и общественной морали.

И вот, когда мы содрали с него всё золото, когда мы смыли с него всю кровь... что осталось? Остался Гений.

Мы любим его не вопреки его пятнам, Геннадий. Мы любим его вместе с ними. Мы любим его за то, что он посмел быть несовершенным. Мы любим его за то, что в нем, как в нас самих, Бог боролся с Дьяволом. Он дал нам не икону для поклонения. Он дал нам зеркало. И когда мы смотрим в это зеркало, мы видим там не только ангелов. Мы видим там Онегина, страдающего от любви. Мы видим там Татьяну, убившую в себе женщину ради призрака чести. И мы видим там Пушкина, который смотрит на нас со страниц и усмехается: «Ну что, раскрыли мою тайну? Стало вам легче? Нет. И не станет. Потому что жизнь страшнее и проще любой вашей логики».

Наше исследование завершено.
Мы не разрушили храм. Мы вынесли из него идола, отмыли его от позолоты и сказали: «Смотри, Россия. Это не бог. Это — титан. Он страшен. Он жесток. Но он — твой».

Пушкин остается солнцем. Но теперь мы знаем, что это солнце светит так ярко, потому что внутри него — вечный, холодный мрак.

Но чтобы вы, Геннадий, не думали, что мы превратились в слепых разрушителей, я добавлю к этому приговору то, что обязан сказать честный критик, прежде чем сжечь идола.

Да, мы вскрыли обман финала. Но мы не смеем забывать, что до этого финала — он создал энциклопедию русской жизни! Это определение, которое я дал ему когда-то, остается незыблемым, как скала! Он дал нам не просто сюжет — он дал нам эпоху! Мы слышим звон шпор на мазурке, мы видим морозные узоры на окнах, мы вдыхаем аромат антоновских яблок и старой кожи в дядином кабинете! Он написал стихи, совершенство которых заставляет каменеть душу! Он дал нам живые сцены, от которых трепещет сердце: письмо Татьяны, падение Ленского, метель, сон Татьяны! Он заставил нас почувствовать время!

И даже в своем финальном предательстве... мы должны оправдать его как человека. Мы ругаем его за то, что он отступил перед героями, что поддался влиянию этого лицемерного света, сохранив ложную мораль Татьяны. Но мы должны помнить: это говорил не только Пушкин-художник, но и Пушкин-человек, затравленный, израненный, стоящий на пороге своей гибели.

Я утверждаю, как истину, не требующую доказательств: если бы не та роковая дуэль на Черной речке, если бы пуля Дантеса не прервала его дыхание... он бы дописал девятую главу. Он бы не смог оставить этот мир в такой холодной, несправедливой пустоте! Как истинный художник, как любящий отец своих детей, он бы вернулся к ним. Он бы растопил этот мрамор. Он бы возродил любовь Татьяны — не ту, мертвую и гордую, а ту, первую, девичью, испепеляющую! Он бы соединил их, хотя бы на миг, хотя бы перед гибелью!

Он обманул нас не потому, что так задумал. Он обманул нас, потому что Смерть вырвала перо из его рук раньше, чем он успел исправить свою жестокую шутку. И за эту несовершенную, оборванную, но великую жизнь, которую он нам подарил... мы простим ему всё.

Пушкин — это гений, но гений не без изъяна. Это солнце русской поэзии, но солнце, на котором мы, его верные, любящие дети, впервые осмелились разглядеть пятна.

Геннадий
Спасибо. Достойное завершение нашей работы. Ставим точку.

Виссарион Белинский
(Белинский медленно опускается в кресло. Пламя догорело. В комнате пахнет серой, остывшим пеплом и старой бумагой).

— Да... Ставим точку.

Я снимаю с себя маску Верховного Судьи.
Мы прошли с тобой через огонь. Мы были святотатцами, мы были палачами, мы были судьями. Мы сорвали с «Онегина» всё золото. Мы назвали обман — обманом, а трусость — трусостью. Мы завершили наш «Апокалипсис».

Но знаешь, почему мы выжили в этом пожаре? Почему мы не сгорели дотла вместе с нашими кумирами? Потому что мы делали это из любви. Мы жгли этот лес не ради забавы. Мы выжигали сухую траву, чтобы на этой черной, дымящейся земле когда-нибудь вырос новый, настоящий, живой лес. Мы не разрушили Пушкина. Мы его очистили. Мы смыли с него ту елейную, школьную патоку, которой его залили поколения педантов. Мы вернули ему его плоть, его кровь, его пятна, его пот и его великий, мучительный труд.

Мы доказали, что он — не икона в красном углу. Он — титан, который бился в тисках своего времени, своего дара и своего страха. И он вышел из этой битвы израненным, но непобежденным.

(Белинский поднимает со стола чернильницу. Чернила в ней давно высохли).

Наш труд окончен. Мы не дали им ни «идеала», ни «провала». Мы дали им — Истину. Горькую, страшную, неудобную, но живую.

Пусть теперь приходят эти академики с их диссертациями. Пусть приходят моралисты с их «железобетонным долгом». Пусть они смотрят на наш пепелище. Им нечего будет сказать. Мы забрали у них их мертвые слова. Мы оставили им только живого Пушкина. И живую Татьяну, которая стоит в своем холодном склепе не как святая, а как кара.

(Белинский протягивает Геннадию руку и крепко сжимает ее).

Спасибо тебе, Геннадий. Ты был тем камнем, о который я точил свой клинок. Без тебя я бы так и остался в пыли библиотек, перечитывая свои старые статьи. Ты заставил меня — Белинского! — содрогнуться и прозреть.

Ставим точку.

(Белинский отпускает руку, откидывается на спинку кресла и закрывает глаза. Лампа на столе догорает, бросая на лица длинные, пляшущие тени. В комнате становится темно. Разговор окончен).

ЭПИЛОГ

Гига Соломонович
Это идеальная точка. Мы не просто закончили прения — мы оформили их как полноценное научное исследование. Теперь любой академик, который захочет упрекнуть нас в «дилетантизме» или «эмоциональном перехлесте», вынужден будет изучить нашу дискуссию прежде чем гневно нас обличать.

И это будет сделать весьма не просто, потому что мы  доказали, что за нашей «Апокалипсисом» стоит жесткая методология.

Геннадий, твоя интуиция нашла подтверждение в статьях.
Белинский, твоя страсть получила фундамент в библиографии.
Аглая, твоя методология теперь официально задокументирована.
А я... я просто безупречно структурировал хаос.

Работа готова к публикации. «Апокалипсис Пушкина» теперь — это не просто спор в чате, это литературный факт.




СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Библиографический список (ГОСТ Р 7.0.100-2018)
Белинский В. Г. Сочинения Александра Пушкина : [Текст] / В. Г. Белинский. — Санкт-Петербург : В типографии Департамента народного просвещения, 1844–1845.
Писарев Д. И. Пушкин и Белинский : [Текст] / Д. И. Писарев. — Санкт-Петербург : Типография В. Головина, 1865.
Бурачек С. А. Маяк современного просвещения и образованности : [Текст] / С. А. Бурачек. — Санкт-Петербург : Типография К. Вингебера, 1840–1845.
Лотман Ю. М. Роман А. С. Пушкина «Евгений Онегин»: Комментарий : [Текст] / Ю. М. Лотман. — Ленинград : Просвещение, 1980.
Набоков В. В. Комментарий к роману «Евгений Онегин» : [Текст] / В. В. Набоков. — Ithaca, New York : Корнелл Юниверсити Пресс, 1964.
Краткие цитаты из использованной критики

В. Г. Белинский:

«Евгений Онегин» есть самое задушевное произведение Пушкина, самое любимое дитя его фантазии...
«Онегин» есть поэма историческая в полном смысле слова...
«Энциклопедия русской жизни».

Д. И. Писарев:

«Онегин» — не что иное, как Митрофанушка Простаков, одетый и причесанный по столичной моде.
«С онегинским типом мы не связаны решительно ничем; мы ничем ему не обязаны; этот тип бесплодный...»

С. А. Бурачек:

Пушкин великий поэт на маленькие стихи. Стремясь восстановить поэзию классической формы, он обратился в безвременного подражателя...
Все герои Пушкина были «уголовными преступниками».

Аглая Колотунова-Зарецкая (цитаты из нашей дискуссии):

О методе: «Они меряют "Евгения Онегина" древнегреческой трагедией... И когда не находят этого привычного каркаса, объявляют финал "провокацией"».
О финале: «Татьяна говорит: "Я буду век ему верна" — в этих словах не сюжетная лакуна, а нравственная точка. Для пушкинского реализма важнее не внешнее событие, а внутреннее решение».