Нейро-лингвистические техники с бородой. Глава 6

Где всё пошло не как было запланировано и наперекосяк. Взгляд на ценностную картину Ларисы-Манюни со стороны личности боярина Григория Свиньина


– А идея пойти в барбершоп… – а вот повторяться, как прямо сейчас той частью меня, которая отвечает за агрессию и за цинизм (не надо говорить, кто отвечает за это), выясняется, не самая хорошая идея. И я, определённо забывшись, а в Григории работает мышечная и умственная память, и он от меня и я от него полностью избавиться не можем, следуя теми же путями (Григорий решил меня заткнуть за пояс через точно такое же действия, свой заход туда, где укорачивают ваш волос, нрав и честолюбие), прямо на этом месте пресекаюсь в своём выражении самого этого утверждения и выражения себя чем-то глубинным и тёмным выходом из себя бессознательного, заложенного в меня природой, на уровне вспомогательных инстинктов самосохранения при экстренных случаях.
И это моё бессознательное, получив для себя выход, через перекос и искажение моего лица и личности, взяв бразды правления и управления над ней – не без моей внутренней борьбы, должен сказать я к своему оправданию – в лице боярина Григория Свиньина, чья генетическая связь со мной по факту не установлена и нет подтверждений генетического характера для этого, – а строить предположения о наличии такой родственной связи только на основании того, что меня дёрнул чёрт тогда в квартире сделать такие сравнительные умозаключения, не отдаёт разумным началом, – начинает сразу диктовать мне свою волю и условия своего и значит моего существования, перебивая меня и окончательно со мной расплевавшись. – Цирюльня. – Вот так по Григорию звучит и называется этот приют и пристанище негоциантов (и заодно нарциссов), извлекающих сверхприбыль из вашей природной составляющей – расти и обрастать собственной природой так, как вам на роду написано.
А они, эти манипуляторы человеческим сознанием и вашей природной конъюнктурой (это ещё государем Петром было доказано, что человеческая внешность есть первая конъюнктура и политический капитал), через публичные установления, с принятием кодекса придворного этикета, в ком было прописано и описано, как и что следует в себе демонстрировать верному слуге отечества, желающему быть приближенному к государю – демонстрировать чистоту своих намерений, как внутри, так и внешне, – используя человеческие слабости в сторону быть на первых ролях и его честолюбие, добились в итоге того, что к ним в цирюльню теперь захаживают и самые первые сыны отечества.
А вот сейчас меня прямо осенило откровением насчёт моей, скорей всего, ментальной связи с этим боярином Григорием Свиньиным, подсознательно всегда не дававшим мне покоя своими выходками. Он отвечал во мне за все мои самые тёмные и глубинные мысли, которые, как и у всякого человека присутствуют для баланса личности. – И вот через эту чёртову колоду и присутствует между нами связь. – Так себе успокоение для меня. При этом у самого Григория есть обстоятельные основания объяснения такой версии происхождения и наличия этой связи между нами. Где он, взяв за основу теорию шести рукопожатий, указывающую на наличие шести уровней человеческих связей, обосновывает нашу между ним связь следующим, само собой, самым хамским и самонадеянным образом.
 – Уж не хочешь ли ты сказать, что все твои прямые и уж тем более косвенные родственники (в основном бастарды), никогда не сталкивались с искушением, и не поддавались в итоге греху? – с помощью софистической демагогии пытается меня убедить в своём до чего же ловкий на убеждения своей правоты боярин Григорий Свиньин, честно сказать, удивляющий меня своими познаниями и грамотностью не только в деле счётных книг. А он, как оказывается, умеет строить логические цепочки и приводить факты доказательств своих умозаключений. Правда, слишком он оскорбительно самонадеян в этих своих утверждениях, что все мои родственные связи подвержены скверне греха. И что среди моих родственников не найти ни одного, кто без своего греха или хотя бы прегрешения.
И что самое паскудное, так это то, что мне возразить по факту ему нечего. Нет, как я это помню, среди моих родственников тех, кто может быть принят за святые. И тогда что получается, что Григорий, представитель всего тёмного во мне, во всём прав?!
– И к чему ты это клонишь? – сурово так я спрашиваю с Григория.
– А к тому, – с такой победной реляцией и самоуверенностью в своей правоте это говорит Григорий, что во мне всё закипело, и я чуть сам себя не ударил, чтобы в своём лице досадить Григорию, сбив с его физиономии всю установившуюся там спесь, – что через этот грех родственной рукопожатности, мы, если не родственники, то единомышленники. – И чёрт этого Григория побери с этой его сермяжной правдой.
Но он как раз никуда не уберётся, в отличие от той части меня, которая за всё во мне разумное отвечает, задвинутая на задворки наблюдателя за всем во мне тёмным и допотопным, где Григорий выступает собирательным типажом всего во мне неустройства, неурядиц и доморощенной упёртости. А вот почему самое во мне дикое и низкое берёт во мне верх во время необходимости концентрации внутренних сил и воли, то это, скорей всего, отсылка природы к смутным и тёмным временам становления человека на обе ноги, для чего ему пришлось полагаться больше на свою дикость и силу, нежели на что-то ещё. Так что когда я ослабил в себе контроль и хватку, рассредоточив своё внимание сразу на нескольких направлениях поисковых путей, то всё во мне дремучее и тёмное внутри и вырвалось в собирательном образе Григория на свет.
Так же я не могу не рассмотреть возможность сбоя или вмешательства внешних сил в технику моего якорения (техника, которая позволяет сознательно связывать определённое внутреннее состояние (эмоциональное или физиологическое) с внешним стимулом), где Лоцмен через щелчок пальцами руки сделал установку моей личности. И как я сейчас понимаю, то мои позитивные взгляды на Манюню (так было мною решено именовать супругу Родиона) входили вразрез с более рациональными взглядами Лоцмена, который и воспользовался этой моей рассредоточенностью, чтобы при выборе личности для инсталляции остановиться на вот таком тёмном во мне начале в лице Григория Свиньина, той ещё скотине даже по мерках его современности.
С чем мне ничего другого не остаётся делать, как смирится, но вот что самое странное и опасное для меня, как вскоре выясниться, так это то, что я чёта не понял, кто остался там, в гостиной квартиры Родиона, дожидаться прихода Манюни. И как думаете кто?
Вот именно. И я не знаю и сейчас никак сообразить не могу, при нахождении себя на пути…Но сейчас речь о Григории, кого оставлять окончательно без контрольно и дать ему возможность отвязаться от единого мозгового центра грозит большими осложнениями.
А между тем Григорий, более чем уверенный в том, что воля – это физический акт совокупности приложения сил и упёртости своего желания достичь цели, а не как пытаются навязать всем своё тщедушное мнение хиляки и слабаки, что воля это проявление твоей внутренней интеллектуальности, и действует соответственно в своём измерении окружающего и ледащего перед ним мира.
И ему не нужны в нём информационные в виде карт и указателей ориентиры, чтобы добраться до намеченной цели. Он действует по дедовским методам, которые никогда не давали сбоев.
 – Ноги сами приведут, куда нужно. – Вот так решает вопрос ориентации на местности Григорий Свиньин, положившись не только на связь поколений, но и на заложенные в человека, глубинные и природные знания и инстинкты самоопределения. Вот если суждено было тебе, Григорий Свиньин, родится вот таким, с признаками скотства человеком, то как бы ты себя или твоя жизнь, вся в прегрешениях, не переубеждали тебя быть кем-то или чем-то иным, например, высоконравственным примером для вновь взращиваемых поколений, ты, Григорий, всё равно в итоге оскотинишься, поведя себя беспримерно пакостно.
А между тем Григорий, таким образом, положившись на мышечную память, которая его приведёт по нужному адресу, в себе таким образом демонстрирует житейскую мудрость и глубинную социологию и грамотность связанного и ещё не оторванного от земли человека. Где в лице Григория, кто не только обучен поскольку, постольку грамоте – что б читать молитвенные книги, царские указы и сводить дебет с кредитом, а так-то ему эта грамматика и не сдалась  – и на этом вся его наука, но он также наделён особым внутренним, природным чутьём распознавать природные законы. Чьи проявления Григорий за раз распознаёт, в отличие от человека, не сведущего в них ничего, кроме знакомства с ними через академические теории, преподаваемые в институтах, и кто может только по последствиям применения и работы этих законов распознать их значение и как всё работает.
Так что когда Григорий столкнулся в помещении барбершопа, по его природному зрению цирюльни, с таким встречающим его людом, с удивительным для него гостеприимством и добродушием нарисованном на всю их физиономию охватывающих всё вокруг себя и в этом помещении его встречающих, то он, взращённый на природных началах и с молоком матери впитавший в себя значения имён действительности и что такое искренность, за раз смекнул, что тут есть какой-то подвох.
И у Григория, как признак недоверия ко всему ему предлагаемому поверить со стороны этих напомаженных и всех таких наглаженных и расчёсанных в своих бородах людей мужицкого звания, по взращенному на отеческих нравоучениях с ремнём и природным умом добавленному мнению Григория, то на пузатых бобров очень смахивающих (а вот и отгадка этого здравомыслия Григория, она кроется в этом замысловатом названии этого заведения; и если насчёт бобров всё открылось для Григория, то что за слово к нему прилагалось, то это, скорей всего, силок, в который и ловят этих жирных бобров), в момент закралась тревога и поселилось зерно сомнений в чистоте и искренности побуждений этих современных цирюльников. Кого вместо коня можно запрягать в упряжку, когда кто-то, явно человек не хозяйственный, решил дать этим бугаям и лоботрясам позволение срамить себя и смешить весь честной народ такой их привязкой выполнять работы услужничанья.
Не иначе чем-то провинились перед своим барином эти мужские бобры и зубоскалы, раз были им отправлены в услужение первому встречному проходимцу, пожелающему взять их в услужение. – Вот так рассудил Григорий, искоса и с недоверием посмотрев на этих скалящихся лоботрясов.
И хотя Григорий человек верующий, с вкраплениями в должной мере суеверий в его уклад жизни – плюнуть через плечо три раза при встрече с неприязненным человеком, то это всегда за раз пристало, и всегда облегчает самое обыденное в жизни событие, служащее предтечей того, что Григорий и его шибко им не любимый соперник, боярин Собакин, по итогу этой встречи, прошедшей, как это говорят в местных околотках, с выражением любезности, само похвале и озабоченности в сторону государевой немилости, а между нами боярами говоря, то недальновидности государя, переставшего видеть в боярах для себя опору, делая ставку на людей с вольными взглядами, смачно расплюемся в спину друг друга, и всё, благое дело сделано – привык доверять своему суждению о люде, – сволочь и подлец мужик, – тем не менее, он имеет к нему доверие.
И вот эти зубоскалы, и наводящие на гнетущие мысли люди, есть у него такое доверчивое мнении, может всего лишь его, боярина Свиньина, ошибочно принимают не за того, кем он на самом деле является. За какого-нибудь беглого холопа и ослушника, Гришку Отрепьева, кто заслуживает тумака и хорошей трёпки. И хотя эта мысль покоробила слух и душу Григория, последнее, что о себе желающего слышать, так это своё сравнение с кем-то для себя не подходящим по физическим и морально-нравственным характеристикам, что есть особого рода самозванство этих, обкрадывающих твоё достоинство подлых людей, не сумевших сохранить своё реноме, всё же Григорий всегда готов дать шанс на исправление даже самому неисправимому, забывшемуся актеру. Кто единственный имеет позволение от государя открыто дурака валять и выставлять напоказ самые неприязненные свои внутренние качества.
И эти два мужика, явно отбившиеся от рук и от бродячей труппы, не имея за душой ни шиша, а также нравственных начал и оснований быть достойным членом общества и уважаемыми достойными, при деньгах людьми, плюс к этому их минус в плане неприученности ни к какому производительному делу, и были вынуждены ради своего культурного и физиологического выживания браться за всё, до чего дотянутся их руки.
И театральные постановки из жизни и быта людей дворовитых, позволило им самонадеянно посчитать, что они и в реальной жизни справятся с профессией брадобрея. А вот эти их насмешки и фиглярство – это побочное проявление их основного призвания актерства. Которое Григорием признавалось всегда только в одном качестве – игрой на его нервах людьми вроде в годах и с разумом, но как будто с ума сошедшими, представляя и выдавая себя не за того, кто они на самом деле есть и являются (этому есть только одно объяснение у Григория, они все люди ущербные и не достойные с ним за одним столом сидеть, кто в жизни ничего не достиг, всё в жизни стоящее спустив, вот и приходиться им на жизнь вот так зубоскалиться, живя чужой начинкой жизни и в иллюзии).
В общем, с этим опасным и лихим при складывающихся как-то так обстоятельствах людом нужно быть настороже, ведь тебе придётся оказаться на месте для своей стрижки безоружным перед вооруженным ножницами и бритвой этим лицедеем.
И, конечно, в Григории вся его сущность большой важности и значения человека восстала против такого своего подчиненного положения. – Никогда бояре Свиньины не находились в зависимости от людей без рода и без племени! – Возмутился пока что про себя Григорий, собравшись было вертаться взад. Но тут он не смог не заметить насмешки в эту опасливую сторону со стороны одного из этих людей, борова мужицкого звания, кому доставляет видимо большое удовольствие смущать людей их допотопным страхом перед зубной болью, которая обязательно в вас проявится, когда он будет резать и кромсать по живому вашу поросль волос, и это всё для Григория кардинально решило. – Никогда бояре Свиньины не отступали перед опасностью. Разве что только государь попросит и посчитает во благо смирение бояр Свиньиных. – Затмил разум свой этим решением Григорий.
И Григорий принимает этот вызов брадобреев его достоинству, прилежности вида и покладистости, вступив крепко так на порог этого брадобрейного и фиглярского заведения. Куда вслед за ним зашли и брадобреи, преследую таким его пропуском внутрь первым свои затаенные цели. Где на первом месте стоит их желание перекрыть путь отступления для Григория, кто вот же удивится запредельно сказочными ценами на стрижку бород этих умельцев, и у него в миг испарится желание здесь стричься.
– Назовите мне хоть одну причину, что я соглашусь у вас стричься за такие дикие цены? – Спросил бы с этих коммерсантов от ножниц и стригущей машинки, льющих на мужскую суть воду заблуждения их пригожести без их вмешательства Григорий, знающий цену всякой услуге и труду, облагораживающему в первую очередь человека, а уж только затем дающий ему хлеб насущный.
А эти комедианты с большой дороги, точно единоверцы товарищей Петра из негоциантов, используют для его, Григория, убеждения, иноземное слово, шантаж (в наших краях такое лютого выражения не присутствует по причине прямолинейности движения души соотечественника).
– Мы не особо настраиваем на вашем преображении в лицо, вызывающеё у государя радость встречи и умиление вместо прежней досады и конфузии, – начнут, таким образом, в свою сторону образумивать Григория эти паяцы и комедианты, – но разве вам не накладно платить отдельную подать в пятьдесят рублев за ношение бороды, и запрет носить новые платья, а только старый зипун состоящим клееным козырем, ферези и однорядку с лежащим ожерелием?
И в охапку возьми и отправь к чертям собачим Григорий этих приспешников лукавого, сумевших нащупать болевую точку в Григории. Кто стойко переносил такое посягательство на свою структуру дохода, – от пятидесяти рублев не обеднеем, честь и достоинство дороже, – но вот насчёт отказаться от того, чтобы быть носителем новых идей и прожектов для будущего перед лицом государя, ещё и хмурящегося, что также в себя включал новый сюртук и платья, то это уже перебор.
И если такой план у этих брадобреев в их пустой голове присутствовал, то он им удался на славу и Григорий не сорвался с крючка расставленной ему ловушки. Что опять же не значит, что Григорий не будет держать фигу в кармане и не испытывать в себе ловкость ума и затаенную хитрость.
И от Григория не смогло укрыться недостойное честного и с репутацией человека поведение этих брадобреев, принявшихся ехидничать и переглядываться за его спиной. Что позволяют себе только бесчестные и задумавшие какую-нибудь оказию и подлость в твою сторону лихие люди или комедианты. На кого у Григория выработалась тягость ума и оскомина. И Григорий сразу уразумел в чью пренебрежительную сторону строится тут за его спиной заговор.
Ну а Григорию, отпрыску дома Свиньиных, не привыкать к заговорам и закулисным интригам против благополучия и созидательного развития их рода, и он найдёт внутри себя управу на этих затевающих лихо горемычных людей. Кто под маской благожелательства тут темные дела на его счёт задумал. А вот на какие при скудости и ограниченности их возможностей нанести вред Григорию, то у Григория есть только одна мысль на этот счёт – отбить всякую охоту посещать эти места. Где тебя должным образом не облагородят и не постригут, а вот денег с тебя точно, как с самого высокого сановника состригут.
И от таких мыслей, ставших следствием явной очевидности своего будущего обмана, внутри Григория всё похолодело и в ярости восстало в сторону что себе тут позволяет это холопское отродье?!
И Григорий в очередной раз даже было собрался бросить всё намеченное здесь дело, себя обрить, с выравниванием в себе благородности (оно, благородство, дело врождённое), – слишком много о себе нынче холоп возомнил, – но фантомные боли в кармане, где лежал не такой уже пухлый кошель, после уплаты всех податей и платежей, при виде густой растительности на своих щеках, напомнили о себе, и Григорий умерил в себе пыл и остался сидеть в кресле.
Но смиренно принимать навязываемые ему законы жития он не будет.
И когда приставленный и подошедший к нему слуга ножниц и ножей в своих руках, самый жирный бобёр, вдруг так лихо представившийся, а вначале посчитавший, что это ему, Григорию, интересно и нужно (и зачем спрашивается? Чтобы знать, кому не сносить головы за свои оплошности и бесчинства на своей голове), удивительным для былых мест обитания Григория именем Антон, то Григорий слегка ошалел. На чём он, этот шут гороховый Антон, не остановился, и видимо считая это важным, и это его как-то облагораживает и прибавляет ему важности и значение, прибавил к этому обозначение своей профессиональной с точки ремесла выучки. И само собой всё это было подано в самой пафосной форме. Я, мол, ваш мастер, менеджер зала Антон.
И вот что всё это для Григория значит, то он ни хрена не уразумел, кроме того, что надо быть к этому Антону повнимательней и держать своё ухо остро и подальше от ножниц в руках Антона. Который со своей стороны, явно преследуя цель и желание устрашить Григория, что б затем требовать от него какую только пожелаешь мзду, начинает щёлкать ножами ножниц, вызывая страшные ассоциации в мозгу Григория, кто на роду боярства рода Свиньиных пережил рекетерство опричников, кто не только с ножницами подбирался порезать и покрошить личность боярина Свиньина.
И теперь уже фантомная тревога обуяла разум Григория, сперва схватившегося за ручки кресла под собой, всем уйдя внутрь него. А уж только затем, помутнев рассудком, он из последних сил как вырвется из этого своего окружения и погружения себя в безвестное и униженное своё я, и как в своё время государь брался за рассмотрение его личного дела, в части бороды, Григорий хвать этого брадобрея Антона за его бороду (она у него не в пример бороде Григория, ухоженно и заплетённо выглядела, со вставкой в неё разных модных фенечек), кто, перефразируя в обратную смысловую направленность одну поговорку о сути вещей и их сбережения, как сапожник без сапог. Но сейчас не об этом, а сейчас о том, как Григорий застал врасплох этого слугу бесовского племени называемых менеджерами, и давай его к себе тянуть, не забывая при этом его душу на кулак накручивать.
Ну а в словесном выражении это звучит вот так. – А ну давай, сучий потрох Антон, приспешник Сатаны, немедля отвечай на то, что с тебя спрашивают! – И вопросы Григория идут из самой глубины его терзаемой сомнениями души и распаленного сердца. К чему прислушаться невозможно никак, там трескуч и яростен язык Григория, к тому же взявшего в оборот своего внимания Антона сильно убедительно и крепко за его уже не такую вальяжную бороду.
И Антон, сучий потрох, хочешь ты этого или нет, а тебе придётся быть отзывчивым к вопросам и желанием Григория, этого странного для тебя клиента.
Ну а Григорий, очень привередливый и видимо сильно щепетильный на свой счёт клиент, не собирается тут рассусоливать сопли, разве что размазать их по физиономии Антона может, и он предельно прям и конкретен к человеку, вызывающему у него горечь и изжогу. И на месте этого человека сейчас находится Антон. И значит именно ему отвечать за всю эту изжогу и тошноту Григория. Кто может съел с утра мало перевариваемой пищи, а виновата значит, не его кухарка, с кем ему ещё жить, а ни имеющий никакого отношения к поварскому искусству и приготовлению пищи Антон.
Но Григорию наплевать на все эти возможные оправдания себя Антона, а плеваться Григорий большой мастер, и он гнёт через Антона свою линию жизни.
– Ты, бесовское отродье, – ничего и никого не стесняясь, когда он прав, а прав Григорий всегда, на всё заведение, честно, открыто и от души проклятиями и оскорблениями сыплет Григорий в сторону Антона. А тому деваться некуда и приходиться принимать все эти, только по его мнению несправедливые убеждения клиента, забрызгавшего его лицо своей эмоциональной поддержкой в виде слюней. – Скажи мне как на духу, чего ты и твой подмастерье на меня так пялились и зубоскалили за моей спиной? – Ну а так как целью Григория было указать этому шелудивому и точно блохастому псу на ничтожность его личности в сравнении с собой, то Григорий не стал дожидаться ответа, а продолжил закипать и одновременно выпускать пар, делая вполне обоснованные и приемлемые для принятия этим шелудивым псом предложения по поводу своего оправдания.
– И не затаили ли вы в мою сторону какую-нибудь скверну неуважения, чтобы дать мне испытать стыд унижения? – Вот такую преамбулу для разоблачения злобных намерений и затем вынесения приговора этим заговорщикам озвучивает Григорий.
И с ним не побалуешь, вмиг он тебе, Антон, напомнит о твоём мирском существовании.
И слова Григория достигли понимания Антона, проникшего уважением к этому странному во всех смыслах человеку-страннику, у кого крепкая хватка, и он запросто может коленом под дых ему добавить уважения к себе.
– Буду предельно честен, – со всем уважением и признательностью за то, что вы открыли мне глаза на мои оплошности и недостатки, отвечает Антон, шелудивый пёс, – ваш, несколько непрезентабельный, немного отстраненный от нашей действительности вид, вызвал в нас столько недостойных вас и вашего понимания пересудов и не профессионализм поведения.
Что удивительно слышать Григорию, ослабившему хватку и окинувшему себя внешним взглядом. Где с его стороны ничего не встречающегося ранее не было замечено, и тогда о чём тут лопочет этот смерд.
– И что во мне не так? – Задаётся вопросом Григорий таким тоном, что Антону, шелудивому псу, нужно, как следует, подумать над ответом, чтобы не вызвать пропорциональную его словам ярость Григория. А вот Григорию и думать не нужно над этим вопросом, заданным только для острастки Антона, он отлично видит в отражении себя в зеркало, что с ним всё как надо и даже более того, он всем собой отражает чаяния государя насчёт того, как должен представляться перед его очами подданный, поддатый уже тем, что перед очами государя является.
– Подчинённый перед лицом начальствующим, должен иметь вид лихой и придурковатый! Дабы не смущать начальство разумением своим. – Только сейчас уловил Григорий смысл сказанного когда-то государем. И как жаль, что тот его сейчас не видит, как Григорий достиг совершенства в своём представлении своей лихости и придурковатости. И государь вот бы порадовался за него и за то, что его пожелания достигают ушей и нравственного здоровья его первых слуг, бояр, кто буквально всё делают для того, чтобы даже самые удивительные прожекты государя были реализованы их жизнью. И что самое удивительное для Григория, так это то, что государь не заметил, что именно его всколоченная и сбитая борода придаёт его выражению своей личности именно такой дикий вид соответствия представлений государя об идеальном подчинённым.
И тогда в разрезе всех этих умственных исступлений, Григорий совершенно не понимает, чего от него хочет и добивается государь. – Неужели подпал под влияние всё тех же негоциантов. У кого всяко иное разумение на вид служаки своему отечеству. Кто не имеет права вот так бесцеремонно в себе демонстрировать личные качества и волю быть сам себе на уме (все эти используемые государем эпитеты для характеристик своего идеального служивого, точно всё это отмечают). А этим порождениям чужеземного и чуждого нам духа, желательно видеть во всяком подчинённым жизненными обстоятельствами человеке его под одну гребёнку как бы самостоятельность разумения, без участия в работе своего ума души и сердца. А в нём должен присутствовать один только расчёт. А он достигается только в случае своего безвольного и покладистого к хозяину поведения.
Чего крайне невозможно достигнуть в нашем случае, когда каждый наш соотечественник сам себе на уме и он постоянно это дело в себе укрепляет самоволием в деле понимания предъявляемых требований к себе государя. Кто счастлив видеть в лицах и глазах своих подданных огонь его лихости, вспышку индивидуального самосознания, которые достигаются через карму своей осознанности дураком перед государем.   
А все эти разумения и чуточку мысли Григория наводят его на понимание дерзноватости поведения Антона, бесовского послушника, кто смеет тут себе иметь оценочное мнение для дел государя, чьим указам и руководству обязан следовать всякий его подданный. – А этот Антон явно себя с милостью государя не связывает. – Догадливо рассудил Григорий, исподлобья косясь в сторону Антона. – У него другой правитель и оберег. Сам сатана. – Аж бросило в жар Григория от таких очевидных вещей и понимания этого Антона.
– Хотя, если на него посмотреть смекалистым взглядом, то в нём можно, как и во мне увидеть отражение чаяний государя. Этот Антон не так уж просто выглядит, и в нём присутствует эта связь с потусторонним через придурковатость вида. – И на этом Григорий частично успокоился, решив через кряхтение поторопить этого шелудивого пса Антона, заставляющего его тратить время почём зря.
И Антон сумел решиться быть откровенно честным с этим своим странным клиентом, кивком указав в сторону той в Григории незадачи, которая вызвала у него с напарником всплеск недоумения, которое ими смирилось иронизированием, конечно, не над самим Григорием, а так, в общем, над человечеством, стремящимся себя как-то особенно выделить, чтобы быть замеченным и примером для подражания. Ну а так-то в этом деле человек всегда стремится к совершенству, то есть не знает никаких пределов и границ в своём обозначении, то он часто выходит за рамки не только культурного кода, но и границ того, что считается разумным и приличным. И вот что-то такое и было ими замечено в образе Григория. Кто, конечно, имеет полное право на личностное самовыражение, и быть индивидуальностью первое и законное право человека, но слишком уж Григорий воспользовался этим правом быть не похожим ни на кого вокруг.
– Ваше платье может вызвать непонимание и пересуды.  – Вот такую, если честно, то ересь и несостоятельность смеет себе тут талдычить Антон, возомнивший себя и не пойми кем. Чуть ли не камердинером его величества. Тогда как Григорий ему даже носки подбирать по цвету не доверил бы. Что между тем не согласуется с тем, что он доверил Антону куда в себе большее – свою лицевую презентацию.
Но стоящий перед глазами Григория указ государя, который он воспринимает как личный для себя наказ при виде допускаемого им, Григорием, упущения в своей личной жизни  – опустил вместе с руками я бороду, государь, нет уже никаких сил терпеть безропотно безнравственное поведение и самоволие своей бабы, столбовой дворянки Ираиды Селантьевны, когда молчит, то она чудо чудное, но стоит ей открыть рот, то нет во мне такой силы терпения, чтобы выдержать то, что она своим умом тут надумала сводить не сводимое  – в котором отдельно упоминается одна мотивация для неразумных бояр, считающих, что указ государя для них не указ, а для них куда важней наказы предков и церковные установления. А именно запрет на ношение новых платьев, о которых так невзначай и с каким-то странным отступлением так одёжу нынче называть, упомянул этот Антон.
И Григорий в общем плане готов уже был согласиться с Антоном, если он, конечно, озвучит приемлемые для Григория на этот счёт решения, как перед Григорием вдруг встаёт новая проблема в лице его властной барыни, бабы по простому и выпившему языку Григория, Ираиды Селантьевны. Кого он привечает не только по причине её самовластности и горе тому, кто этого в ней не замечает и значит, не считается, но и своей тяге к подобному. Что в полной мере присутствует в барыне Ираиде Селантьевне, у кой этой дури и на двоих хватит, а уж что говорить о её придури и самоволии мыслить одними капризами и прихотями.
Где, сколько бы он, Григорий, её не попрекал и не убеждал в том, что цыкать в его сторону при людском наполнении церковного прихода и даже у себя дома, акт вандализма и пренебрежения ею своих номинальных хотя бы обязанностей быть носительницей достоинства и благолепия дома бояр Свиньиных, а уж фыркать в ответ на это замечание и вовсе записывает вас, столбовая всё-таки дворянка Ираида Селантьевна, в строптивые, со своим самодурством бабы, вы не только не прекращаете корчить рожи в сторону такого моего дипломатического к вам подхода, насмехаясь над всеми моими потугами добиться мира в семье, а вы начинаете заставлять меня краснеть и стыдиться вас за такую невоздержанность в демонстрации своей тёмной природы и своих личных качеств, суя мне под нос фигу, и на весь церковный приход живо так у меня интересуясь: «А это вы, незабвенный Григорий Пантелеевич, видели?».
И вот что не одним только Григорием про себя спрашивается, он должен на этот провокационный вопрос ответить этой сущей дьяволице, Ираиде Селантьевне, не имеющей ни ума, ни понятия о нём и о том, что он тут делает. Перед лицом своего греха и всего собравшегося здесь люда, среди которого были первые иерархи церкви, а так же идолопоклонники в своём лице среди знати, тех же бояр Собакиных, кто не упустит шанс ославить каким-нибудь пакостным словом и каверзой наш боярский род тем, чтобы быть откровенно лихоимцем и бесчестным, заявляя, что всего того, что вы, Ираида Селантьевна, зачем-то решили мне показывать, век не видел в вашей демонстрации неприличия, и был бы в этом прав с этими нюансами, но кто замечает существенное, когда есть возможность смешать тебя с грязью своего бессловесного подчинения тёмной натуре деспотизма барыни Ираиды Селантьевны. И все будут видеть в моём отрицании самого факта очевидности только одно – поделом мне такую супружницу за моё отрицание правды.
И тогда мной рассматривается другой вариант ответа этой необузданной бабе, Ираиде Селантьевне. Дать ей ответ согласия, и тем самым на весь честной народ признать себя безвольным, идущим на поводу у бабы всего лишь приставкой к её мнению.
Что и говорить, а умеет Ираида Селантьевна оконфузить и поставить в собственный упрёк Григория Пантелеевича, вынужденного считаться с этой её умственной придурью и особого рода жестокостью, которая её сильно переполняет тогда, когда Григорий Пантелеевич сильно настаивает на том, чтобы быть во всём правым. И ладно бы наедине с самим собой или же перед дворовым людом, но когда его правота становится поперёк горла и вопреки желаниям Ираиды Селантьевны, то это никакое не право, а это, дорогой мой друг, дурость и себялюбие.
– Так что мой дорогой друг, не ерепеньтесь, а натягивайте на себя эти колготы. Без них на себе ни один королевский двор вас за вас и за представителя одного с собой класса не признает. –  Как сейчас помнит Григорий своими фантомными болями, в какой конфуз чуть было он не вляпался в результате причуд барыни Ираиды Селантьевны, желающей бежать впереди телеги и быть в числе зачинателей мод.
И как удачно, что он тогда плюнул на всё это дело, как в прямом, так и в переносном виде. И ему не пришлось устыдиться самого себя, даже в самом благородном состоянии, лёгком подпитии.
Но не эта мысль сейчас в себе заставила Григория безутешно посмотреть на себя. А мысль о том, что именно барыне Ираиде Селантьевне было в качестве обязанности отведено занятие нарядами для его боярской милости, в её ведении находился его гардероб.
Но что самое удивительное сейчас, так это то, что эта мысль о своенравии своей барыни, навела Григория на слова-указания Лоцмена, определившего для него задачу собрать ценностную картину мира для их подопечной. – Поди что не менее Ираиды Селаньтьевны своенравной бабе, Ларисе Мануиловне. – Причмокнув, укоризненно покачал головой Григорий Пантелеевич, и не только в сторону ещё одной барыни Манюни, но что тут главное, её дерзновенному и не укладывающемуся в понятие разумной и идеальной супружницы поведению. Видите ли, вознамерилась она иметь желания и личные побуждения вести так, как только ей заблагорассудится. И всё без спроса своего мужа. И даже возможно, что местами вопреки его установлениям, что есть счастливый брак и какое твоё должно быть поведение и причины для радости и горя.
Что, видимо нисколько не устраивает эту Манюню (хватит ласкать её слух этими слащавыми соплями!), у кого есть свои личные приоритеты и требования к своим желаниям.
На что у Григория, крепкого мужа даже при сидении у него дома такой зловредной и  капризной барыни Ираиды Селантьевны, давно ремня напрашивающейся, раз так бесстыдно виляет своим задом на глазах постороннего для их супружеских дел люда (так и хочет, чтобы снял с неё юбки и занялся её нравоучением, как не думать о таком к себе привлечении внимания своего занятого мужа), есть прямой и убедительный для любой здравомыслящей хозяйки не только своего подола ответ.
 – Муж для своей супружницы первая и единственная ценность. И другого не дано. – Вот так смотрит на место в своей и вообще жизни бабы Григорий Пантелеевич. – К кому она должна всем сердцем и телом прикипеть, и что для него хорошо, то и для неё радость. – Отличное знание основных причин следовать установлению домостроя, демонстрирует Григорий. И с ним в этом плане не поспоришь.
И всё казалось встало на свои места для Григория, наметившего для себя дальнейший путь, да вот только стоило ему посмотреть чуточку от себя, в сторону того же Антона, как его охватила кручина и горесть за то, что всё то, что не поддается его уму в плане неразумности ведения жизни, в этой очевидности имеет полное право считаться за само собой разумеющимися вещами.
– Здесь, видимо, всё с ног на голову перевёрнуто. – Вынужден с тяжёлым чувством принять Григорий то, что изменить ему не по силам и приходиться с этим сживаться. Что не значит, что он будет со всем этим неразумным и во многом пакостным устройством мириться. И если в общем он изменить этот мир не может, то вот в своей частности, то он постарается внести в него свой правильный уклад жизни.
– Ну ты барыня, Лариса Мануновна, у меня получишь таких ценностей, что в момент захочешь всё это и себя в том числе переоценить. Я тебе покажу, что тебя будет отныне радовать по полной. – А вот это угрожающе прозвучало в устах Григория. Отчего даже Антон расстроился и испугался на свой счёт.
И тревоги Антона не были напрасны. Этот теперь опасный человек в его кресле, начал его манить к себе пальцем руки. И как понимает Антон своими вспотевшими подмышками, то отказаться от этого своего приближения к чему-то страшно-опасному, он не может. И Антон начинает наклоняться к этому манящему в свою неизвестность пальцу руки опасного клиента. И так до тех пор, пока тот чуть не спохватывается на чём-то им только сейчас замеченном в Антоне, и крепко так его хватает за бороду, подтягивая Антона к себе, чтобы поближе рассмотреть в нём то, что вызвало у него такой всплеск озадаченности, в купе с любопытством.
– Что это? – тычет пальцем Григорий в шею Антона.
А Антон, пребывая в тревоге за себя, во всполошенном состоянии, и понять не может, что от него хочет узнать Григорий. И это ещё притом, что он физиологически не может на себе без стороннего взгляда со стороны того же зеркала увидеть то, о чём его спрашивает Григорий.
Впрочем, Григорий на этом не настаивает, он уже сделал для себя выводы. Которые резюмируются в очень странное для Антона поведение. Так Григорий хитро так подмигивает Антону, и тоном скрытничанья ему говорит по братски и по дружески. – Можешь на этот счёт не беспокоиться, я никому о тебе не заявлю.
А вот теперь Антон сильно за себя забеспокоился, желая немедленно знать, о чём таком этот тип не заявит на его счёт.
– Вы это о чём? – вопрошает ни хрена не понимающий и в предел озадаченный Антон.
А этот тип совершенно не смущён, а скорее наоборот, он ведёт себя так, как будто от вправе себя так себя вести, ведь он что-то тайное об Антоне знает, и это его знание позволяет ему быть душеприказчиком в сторону Антона. Не самого обычного обывателя и даже быть может сознательного гражданина, а беглого холопа, как его со своего дуру признал и увидел этот странный клиент. Кем его непонятливость для обычного человека и странность руководит, и тогда это всё объясняет, как и то, что с ним нужно держаться начеку, не пытаться с ним спорить, и вести с ним себя так, как будто так и должно быть.
– О том, что ты беглый холоп. – А вот это уже был перебор и такое нечто для менеджера зала уже Антона, что он чуть не поперхнулся от таких удивительных заявлений Григория, захлопал глазами от не хватки воздуха и здравого разумения уразуметь в его сторону заявленное, где он даже посмел себе про себя поспорить с этим своим странным и пугающим клиентом. А как только внутренний спор Антона закончился на минорной ноте, – ты, Антон, пока находишься в руках этого типа, и тебе придётся следовать всему тому, что он на твой счёт надумал, – Антон, тем не менее, сумел-таки проявить в себе безрассудную строптивость, принявшись недоумевать.
– Да с чего вы всё это взяли? – прямо вот так Антон проявляет недоверие Григорию.
Что, конечно, для Григория не ново, знает он всю эту беглую шельму, на что она способна, в первую очередь оконфузить своего душеприказчика и благодетеля, кто о нём печётся и проявляет заботы, платя подати в фискальные органы за эту беглую душу, состоящую в ревизских сказках, а тот, что за недобросовестная и вероломная душа, всего этого не ценит и платит вот такой неблагодарностью, ставя под сомнение добродетели своего хозяина.
И Григорий ещё крепче заматывает на кулак бороду Антона, так под добросовестного собственника тут притворяющегося и пытающегося походить внешне (но его шельму его бегающие глазки и другие внешние причины выдают), и раз эта шельма (сколько уже можно без аргумента и доказательств так оскорбительно причинить Антона, кто может быть не такой, каким его видит Григорий, на пессимизме повёрнутый человек) ведёт себя, как шельма, выглядит, как шельма и дрожит пойманная на шельмовстве, как шельма, то Григорий прямо на это укажет Антону. И пусть он попробует выкрутиться и вырваться из рук Григория честным и оправданным в его глазах человеком.
– А на шее, что за клеймо? – тычет носом Григорий в ту самую деталь в Антоне, которая является прямым утверждением и следствием его шельмовства и указания на его беглый характер отношений с действительностью и со своим неосмотрительным и несколько беспечным хозяином.
Ну а пока Антон, под давлением неопровержимых фактов своих преступлений против хозяйской деятельности и личности своего хозяина, в своей превратной и притворной оторопи пытается сообразить, как ему из этой тупиковой ситуации и незадачи выкрутиться – может выскользнуть из своего костюма, ошарашив своим бесстыдством Григория, и пока Григорий в своём расстройстве и растерянности пытается понять, куда это мир скатился, он даст дёру голышом до ближайшего околотка с одёжей – Григорий тут накидывает своих предположений насчёт характера отношений с самим собой Антона, ясно понятно, что это его не настоящее имя, взятое для прикрытия его настоящего, под которым его ищут имени. А именно Архипом, сукинового сына, имевшего шашни с барыней, за что Архип и был пойман на своём своеволии и безудержном преклонении перед своими страстями.
– За что тебя клеймили? – вопрошает с такой безапелляционной самонадеянностью и мол всё так и есть Григорий, как будто и другого исхода не предполагается для беглого холопа Архипа, кто всего лишь стал жертвой наветов зависти и людской желчи. Кто ничего достойного в людях не видит и раз он подлец и пустая душа, то значит и все такие. И то, что Архип из благоговения позволил себе ответить радостью на лице хозяйской дочке, ещё не значит, что у него были, ведущие на сеновал мысли. Но эти злосчастные и сквернословием свою жизнь потешающие люди, умеют любые твои действия так подать хозяину, что он не поверить во всё это не может, как и усидеть на одном месте, он как ужаленный подскакивает с места, всё бросает и требует отыскать и привести немедля для разбора этого окаянного Архипа. Кому он со всей душой доверился, поручив обхаживать дворовых тёлок, а он вон как на всё это посмотрел, решив заглянуть под подол его дочке, барыне Бояне.
И варианты у Григория для объяснения этих своих выдумок самые дурные и паскудные. – Вор или какая другая нечисть? – во какое пространство для манёвра обозначает Григорий для беглого холопа Архипа. Совершенно не принимая в расчёт его умственную и интеллектуальную составляющую. Которая, между прочим, всегда стояла на первом месте выделения личности из общей массы народа, и подвергала эту личность гонениям за не принятие её философского и художественного взгляда на человеческие отношения. Которые этот носитель интеллектуальной личности в себе, не побоявшись не одного бога, но и человеческой молвы в сторону того, что считается праведным, а что находится за гранью потребного, одним мазком кисти в своих руках мог оголить и выставить напоказ все эти ваши отношения с действительностью.
И так это откровенно чётко и чуточку безнравственно получалось у бродячего с некоторых пор художника Архипа, выгнанного взашей именно за это и за то, что он позволял себя оголять не только тела, но и внутреннюю суть заказчиков его картин из барского сословия, что ему пришлось под покровом ночи сильно поспешать в сторону податься в бега, если он поутру не хочет оказаться в той же безнравственной ситуации, в которую он так часто ставил своих заказчиков на картинах маслом – совершенно без одежд, голым и вываленной в помёте.
И ладно бы только для того, чтобы все увидели, что Архип плоть от плоти человек, а не как он о себе самозабвенно заявлял, выдающаяся среди вас личность, а барином Архипа, Сил Силычем Кобылиным предполагалась на его счёт большая трёпка и последующее на счёт его судьбы разумение. – Чем всё-таки пороть этого сукиного сына Архипа, чтобы всю дурь из него выбить, но при этом не задеть те в нём жизненно важные органы для нашего хозяйства, которое получит для себя урон при потери мастеровитости Архипа?
– Хотя… – многозначительно обмозговал со стороны себя Архипа Григорий. – Не тянет Архип на живописца. Кто на потеху черни и не имеющего ничего за душой люда, со стёртой душой и ногами все в мозолях, всё убегающими от самого себя, живописует быт и внутреннюю, земную жизнь своих благодетелей, купцов Кобылиных. Ярчайшим представителем которых выступает Сил Силыч. Кто, по ярчайшему и увлекательно расписанному заверению этого подлого и всё замечающего Архипа, не брезгует мужицкими повадками. Вытирая заплесканный щами рот рукавом рубахи, плюясь по чём зря и на пол в ту же напасть, разбивая своим кулаком хари своим неотёсанным сынкам болванам. А что уж говорить, кроме как только матерным языком, с присовокуплению к этому художественного подтекста, как из под своего господского своеволия смотрят своим хозяйским, пакостным и сообразительным на всякую вольность взглядом Сил Силыча семейство мужского рода и предназначения на всякое ваше женское подневолие.
И как сейчас уразумел Григорий, то Архипу далеко до таких кручин своего организма, а вот быть шутом и скоморохом Архипкой, то это для него в самый раз и поделом. Как в том трагическом для него жизненном случае, приведшим Архипку к тому, к чему он сейчас пришёл.
А всё потому, что шут и скоморох Архипка в себе шибко возгордился, возомнив о себе того, чего быть по жизненному факту и по его глубинной природе не может. Так Архипка, пользуясь тем, что природа бытия с подвиглась создать его похожим внешне на приличного, со своим благородием человека, наградив его взглядом разума и чинной бородой, по своему фиглярскому призванию, через эту свою схожесть принялся разыгрывать благочинных и добропорядочных отцов своих семейств, примеряя на себя их образ, втираясь в их личную славу людей добродетельных и воспитанных. И видимо в случае своего кормильца и отца родного по факту своего и театра в котором он был приписан содержания купцом первой гильдии Сил Силычем Кобылиным, шут и скоморох Архипка переборщил с достоверностью изображения Сил Силыча.
Уж очень похоже, как одно лицо сыграл Архипка Сил Силыча, того ещё пьяницу и козью морду, особенно когда тот смотрит не на свою обожаемую супругу Женевьеву Васильевну, чей батюшка был с перегибами не в самую разумную сторону и умопомрачениями в сторону чужих для нашего отечества мыслей и идей (ему подавай Бамбетту), а косо и вкривь бегающими глазками на чужих замужних и не всегда девок и девиц.
Что немедленно и с претензией ярости и недовольства было замечено Женевьевой Васильевной своему супругу Сил Силычу, итак огорошенному таким своим представлением этим шутом, не поротым Архипкой, а тут ему ещё на это тычат больно в бок и на ноге его всем весом Женевьевы Васильевны то ж настаивают, прямо давя на его больную мозоль. И, конечно, Сил Силыч, не имеющий бесконечного терпения на все эти бесконечные и плохо аргументированные упрёки со стороны своей горячо любимой и уважаемой супруги, устал терпеть и на своей шкуре испытывать такую напраслину и небывальщину, и немедля распорядился схватить этого шута горохового Архипку и вытрясти из него всю душу, что б никому неповадно было его передразнивать, называя всё это чуждым нашему духу пакостным словом пародии.
– Я покажу ему, что такое пародия. По мордасам надавав. – С вот таким наказом послал своих слуг изловить шельмовца Архипку Сил Силыч. Ну а что Архипка? А Архипка обладает одной ценностью, своей бесценной душой. И он, как человек ещё выгодно не сторговавший свою душу, бросился в бега, вызвав падучую у Сил Силыча за такое своё вероломство.
Так что у Григория, имеющего обширные связи и среди купечества, есть точки давления на Архипку. И Сил Силыч им был вспомнен не в качестве самого жестокого примера для беспросветного будущего беглого фигляра и заигравшегося актёра Архипки, а такова сермяжная правда жизни такого как Архипка мудреца на своём уме, закрепощённого не на подушном праве помещика и крепостника, а в своём теле, уме и суете вокруг себя. И если не Сил Силыч, то другой близкий по духу и взглядам на жизненные установления и природу вещей сановник, его проучит.    
  А между тем, теперь уже точно Архип, и у Григория на этот счёт нет никаких сомнений, уже казалось бы, что он потерян для себя и для всего человечества в прежнем, с бородой виде – этот злобный человек сейчас весь его волосяной покров из щёк вырвет, вдруг улавливает для себя в Григории причину для своей передышки и спасения. А именно его косвенное указание в то место на его шее, где Архип с помощью выходного из-под машинки татуировщика элемента не то чтобы себя отметил адептом чего-то, а поклонник в нём личного благоустройства, посчитал, что такого элемента фен-шуя не хватает в интерьере его личного представления себя. Вот он и набил себе на шее знак поклонения дьяволу, пятиконечную звезду, которая также могла трактоваться, как женский символ.
И если Григорий на этот знак на его шее указывает, то это несколько успокаивает Архипа. Кому совершенно невыгодно принимать для себя что-то другое. И он решает на такой версии объяснения поведения Григория настаивать, театрально так играя в себе своё отпущение грехов.
– Ах, это! – из себя выдыхает этот актёр провинциального театра Архип Заведенческий сутолоки напряжения и что самое противное для Григория, то своего телесного духа, и всё это гад такой, ему прямо в лицо. И пока Григорий в себе морщится и лицом справляется, эта шельма начинает себя оправдывать сильно удивительным и в чём-то дерзким для Григория образом.
– Вы, уважаемый, прямо удивляете меня своим специфическим мировоззрением, сродни отсталости. – Вот такое неуважение смеет нести в лицо Григорию этот беглый холоп Архип, видимо от страха ополоумевший и ставший таким дико откровенным и юродивым. У кого нет страха в себе, он давно находится не в себе. И с этим людом нужно быть настороже, он не за грош тебя отправит на тот свет.
– Это сейчас так модно. – А вот это заявление Архипа ослабляет хватку Григория, в себе не много растерявшегося от таких его речей.
– Не хочешь ли ты сказать, что добровольно себя клеймил? – недоумевает Григорий.
– Ну это иначе называется. – Архип себе смеет уже себя оправдывать и не соглашаться во всём с Григорием, пользуясь его растерянностью.
– Но зачем? – ни хрена не поймёт Григорий.
– Скажем так, это знак моей принадлежности. – Чуть ли не с задиранием своего носа перед ничтожеством личности Григория, с пиететом это заявляет Архип. Кто, конечно, зарвался и забредил, помутившись умом от таких на себя воззрений. С кем у Григория всегда разговор короткий, либо усмирение его зубоскальства хорошим тумаком, либо крепкой хваткой его носа, с вызовом у того спазмического шока при виде демонстрации хорошего тона у столь воспитанного человека, как Григорий.
Но манерничать Григорий при людях и на людях мужского звания не любит, тратя избыточно свою энергию, к тому же у него на Архипа есть затаённые планы, и Архипу сейчас сильно везёт с выдержанностью Григория, чьи намерения унять распоясавшего Архипа сдержались им, а вот спросить ехидно Григорий себе позволить может.
– К людям дурного ума? – делает предположение Григорий.
– Креативным. – С оскорблённым достоинством перебивает Григория Архип.
– Час от часу не легче. – Тяжко вздыхает Григорий. – Как по мне, то это одно и тоже. – А вот это уже оскорбительный вывод для Архипа и Антона тоже. На чём Григорий естественно не унимается, а живо так интересуется. – И где таких, как ты принимают? – с особым ехидством подтрунивания спрашивает Григорий.
И хотя Антона всего корёжит от такой предвзятости Григория, всё-таки он, а не он находится сейчас в зависимом положении, и Антону приходиться учитывать этот структурный фактор.
– В богему. – Делает такое заявление Антон.
Что вызывает у Григория полную неприятия и отчего-то пакостного брезгливую гримасу. И вот что он думает над этим ответом дурака Архипа, из одного огня полезшего в полымя. Видимо эти бега так его прижали, что он бросился сломя голову в первое же место, куда его пустили. – Судя по названию, – рассудительно говорит Григорий, – то мне туда не надо.
А вот дерзить в ответ Антону очень плохая затея. – Знаете, по вашему уму, вам ничего не надо. – И вот что это значит, сурово и крепко за бороду Архипа спрашивается Григорием. Видящим сейчас в Архипе переломный и только им момент, а также его, Архипа, неисправимость в деле вести дерзкий образ жизни, отдавая не должное приличным людям, а каким-то внутренним, сугубо гадким суждениям, построенным на личной гордыне, ссылаясь и связываясь только с собой при взглядах на них.
В общем, резюмирует Григорий этим пакостным для своего бытия словом местной фантазии, называемой реальностью, в скоморохе Архипке ещё не изжили себя его фантомы задиристого актёрского прошлого, вот он и нервничает так, ведя себя как белены объевшийся человек. И на Григории лежит большая наука и ответственность привести в  чувства этого заигравшегося со своей гордыней так себе актёра Архипку.
– Это оскорбление? – В этом вопросе Григория нет ничего от вопроса, а это последнее предупреждение Архипу в сторону его вольности и вот такой безрассудной дерзости поведения, где тот явно думает, само собой по мнению Григория, на основе своего инфантилизма и неразумности, что его современные условия социализации и общественного договора защищат его от того, что веками преданиями предков устанавливалось, как истина в последней инстанции. Уважение к старшим и чинопочитание вот становой хребет государственности и родовой общности, без которого всё развалится.
И, конечно, Григорий, как оплот государственности, не потерпит такой крамолы со стороны беглого... теперь-то понятно подноготная смутьяна и государственного преступника Архипа Горлопана, кого нужно немедля предать в руки людей тайной канцелярии, если, конечно, Архип не найдёт для своего поведения убедительные оправдания. И Архип, по натяжению своей бороды смекнул, до какого сумрака мыслей Григория он тут договорился. И это ему нужно немедленно исправляться.
– Ни в коем случае, милостивый государь. – Аж бросило в разумное положение перед Григорием этого Архипку, ему в ноги и примите моё послушное вам расположение духа Архипа, заодно взмокшего до прилипания себя рубахи и к вот такому огреху.
И Григорий проникся духом раскаяния Архипа, кто через своё низко пал, тем самым поднялся в его глазах. Где почитание его воли, есть верный знак исправления смутьянского духа Архипа.
Но вопросы к Архипу у Григория всё же есть.
– Тогда что ты хотел сказать? – Крепко так спрашивает с Архипа Григорий.
– Встречают по одежде.... А вот закончить Архипу эту чью-то субъективную позицию на встреченных за между прочим и иногда приглашённых себе в гости людей, не сильно гостеприимного, со своими фокуса и привередливого хозяина, кто обуялся гордыней за свои платья, повернувшись на самом себе, таком весь из себя представительном, явно хватившего испорченного чужеземными мыслями духа, Григорий не позволит. Он не раз сталкивался лбами с такого рода невыносимыми людьми, как правило, лихоимцами, и у него есть свой, основанный на практике взаимодействия с такого рода, не умными людьми ответ.
Но Архип не заслуживает того, что знамо боярину. Ведь если такие знания будут доступны простолюдину, то чем тогда они будут отличаться друг от друга, если с виду все люди похожи на человека, и всякая дрянь так и торопится выставить себя за благородного человека, не являясь им. И здесь не по одеже нужно судить, кои могут быть умыкнуты у растяпы купца, а на свою подачу боярина через ту же словесную лексику, являющуюся порождением его природного ума и заслуг перед отчеством. А зная, какой Архип лихоимец, кто обязательно захочет воспользоваться вот так просто приобретенными знаниями от него, Григория, по простоте душевной с ним ими поделившегося, то не трудно догадаться, на что он их обратит и применит. На обман своего соотечественника. Так что угрюмая недоговоренность и молчаливость Григория носит управляемый им процесс, с целью отгородить соотечественника от мало разумного устройства разума Архипа.
И вот ещё что уразумел насчёт Архипа Григорий. – Так вот оно что! – Прямо осенило догадкой Григория при виде этого рисунка на шее Архипа. – У него нет ни средств, ни инструмента для осуществления своего облагораживания. Всё у него скудно, есть он только сам, как средство и инструмент труда. Коим он только и владеет. Вот он и вынужден с помощью него шлифовать в себе красоту и изящность форм, как он того видит, чтобы быть отмеченным и замеченным другим людом. – Вот такая житейская правда жизни Архипа открылась для Григория, заставив его переосмыслить понимание Архипа, кто может и не вор в итоге, а также взглянуть на себя со стороны.
– А вот мне, человеку со средствами, негоже так над собой юродствовать, для этого и существуют капиталы. – На этих мыслях Григорий бросил печальный взгляд на пальцы своих рук, коим не совсем привычно было демонстрировать так долго крепкую хватку, и как-то Григорию стало неуютно, холодно и раздето в них без перстней, указывающих на высокий сан и положение их носителя, боярина Григория Свиньина. И Григорий хотел было немедля направить свой ход в торговые ряды, что б исправить всю эту неуместность и заботу сердца, да вид неотесанности Архипа его остановил.
Прежде чем бросаться в это пекло, нужно заручиться чьей-то поддержкой в этом незнакомом для Григория околотке. И Архип, замазанный грехом, является лучшей кандидатурой. При этом между ними имеет место настороженность друг к другу и опасение. А Григорию в свои попутчики нужен человек надёжный, кому Григорий мог бы в пол глаза довериться.
О чём он так и спрашивает Архипа, в знак доброй воли отпустив его бороду.
– Ты, сукин сын Архип, чего такой смурной и не доверчивый? – Определённо с любовью и снисходительностью к грешным делам Архипа, спрашивает его Григорий.
Ну а Архип взял и проникся чувствительностью и доверием к Григорию, кому перечить себе дороже, но ещё дороже будет, если не выяснить намерения этого кто такого.
И Архип в рамках такого между ними соглашения о доверии и честности друг другу, вот о чём у Григория как бы за между прочим интересуется. – Да вот, не поддаётся моему пониманию твоё, мил человек, поведение. – Архип, суд по его риторике, тоже проникся духом исключительности Григория.
– А чё так? – Вопрошает в удивлении Григорий, и давай не бзди, говори всё как есть.
– Не похожи вы ни на одного человека, кого я знаю.
Что крайне удивительно слышать Григорию, когда он до сегодняшнего дня не встречал Архипа, и Григорий жил сам по себе, а знакомые Архипа сами по себе. Хотя Григорий уловил, к чему клонит Архип.
И вот устраивающий всех, всё объясняющий ответ:
– Это потому, что я не здешний. Я можно сказать, что чужестранец.
И отчасти это многое из странного в Григории объясняет, но не полностью для Архипа. И Григорий должен ещё что-то поясняющего к этому добавить.
– Я живу заветами отцов и их выражениями.  – Добавляет Григорий.
– Ах, это! – Как-то умственно взбадривается Архип. – Ну тогда это всё объясняет.
А вот это уже непонятно для Григория.
– А что не так? –  Сурово интересуется Григорий. – Разве у вас здесь всё не так?
И здесь, как Григорием выясняется со слов Архипа, всё не так. Здесь всё иначе.
– Зрите в корень. – Говорит Архип. – У нас всему этому порядку давно не следуют. У нас каждый по себе, сам себе голова, наука. и закон.
На что Григорий причитать не будет, удивляюсь, как так, а он умеет примириться с неизбежным и сделать выводы. – Теперь понятно, почему здесь такой бардак и непорядок.
И вслед есть у Григория-чужестранца вопрос к Архипу, здешнему человеку, кому по причине его здешней одичалости, должно если не всё, то многое из здесь происходящего известно. – А вот скажи мне, козья морда Архип, – само собой любезно и соответственно происхождению и занимаемому месту Архипа, обращается к нему Григорий. – Куда мне, чужестранцу, перво-наперво податься в здешних местностях? – И давай, Архип, не увиливай от прямого ответа, скрытничая самые благоволительные для среднестатистического (Григорий не подвержен болезни гордыни, он не завышает свой вес и рост перед другими людьми) человека места, где он может отдохнуть душой и телом.
А этот смутьян Архип, видимо сильно охоч до таких мест, и он не собирается их раскрывать перед первой мордой чужестранца, кто своей учтивостью и обходительностью не замутит разум соотечественника, и он ему покажет лучше козью морду или фигу в кармане, чем эти благословленные места.
А вслух Архип, конечно, косноязычен, тупо умерен и безнравственен.
– Трудно сказать. – Вот такое смеет прямо в рыло чужестранцу врать и завираться Архип. Кто, конечно, достоин уважения со стороны соотечественника, придерживающего для своих эти места, и Григорий с этой позиции испытывает гордость за Архипа, но сейчас он находится под подлой и пакостной для всего родного личиной чужестранца, само собой самого мерзкой обиходности и представления себя – маркиз де Сад мне в пометки не годится – и Григорий в деле выяснения для себя всей этой диспозиции, может ни в чём не знать удержу. И прямо сейчас может двинуть этому вралю Архипу по меж рогов.
А вот что удерживает Григория от применения физического убеждения к обманщику холопу Архипу, обманувшему его доверие, то ли неспособность чужестранца на такие вольности, быть честным и прямолинейным человеком, чему претит его чопорность и повернутость на учтивости и мон плезир, то ли гордость за патриота своего отчества Архипа, кто не побоялся лютой расправы с его стороны, и не выдал чужестранцу места сбора и сборище самых видны сынов отчества для отдыха от своих насущных дел.
Но тем не менее Григорию надо знать, куда ему податься и бросить свои кости в своё свободное время, и он будет требовать от Архива раскрытия тайн досуга местной элиты. Но только с ловкостью своего чужеродного ума, к которому, как сейчас выяснилось Григорием, легко и быстро привыкаешь и так сказать на чужеродном наречии, адаптируешься(теперь становится Григорию понятно, откуда в его лексикон взялись все эти не его умом надуманные премудрости).
– Не хочешь ли ты сказать, – насупившись и видно расстроившись на вот такую не поворотливость ума Архипа, кто не понимает своего счастья, он от одного того, что может поспособствовать чужестранцу в достижении его целей и оттого, что был им замечен, должен быть счастлив, либо же он набивает себе цену в виде необходимости ему заплатить за предоставляемую им информацию своим барышом, и хорошо бы было в своей чужеземной валюте (до чего же прохиндей бобёр Архип, знает цену чужой монете), Григорий высказывает в себе иноземное заблуждение, как на свой собственный счёт(он считал, что его чужестранность это для этих захолустных и вдали от цивилизации мест какая-то исключительность из общих правил и то, что вызывает гордость), так и насчёт этого мошенника и плута, кого не смирить высоконравственным взглядом и с ним приходиться считаться, что людям чужеземного рождения и приобретения ума и личной иносказательности не приемлемо, – чужды здоровые для их ума и тела потребности?
И плуту и мошеннику Архипу нужно отвечать прямо щас, без возможности обдурить ум и доверие чужестранца своим елейным, построенном на страхе и уважении ко всякому неоднозначно понимаемому уму чужеродного человека.
И Архип безотлагательно даёт ответ. Но такой, который заставляет крепко задуматься и почесать репу Григорий.
– Как сказать. – Вот так звучит многозначительно ответ Архипа.
И тут есть над чем подумать и задуматься. Чего Григорий не желает, и требует прямого ответа от Архипа мошенника.
– А ты как есть говори.
А Архип, что за бесовская душа, прежде чем ответить, имеет дерзость неблагосклонно, оценочно посмотреть на Григория, и вот что по итогу этого иносказания ему молвить. – Ну, судя по тому, что вы пронизаны природным духом естества, и в вас не прижита всякая непотребная противоестественность, то вам нужно женское общество.
А вот в этом Архип убедил Григория, кто в себе всегда чувствовал внутреннее неустройство и позыв в указанную Архипом сторону, видимо не совсем пропащим человеком, раз он знает верные направления движения сердца и души обывателя. О чём Григорий так и скажет Архипу.
– Ты, сучья голова, здраво мыслишь. И где же нынче обитают все эти женские общества? Чем они занимаются, когда перед нашим лицом не представляются? И давай не томи, не тяни душу Архип новыми недомолвками.
– В основном собой. – Вот ничуть не удивлён Григорий таким ответом Архипа. Времена может и меняются, а вот место женщин в них остаётся всё тем же.
И на этом как бы всё для Григория выяснено. Ему только остаётся убедить Архипа стать для него проводником в этот мир, что по одному щелчку пальцев рукой Григория делается перед носом Архипа, кто точно не предпочтет кулак Григория в тех же лицевых местах, а там что дальше делать, то для Григория этот вопрос давно решён. – Нужно начинать с самого себя. – И что боярину Григорию Свиньину по нраву и уместно, то разве от этого откажется самая пригожая барышня, кто себе не враг и не дура не получать сладости и радости в виде золотых булавок из рук Гриши, человека непутевого, разорительного для себя и падкого на щедрость в те редкие жизненные моменты, когда его по всем статьям супруга Ираида Селантьевна, пребывает далеко от него и в неком заблуждении насчёт времяпровождения благоверного Григория. Кто пока что не попадался на недоверии к своему крепкому мужскому слову, и оттого Ираида Селантьевна несколько ослабила за ним контроль, позволяя с его стороны шуточки в сторону всякого женского пола, среди которого были и замужние.
А к чему ведёт вся эта несерьёзность и насмехательство над благочинностью барынь, то ко всякому бесстыдству, безрассудству и несостоятельности ума.
– Значит, ищите женщин? – многозначительно, с особым подтекстом как бы спросил Григорий, делая ударение на всех слогах знакового слова сразу.
– Есть такое. – С какой-то неуверенностью отвечает Архип, отчего его можно заподозрить в вольной интерпретации основного закона выживаемости, следованию своим инстинктам.
– Как по мне, то бабы структурно и культурно интересней. – А вот у Григория есть своё особое мнение на этот вопрос. И он очень удивительный, по крайней мере для Архипа. Кто всё-таки подавляет в себе желание спросить у Григория, как так вышло, что Григорий отдаёт предпочтение опытности, чем юности, и молча ждёт, когда Григорий сам проговорится насчёт этого своего секрета.
А Григорий не обязан понимать Архипа так, как он хочет, а Григорий сам себе на уме. А на уме у него сейчас одно решение и вопрос, который он и озвучивает в своеобразной себе и непонятной всегда для Архипа манере (когда я такое утверждал?!).
– Значит, говоришь, ищите баб! – вот с таким посылом смотрит на Архипа и через призму него на выходные двери Григорий. И Архипу ничего не остаётся делать, как через своё бурчание: «Угу», проследовать за этим, столь убедительным для него человеком. Но пока что только до дверей, где Григорий спохватился, взявшись рукой за свою бороду, которая его озадачила, и от него последовал вопрос. – Ах да. А что с бородой делать?
И отвечать на этот вопрос Архипу хотя бы потому, что он здесь себя обозначил как мастер стрижки усиков и бород, а уж только затем, как консультант для Григория по правилам общественного поведения и коммуникации с местным контингентом, в частности с бабами. Где первое, что хотел Григорию за между прочим заметить Архип, то вам, милостивый государь Григорий, не следует иметь такое обращение к сударыне (Архип уже уловил суть воззрений на этикет Григория).
– С чего это? – сразу встал в позу Григорий, демонстрируя в себе нетерпение к тем людям, кто его смеет поправлять и учить говорить, и значит, жить своим умом и мнением. И если бы не нужность Архипа для Григория, то он бы вбил его кулаком в свои разухабистые штаны, стерев с его физиономии спесь и его эту дерзость своего бахвальства. Он, видите ли, больше него, Григория, знает, что тут есть в порядке вещей, и сучёныш этим пользуется.
– Не привычно это для них. – Даёт ответ Архип.
– Всё непривычное ново, и привлекает. – А у Григория на этот счёт свой взгляд, с дьявольским разумением на искушение.
– Если не хотите её стричь, то мы можем её укладкой облагородить. – Делает предложение Архип. И Григорий, посмотрев на свою бороду через срез взгляда Архипа, принял его предложение, тем самым продемонстрировав Архипу своё доверие к его мастерству, и к как не самому пропащему человеку.
Правда, когда он вышел из мастерского кресла по работе с клиентом, то его обуяло сомнение при виде заплетённой в косичку бороды.
– Ты что, козлиная морда, тут со мной сотворил?! Захотел меня на смех и на потеху публики выставить?! – в предел возмутился, выйдя только наполовину из себя Григорий, приготовившись увещевать Архипа мордобоем. Но Архип, явно предусмотревший такое развитие ситуации с этим привередливым клиентом, был к этому готов, и он выставляет перед собой в развёрнутом виде глянцевые журналы, откуда на Григория смотрят в таком же или похожем на него образе такие же приспешники Сатаны, Гегемоны и Вельзевулы, как по этим именам был знаком Григорий с иерархией преисподнии. Где он по своему разумению и по мере знакомства с отличительными чертами жизненных реалий с её представителями, добавлял в этот список особо отличившихся поведением и умом нарицательных личностей. И Гегемон был из той же серии после ознакомления с ним Григория через Архипа. И хотя это произойдёт в будущем времени, это не противоречит истине.
– Вот видите. Сейчас все так себя представляют. – Через эти картинки журналов себя оправдывает Архип.
– Пёсьи сыновья и дурни. – Снизив накал возмущения до досады, пробурчал Григорий, вдруг заметив в одном из журналов милое личико какой-то кокетки, если на чужбинском языке выражаться, а если на родном наречии, то пригожая сударыня.
– А это кто такая? – выхватив из руки Архипа примеченный журнал, ткнув пальцем в личико помещённой там красавицы, живейше заинтересовался в правильном ответе Архипа Григория. Где Архип не должен подвести Григория, сильно падкого на женскую красоту сударынь, с кем он всегда готов находить общие темы для общения. И Архип, по настырности Григория всё это понял, и он как может будет стараться не разочаровывать Григория.
 – Это модель. – На своём смутьянском языке, всё-таки не до конца подумав, с кем он сейчас разговаривает, и что хочет таким образом донести до Григория, говорит такое Архип.
Впрочем, он сумел озадачить и сбить Григория с охватившего его желания на быстрое знакомство с этой пригожей и она не откажется от сладостей поданных его рукой сударыней.
– Что это значит? – вопрошает Григорий с таким видом, что если ты, Архипка, прямо сейчас не растолкуешь мне, что это всё в ней предполагает, то мне придётся тебе все твои зубы пересчитать вот этой скамейкой.
– Она через себя показывает, как должны выглядеть сударыни на празднике. – Несколько сбивчиво на подачу информации говорит Архип.
Но Григорию как раз это сойдёт.
– И как её величают? – и опять своеобразно интересуется Григорий, всё-таки в душе не такой деспот и тиран, каким он с первого взгляда представляется, а в глубине себя он, если это будет не так корежащее слух звучать, то чуть ли не джентльмен, не проходимец мимо того, что бы себя подать в самом высшем свете, с почестями себя и своей воспитанности. Гарантированно дающей вам думать, что этот только по физическому факту проходимец, а по морально-нравственным и волевым качествам он не проходимец против и мимо того, что вызывает в вас тревожность, смуту и бессодержательные муки совести. Противником чего он выступает, всегда готовый милостивой и милой леди подать руку поддержки, при ненастных случаях плечо долгового бремени при вашей платежеспобности и быть вашим душеприказчиком, если вы этого захотите.
А как иначе Григорию ещё зваться, если такого похабного, построенного на чудовищной лжи, принижающее достоинство мужа, чудного слова здесь не придумали. А так Григорий всегда готов подставить плечо захромавшей барыне, если только она по вине его неуклюжести (уж так случилось, что Григорий поставил ей подножку) не сподобилась захромать, или же выставить в дураках конкурента (Терентия Собакина) на внимание одной живой девицы, разделяющей его, Григория, внимание.
А откуда знать Архипу, как зовут эту модель, на которую так облизывающе, сладострастью отдавая, смотрит Григорий.
– Катрин. – Говорит Архип первое, что на ум пришло.
– Катрин. – До тошноты Архипа смакует это имя Григорий. А как отсмаковал, то у него есть вопросы к Архипу. – Что за странное имя? Явно нездешнее.
И Григорий угадал. Эта Катрин далеко нездешняя, если Григорий загорится желанием её немедля навестить и нанести ей визит вежливости.
Но как бы Архип не хитрил в плане затушить желание Григория насчёт своих планов в сторону Катрин, всё это безнадёжно. Григорий загорелся видеть перед своими очами эту девицу Катрин.
– Что хочешь делай, Архип, а ты должен организовать мне встречу с этой Катрин. – Прёт на Архипа буром Григорий.
А вот заявлять Григорию, что свет клином на Катрин не сошёлся, то это дико глупо и опасно для своей головы в области челюсти, куда запросто может прилететь ручной инструмент по затыканию вашего хавальника.
– Как понимаю, то вас не остановит её несвободное положение? – Архип всё же попытался переменить взгляды на отношения к Катрин Григория, кто всё-таки чтит домострой и первое право мужа на свою супругу. В чьём услужении и счастье пребывает Катрин. Но всё напрасно, он ещё сильней взбеленил Григория.
– Это кто же её закабалил? – сжимая в кулаки руки, чуть ли не завопил Григорий, чувствуя на своей шее фантомные боли от трехсотлетнего ига угнетения.
А Архип весь осел от страха за себя и за то, что он попадёт сейчас под горячую руку Григория. А когда находишься в таком исступлении, то всегда, как правило несёшь бред, или по крайне мере несуразности.
– Не могу знать, ваше превосходительство. – Явно перепрыгивая временные этапы, Архип сподобился на вот такую противоречивость очевидности в лице Григория. Но Григорию плевать на это, он хочет знать, что от него скрывает Архип. И Григорию начинает мерещиться и думаться измена со стороны Архипа, кто и есть первое препятствие на его пути к Катрин. Что так и есть по факту. Но вот по какому факту, то это будет иметь решающее значение для Архипа. Если Архип чисто из своей жадности скрывает от Григория местонахождение Катрин, то это одно – денежное вспоможение со стороны Григория и не такие языки развязывало – а вот если Архип посчитал себя в праве пользоваться благосклонностью в единственном и личном качестве Катрин, то Григория сейчас ни что в этом мире не удержит от преступления.
– А ты подумай. – Тишайшим до вкрадчивости голосом говорит Григорий, чем ещё сильней пугает Архипа, своими поджилками почувствовавший, что его ждёт в случае не благоприятного для Григория ответа.
– Я точно не знаю, но вокруг таких, как Катрин, постоянно крутится множество назойливых мух. – А вот это был глас истерики Архипа.
И он нашёл отклик у Григория. – Надеюсь среди этих назойливый мух встретить боярина Терентия Собакина, кого я с удовольствием прихлопну. – И на этом предварительный разговор со стороны Григория закончен. И если у вас, Архип, нет насчёт своего беспросветного будущего под началом Григория вопроса, то чего мы тогда ещё сидим, словно поджав хвост. В общем, пошли, подгоняемый страхом и чуточку любопытством.