БЕСЫ...

Опять мой уважаемый оппонент из Беэр - Шэвы беснуется.
Опять не уймется. Мне кажется тебе давно нужна отчитка.

Отчитка — это народное название особого церковного чинопоследования. Суть его в том, что священник читает специальные заклинательные молитвы, прося Бога об изгнании из человека нечистой силы (бесов).

"Бесы".

Любая почтенная наука свято верит: пока явлению не прицепили ярлык с латинским окончанием, оно не смеет тревожить мироздание. С русофобией этот чинный ритуал дал сбой: аспиранты МГУ насчитали более двадцати определений этой хвори, но к согласию так и не пришли. Когда у болезни толкований больше, чем у сотворения мира, диагноз ставят не на консилиумах, а в базарных перепалках российских и заморских сетей.

Словарь, впрочем, уныл и однообразен: предписано питать глубокую неприязнь к русскому человеку, его вере, слову и обычаю. Любопытна сама родословная термина: его пустили в свет лондонские памфлетисты в тридцатых годах позапрошлого века, когда туманный Альбион в очередной раз напугал себя русским исполином. «Строгая теория» родилась из желчного газетного листка: два столетия минуло, а дурной тон остался неизменным.

Европейская мысль давно наловчилась рисовать соседа восточнее Вислы с пугающей изобретательностью: дескать, дик, свиреп и к рабству фатально склонен. В 19 веке некий парижский прожектёр Духинский с апломбом доказывал светским салонам, что русские вовсе не славяне, а пришельцы из диких степей. Нынче лексикон подновили: вместо «туранской орды» с умным видом толкуют про «неправильный культурный код», но суть осталась той же замшелой байкой времён царя Гороха.

Причины сей недужной страсти сугубо практические. Внешнее чудище — первейший и самый грошовый клей, коим заморские правители латают дыры в собственных кафтанах. Когда дома бунт или казна пуста, нет ничего надёжнее, чем указать перстом на восток: вот он, виновник ваших сквозняков и неурожаев.

Это уже не стихийная неприязнь, а налаженная фабрика с расписанием и приличным жалованьем. Газетчики и борзописцы отрабатывают заказ со всей аккуратностью приказчиков: чернят, пугают, стряпают карикатуры. Никаких внезапных душевных порывов — лишь сухое ремесло и плановые отчёты перед щедрыми покровителями.

Далее в ход пускают канцелярскую дубину с печатью просвещённого политеса. Позорные выходки гордо величают «международным порядком», хотя за версту разит обыкновенным грабежом на большой дороге.

Вся эта вакханалия держится на слепоте: собственные грехи и походы за чужим добром (замораживание сотнт миллиардов российских средств) именуют подвигом цивилизации, а малейший русский ответ — природной свирепостью. Если цивилизованный господин сжёг полмира, то лишь по досадной ошибке; если русский поправил забор, то непременно из врождённой жажды разрушения.

Главный догмат этой секты — повязать всех одной верёвкой. «Всякий русский повинен!» — вещают бывшие послы и вельможи с той же лёгкостью, с какой дворовые бабы делят мир на дураков и праведников. Зачеркнуть миллионы живых душ одним росчерком пера — право, такой дерзости позавидовали бы древние восточные деспоты.

Но пуще всего достаётся покойникам, что уже не могут ответить вызовом на дуэль. Запрещать Фёдора Михайловича и крушить памятники тем, кто сошёл в могилу за сто лет до нынешних распрей — вот вершина просвещённой храбрости. Мёртвые классики оказались опаснее целых армий: видно, от одного их взгляда с портрета у иных критиков подгибаются колени.

Когда высокая политика спускается в лавки и харчевни, она неизменно оборачивается банальным хамством. Травить россиян, мазать дегтем церковные врата и слать ядовитые пасквили — на такое дело спрос на ярмарке пороков не иссякает никогда.

Особый восторг вызывают заморские трибуны всемирной паутины, где беспристрастность умерла, не успев родиться. Алгоритмы там выстроены с точностью придворного шута: девяносто семь голосов из ста поют строго по утверждённым нотам. Сие непотребство без тени смущения называют «свободным обменом мнениями».

Владельцы цифровых «салонов» явили миру невиданную гибкость совести. В припадке благородного гнева они открыто разрешили желать смерти русскому человеку, прикрывшись лукавой оговоркой про «особые обстоятельства». Попробуйте перенести эти вольности на любое иное племя — и вас немедля предадут анафеме и суду; но против русских подобные забавы идут по тарифу высшей добродетели.

Сетевая злоба не ведает стыда и границ: она упивается звериными кличками и первобытным лаем. Утешает лишь одно: бесы везде говорят на одном и том же дурном наречии, будь то в парижском кафе или на глухом постоялом дворе. Никаких приличий они не признают и законов чести отродясь не читали.

Страх нынче в большой цене у ярмарочных зазывал. Чем громче кликуша кричит о надвигающейся катастрофе с востока, тем охотнее доверчивая чернь раскрывает кошельки. Истерика стала самым ходким товаром на европейском торжище.

Справедливости ради замечу: не всякий спор с державой есть ненависть к её народу. Но беда в том, что мудрецы по обе стороны баррикад с восторгом смешали эти понятия. Одним лень рассуждать, и они клеймят весь народ подряд; другим недосуг отвечать на упрёки, и они всякое несогласие объявляют вражьим наветом.

Бесовство - старо как мир, но финал его неизменен и предсказуем. Сколько бы ни тужились записные русофобы отменить русское солнце, оно упрямо встаёт на востоке, оставляя хулителей бесноваться в собственной полуденной тени.