Монолог ЗАГС

Я стою на этом углу шестой десяток лет. Ну как стою... Дали приказ держать периметр между гастрономом и трамвайной остановкой, вот и держу. Снаружи у меня штукатурка облупилась, лепнина на фронтоне держится на честном слове и голубином помёте, в подвале трубы всю зиму свистят, а на фасаде золотыми буквами: «Дворец». Ну какой дворец, господа? Обычный комбинат по переработке человеческих иллюзий с центральным отоплением и буфетом на цокольном этаже. У нас тут конвейер, причём безотходный, вход один парадный, с обледенелыми гранитными ступенями, о которые зимой регулярно бьются каблуками и копчиками. А вот выходов... ну, тут уже как повезёт. В будни, с самого утра, я просыпаюсь от сухого канцелярского скрежета. В восемь тридцать приходит архивариус Клавдия Петровна, щёлкает рубильником, и под потолком с противным жужжанием зажигаются длинные дневные лампы. Пахнет старой пылью, фиолетовыми чернилами, хлоркой из ведра тёти Вали и дешёвым растворимым кофе из кабинета заведующей. И первыми в этот уют вваливаются не невесты, первыми приходят люди с лицами, как будто они вчера съели что-то несвежее, а утром поняли - это был брак. Вторник, девять ноль-ноль, узкий коридор второго этажа. Стены покрашены в цвет тоски такой, знаете, больнично-салатовый, чтоб глаз не радовался и лишних вопросов не возникало. На стене стенд с образцами заявлений под мутным оргстеклом, на продавленном дерматиновом диване сидят двое, между ними ровно метр холодного кожзама, две зимние куртки и совместная ипотека до сорок пятого года. Сидят молча, он нервно крутит в пальцах брелок от сигнализации, она пальцем водит по экрану смартфона, хотя экран чёрный. И правильно молчат: всё, что могли, уже проорали на кухне, теперь только в присутствии государства и квитанции об оплате госпошлины. Заходят в кабинет по очереди. Скрипит шариковая ручка. Шлёп! Круглая печать о штемпельную подушку, Вжик регистратор отрывает талончик. Выходят на лестницу и сразу спины распрямляются, дышат глубже, и даже снег на улице вроде как не такой мокрый. А я смотрю им вслед и думаю: ребята, ну что ж вы так... Вы же семь лет назад внизу, под моей хрустальной люстрой стояли! У него от волнения шея красными пятнами пошла и воротничок натирало, а она букет из белых роз сжимала так, будто это последняя граната! Куда всё делось? Рассосалось, Как та мастика, которой тётя Валя мой дубовый паркет натирает. А в субботу... О, в субботу у меня начинается цирк с конями! С восьми утра мои окна распахивают настежь, сквозняк гуляет по коридорам, выдувая запах гербовой бумаги и корвалола. В вестибюле не протолкнуться, мужики в новых костюмах, которые им жмут под мышками и в поясе, потому что надевают их ровно два раза в жизни: сюда и... ну, вы поняли, туда я тоже справки выдаю, но об этом чуть позже. В дамской комнате на первом этаже стоит облако лака для волос «Прелесть» хоть топор вешай. Подружки невесты в три руки шпильками прибивают фату к начёсу, свидетель судорожно хлопает себя по карманам пиджака, проверяя, не провалились ли кольца в дырку в подкладке, а в углу, за искусственным фикусом в кадке, дядя из области уже тихо шипит пробкой от шампанского, хотя над головой висит табличка «Распитие спиртного строго запрещено». И вот тётя Валя распахивает высокие двустворчатые двери, моё сердце торжественный зал с лепниной и бордовыми бархатными шторами вздрагивает. Врубают Мендельсона. Господи, за что?! Шестьдесят лет одно и то же! У меня от этих первых аккордов уже мелкая побелка с потолка на пиджаки сыплется. Идут по красной ковровой дорожке! Он бледный, глаза стеклянные, шагает строго в ногу, как на присягу, она в белом кринолине, каблуком за ворс цепляется, но улыбается на все тридцать два зуба, потому что фотограф за этот кадр три тысячи в час берёт. Тёщи в первом ряду стоят с таким видом, будто они лично этот брак спроектировали, утвердили в горисполкоме и теперь принимают объект в эксплуатацию с недоделками. И выплывает к ним женщина из нашего коллектива, причёска вавилонская башня на начёсе, голос чистый металл с вибрацией. «Дорогие новобрачные! В этот торжественный день ваш семейный корабль отправляется в большое плавание...» Какой корабль, дамочка?! Вы в окно посмотрите, там лужа по колено, маршрутка застряла и провода на ветру искрят! Какое плавание, дай бог до первой зарплаты догрести, стиральную машину в кредит закрыть и весло об свекровь не сломать! Но они кивают. «Да! Согласен! Согласна!» Кричат так, будто у нас тут акустика как в Ла Скала. Счастье, оно ведь, знаете, всегда немного с придурью. А я люблю тех, кому за пятьдесят, эти приходят после обеда, без лимузинов, без баяниста и без родственников из Саратова. На ней скромное синее платье и нитка речного жемчуга, на нём отглаженная светлая рубашка без галстука. Стоят перед столом, держатся за руки. У неё на кисти тонкие синие венки, у него пальцы натруженные, в мозолях, и на лицах у них нет этого молодого истеричного восторга, а есть... как бы это точнее сказать... тихое облегчение. Нашли друг друга в этом городском бардаке, договорились, притёрлись, им уже не надо орать «да» на весь район, они и так знают, почём фунт лиха. Я для них даже скрип паркета под ногами приглушаю, чтоб не мешать. Но самое главное моё окошко оно в правом крыле, за обитой дерматином дверью, непарадное, туда без фраков и без букетов ходят. Приходит мужик, мятой куртке, с трёхдневной щетиной, глаза красные от недосыпа, шнурок на ботинке развязан. Трясущимися пальцами просовывает в узкую щель под стеклом медицинское свидетельство из роддома и свой паспорт. И улыбается так глупо, широко, растерянно... Инспектор наш, женщина суровая, на всех рычит, а тут раз! и губы в нитку растянула, вроде как улыбнулась. Щёлкает клавишами, принтер с жужжанием выплёвывает гербовый бланк, шлёпает печать. Новый человек появился, ещё ничего не натворил, никому ничего не должен, кредитов не брал, а картонная папка на него у меня в архиве уже заведена. В этот момент у меня даже старые батареи в коридоре перестают гудеть и трещины в фундаменте на погоду не ноют, чувствую, что не зря тут стою. Ну и третья дверь. В самом конце цокольного этажа, за тяжёлой противопожарной дверью, где даже в июле тянет сыростью от старых труб, там нет ни зеркал, ни музыки, ни вспышек. Туда приходят тихие люди в тёмных пальто, с осунувшимися лицами, говорят шёпотом, кладут на стол паспорт, в котором навсегда остановилось время. Сотрудница молча заполняет графы, ставит штамп «Аннулировано» и выдаёт тонкий лист с траурной каймой. В этот момент я становлюсь холодным, как зимний гранит на моём крыльце. Я этот чужой, невыносимый груз забираю, запираю в свои несгораемые шкафы в подвале, чтобы живой человек мог выйти за дверь, глотнуть морозного воздуха и сделать хотя бы один шаг вперёд. Вот так и живу на перекрёстке. Вечером, когда последний посетитель уходит, тётя Валя гасит люстры, гремит связкой ключей, два раза поворачивает тяжёлый засов и тишина. Только в туалете на первом этаже из плохо закрытого крана капает вода: кап... кап... кап... Да в архиве на металлических стеллажах тихо шуршат тысячи картонных папок. Лежат рядышком на одной полке: «Родился», «Женился», «Развёлся», «Умер». Вся человеческая жизнь четыре бумажки с гербовой печатью и скрепкой в углу. Краска с меня слезает, ступени стёрлись, мода меняется, то им подавай выездную регистрацию в парке, то голубей в небо выпускают прямо мне на карниз, чтоб дворнику было чем заняться... А суть одна. Приходите, Не стесняйтесь, Всё запишем, Всё подошьём, У нас здесь, знаете ли, строгая отчётность, никто не уйдёт неоформленным...