Набросок 1

Главной заботой, ввергающей теперь в отчаяние всю её нервически-неустойчивую организацию души, всю её хрупкую девичью психику, расшатанную и болезненно-возбуждённую донельзя в последнее время нагнетания неизбежного расстройства от ожидания назначенного ей семейного отчуждения  - главной заботой её теперь была точащая душу обида.
Обида, которая расстраивала душевное равновесие девушки, достигнутое ею ранее с таким трудом и настроем, терзающая, как червоточина плод, и не дающая покоя душевная боль: «Почему именно меня?!»
Обида на родителей за их акт помещения её в закрытый пансион, словно в монастырь в Средневековье, с отрывом, как по живому, от дома, от семьи, от всего, что было ей дорого и близко, и родно в неполные её тринадцать лет существования только начинающей ещё взрослеть душой девушки. По своей обжигающей сущности жгучая детская обида: «Почему именно меня из всех моих сестёр?! Ни старших, ни младших, а только меня, наравне с мальчишками-братьями, будто я какой шалопай-сорвиголова, определяют теперь в пансион?! За что? За что меня бросают родители, словно сироту, обрекая на долгую и тяжёлую жизнь вне дома? Вне родительской ласки и любви?! Почему? Почему именно так решают мою судьбу, не ограничившись выбором обучения в какой-нибудь пусть самой захудалой гимназии, которое тем не менее оставляло бы за мной право жить и ночевать дома?! Ведь «дом» - это не пустой звук, а для меня особенно! Ведь я самая домашняя из них всех! Это ведь так легко можно вывести хотя бы из ограниченного моего круга знакомств и общения. С кем я общаюсь, кроме домашних? Надька вон, моя младшая, уж на что ещё малявка и несусветная глупость, а и та уже лезет с нахрапом во всю, во взрослую жизнь, погружаясь в заботы дворни, всякие бытовые склоки и мелочи, выведывая и вынюхивая, повсюду собирая, словно сор с мостовых, сплетни и небылицы, как заправская мещанка. Ну, вертихвостка! У-у-у, дрянь, забияка! Прохода мне не даёт своими расспросами и всюду суёт свой нос, любопытная пакость! Всё время лезет ко мне, так и норовит подсмотреть и испохабить своими дурацкими насмешками мой уютный и тайный, мой такой поэтически нежный, сокровенный, лелеемый внутренний мир, который я никому не открываю, никогда, даже маме!
А теперь меня вырывают из семьи, словно больной зуб, который ноет и кровоточит, и отдают на учёбу в это унылое казённое заведение, в это ужасное и мрачное мещанское училище, куда я отдана, словно в каземат в заточение на шесть долгих лет моей жизни! Целых шесть! О, Боже! Шесть лет обреченная на преждевременное увядание еще на расцветшего цветка. И пусть, это мой Царскосельский лицей, как уверяет меня папа, готовый платить за моё своекоштное содержание. Что это престижное право, которое недоступно многим моим сверстницам. И я должна гордиться и трепетать от восторга, умиляясь и предвосхищая своё немыслимое в сих достопочтенных пенатах развитие. А мама вторит ему во всём согласная, находясь до сих пор в идиллическом настроении под впечатлением знаменитой речи господина Достоевского, произнесённой им 8 июня 1880 года при открытии памятника Пушкину на втором публичном заседании Общества любителей российской словесности в зале Московского дворянского собрания. Пускай, так. Но на деле всего-навсего я выйду оттуда домашней учительницей, гувернанткой, чтобы у каких-нибудь богатых и знатных вельмож учить уму-разуму их балбеса-барчонка, отпрыска увядающего во всех смыслах угасания рода. Надо же, велика заслуга! «Но ты будешь, зато, финансово независимой барышней!» - безапелляционно заявляет мама. И ценой таких жертв?
О, Боже мой! Кого я смогу найти в этих мрачных стенах такого сурового заведения, куда принимают в основном сирот от погибших провинциальных офицеров, обедневших дворян и чиновников невысоких рангов! Кого? Затравленных зверьков? Морально уродуемых, искалеченных узников, которые будут подвергаться здесь бесконечной муштре, выбивающей палками и выветривающей из детского ещё неокрепшего сознания зачатки любой свободы, любой поэзии?
Обрету ли я в этой духовной Бастилии родственные мне души? Или буду уныло прозябать долгих шесть лет, умерщвляя и хороня свои мечты юности в духовной и физической неволе? В кромешной тьме сплошного одиночества! И, словно, в насмешку над моим страданием невыносимого заточения, будут дарованы мне милостью августейших особ, покровительствующих этому заведению, те недолгие выезды домой на церковные праздники или стремительно проходящие каникулы.
Спасибо, Мама! Спасибо, Папа! Такой ссылки я вам никогда не забуду и никогда не прощу! Потому как не понимаю вас в выборе этом и не принимаю вашего решения, но подчиняюсь лишь вашей силе и власти взрослых. На вашей совести будет моя преждевременная ранняя кончина увядшей до поры юности в тоске и неволе».
Так думала одна юная и миловидная особа, отрочески румяная девица лет тринадцати-четырнадцати, с цветущим цветом лица, в бордовом бархатном токе и длинном гранатовом платье с плиссированными оборками и высоким воротником-стойкой, въезжающая в закрытом ландо со своей компаньонкой во двор Московского Александровского училища на Божедомке и хмуро выглядывающая из окна экипажа, словно осуждённая на казнь.