Полёт в космос и воскресение Христово

В этом году календарь преподнес нам сюрприз: 12 апреля верующие отмечают Светлое Христово Воскресение, а все остальные — День космонавтики. В советские времена эти даты было принято противопоставлять: полет Гагарина преподносился как окончательная победа научного атеизма, а знаменитая фраза «в космос летал — Бога не видел» стала лозунгом эпохи. Представляете, как важно было убедиться, что Его нет.
Однако, знаменитая фраза, выхваченная из многочисленных вариаций одной и той же истории, ставшей историческим анекдотом, лишь подчеркнула всю важность и многозначность происшедшего.

Вот как эту историю рассказывал Петр Капица:
"После того как Гагарин уже достаточно много времени провел на земле после полета, вызывает его к себе Никита Сергеевич Хрущев, запирает за ним дверь и говорит шепотом:
— Давно хотел тебя спросить, Юра. Ответь мне искренне, только искренне, а Его Самого или Его ангелов ты там видел?
Гагарин наклонился к уху Хрущева и отвечает ему тоже шепотом:
— Видел, Никита Сергеевич...
— Я так и знал! — горестно прошептал Хрущев. — Ну а теперь прошу тебя, даже приказываю, никогда никому не говори об этом!
— Слушаюсь, Никита Сергеевич! — сказал Гагарин.

Через несколько лет Гагарин путешествовал по Европе, посетил Ватикан и был принят Папой. Перед концом аудиенции Папа попросил оставить их одних, запер дверь кабинета, отвел его в уголок и прошептал:
— Ответь мне искренне, сын мой, только искренне, ну а Его Самого или Его ангелов ты там видел?
Гагарин вспомнил, что он обещал Хрущеву, и отвечает:
— Нет, не видел, Ваше преосвященство.
— Я так и знал, — горестно прошептал Папа. — Только очень прошу тебя, сын мой, никому не говори об этом".

Обратите внимание: вопрос о Боге идет как о чем-то внешнем, словно Он находится вне этого мира, вне человека. По сути, секуляризация произошла у нас внутри, а не снаружи. Бог перестал быть той средой, в которой мы живем, дышим и существуем. Он стал объектом. Объектом веры, объектом поклонения, объектом теологических споров, но — что важнее всего — объектом, который можно вынести за скобки повседневной жизни. И вот здесь, в этой вынесенности, и кроется тайна современного благочестия и благочестивой вседозволенности.

Отсюда иллюзия, что ни поступки, ни мысли наши никак не пересекаются с Богом. Независимо от статуса верующего. Потому что Он — как будто — вне нас , а мы — как будто — вне Его досягаемости. Такая вот казуистика.
Парадокс современного человека заключается в том, что часто, не отрицая Бога, он живет так, будто Его нет. Мы утратили способность ощущать Бога как присутствие, пронизывающее каждую секунду нашего существования. Он остался в теории, в догматах, в обрядовой практике, но Он исчез из пауз между словами, из тишины перед сном, из мучительного выбора между «да» и «нет», из той липкой грязи, в которой мы вязнем каждый день.

Это произошло не потому, что церковь стала менее активна или менее громогласна. Напротив, она кричит всё громче. Но её крик раздается извне. Он обращен к человеку, который стоит на пороге и слушает, но уже не слышит. Потому что язык церкви — это язык внешних правил, внешних запретов, внешних ритуалов. Он говорит о Боге, Который требует, наказывает, благословляет, Он — Бог-Отец, а мы его незрелые дети, но молчит о Боге-Христе, говорящем о возможности нашего взросления, о Боге, Который живет внутри каждого из нас, где наша боль, наше индивидуальное предназначение, наш индивидуальный смысл давно пленен нашим убогим коллективным существованием, в котором личность едва может себя распознать.

Образовалась огромная, зияющая трещина между «жизнью в миру» и «жизнью в духе». И этот разрыв немедленно заполнили церковь, секты, религиозные общины, духовные центры, которые стали не мостом, а буфером. Они приняли на себя функцию посредничества, но посредничества странного: они отдалили Бога, чтобы иметь власть над доступом к Нему. Власть над доступом к себе.
Они вовсе не собираются менять существующий, Богом данный, порядок вещей, управляющий нашим сознанием, изменить который можно только смирением и молитвой, не объясняя при этом (да и можно ли это объяснить тому, кто не научен думать и анализировать свои мысли и чувства?), что смирение - это не самоуничижение, а пристальное вглядывание в самого себя, а молитва — это работа с собственным сознанием, это уединение в тиши храма и осознание своего бытия в мире, самопознание и глубокое переживание трансценденции — выхода за пределы рутинного сценария, где ты не "образ и подобие Божие", не творец, не режиссер, а безвольный исполнитель.
______________
Из книги Льва Данилкина "Юрий Гагарин":
«Православная Пасха в 1961 году праздновалась 9 апреля.
12 апреля, соответственно, было средой Пасхальной недели. Разумеется, важно не то, что была среда, а то, что была весна, что
было утро, что он упал на пашню — ну да, как проросшее зерно,
как вернувшееся солнце, как воскресшие Осирис, Адонис, как
Христос; невозможно не обращать внимания на всю эту удивительным образом совпавшую символику, на то, как фантастически ловко он, среди прочего, вписался в календарный миф о возвращении-воскрешении. Во всем, что происходило под Смеловкой, была не только пронзительная новизна, но и присутствовало странное ощущение дежавю, чего-то уже однажды происходившего; слишком много совпадений. Полет был своего рода распятием, а возвращение — Пасхой. И все это движение растревоженных масс — тоже, некоторым образом, напоминает «явление Христа народу»; да даже запрет сразу после приземления на поцелуи — на что, в сущности, это было похоже? Правильно: где-то мы это уже слышали. Noli те tangere*.

Вообще, если вы думаете, что все эти подозрительные совпадения — тоже «умер» и «воскрес» весной, тоже сын плотника — никому не приходили в голову, то вы ошибаетесь. Гагаринское перемещение на «небо» и обратно стало объектом пристального внимания не только конкретных элит (научной и военной), но и народного сознания. Это сегодня кому-то кажется, что «в народе» Гагарин воспринимался исключительно как материал для частушечников: «Я сидела на Луне, чистила картошку,
вдруг Гагарин прилетел, заиграл в гармошку».
Известная триада «Циолковский — Королев — Гагарин» соотносится с христианской тернарной моделью «Отец —
Сын — Дух» слишком уж очевидным образом; но на самом деле такого рода «совпадений» было гораздо, гораздо больше.
Анна Тимофеевна и Алексей Иванович — как Мария и Иосиф;
немцы в Клушине — как Ирод; переезд в Гжатск — как бегство в Египет; авторы бессовестно китчевых палехских миниатюр «о Гагарине» просто артикулировали, на самом деле, то, что все интуитивно и так чувствовали. Мало кто мог сказать об этом, но подсознательно все понимали, на что все это похоже.
На что? На то, что история с умершим и воскресшим существом повторилась.
Безусловно, никто из тех, кто, увязая в ледяной грязи, несся к месту приземления, не имел представления ни о чем подобном. Также вряд ли можно списать их ажитацию, их животную радость только на левитановское сообщение по радио о «человеке на борту»; мало ли о чем сообщают; и по радио ведь не объясняли самое главное — а зачем он летал в космос?
Какой во всем этом смысл?
Смысл, несомненно, был, и в том числе прагматический; но невозможно ведь объяснить ликование жителей Энгельсского района прагматичностью — хотя, теоретически, они могли бы радоваться Гагарину потому, что счастливое приземление этого человека означало, что их внуки, скорее всего, будут общаться с ними посредством работающих через спутник мобильных телефонов и приезжать к ним на автомобилях, оборудованных спутниковой системой навигации «ГЛОНАСС»; или, допустим, потому, что раз Гагарин слетал и вернулся живым, то космос — покоряем, и теперь у человечества и у жителей Саратовской области тоже появился доступ к неисчерпаемой ресурсной базе; или потому, что если солнце возьмет да и остынет, то у них будет шанс эвакуироваться куда-то еще. Так что же, спрашивается, они почувствовали, что такое спровоцировало их бег? Что им был этот космос?»
________________
Чего мы ждали от него - подсознательно, с необъяснимым трепетом, с тайным страхом?
Не того же ли самого, что мы ищем и порой находим в молитве, в поэтическом полете, в пристальном взгляде в самих себя? — выходя в неизвестность, высвобождаясь из-под власти судьбы, из-под контроля ангажированного социумом сознания, из-под власти психологических и физических барьеров?
Помню, как много лет назад читая "Беседы о молитве" Антония Сурожского, меня поразило его описание таинства вхождения в молитву — через молчание, тишину и пугающую бестелесность открывающегося, невозможность отождествить его с чем-то привычным. Главное, предупреждал митрополит Антоний, не бояться и верить, что по ту сторону тьмы обязательно должен быть свет.
Точно так же, наверное, в 1961 году человечество замирало не только от восторга и гордости. Было в этом замирании что-то еще — трепет, смешанный с тайным страхом. Боялись не поломки корабля, не радиации, не возвращения. Боялись пустоты. Боялись того, что за пределами земного тяготения, за пределами голубого неба, которое всегда было границей нашего мира, — там, в черной бесконечности, — нас встретит Ничто.
Этот страх нам очень знаком. Он возникал и в других обстоятельствах — когда человек оставался один на один с собой, в молитве, в медитации, когда умолкали голоса социума, когда спадала броня повседневности. В те минуты, когда мы, оставив все привычные ориентиры, пытались заглянуть в себя — и тоже боялись пустоты.

Хочется думать, что внешний, окружающий нас космос — лишь физическое, пространственное выражение нашего внутреннего духовного космоса. Поэтому полет в космос и молитва — это аналогичные формы одного и того же выхода. Только молитва — выход не наружу, а внутрь. Это добровольное оставление привычного мира — его шума, его забот, его обязательств. Это вхождение в тишину. В пугающую, непривычную, неуютную тишину.
Антоний Сурожский говорит о молчании — не как об отсутствии звуков, а как о состоянии, в котором умолкает внутренний диалог, перестают мелькать мысли, спадает напряжение воли. Это молчание — дверь, за которую страшно войти, потому что за ней исчезают привычные опоры: статус, возраст, социальная роль, мнение других. Тот же страх, что испытывал первый космонавт, глядя в черный иллюминатор: ты один на один — не с обществом, не с семьей, не с работой — с собой. И с Тем, возможно, к кому обращена твоя молитва или состояние твоей души, настроенной на веру в Его присутствие, в Его Свет, возникающий, воскресающий за пределами ночи и тишины. И ты вместе с Ним.

***
Полет в космос и Воскресение Христово — это два события, которые разделены почти двумя тысячелетиями. Но они связаны единой логикой. Логикой освобождения. Освобождения от смерти — сначала духовной, затем физической. Освобождения от гравитации — сначала души, затем тела.
Мы не знаем, что будет дальше. Возможно, следующий шаг — это преображение самой материи, победа над временем, жизнь за пределами известных нам форм существования. Возможно, это то, о чем писал апостол Павел: «Ибо знаем, что вся тварь совокупно стенает и мучится доныне» (Рим. 8:22), ожидая освобождения.

А может быть, следующий шаг — это возвращение. Возвращение на Землю, но с новым пониманием. Пониманием того, что космос — это не только «внешнее пространство», но и пространство внутреннее. Что главный полет — это полет души к Богу. И что все наши ракеты, все наши технологии — лишь символы и орудия этого главного, духовного полета.

Гагарин сказал: «Облетев Землю в корабле-спутнике, я увидел, как прекрасна наша планета. Люди, будем хранить и приумножать эту красоту, а не разрушать её». В этих словах — и любовь к земле, и устремленность к небу. И, может быть, в этом и есть ответ на вопрос о едином замысле. Человек создан для того, чтобы любить и то, и другое. Землю — как свой дом. Небо — как свою надежду. И соединять их в своем сердце, в своем теле, в своем полете.