Эдгар Дега. Танцовщицы, прачки и одиночество

Эдгар Дега. Танцовщицы, прачки и одиночество.

Он родился в 1834 году в Париже, в семье банкира. Учился на юридическом факультете, но бросил ради Школы изящных искусств. Копировал в Лувре старых мастеров, изучал Рафаэля и Энгра в Италии. Его кумиром был Энгр — певец линии, а не цвета. И это определило всё. Дега не был импрессионистом в том смысле, в каком были Моне или Писсарро. Он не писал на пленэре. Он не растворял форму в свете. Он был другим.

Он говорил: «Живопись — это не то, что ты видишь. Это то, что ты заставляешь других увидеть». И он заставлял. Писал танцовщиц. Не на сцене, а за кулисами. На репетициях. В гримерных. В момент усталости. В момент, когда они поправляют лямки, наклоняются, чтобы завязать пуанты. Он писал не «танец». Он писал «тело», которое готовится танцевать.

Голубые танцовщицы. Около 1898 года. Пастель. Четыре фигуры. Они не танцуют. Они стоят. Поправляют платья. Смотрят вниз. Свет падает на их плечи. Синие корсажи сияют, как сапфиры. Павел Муратов писал: «Ритм достигнут совершенный, электрический свет передан неподражаемо». Дега работал над этой серией в 1890-е, когда его зрение катастрофически ухудшалось. Он писал большими цветовыми пятнами, доверяя памяти и чувству.

Абсент. 1876 год. Кафе. Двое. Мужчина и женщина. Перед ней — бокал абсента. Она смотрит в никуда. Он — в сторону. Тишина. Одиночество вдвоём. Дега писал своих друзей, актрису и гравёра, но зрители увидели другое. Они увидели приговор. Тому самому миру, в котором люди сидят рядом и не видят друг друга. Он не осуждал. Он просто показывал. Без жалости. Без утешения.

Его связь с Россией. Его работы покупали Сергей Щукин и Иван Морозов. «Голубые танцовщицы» из щукинского собрания сейчас в ГМИИ имени Пушкина. Одна из «Танцовщиц» была единственной живописной работой Дега в коллекции Щукина. Он вошёл в русские собрания раньше, чем многие его современники.

Связь с линией. Дега взял у Энгра — линию. У Рембрандта — свет. И пошёл дальше. В движение. В ракурс. В тело, которое не позирует, а живёт. Он не писал идеал, как Иванов. Не обличал пороки, как Перов. Он писал жизнь. Ту самую. Только через линию. Через пастель. Через одиночество, которое не кричит.