В сумраке мглистом. 42. Евгений

Тогда же учителя перевели назад, в то старое здание, о котором он решил, что оно было конюшней, в терапевтическое отделение. Он зашел в палату и лег на свободную кровать, которая стояла напротив двери.

Рядом, склонившись над тумбочкой, в ней рылся мужчина в брюках и в свитере.

-Можно, я оставлю вам курицу? – спросил он учителя с растерянной улыбкой. - Жена принесла, а меня выписывают.

-Вас выписывают? - участливо переспросил его Башкин, согласившись с ним насчет курицы.

-Уже выписали, - уточнил тот.

-Значит, вылечили? – ободрившись, уже без того, что бью челом, то есть подобострастия (пресмыкательства), тень которого была слаба, но он ее увидел и от этого несколько сник, так как не любил, когда замечал в себе нечто подобное: род холопства - заискивание, - и из-за чего (?), с некоторой долей иронии спросил он.

-Не совсем, - сказал тот, но в голосе не было ни боли, ни досады, ведь если не вылечили, то все зря, а облегчение, наверное, из-за того, что находиться в больнице для него невыносимая мука.

-Ага, значит, не долечили. Что у вас? – опять из вежливости, а не для того, чтоб войти в положение, потому что ему было все равно. Его больше волновала его болезнь.

-У меня боли в паху. – Это Башкину ни о чем не говорило. Он, может быть, и сочувствовал, но что это и как, он не знал. Он не представлял, как это.

В палату вошел молодой мужчина тридцати пяти лет. На нем, как на всех больных, была полосатая пижама, но если на других она сидела, мягко говоря, мешковато, то ему она подходила и по размеру, и по фасону. Он носил ее, как носят костюм, и, казалось, что нисколько не переживал из-за того, что лежит в больнице. Его лицо светилось от радости. У него черные вьющиеся волосы, какие бывают только у цыган и евреев, но он был скорее евреем, чем цыганом; здесь его выдавали ироничные чуть навыкате глаза и большой, но не уродливый нос; впрочем, красивым евреем. И еще к тому же с представлениями. Он как-то заикнулся о вопросе, который мог и Башкина заинтересовать, пытаясь втянуть его в разговор (спор), но тот пресек эту попытку, так как имел опыт чего-то подобного с Виктором Васильевичем, от которого, когда тот, случалось, увидит его, и уже открыт рот, чтоб произнести всем известные сентенции, но интересные только ему, не всегда не мог отбиться. Тот вынуждал его поддержать разговор, что заканчивалось тем, что Башкин, распаляясь, начинал кричать. Он часто, когда на него находило (что-то вроде вдохновения) кричал: говорил очень громко и с запалом. Поэтому они в своих разговорах обходились только вопросами быта: подай-принеси, а там случилось то-то и то-то, а в коридоре напротив поста поставили кровать с умирающей старушкой. Что можно о нем сказать, так это то, что он очень услужлив и судя по всему – честный. Он, казалось, мог ради Башкина сделать невероятное, совершить подвиг. Конечно же, безвозмездно. Какая плата, если подвиг?! Ну, а если услуга, то без того, чтобы ждать, когда отплатят той же монетой, задаром, просто так, и при этом без задней мысли. Но почему-то Башкину хотелось, чтоб он, если потеряешь бдительность, или сильно доверишься, может и облапошить, забрать вещь, которой цена копейка, она может быть и сама по себе никчемной, а значит, какие тут деньги, и ее владелец (Башкин) не заботится о ее сохранности, оставляет ее на видном месте, как бы подталкивая вора к тому, чтобы тот взял, мол, на, бери, я и не замечу, как ее не станет, но представляющую для него определенную ценность, не вещь, а память, или символ, например, символ любви. И тогда его представление о нем вдруг менялось в худшую сторону. Поставив все с ног на голову, повернув его к себе спиной, он наделял его уже другими качествами. Теперь он уже не красивый, каким представлялся ему на первых порах, а молодой, пышущий здоровьем, что в зависть, но нисколько не достоинство и не отличительная черта: таких сколько угодно, - что, вообще-то, и происходит при некотором, даже самом незначительном, знакомстве, когда только увидел человека и не успел его рассмотреть, он – «ах» и «ох» какой хороший, но достаточно пройти времени и все поменяется, окажется, что первое впечатление было обманчивым и все не так, как было в первый раз. Это же касается и душевных качеств. Именно они, а не внешность, интересовали Башкина. Пока ему не к чему было придраться. Но уже было предубеждение. И он рассматривал его с этой точки зрения. Но замечал ли тот, какие мысли по его поводу, посещали Башкина. Скорее всего, что замечал, но не подавал виду.

-Знакомьтесь, Евгений. Евгений, вы переживали, что останетесь один. Вот, ваш новый сосед. Извините, не представился. Василий. А вас?

-Сергей Юрьевич, - назвался Башкин, решив, что и здесь, как в школе, к нему будут  обращаться по имени-отчеству.

-Очень приятно, Сергей Юрьевич.

-Ну, как он? Все так же? Лежит?- спросил Евгений, имея в виду молчаливого соседа, который лежал лицом к стене на кровати рядом с дверью.

-Лежит, бедный.

-Сейчас по телевидению показывают похороны. Вы будете смотреть? – спросил Башкина Евгений.

-Здесь есть телевизор? – ответил на вопрос вопросом Башкин.

-В красном уголке, - сказал Евгений.

Вошла молодая женщина, жена Василия, и увела его с собой.

-Конечно, буду, - поспешил с ответом Башкин, проследив за тем, как женщина уходит.