На изломе эпох - роман

 Самсон  Гелхвидзе - НА  ИЗЛОМЕ  ЭПОХ – Исторический роман

Пролог. Выстрел, который услышал мир
Петроград, ночь с 25 на 26 октября 1917 года.
Нева в ту ночь казалась особенно тёмной. Холодный осенний ветер гнал по её поверхности мелкую рябь, и редкие огни набережных дрожали в воде, словно отражения далёких костров. Над городом висело низкое облачное небо. Ветер пробирался между домами, свистел в узких переулках и приносил с собой запах сырости, дыма и чего-то ещё — тревожного, неуловимого, что уже несколько месяцев ощущали жители бывшей имперской столицы.
Петроград жил ожиданием.
На улицах почти не было привычного ночного движения. Изредка проезжали грузовики с вооружёнными солдатами, у перекрёстков стояли патрули, а возле крупных зданий собирались небольшие группы людей. Одни говорили вполголоса, другие спорили, не скрывая раздражения. В газетных киосках ещё оставались выпуски дневных газет, но новости устаревали быстрее, чем их успевали прочитать.
Временное правительство всё ещё находилось в Зимнем дворце, однако власть его уже почти не распространялась за пределы тех помещений, где министры пытались принимать решения. Важнейшие учреждения столицы переходили под контроль Военно-революционного комитета. Телефонные линии обрывались, распоряжения противоречили друг другу, а люди, ещё недавно уверенные в прочности государственного порядка, теперь с тревогой спрашивали друг друга, кто же в действительности управляет городом.
На Неве стоял крейсер «Аврора».
Его тёмный корпус почти сливался с ночной водой. На палубе двигались матросы, негромко переговариваясь между собой. Кто-то курил, прикрыв ладонью огонёк папиросы от ветра, кто-то смотрел в сторону набережной, где за линией зданий угадывался силуэт Зимнего дворца.
Для многих из них это была ночь, каких они прежде не знали. Они пришли на службу не для того, чтобы стать участниками событий, о которых впоследствии будут писать книги. Каждый имел свою жизнь, свои воспоминания, свои причины оказаться здесь. У одного в далёкой деревне оставались жена и двое детей, другой недавно получил письмо от матери, третий ещё летом мечтал вернуться к мирной работе и больше никогда не слышать военных команд.
Но теперь всё это отступило перед происходившим.
На палубе появился старший офицер. Он остановился возле орудия, посмотрел на часы и обменялся несколькими словами с командиром расчёта. Приказ был известен. Крейсер должен был дать холостой сигнальный выстрел.
Никто не мог сказать, что почувствовали люди в эту секунду. Возможно, каждый думал о своём. Возможно, многие понимали, что становятся свидетелями события, последствия которого пока невозможно предугадать.
Ночь оставалась неподвижной.
И вдруг над Невой раздался выстрел.
Глухой, тяжёлый звук прокатился над водой, ударился о каменные стены набережных и ушёл в глубину ночного города. На мгновение показалось, что даже ветер стих. Где-то на берегу кто-то обернулся, несколько человек поспешили к перекрёстку, а в окнах домов одно за другим стали появляться огни.
Это был холостой выстрел. Он не должен был разрушать дворцы или поражать людей. Но его услышали тысячи, а позднее о нём узнали миллионы.
В ту ночь выстрел «Авроры» стал одним из символов Октябрьского восстания.
У Зимнего дворца продолжались события, которые уже невозможно было остановить одним распоряжением или переговорами. К утру власть Временного правительства прекратила существование. Россия вступала в новую, неизвестную ей эпоху.
А далеко к югу, за равнинами, перевалами и горными дорогами, лежал Тифлис.
Там тоже наступала ночь. В окнах домов ещё горели лампы, в некоторых кофейнях задерживались последние посетители, а в редакциях газет работали люди, которым предстояло сообщить читателям новости из столицы бывшей империи.
Пока никто в Тифлисе не знал, каким долгим окажется путь, начавшийся в ту осеннюю ночь.
Никто ещё не знал, что через несколько месяцев прежняя связь Закавказья с Россией окончательно изменит свой характер, что возникнут новые государственные учреждения, что на политической карте появится независимая Грузия, а спустя несколько лет многим участникам этих событий придётся покинуть родную землю.
В эту ночь Тифлис ещё спал. Но история уже постучала в его двери.
Часть первая. Россия меняет судьбу
Глава 1. Город, который прислушивался
Тифлис встречал осень непривычной тишиной. Впрочем, назвать её настоящей тишиной было бы трудно. Город продолжал жить своей шумной, беспокойной жизнью: на базарах торговались покупатели, по узким улицам проезжали конные экипажи, у лавок собирались знакомые, а из открытых окон доносились голоса и звуки домашней работы. На Метехском подъёме, как и прежде, спешили прохожие, а на берегах Куры рыбаки привычно осматривали свои снасти.
И всё же что-то изменилось.
Люди стали чаще останавливаться у газетных киосков, дольше задерживаться возле телеграфных контор, внимательнее всматриваться в лица тех, кто возвращался из правительственных учреждений. Разговоры всё чаще начинались с одного и того же вопроса:
— Что слышно?
Ответы были разными, порой противоречивыми. Одни говорили, что в Петрограде произошла очередная смена власти, другие уверяли, что большевики надолго не удержатся, третьи предпочитали не высказываться вовсе. Никто не мог поручиться, что знает всю правду.
В небольшом доме неподалёку от Сололакского района утро начиналось, как обычно. Хозяйка дома, Мария Георгиевна, уже успела поставить на стол горячий хлеб, сыр и глиняный кувшин с молоком. В комнате пахло свежей выпечкой и древесным дымом. За окном слышались голоса торговцев, предлагавших свой товар.
Её муж, Георгий Давидович, сидел у окна и читал вчерашнюю газету. Он был человеком немногословным, работал в одной из городских контор и привык доверять документам больше, чем слухам. Однако в последние недели даже документы не давали ему прежней уверенности.
— Опять о Петрограде? — спросила Мария, поставив перед ним чашку.
— А о чём же ещё?
— Разве у нас своих забот мало?
Георгий сложил газету.
— Наши заботы теперь оттуда приходят. Только мы пока не знаем, в каком виде.
За столом сидел их сын Давид, молодой человек лет двадцати трёх. Он учился, много читал и всё чаще бывал в городе на собраниях, где обсуждали происходившие перемены. Отец не всегда одобрял его увлечения, но запрещать уже не пытался.
— Говорят, прежнее правительство больше не существует, — произнёс Давид. — В Петрограде власть перешла к большевикам.
— Говорят многое, — ответил отец. — А ты сам откуда знаешь?
— Вчера встречался с людьми из редакции. Там получили сообщения по телеграфу. Пока ещё не всё ясно, но события подтверждаются.
Мария посмотрела на сына.
— И что теперь будет?
Давид пожал плечами.
— Не знаю, мама. Думаю, никто пока не знает.
Георгий внимательно посмотрел на него.
— Вот это, пожалуй, самое правдивое, что я сегодня услышал.
Он снова развернул газету, но читать уже не стал. Его занимала мысль, которую он не хотел произносить вслух: если власть в огромной стране могла измениться за одну ночь, то что ожидало небольшой край, привыкший связывать свою судьбу с далёкой столицей?
Тифлис находился далеко от Петрограда, но расстояние не защищало его от истории. Через несколько дней новые известия стали появляться чаще. Газеты спорили между собой, политические собрания становились многолюднее, представители различных партий искали возможность договориться о будущем Закавказья.
И постепенно выяснялось, что речь идёт уже не только о том, кто будет управлять Россией. Перед жителями края вставал другой, гораздо более близкий вопрос: кто и как станет распоряжаться их собственной судьбой?
В одном из городских зданий, где собирались представители общественных и политических организаций, шли напряжённые разговоры. Люди, ещё недавно выступавшие от имени различных партий, теперь вынуждены были искать общий язык. Каждый понимал, что прежний порядок уже не вернётся в неизменном виде, но каким станет новый — никто предсказать не мог.
В Тифлисе начиналось время решений.
И пока на улицах ещё продолжали торговать виноградом, спорить о ценах и назначать встречи на завтра, за закрытыми дверями уже обсуждали будущее целого края.
Город ещё не знал, что ему предстоит стать политическим центром Закавказья. Но история уже выбрала для него эту роль.
Глава 2. Весть, которая меняла разговоры
К концу ноября Тифлис уже не мог жить прежними заботами. Политические известия проникали повсюду: в редакции газет, в торговые лавки, в офицерские собрания, в университетские аудитории и даже за семейные столы, где прежде старались не касаться подобных вопросов. Люди спорили о будущем, хотя ещё недавно многие из них с трудом представляли себе, что привычная власть может исчезнуть так быстро.
Давид всё чаще возвращался домой поздно. Он не принадлежал ни к одной из крупных политических партий, но его интересовало всё, что происходило вокруг. В редакции небольшой газеты, куда он иногда приносил заметки и переводы, ему разрешали знакомиться с поступавшими сообщениями. Работа была не постоянной, денег почти не приносила, зато давала возможность видеть события не только глазами уличных спорщиков.
Однажды вечером он вошёл в дом с таким выражением лица, что мать сразу отложила шитьё.
— Что случилось?
— Учредили Закавказский комиссариат.
Отец поднял голову от книги.
— Уже окончательно?
— Сегодня об этом говорили в редакции. Новый орган управления должен взять на себя дела края после того, как прежняя центральная власть перестала существовать.
Георгий снял очки и положил их на стол.
— Значит, всё-таки решились.
— А что им оставалось? — спросил Давид. — Ждать распоряжений из Петрограда, которых может больше не быть?
— Не всякое отсутствие распоряжений означает свободу действий, сын. Иногда оно означает, что ответственность теперь некому переложить.
Мария поставила на стол блюдо с горячей фасолью и внимательно посмотрела на мужа.
— Вы оба говорите так, словно собираетесь управлять государством. Поешьте лучше, пока не остыло.
Давид улыбнулся, но отец не поддержал улыбку.
— Твоя мать права. Государства создаются не одними разговорами. Кто будет отвечать за хлеб, дороги, безопасность? Кто станет платить жалованье служащим и содержать учреждения? Кто сумеет договориться с соседями?
— Для этого и создают комиссариат, — ответил Давид.
— Для этого его недостаточно создать. Ему ещё предстоит доказать, что он способен управлять.
В его голосе не было недоверия к новым людям. Скорее, он пытался напомнить сыну, что политические решения всегда имеют продолжение в повседневной жизни. Когда представители власти спорят о полномочиях, кто-то должен следить, чтобы в город поступала мука, чтобы работали больницы, чтобы на улицах сохранялся порядок.
На следующий день Давид отправился в редакцию раньше обычного. Там царило оживление. На столах лежали телеграммы, газетные вырезки, рукописные заметки. Сотрудники пытались разобраться в сообщениях, приходивших из разных городов Закавказья. Одни сведения подтверждались, другие требовали проверки.
Редактор, пожилой человек с аккуратно подстриженной бородой, подозвал Давида.
— Посмотри вот это. Нужно подготовить короткую заметку. Без громких слов и без преждевременных выводов.
— О комиссариате?
— О нём. Напиши, что создан новый орган управления, кто его возглавил и какие задачи ему предстоит решать. Но не изображай его спасителем края. Пока мы знаем только то, что он создан.
Давид взял лист бумаги.
— А если читатели спросят, что будет дальше?
Редактор посмотрел на него поверх очков.
— Тогда ответь честно: дальше будет зависеть от людей, которые получили власть, и от обстоятельств, в которых им придётся действовать.
В заметке Давид упомянул председателя Закавказского комиссариата Евгения Гегечкори. Имя это уже звучало в политических разговорах, но для большинства жителей города оставалось одним из многих имён, появлявшихся в газетах. Давид ещё не знал, что ему предстоит увидеть человека, чья деятельность окажется связана с важнейшими решениями ближайших месяцев.
К вечеру газета вышла из печати. На улице её раскупали охотно, хотя многие покупатели сначала перелистывали страницы в поисках других новостей. Один старик долго рассматривал заголовок, затем спросил продавца:
— Значит, теперь у нас своя власть?
— Пока комиссариат, — ответил тот. — А что будет дальше, никто не знает.
Старик сложил газету и спрятал её под полой пальто.
— Вот и я говорю. Сначала надо понять, кто теперь за что отвечает.
Он ушёл, осторожно ступая по скользкой мостовой.
А Давид, возвращаясь домой, впервые почувствовал, что политические события, о которых он писал, перестали быть для него отвлечённой темой. Они уже входили в его собственную жизнь. И однажды ему, возможно, придётся сделать выбор, от которого нельзя будет отмахнуться словами о том, что всё решают другие.
В тот вечер в доме снова говорили о будущем. Но теперь разговор был уже не о далёком Петрограде. Он был о Закавказье, о Тифлисе и о людях, которым предстояло взять на себя ответственность за край, оказавшийся перед необходимостью самостоятельно определять свою судьбу.
Глава 3. За закрытыми дверями
В редакции стало тесно. За последние дни там побывало столько людей, что редактор уже перестал удивляться незнакомым лицам. Приходили служащие, учителя, бывшие офицеры, студенты, представители общественных организаций. Одни приносили сообщения, другие искали работу, третьи просто хотели узнать, что происходит за стенами редакции, где новости появлялись раньше, чем успевали обрасти слухами.
Давид сидел за столом и разбирал письма читателей. Большинство из них были короткими. Люди спрашивали о снабжении, о положении солдат на Кавказском фронте, о том, следует ли ожидать новых распоряжений от местных властей. Некоторые письма были написаны торопливо, неровным почерком, словно авторы боялись, что не успеют изложить всё, что их тревожило.
В дверь постучали.
На пороге стоял молодой мужчина в потёртой шинели. Он снял фуражку и оглядел комнату.
— Давид?
— Ника! Вот уж кого не ожидал увидеть!
Они обнялись. Николай, которого все друзья звали Никой, был старше Давида на несколько лет. До войны они учились в одной гимназии, затем их дороги разошлись: Давид продолжил образование, а Ника поступил на военную службу. Теперь перед ним стоял человек, заметно повзрослевший за последние годы. На лице появилась усталость, а в движениях — осторожность, свойственная тем, кто привык жить среди опасности.
— Ты откуда? — спросил Давид.
— С Кавказского фронта. Вернулся несколько дней назад.
— И как там?
Ника не сразу ответил. Он положил фуражку на стол, провёл ладонью по волосам и посмотрел на стопку газет.
— По-разному. Одни хотят домой, другие не знают, куда идти. Солдаты слушают новости и говорят о мире. Но мир, как выяснилось, легче провозгласить, чем устроить.
Редактор, услышав разговор, подошёл к ним.
— Значит, вы видели всё своими глазами?
— Не всё, конечно. Но достаточно, чтобы перестать верить каждому громкому обещанию.
— А что говорят солдаты?
— Говорят о семьях. О том, что хотят вернуться к своим. Кто-то мечтает о земле, кто-то о мастерской, кто-то просто хочет проснуться утром и знать, что его больше никуда не отправят.
Редактор внимательно выслушал его.
— Вот об этом и стоило бы написать. Не о лозунгах, а о людях.
Ника усмехнулся.
— Написать можно. Только не уверен, что кому-нибудь интересно читать о людях, которые устали.
— Если людям перестанет быть интересно читать о людях, — ответил редактор, — тогда газеты действительно потеряют смысл.
Давид предложил другу пройти в соседнюю комнату. Там было немного тише. Они уселись у окна, выходившего во внутренний двор, и некоторое время молчали. С улицы доносился стук колёс, чей-то громкий смех, оклик торговца.
— Ты надолго вернулся? — спросил Давид.
— Пока не знаю. Мне нужно найти работу. И понять, что происходит здесь. На фронте всё было проще, хотя жизнь там, конечно, простой не назовёшь. Был приказ, была служба, были товарищи. Теперь каждый говорит о будущем, но никто не может объяснить, каким оно будет.
— Здесь то же самое.
— Значит, я попал домой вовремя.
Давид улыбнулся.
— Если считать вовремя возвращение в город, который сам не знает, куда направляется, то да.
Ника посмотрел на него серьёзно.
— А ты? Ты ведь всё это время пишешь о политике. Неужели не думаешь, что скоро придётся выбирать сторону?
— Думаю. Но пока не понимаю, что именно означает этот выбор.
— Хорошо, что хотя бы не притворяешься, будто знаешь ответ.
В тот день они долго говорили. Ника рассказывал о солдатских настроениях, о разорённых дорогах, о людях, которые возвращались домой небольшими группами. Давид делился тем, что слышал в редакции. Постепенно разговор перешёл к Тифлису, к его будущему, к тому, каким станет край, если прежние связи с Россией окончательно ослабнут.
— Знаешь, — сказал Ника, — я всегда думал, что родина — это место, куда можно вернуться. А теперь впервые задумался: а что, если вернуться будет некуда?
Давид не нашёлся с ответом.
За окном медленно темнело. В редакции зажгли лампу, и на столах снова зашуршали бумаги. Кто-то принёс свежие известия, кто-то потребовал срочно напечатать объявление. Обычная работа продолжалась, хотя каждый понимал, что прежней обычной жизни уже не будет.
Вечером Давид и Ника вышли на улицу вместе. Они прошли несколько кварталов, остановились возле небольшой кофейни, где за столиками сидели люди и обсуждали последние события. Из открытой двери доносились голоса. Кто-то спорил о полномочиях нового комиссариата, кто-то говорил о необходимости созвать представителей разных народов Закавказья, кто-то с уверенностью утверждал, что всё скоро разрешится.
Ника прислушался и покачал головой.
— Все знают, как надо управлять страной. Только попробуй спросить каждого, что он готов сделать сам.
— Может быть, именно поэтому и трудно договориться, — ответил Давид.
Они двинулись дальше. Впереди зажигались огни вечернего города. Тифлис оставался прежним в своих очертаниях, но уже не был прежним в ожиданиях.
А за стенами правительственных учреждений продолжалась работа, о которой большинство жителей знало лишь по газетным сообщениям. Новому комиссариату предстояло не только заявить о своих полномочиях, но и показать, что он способен удержать управление краем в обстоятельствах, когда прежняя государственная система распадалась.
Имена людей, которым предстояло нести эту ответственность, постепенно становились известны всё большему числу жителей.
Среди них было имя Евгения Гегечкори.
Пока для Давида это было имя из газетной строки. Но очень скоро ему предстояло понять, что за каждой такой строкой стоит не только должность, но и человек, которому история не оставила возможности уклониться от выбора.
Глава 4. Человек за газетной строкой
В начале декабря Тифлис жил ожиданием новостей. В городе уже привыкли к тому, что вчерашние сообщения сегодня могли потерять силу, а уверенные заявления политиков на следующий день уступали место новым решениям. Люди постепенно осознавали: прежняя система управления Закавказьем больше не действует, а новая ещё только учится существовать.
В редакции, где работал Давид, разговоры о политике стали почти непрерывными. Редактор требовал точности, запрещал печатать неподтверждённые сведения и особенно сердился, когда авторы заметок пытались заменить факты громкими выражениями.
— Газета не должна становиться продолжением митинга, — повторял он. — На митинге человек может кричать. В газете он обязан отвечать за каждое слово.
В тот день Давид готовил материал о Закавказском комиссариате. На его столе лежали несколько газет, записи бесед и лист с перечнем новых назначений. Он уже знал, что председателем комиссариата стал Евгений Гегечкори, но хотел понять, каким человеком был тот, кому поручили руководить новым органом власти.
— Ты опять собираешься написать биографию? — спросил редактор, заглянув в рукопись.
— Нет. Хочу объяснить читателям, почему именно ему поручили эту работу.
— Тогда начни не с похвал и не с перечисления должностей. Начни с самой задачи. А о человеке напиши столько, сколько сможешь подтвердить.
Давид кивнул.
Имя Гегечкори уже было известно политическим кругам. Он принадлежал к числу грузинских социал-демократов, участвовал в общественной и государственной деятельности, обладал опытом парламентской работы. Теперь ему предстояло возглавить комиссариат, который должен был обеспечить управление Закавказьем в условиях распада прежней центральной власти.
Давид записал несколько строк, затем остановился. Ему казалось, что сухое изложение не передаёт главного. За должностью стоял человек, которому предстояло принимать решения, последствия которых могли коснуться миллионов людей.
— Не пытайся угадать его мысли, — сказал редактор, заметив замешательство молодого сотрудника. — Мы не знаем, о чём он думает. Но можем показать, перед какими обстоятельствами он оказался.
Давид перечитал написанное и согласился.
В тот же день ему поручили доставить пакет в одно из зданий, где проходили встречи представителей комиссариата. Ничего необычного в таком поручении не было: редакция обменивалась материалами с учреждениями, получала официальные сообщения и направляла запросы.
У входа стояли двое служащих. Внутри слышались голоса, шаги и негромкий стук дверей. Давид передал пакет дежурному и уже собирался уходить, когда в коридоре появился человек с несколькими бумагами в руках.
Он был одет просто, держался уверенно, но без заметной внешней торжественности. Сопровождавший его служащий что-то объяснял, указывая на документы. Человек выслушал его, задал короткий вопрос и, получив ответ, направился к соседней комнате.
Давид узнал его по газетным фотографиям.
Это был Евгений Гегечкори.
Молодой журналист невольно задержал взгляд. Гегечкори заметил его и остановился.
— Вы из редакции?
— Да. Принёс материалы для секретариата.
— Тогда передайте своим коллегам: официальные сообщения следует публиковать полностью, без сокращений, меняющих смысл. Сейчас особенно важно, чтобы люди получали точные сведения.
— Постараемся, господин Гегечкори.
Тот коротко кивнул и продолжил путь.
Встреча длилась не больше минуты. Но Давид запомнил её именно потому, что она не была похожа на торжественную аудиенцию. Перед ним не выступали с речью, не произносили обещаний. Человек, на которого возложили ответственность за новый орган управления, спешил к очередному совещанию и требовал от газет точности.
Возвращаясь в редакцию, Давид думал о том, насколько трудно будет этому учреждению справиться с задачами, которые на него возложили. Власть была нужна не только для того, чтобы издавать распоряжения. Ей предстояло обеспечивать работу транспорта, снабжение городов, безопасность, отношения между различными политическими силами и народами Закавказья.
Вечером Ника зашёл к нему домой. Он уже нашёл временную работу и теперь помогал знакомому содержать небольшую мастерскую. Денег было немного, зато появилось занятие, которое возвращало ему ощущение обычной жизни.
— Ты сегодня видел кого-нибудь из больших начальников? — спросил он, заметив бумаги на столе.
— Гегечкори.
— И какой он?
Давид задумался.
— Не знаю. Видел всего минуту. Но он торопился и говорил о точности официальных сообщений.
Ника рассмеялся.
— Значит, у вас в редакции появился новый покровитель.
— Не шути. Ему сейчас не до покровительства. На комиссариат возложили слишком много обязанностей.
— А ты думаешь, они справятся?
Давид посмотрел на друга.
— Пока не знаю. Но мне кажется, сейчас важнее понять, что именно они собираются делать.
Ника сел напротив.
— На фронте мы тоже часто ждали приказов. Иногда они приходили вовремя, иногда запаздывали. А бывало, что никто уже не понимал, кто имеет право их отдавать.
— Здесь может случиться то же самое, — тихо сказал Давид.
Они замолчали.
За окном проходили люди, где-то играла музыка, на соседней улице спорили торговцы. Город жил, не подозревая, насколько хрупким стало равновесие, на котором держалась его повседневность.
А в одном из правительственных зданий продолжалось совещание. На столах лежали документы, карты и сообщения из разных уголков Закавказья. Новая власть должна была научиться действовать быстро, но не могла позволить себе принимать решения вслепую.
Гегечкори предстояло руководить этой сложной работой. И чем дальше разворачивались события, тем яснее становилось: создание комиссариата было лишь первым шагом. Впереди находились вопросы, на которые невозможно было ответить одним постановлением.
История не ждала, пока люди привыкнут к новым обстоятельствам.
Глава 5. Между ожиданием и решением
К декабрю 1917 года Тифлис всё заметнее становился центром политической жизни Закавказья. Сюда стекались известия из разных городов, сюда приезжали представители партий, общественных организаций и военных учреждений. В гостиницах и частных домах обсуждали будущее края, в редакциях спорили о формулировках, а в правительственных зданиях почти ежедневно проходили совещания.
Но за всем этим движением скрывалась одна трудность: люди уже понимали, что прежний порядок разрушен, однако ещё не договорились, каким должен стать новый.
Давид всё чаще задерживался в редакции. Иногда он возвращался домой за полночь, когда мать уже оставляла на столе накрытую тарелку, а отец, несмотря на усталость, ждал его в комнате.
В тот вечер Георгий Давидович не спал. Перед ним лежали несколько счетов и служебных бумаг.
— Ты опять поздно.
— Сегодня пришли сообщения из Баку и Елизаветполя. Редактор попросил сверить их с телеграфными сводками.
— И что нового?
Давид снял пальто.
— Ничего, что могло бы успокоить людей. В разных местах по-разному понимают происходящее. Одни поддерживают новые органы власти, другие не хотят им подчиняться. Все ждут, кто первым предложит решение.
Отец отложил бумаги.
— А ты сам чего ждёшь?
— Чтобы кто-нибудь наконец объяснил, что будет дальше.
— Такого объяснения не будет, сын. По крайней мере, сразу. Иногда людям приходится жить в неопределённости, пока те, кто принимает решения, сами пытаются разобраться в положении.
Мария выглянула из кухни.
— Вы опять о политике? Давайте хоть ночью оставим её за дверью.
Георгий улыбнулся.
— Хорошо, Мария Георгиевна. Сегодня ночью мы будем говорить исключительно о хозяйстве.
— Вот и прекрасно. А хозяйство, между прочим, само себя не накормит.
За столом Давид рассказал о своей встрече с Гегечкори. Отец слушал внимательно, но особого удивления не выразил.
— Я слышал о нём и раньше, — сказал он. — Человек давно занимается политической работой. Теперь ему предстоит показать, как его взгляды соотносятся с практическими обязанностями.
— Редактор говорит примерно то же самое.
— Потому что это и есть главный вопрос. Политическая деятельность и государственное управление — не одно и то же. Первое требует убеждений, второе — ещё и умения отвечать за последствия.
Давид задумался. Он привык видеть в газетах политиков, выступавших с речами и заявлениями. Теперь же всё чаще представлял их за рабочими столами, среди документов, телеграмм и просьб людей, которым было совершенно безразлично, к какой партии принадлежит чиновник, если в доме не хватает хлеба.
На следующий день в редакцию пришёл Ника. Он принёс письмо от своего бывшего сослуживца, вернувшегося с фронта и теперь искавшего работу в городе.
— Посмотри, может, кому-нибудь нужен человек, умеющий обращаться с лошадьми и ремонтировать упряжь.
Давид прочитал письмо.
— Попробую передать знакомым.
— Спасибо. А у вас что нового?
— Готовим материал о положении в Закавказье. Скоро соберутся представители политических сил, чтобы обсудить дальнейшее устройство края.
Ника присел на край стола.
— И что они решат?
— Пока неизвестно.
— Ты часто говоришь эти слова.
— Потому что они пока соответствуют действительности.
Ника рассмеялся.
— Тогда напиши их крупными буквами на первой полосе. Будет самая честная газета в городе.
Редактор, услышав последние слова, выглянул из соседней комнаты.
— Не подсказывайте ему, молодой человек. Он и без вас способен написать что-нибудь, от чего у нас потом будет бессонная ночь.
Оба рассмеялись.
Но весёлое настроение быстро сменилось рабочей сосредоточенностью. На стол редактора принесли новые документы. В них говорилось о предстоящих политических переговорах и необходимости согласовать позиции различных сил Закавказья.
Редактор пробежал глазами текст и нахмурился.
— Вот теперь начинается самое трудное.
— Почему? — спросил Давид.
— Потому что пока каждый мог говорить от имени своей партии. Теперь придётся договариваться от имени целого края.
Он положил бумаги на стол и некоторое время смотрел в окно.
— А это совсем другая ответственность.
Редактор вернулся к рукописи, но Давид заметил, что мысли его уже заняты другим.
— Вы думаете, договориться будет трудно?
— Думаю, гораздо труднее будет выполнить то, о чём договорятся.
Он взял карандаш и подчеркнул несколько строк в документе.
— Закавказье слишком разнообразно. У каждого народа своя история, свои интересы, свои опасения. И всё же жить рядом придётся. Нельзя построить будущее, не научившись считаться друг с другом.
Давид посмотрел на редактора.
— Значит, вопрос уже не только в том, кто будет управлять?
— Именно. Вопрос в том, сумеют ли люди договориться о самом принципе совместной жизни.
Вечером Давид отправился домой пешком. Он любил этот путь: улицы постепенно затихали, окна домов загорались тёплым светом, а город приобретал совсем другое выражение. Днём Тифлис спорил, торговался, торопился и сердился. Вечером он словно вспоминал, что состоит не из партий и учреждений, а из тысяч отдельных человеческих жизней.
У небольшой кофейни Давид увидел Нику. Тот сидел за столиком с незнакомым мужчиной лет тридцати пяти. Перед ними стояли две чашки кофе и тарелка с хлебом и сыром.
— Давид! Иди сюда!
Мужчина поднялся.
— Познакомься. Это мой знакомый, Ираклий. Он служил в армии, а теперь занимается железнодорожными перевозками.
Они обменялись рукопожатиями.
Ираклий оказался разговорчивым человеком. Он рассказал, что последние недели провёл в разъездах и видел, как меняется настроение людей в разных городах.
— Все хотят одного и того же, — говорил он. — Чтобы поезда ходили, чтобы товары доставляли вовремя, чтобы солдаты не бросали оружие где попало, а служащие получали жалованье. Но стоит заговорить о том, кто должен за всё это отвечать, как начинается спор.
— Значит, политические разногласия уже мешают обычной работе? — спросил Давид.
— Иногда мешают, иногда ещё нет. Но люди чувствуют, что всё может измениться в любой момент. А когда человек не знает, что будет завтра, он старается думать прежде всего о собственной безопасности.
Ника покрутил чашку в руках.
— Я вот тоже думал, что после возвращения с фронта смогу спокойно заняться своим делом. А теперь каждый день слышу новые разговоры. Порой кажется, что война закончилась только на бумаге, а в человеческой жизни продолжается.
Ираклий посмотрел на него.
— Может быть, потому, что люди ещё не успели вернуться к мирной жизни.
Давид слушал их и вдруг понял, что в редакции слишком часто говорят о государстве как о чём-то отдельном от людей. Между тем государство существовало именно в их повседневной жизни: в дороге, по которой ехал поезд, в хлебе, который покупала мать, в жалованье, которого ждал отец, в письме солдата, не знавшего, куда ему возвращаться.
Когда они расстались, Давид ещё некоторое время шёл по вечернему городу. У перекрёстка он остановился, чтобы пропустить экипаж. Возница негромко бранился на лошадь, двое прохожих обсуждали цены на муку, из открытого окна доносилась музыка.
Всё было знакомо. И всё же он чувствовал, что привычный мир постепенно отдаляется, словно знакомый берег, от которого уже отчалил корабль.
Дома отец снова сидел у окна.
— Сегодня видел Нику? — спросил он.
— Да. Он познакомил меня с человеком, который занимается железной дорогой.
— Полезное знакомство. Сейчас транспорт важнее многих громких речей.
Давид снял пальто и сел напротив.
— Отец, а ты веришь, что Закавказье сможет самостоятельно устроить свою жизнь?
Георгий Давидович долго не отвечал.
— Я верю, что люди должны иметь возможность самим решать свою судьбу. Но самостоятельность — это не только право принимать решения. Это ещё и обязанность отвечать за них.
— А если не получится?
— Тогда придётся искать другой путь. История редко предлагает людям готовые решения.
Он поднялся, подошёл к книжному шкафу и вынул старую фотографию. На ней был изображён его отец, ещё молодой, в форме железнодорожного служащего.
— Вот твой дед. Он всю жизнь проработал на дороге. Говорил, что поезд не спрашивает, кто прав в споре. Ему нужны исправные рельсы, паровоз и люди, которые знают своё дело.
Давид улыбнулся.
— Хорошая политическая программа.
— Для железной дороги вполне достаточная.
Они рассмеялись.
А далеко от этого дома, в помещениях, где собирались представители политических организаций, продолжалась подготовка к новым решениям. Впереди были переговоры, споры и непростые компромиссы. Закавказье постепенно двигалось к созданию собственного представительного органа.
Для одних это означало надежду на самостоятельное устройство края, для других — необходимость искать новые формы политического сотрудничества. Но почти все понимали: прежняя жизнь закончилась, а новая ещё не обрела окончательных очертаний.
Тифлис ждал. И в этом ожидании было всё: тревога, любопытство, осторожная надежда и страх перед неизвестностью.
Глава 6. Перед дорогой к неизвестности
Декабрь в Тифлисе выдался холодным. По утрам над Курой стелился лёгкий туман, на крышах старых домов оседала сырость, а в узких переулках ветер разгонял опавшие листья. Город постепенно привыкал к новой политической обстановке, хотя привыкание это было скорее внешним. За спокойными фасадами домов продолжались споры, менялись планы, возникали новые союзы и разногласия.
В редакции Давид получил задание подготовить материал о положении на Кавказском фронте. Сообщения приходили тревожные. После долгих лет войны армия теряла прежнюю организацию, солдаты стремились домой, а воинские части всё чаще принимали решения самостоятельно. Перемирие, заключённое в Эрзинджане в декабре 1917 года между османской стороной и представителями Кавказского фронта, давало надежду на прекращение боевых действий, но не означало, что все проблемы исчезнут.
Редактор положил перед Давидом несколько телеграмм.
— Здесь нужно быть особенно осторожным. Не называй это окончательным миром. Перемирие — ещё не мирный договор.
— Понимаю.
— И не пиши так, будто теперь всем можно спокойно разойтись по домам. Война оставила слишком много нерешённых вопросов.
Давид просмотрел документы.
— Но ведь солдаты действительно возвращаются.
— Да. Только представь, что будет, если каждый начнёт возвращаться без порядка, без снабжения и без понимания, кому он теперь подчиняется.
В этот момент в редакцию вошёл Ника. Он был необычно серьёзен.
— Давид, можно тебя на минуту?
Они вышли в коридор.
— Мне предложили работу на железной дороге, — сказал Ника. — Пока временную, но, возможно, постоянную.
— Это же прекрасно!
— Не знаю. Придётся ездить между станциями. А там теперь всякое случается. То состав задерживают, то документы не совпадают, то люди требуют пропустить их вне очереди.
— И ты собираешься отказаться?
— Нет. Мне нужна работа. Да и сидеть без дела я больше не могу.
Давид пожал ему руку.
— Тогда соглашайся. Может быть, именно такие люди сейчас нужнее всего.
Ника усмехнулся.
— Вот и я так думаю. Пока политики решают судьбу Закавказья, кто-то должен следить, чтобы поезда хотя бы ходили по расписанию.
Вечером Давид встретился с ним на вокзале. Ника уже получил первые распоряжения и собирался утром отправиться в сторону Гянджи. На платформе стояли пассажиры, носильщики перекатывали тележки, служащие проверяли документы. Возле одного из вагонов спорили двое мужчин, не поделившие место для багажа.
— Вот тебе и новая эпоха, — сказал Ника, наблюдая за происходящим. — Люди ещё не знают, какое государство будет завтра, а чемоданы уже не помещаются в вагон.
— Чемоданы, по крайней мере, не участвуют в политических спорах.
— Не уверен. Некоторые из них, кажется, уже имеют собственные убеждения.
Они рассмеялись.
Ника стал серьёзнее.
— Давид, ты ведь будешь писать обо всём этом?
— Постараюсь.
— Тогда запомни одну вещь. На железной дороге я встречал людей, которые возвращались с фронта. Они не рассуждали о великих исторических задачах. Один хотел увидеть дочь, другой — найти пропавшего брата, третий мечтал снова открыть мастерскую. Не забывай о них, когда будешь писать о политиках.
Давид посмотрел на друга.
— Не забуду.
Поезд подали к платформе. Ника поднялся в вагон, нашёл свободное место у окна и помахал рукой. Когда состав тронулся, Давид ещё долго стоял на платформе, наблюдая, как красные огоньки последнего вагона постепенно исчезают за поворотом.
Он подумал о том, что железная дорога связывает города и людей, но в неспокойные времена может стать и дорогой расставаний.
На следующий день в редакцию пришло официальное сообщение о предстоящих политических консультациях представителей Закавказья. Обсуждались вопросы дальнейшего управления краем, отношения с центральными учреждениями, положение армии и возможность созыва представительного органа.
Редактор прочитал документ и позвал Давида.
— Кажется, мы подходим к следующему этапу.
— К какому?
— К тому, когда разговоры о самостоятельном управлении должны будут получить политическую форму.
Давид сел за стол.
— Значит, впереди новые переговоры?
— И новые трудности. Не забывай: у каждого участника этих переговоров есть собственное представление о будущем. Договориться будет непросто.
Он ненадолго задумался, затем добавил:
— Но если люди перестанут разговаривать друг с другом, тогда останется только сила. А это всегда самый тяжёлый путь.
Давид взял чистый лист бумаги и написал заголовок будущей статьи:
«Закавказье перед выбором».
Он посмотрел на эти слова и вдруг почувствовал, что они относятся не только к политикам, собравшимся обсуждать судьбу края. Они относились ко всем — к его отцу, к матери, к Нике, к Ираклию, к людям, которых он видел каждый день на улицах города.
Каждый из них по-своему стоял перед выбором, хотя далеко не все отдавали себе в этом отчёт.
А за окнами редакции Тифлис продолжал жить своей обычной жизнью. На базарах торговали, в мастерских работали, в домах готовили ужин. Где-то спорили о будущем республики, где-то обсуждали предстоящую свадьбу, а кто-то просто ждал письма от близкого человека.
История ещё не сказала своего последнего слова. И, пожалуй, никто в городе пока не мог представить, сколько испытаний скрывалось за этим ожиданием.
Глава 7. Люди и тревожные новости
К концу декабря Тифлис словно научился жить в двух разных измерениях. В одном продолжалась привычная жизнь: открывались лавки, работали мастерские, по утрам на улицах появлялись торговцы, из дворов доносились голоса детей. В другом, невидимом, всё время что-то менялось. Газеты приносили новые известия, в учреждениях обсуждали решения, о которых ещё вчера никто не помышлял, а люди всё чаще задавали друг другу один и тот же вопрос: что будет дальше?
Давид замечал, что даже обычные разговоры приобрели особый оттенок. Прежде посетитель редакции мог спорить с газетчиком о цене бумаги, ругать городские власти или жаловаться на задержку жалованья. Теперь же почти каждый разговор рано или поздно сворачивал к политике.
В тот день редактор поручил ему подготовить небольшую заметку о положении на железной дороге. Сообщения о движении поездов приходили противоречивые: где-то не хватало топлива, где-то задерживались составы, а на отдельных участках возникали трудности с охраной и снабжением.
— Не надо писать, что железная дорога остановилась, — предупредил редактор, просматривая принесённые Давидом записи. — Она не остановилась. Но работает уже не так, как прежде. Это разные вещи.
— Значит, написать, что положение осложнилось?
— Напиши, что положение осложнилось. И объясни почему, если знаешь. Газета должна помогать человеку понимать происходящее, а не пугать его.
Давид кивнул. Он всё чаще убеждался, что работа журналиста требует не только умения красиво складывать слова, но и способности вовремя остановиться.
Вечером он встретил Нику возле станции. Тот стоял у служебного входа, разговаривая с пожилым железнодорожником. На нём была потёртая шинель, воротник поднят от ветра, а в руках он держал небольшой свёрток.
— Ты теперь здесь постоянно? — спросил Давид, когда Ника закончил разговор.
— Пока не знаю, что значит постоянно. Сегодня здесь, завтра могут отправить на другой участок. Но работа есть, и это уже немало.
Они прошли вдоль путей. На соседнем пути стоял товарный состав. Несколько рабочих проверяли крепления вагонов, неподалёку машинист беседовал с помощником. Всё выглядело привычно, если не прислушиваться к разговорам.
— Говорят, на фронте опять неспокойно, — произнёс Давид.
— На фронте давно неспокойно. Просто теперь об этом говорят чаще.
— А ты сам хотел бы вернуться к прежней жизни?
Ника усмехнулся.
— К какой именно? К той, где я не знал, вернусь ли домой? Или к той, где каждый день приходилось выбирать, кому верить? Нет, Давид. Я хочу жить так, чтобы утром знать, куда иду, а вечером — куда возвращаюсь.
Он произнёс это без жалобы, почти буднично. Но Давид понял, что за простыми словами скрывалось гораздо больше, чем за многими громкими речами, которые он слышал в редакции.
— И всё-таки, — продолжил Ника, — людям нужна власть. Не для того, чтобы портреты в кабинетах менять. Нужно, чтобы поезда ходили, хлеб привозили, больницы работали. А кто будет этим заниматься — пусть докажет делом.
— Ты рассуждаешь как мой отец.
— Значит, твой отец умный человек.
Они засмеялись.
На обратном пути Давид зашёл домой. За столом сидели родители. Отец читал газету, мать перебирала счета за продукты.
— Опять задержка с поставками? — спросил Георгий Давидович, заметив сына.
— На некоторых направлениях. Железнодорожники стараются поддерживать движение, но трудностей становится больше.
— Страна большая, а дороги длинные, — сказал отец. — Пока всё держалось на прежнем порядке, многим казалось, что так будет всегда. Теперь выясняется, сколько людей и учреждений связывали между собой разные части государства.
Мария Георгиевна поставила на стол тарелку.
— А людям всё равно надо есть каждый день, — заметила она. — И детям надо учиться. И больным надо получать лекарства. Политики могут спорить сколько угодно, но кто-то должен помнить и об этом.
Георгий Давидович сложил газету.
— Ты права. Только теперь эти простые дела стали зависеть от решений, которые принимают далеко не в нашем доме.
Давид посмотрел на родителей. Ему показалось, что отец впервые за долгое время говорил не как человек, привыкший объяснять сыну устройство мира, а как человек, который сам не знает, каким этот мир станет завтра.
После ужина он вернулся к своим записям. На столе лежала газетная вырезка о заседаниях представителей Закавказья. В заметке упоминались переговоры, вопросы управления и необходимость согласовать интересы разных народов края.
Давид долго смотрел на листок. За сухими формулировками стояли люди, которым предстояло принимать решения. У каждого были свои убеждения, свои опасения и собственное представление о будущем. Но за ними находились тысячи других людей, которые не участвовали в заседаниях и всё же должны были жить с последствиями принятых решений.
Он взял перо и написал первую строку:
«Будущее Закавказья сегодня определяется не только политическими заявлениями, но и тем, удастся ли сохранить единство повседневной жизни его народов».
Перечитал и зачеркнул слово «единство». Оно казалось слишком громким и пока ничем не подтверждённым.
Написал заново:
«Будущее Закавказья сегодня зависит от того, удастся ли его представителям договориться о совместной ответственности за судьбу края».
На этот раз он оставил фразу.
За окном медленно гасли огни. Тифлис жил, спорил, торговал, любил и тревожился. Никто не знал, каким окажется следующий год. Но всё больше людей понимали: прежняя жизнь уже не вернётся в точности такой, какой они её помнили.
Глава 8. На пороге нового года
Новый, 1918 год Тифлис встретил без прежней беспечности. В домах всё ещё накрывали праздничные столы, дети ждали подарков, а соседи заходили друг к другу с поздравлениями. Но за каждым пожеланием здоровья и благополучия теперь скрывалось нечто большее — надежда, что наступающий год не принесёт новых бед.
В доме Давида праздник был скромным. Мария Георгиевна приготовила несколько любимых блюд, отец достал бутылку вина, которую берег для особого случая. За столом собрались близкие родственники, среди них тётушка Елена, приехавшая из старого района города.
— Говорят, теперь всё будет по-новому, — сказала она, поправляя салфетку. — Даже не знаю, радоваться этому или бояться.
— Новое само по себе не бывает ни хорошим, ни плохим, — ответил Георгий Давидович. — Важно, кто и как им распорядится.
— Вот ты всегда так говоришь, — улыбнулась сестра. — А я хочу, чтобы просто был мир.
— Это желание я разделяю. Но мир тоже требует усилий.
Давид слушал разговор и думал о том, как по-разному люди воспринимают происходящее. Для одних перемены означали возможность начать всё сначала. Для других они были угрозой привычному укладу, положению, собственности, а иногда и самой жизни. И всё же почти никто не мог остаться в стороне.
На следующий день Давид отправился в редакцию. Там уже лежали свежие сообщения из разных городов Закавказья. В одних говорилось о переговорах и политических консультациях, в других — о трудностях с продовольствием и возвращением воинских частей. Редактор просмотрел бумаги и подозвал Давида.
— Нам нужно подготовить материал о предстоящих переменах в управлении краем.
— Уже известно, какое решение будет принято?
— Нет. Именно поэтому не надо изображать, будто оно уже принято. Напиши о том, что обсуждается, и о том, почему людям важно понимать происходящее.
Давид сел за стол. Он знал, что в ближайшие месяцы Закавказью предстоит пройти через непростой период. После распада прежней власти старые механизмы управления теряли силу, а новые ещё только создавались. Требовалось определить, кто будет отвечать за безопасность, снабжение, транспорт, отношения с соседями и множество других вопросов.
В редакцию вошёл незнакомый мужчина лет сорока пяти. Он был одет аккуратно, но выглядел уставшим. В руках держал сложенную газету.
— Мне сказали, что здесь можно поговорить с человеком, который пишет о железной дороге.
Редактор указал на Давида.
— Вот наш сотрудник.
Мужчина представился Михаилом, служащим одной из железнодорожных контор. Он рассказал, что на участке, где работал его брат, задерживали выплаты, а семьи железнодорожников не знали, на что рассчитывать в ближайшее время.
— Мы не просим особых условий, — сказал он. — Только чтобы люди понимали, кому теперь обращаться. Раньше было ясно, какое управление отвечает за участок. Теперь каждый ссылается на другого.
Давид записывал, стараясь не перебивать.
— Вы хотите, чтобы мы опубликовали ваше обращение?
— Я хочу, чтобы об этом узнали. Может быть, кто-нибудь из тех, кто сейчас принимает решения, вспомнит, что железная дорога — это не только вагоны и расписания. Там работают люди. У них есть дети, жёны, старые родители.
Когда посетитель ушёл, редактор некоторое время молчал.
— Вот тебе и материал, — сказал он наконец. — Только не превращай его в жалобу одного человека. Попробуй показать, почему вопрос касается всего края.
— Понимаю.
— И ещё, Давид. Не обещай читателю того, чего никто не может обещать.
Эти слова он запомнил.
В тот же день на улице он встретил Нику. Тот возвращался после смены и нёс под мышкой небольшой пакет.
— Успел до праздников? — спросил Давид.
— Успел. Теперь посмотрим, что принесёт январь.
Они остановились возле кофейни. Внутри было многолюдно, и мужчины решили пройти дальше, к тихому переулку.
— Ты слышал, что обсуждают создание нового органа управления? — спросил Давид.
— Слышал. Только мне пока неважно, как он будет называться.
— А что важно?
— Чтобы там понимали: Закавказье — не только Тифлис и несколько кабинетов. Здесь разные народы, разные города, разные интересы. Если они не смогут договориться, обычным людям придётся расплачиваться за их споры.
Давид посмотрел на друга.
— Ты всё чаще говоришь как политик.
— Не дай бог, — засмеялся Ника. — Мне бы с железной дорогой разобраться.
Они расстались у перекрёстка. Давид направился домой, а Ника пошёл к станции.
Вечером отец позвал сына в кабинет. На письменном столе лежали несколько газет, рядом — старый блокнот с записями.
— Ты много пишешь о происходящем, — сказал Георгий Давидович. — Но подумай вот о чём: когда прежняя власть исчезает, это ещё не означает, что новая уже появилась. Между этими двумя событиями может пройти немало времени. И именно в этот промежуток люди особенно уязвимы.
— Значит, самое опасное — безвластие?
— Иногда опаснее всего не отсутствие власти, а отсутствие ответственности. Власть может называться как угодно. Но если человек, принимающий решение, не отвечает за его последствия, название ничего не стоит.
Давид сел напротив.
— Ты думаешь, Закавказье сможет устроить собственную жизнь?
Отец не ответил сразу. Он подошёл к окну, посмотрел на вечерний город.
— Я думаю, у него есть такая возможность. Но возможность и готовность — не одно и то же. Здесь живут народы с разными интересами, за плечами у каждого своя история. Чтобы создать общее будущее, недостаточно одного желания. Нужны терпение, умение слышать друг друга и готовность идти на уступки.
— А если не получится?
— Тогда история найдёт другой путь. Только не всегда тот, который люди выбирают сами.
В комнате стало тихо. Давид открыл блокнот и записал слова отца. Не потому, что собирался сразу использовать их в статье. Ему хотелось сохранить их для себя.
В январе 1918 года Закавказье вступало в полосу новых политических решений. Представители разных народов и партий готовились обсуждать устройство власти, отношения с соседями и дальнейшую судьбу края. Впереди были заседания, переговоры, трудные компромиссы и споры, в которых ещё не раз столкнутся убеждения и обстоятельства.
А в Тифлисе люди продолжали ходить на работу, ждать поездов, покупать хлеб и писать письма родным. Они не знали, что совсем скоро их повседневная жизнь окажется связана с решениями, которые будут приниматься уже не от имени далёкой столицы, а здесь, в самом Закавказье.
И потому новый год начинался не с уверенности, а с ожидания.
Глава 9. Когда старый порядок перестал существовать
Январь 1918 года принёс в Тифлис не столько перемены, сколько осознание того, что перемены уже невозможно остановить.
Город привык к тревожным новостям. Люди научились различать сообщения, заслуживавшие доверия, и слухи, которые к вечеру обрастали невероятными подробностями. В редакциях газет спорили о формулировках, в учреждениях обсуждали полномочия, а на улицах всё чаще можно было услышать разговоры о том, кто теперь вправе принимать решения от имени Закавказья.
Давид замечал, что слово «самостоятельность» стало звучать чаще. Одни произносили его с надеждой, другие — с опаской. Но почти никто не мог объяснить, какой именно должна стать эта самостоятельность и на чём она будет основана.
В редакцию однажды утром пришёл Ника. Он выглядел непривычно озабоченным.
— Есть новости? — спросил Давид, отодвигая бумаги.
— Есть. На станции говорят, что возвращающиеся с фронта солдаты всё чаще отказываются подчиняться прежним распоряжениям. Некоторые части вообще не понимают, кому теперь должны служить.
— Это подтверждённые сведения?
— Не все. Но я сам видел, как на платформе вчера спорили два офицера. Один требовал отправить состав по старому расписанию, другой говорил, что распоряжение уже отменено. В итоге поезд простоял почти три часа.
Давид усмехнулся:
— Значит, история задержала поезд.
— История может задерживать сколько угодно. Только пассажиры почему-то не хотят этого понимать.
Ника сел напротив и снял фуражку.
— Знаешь, что меня больше всего беспокоит? Люди перестают понимать, кому доверять. А когда это начинается, никакая железная дорога не спасёт.
Давид записал его слова, но не стал обещать, что они появятся в газете. Он уже научился отделять личное впечатление от сообщения, которое можно проверить.
В тот день редактор принёс в кабинет несколько документов.
— Закавказье готовится к новому представительному устройству, — сказал он. — После распада прежних государственных механизмов необходимо создать орган, который сможет выражать интересы края. Обсуждается созыв сейма.
— Значит, будет собственный парламент?
— Пока не торопись с определениями. Это будет представительный орган Закавказья, но его устройство и полномочия ещё предстоит определить.
— А кто войдёт в него?
— Представители политических партий и национальных сил, избранные ранее в Учредительное собрание. Но не думай, что это простое собрание единомышленников. Там будут люди с разными взглядами и разными представлениями о будущем.
Давид посмотрел на документы.
— И они должны договориться?
— Именно. Только договориться о судьбе целого края гораздо труднее, чем написать об этом красивую статью.
Вечером Давид рассказал обо всём отцу.
Георгий Давидович выслушал сына, не перебивая.
— Представительный орган — это уже серьёзный шаг, — произнёс он. — Но парламент не возникает только потому, что люди собрались в одном помещении. Он становится настоящим институтом тогда, когда его решения признают и исполняют.
— Ты думаешь, у них получится?
— Я думаю, им придётся попробовать. Другого разумного пути пока не видно.
Мария Георгиевна, сидевшая у окна с рукоделием, подняла голову.
— А если они не договорятся?
— Тогда нам всем придётся жить с последствиями, — ответил муж.
Она ничего не сказала. Только отложила работу и посмотрела на сына.
— Давид, ты ведь понимаешь, что за всеми этими разговорами есть люди? Не забывай о них, когда пишешь.
Он улыбнулся:
— Не забываю, мама.
На следующий день он отправился к железнодорожным мастерским. Там его ждал Михаил, тот самый служащий, который приходил в редакцию с рассказом о задержках выплат. На этот раз Михаил был не один. Рядом с ним стоял пожилой рабочий с седыми усами и молодой парень в слишком большой для него шинели.
— Это мой брат Александр, — представил Михаил. — Вернулся с фронта. А это Григорий Петрович, он здесь всю жизнь работает.
Григорий Петрович протянул Давиду широкую, покрытую мозолями ладонь.
— Пишите, молодой человек, только не делайте из нас героев. Мы просто хотим работать.
— А я и не собирался делать из вас героев.
— Вот и хорошо. Героям иногда памятники ставят, а рабочим зарплату задерживают.
Михаил рассмеялся. Даже Александр улыбнулся.
Они говорили о железной дороге, о нехватке деталей, о продовольствии и о людях, которые возвращались домой, не зная, найдут ли прежнюю работу. Давид слушал, задавал вопросы и записывал.
Перед уходом Александр неожиданно спросил:
— Вы пишете о политике?
— Иногда.
— Тогда напишите, что мы устали быть частью чужих решений. Мы не знаем, какой будет новая власть, но хотим, чтобы нас хотя бы спрашивали, прежде чем решать за нас.
Давид посмотрел на него внимательнее.
— А ты сам знаешь, чего хочешь?
Молодой человек задумался.
— Чтобы больше не пришлось уходить из дома с винтовкой. Наверное, для начала этого достаточно.
В редакции Давид долго сидел над заметками. Ему хотелось сохранить не только содержание разговора, но и ту простую правду, которая звучала в словах Александра. Политические документы могли объяснить, как меняется устройство государства. Но только человеческие голоса позволяли понять, зачем всё это было нужно.
Он начал статью с рассказа о железнодорожниках, а затем перешёл к предстоящему созыву Закавказского сейма. Редактор прочитал текст и одобрительно кивнул.
— Теперь лучше. Ты не пытаешься объяснить читателю, что он должен думать. Ты показываешь, почему ему небезразлично происходящее.
Давид отложил перо.
За окном шёл обычный рабочий день. На улице торговались покупатели, звенели трамваи, кто-то торопился на встречу. Но прежний порядок уже переставал быть опорой, на которую можно было положиться без размышлений.
Закавказье готовилось самостоятельно решать свою судьбу. И вскоре этим намерениям предстояло обрести конкретную форму.
Глава 10. Люди, которым предстояло решать
В феврале 1918 года в Тифлисе всё чаще говорили о предстоящем заседании Закавказского сейма.
Само название нового органа постепенно входило в повседневную речь. Газетчики печатали сообщения о подготовке к его работе, служащие обсуждали будущие полномочия, а посетители редакций спрашивали, смогут ли новые представители договориться между собой.
Давид получил поручение подготовить обзор политической обстановки. Редактор передал ему несколько материалов и предупредил:
— Не превращай статью в перечень фамилий. Читателю важно понимать, почему эти люди оказались перед таким выбором.
— Но без фамилий не обойтись.
— Разумеется. Только за каждой фамилией должна стоять ответственность, а не одна известность.
Давид принялся за работу.
Он выяснил, что в состав сейма должны войти представители, избранные в российское Учредительное собрание от Закавказья. Среди них были грузинские социал-демократы, армянские и азербайджанские политические силы, представители других партий и групп. Никто не мог рассчитывать на то, что решения будут приниматься без споров.
В один из дней редактор попросил Давида доставить пакет в здание, где проходили подготовительные совещания. Молодой журналист согласился, хотя понимал, что его поручение вряд ли даст возможность увидеть что-нибудь необычное.
В коридоре было людно. Одни входили в кабинеты, другие выходили, задерживаясь у окон и продолжая начатые разговоры. Служащий принял пакет и попросил Давида подождать, пока проверят документы.
Неподалёку двое мужчин обсуждали предстоящую работу сейма. Один говорил о необходимости сохранить единство Закавказья, другой возражал, что без учёта интересов отдельных народов такое единство останется только на бумаге.
Давид не пытался подслушивать, но отдельные фразы сами собой достигали его слуха.
— Нельзя строить общее будущее, не договорившись о принципах, — сказал один.
— А нельзя бесконечно обсуждать принципы, когда вокруг рушатся привычные механизмы управления, — ответил другой.
Разговор продолжался, но Давид уже смотрел на людей, проходивших по коридору. Здесь не было ни торжественности, ни ощущения исторического величия. Люди спешили, искали нужные документы, уточняли время встреч, спорили о порядке заседаний. Именно так, подумал он, и начинались события, о которых впоследствии будут писать в учебниках.
Когда служащий вернул ему расписку, Давид уже собирался уходить, но в дверях появился знакомый редактору чиновник.
— Вы из газеты?
— Да. Давид, сотрудник редакции.
— Передайте вашему редактору, что официальные сведения о работе сейма будут предоставляться по мере их утверждения. Сейчас многое ещё находится в стадии подготовки.
— Обязательно передам.
— И посоветуйте ему не торопиться с выводами. Предстоит серьёзная работа.
На улице Давид остановился возле афишной тумбы. Он увидел объявление о театральном представлении, рядом — газетный листок с последними известиями. В городе по-прежнему соседствовали искусство и тревога, обычная жизнь и ожидание больших событий.
Дома отец спросил, удалось ли ему что-нибудь узнать.
— Пока только то, что люди готовятся к работе и понимают, насколько она сложна.
— Это уже немало.
— Мне кажется, они ещё не знают, каким будет результат.
— А кто знает? — ответил Георгий Давидович. — Иногда человек начинает большое дело, не представляя, куда оно его приведёт. Но это не освобождает его от ответственности за первый шаг.
В начале февраля в Тифлисе начал работу Закавказский сейм. Его заседания стали важнейшим событием для всего края. Представители разных политических сил получили возможность обсуждать вопросы, от которых зависело дальнейшее устройство Закавказья.
Давид внимательно следил за сообщениями. В газетных заметках появлялись фамилии председателей фракций, руководителей комиссий и участников заседаний. Среди грузинских политических деятелей всё заметнее становился Ной Жордания, один из лидеров социал-демократического движения. Но Давид пока знал о нём главным образом по газетным выступлениям и сообщениям.
Однажды редактор положил перед молодым журналистом очередную подборку документов.
— Запомни, — сказал он, — сейчас начинается период, когда каждое слово может иметь последствия. Мы не должны подменять факты собственными ожиданиями.
— Даже если события развиваются быстрее, чем мы успеваем их описывать?
— Особенно тогда.
Давид взял бумаги и вернулся к своему столу.
Вечером он встретился с Никой. Тот сообщил, что его направляют на несколько дней в сторону Гори. На железной дороге требовалось наладить работу одного из участков.
— Опять дорога? — спросил Давид.
— А что делать? У каждого своя служба. Ты будешь писать о тех, кто заседает, а я постараюсь, чтобы до них хотя бы доходили поезда.
— Вернёшься?
— Конечно. Не думай, что так легко от меня избавишься.
Они пожали друг другу руки.
Когда Ника ушёл, Давид ещё долго стоял на улице. Впервые ему стало ясно, насколько тесно связаны между собой решения, принимаемые в политических залах, и работа людей, которые никогда не войдут в эти залы.
Сейм мог обсуждать будущее Закавказья. Но это будущее предстояло строить не только его представителям. Оно зависело от железнодорожников, врачей, учителей, рабочих, торговцев, от каждого, кто продолжал выполнять свою работу в непростое время.
И Давид всё чаще думал, что именно об этих людях он должен писать прежде всего.
Глава 11. Между словом и решением
Работа Закавказского сейма постепенно становилась главной темой городских разговоров. В Тифлисе уже привыкли к тому, что политические новости могли изменить настроение целого дня. Утром люди обсуждали очередное заседание, днём спорили о заявлениях представителей партий, а вечером пытались понять, что всё это означает для их собственного будущего.
Давид теперь почти ежедневно бывал в редакции. Он готовил небольшие обзоры, проверял сообщения, встречался с людьми, чья работа зависела от положения в крае. Иногда ему казалось, что он пишет одну и ту же статью разными словами: власть должна быть ответственной, договорённости — исполнимыми, а интересы людей — не забытыми. Но события каждый раз добавляли новые обстоятельства.
В начале одной из февральских недель редактор передал ему заметку, поступившую из политических кругов.
— Прочти внимательно. Здесь говорится о переговорах с османской стороной. Вопрос непростой.
— Из-за границ?
— Не только. Война продолжается, прежняя армия распадается, а Закавказье вынуждено самостоятельно решать вопросы безопасности. В таких условиях дипломатия становится не менее важной, чем военная сила.
Давид просмотрел текст. В нём упоминались переговоры о прекращении боевых действий и необходимости определить дальнейший порядок отношений с соседями.
— Значит, мир уже близко? — спросил он.
Редактор покачал головой.
— Не путай переговоры с миром. Между ними иногда лежит целая пропасть.
Эта фраза показалась Давиду точной. Он записал её на полях блокнота.
В тот же день он встретил Ираклия, железнодорожного служащего, с которым познакомился через Нику. Тот стоял у входа в мастерскую и беседовал с несколькими рабочими. Увидев Давида, он помахал рукой.
— Ну что, журналист, опять собираешься писать о судьбах Закавказья?
— Если вы расскажете что-нибудь интересное.
— Интересного у нас хватает. Только оно почему-то редко попадает в газеты.
Ираклий объяснил, что на некоторых направлениях движение поездов стало непредсказуемым. Не хватало исправных вагонов, задерживались поставки топлива, возникали споры между различными служебными управлениями. Рабочие старались поддерживать движение, но каждый день приносил новые трудности.
— А люди всё равно едут, — добавил он. — К родственникам, домой, на заработки. Им не объяснишь, что у нас политический кризис. Они хотят знать, когда отправится поезд.
— Ты думаешь, новые органы управления смогут навести порядок?
— Посмотрим. Только пусть сначала поймут, что железная дорога — это не строчка в отчёте. Она соединяет людей. Если связь между городами нарушится, никакие красивые речи не помогут.
Давид записал его слова.
Вечером он застал дома отца за чтением очередной газеты. Георгий Давидович выглядел задумчивым.
— Что думаешь о переговорах с Османской империей? — спросил Давид.
— Думаю, что положение чрезвычайно сложное. Закавказье оказалось между большими интересами и собственными разногласиями. Ему придётся говорить с соседями, не забывая о том, что внутри самого края ещё нет полного согласия.
— Но ведь сейм именно для этого и создан?
— Он создан для представительства интересов. А представлять интересы и находить между ними согласие — разные задачи.
Отец закрыл газету.
— Запомни, сын: политик может произнести правильные слова, но история оценивает не красоту речи. Она проверяет, удалось ли человеку предотвратить беду.
Давид задумался.
— Значит, самое трудное ещё впереди?
— Самое трудное редко приходит с предупреждением.
Через несколько дней в редакцию поступило сообщение о подготовке делегации для переговоров с османской стороной. Среди тех, кому предстояло сыграть заметную роль в дипломатических контактах, назывался Акакий Чхенкели.
Давид знал эту фамилию. Чхенкели был одним из влиятельных грузинских политических деятелей, человеком, которому предстояло заниматься не только внутренними вопросами, но и сложными отношениями с соседними государствами.
— Вот о ком тебе стоит собрать материал, — сказал редактор. — Но без преждевременных выводов. Сейчас важнее понять, какую задачу ему предстоит решить.
Давид отправился в библиотеку, затем посетил несколько знакомых редакции. Он узнал о прежней политической деятельности Чхенкели, о его участии в общественной жизни и о том, что ему доверяли сложные переговоры. Но чем больше он читал, тем яснее понимал: биография сама по себе ещё не объясняет человека.
Его интересовало другое: каково это — оказаться перед необходимостью договариваться от имени края, в котором разные народы не всегда одинаково представляли себе будущее?
Он написал об этом короткую заметку, но редактор попросил пока отложить её.
— Дождёмся конкретных решений, — сказал он. — Не надо заранее приписывать человеку ни победу, ни поражение.
Давид не спорил.
В тот вечер он получил письмо от Ники. Тот сообщал, что добрался до назначенного участка, что работа оказалась тяжёлой, но необходимой, и что на станции люди всё чаще спрашивают о будущих переговорах.
«Они говорят, что если политики не сумеют договориться, то снова пострадают те, кто не имеет никакого отношения к их спорам», — писал Ника.
Давид перечитал эту строку несколько раз.
Он понял, что за последние месяцы его представление о журналистике изменилось. Прежде ему хотелось быть свидетелем больших событий, видеть известных людей, присутствовать при важных разговорах. Теперь он всё чаще думал о том, что настоящее значение истории открывается не только в кабинетах и залах заседаний. Оно обнаруживается в доме, где ждут возвращения сына, на станции, где рабочие пытаются отправить поезд, в больнице, где врач не знает, хватит ли лекарств до следующей недели.
Он положил письмо в ящик стола.
Закавказье вступало в период, когда дипломатические решения могли определить не только отношения с соседями, но и само существование общего политического устройства. А пока в Тифлисе продолжалась жизнь — тревожная, трудная, но не утратившая своей человеческой теплоты.
Глава 12. Дорога к переговорам
В марте 1918 года разговоры о переговорах стали занимать всё больше места в газетах и частных беседах.
События развивались стремительно. Османская армия возобновила наступление на Кавказском фронте, и положение Закавказья осложнилось. Прежние военные структуры уже не могли обеспечить устойчивую оборону, а новые политические органы только начинали вырабатывать общую линию действий.
В редакции Давид увидел, что редактор почти не отходит от стола. На нём лежали телеграммы, сообщения корреспондентов, копии официальных документов.
— Сегодня пришли новые сведения с фронта, — сказал он. — Не все они согласуются между собой. Проверяй каждое сообщение отдельно.
— Положение действительно настолько серьёзное?
— Достаточно серьёзное, чтобы не позволять себе беспечности.
Давид принялся за работу.
В одной из телеграмм сообщалось о движении османских частей. В другой говорилось о попытках местных властей организовать оборону. Третья содержала сведения о переговорах, которые должны были состояться в ближайшее время.
Редактор остановился возле его стола.
— Понимаешь, что сейчас происходит?
— Закавказье пытается определить свою позицию, не имея ни прежней военной опоры, ни полного политического согласия.
— Хорошо сказано. Только не забудь добавить, что речь идёт о людях, которые живут на этой земле и могут оказаться между решениями, принятыми далеко от их домов.
Давид посмотрел на редактора.
— Вы всегда возвращаете меня к людям.
— Потому что ты иногда слишком увлекаешься историей. А история без людей — всего лишь перечень дат.
Вскоре стало известно, что для переговоров с османской стороной готовится делегация Закавказья. В числе её участников должен был находиться Акакий Чхенкели. Предстояло обсуждать вопросы прекращения боевых действий и условия дальнейших отношений.
Давид попросил редактора разрешить ему подготовить расширенный материал о предстоящей миссии.
— Подготовить можешь, — ответил тот. — Но не рассчитывай, что тебе удастся присутствовать при закрытых переговорах.
— Я понимаю.
— Тогда собери всё, что можно узнать достоверно. И не забывай: делегация представляет не только одну политическую партию и не только один народ. За ней стоит сложный, ещё не сложившийся политический организм.
Вечером Давид встретился с Михаилом возле станции. Тот был занят погрузкой оборудования и сначала не заметил молодого журналиста.
— Михаил!
Служащий обернулся.
— Давид? Давно тебя не видел.
— Как дела?
— Как у всех. Работаем. Только теперь всякий раз приходится выяснять, кто отвечает за распоряжения.
— Слышал о предстоящих переговорах?
— Конечно. Все слышали. Одни надеются, что они принесут передышку, другие говорят, что уступать нельзя ни в чём.
— А ты как думаешь?
Михаил задумался.
— Я не дипломат. Мне трудно судить о том, какие условия можно принять, а какие нет. Но знаю одно: если переговоры не состоятся или провалятся, воевать снова придётся тем, кто меньше всего этого хочет.
Он посмотрел в сторону платформы, где рабочие готовили к отправке состав.
— Мой брат Александр недавно устроился в мастерскую. Радуется, что снова работает. Я бы хотел, чтобы ему больше не пришлось надевать шинель.
Давид ничего не ответил. Он понял, что в этих словах заключалось гораздо больше, чем в рассуждениях о военной стратегии.
В тот же вечер в доме Георгия Давидовича собрались родственники. Среди гостей оказался двоюродный брат отца, служивший прежде в одном из административных учреждений. Он с тревогой говорил о положении на границах.
— Нельзя вести переговоры, не понимая, чего хотят соседи, — заметил он. — Но и без переговоров невозможно остановить войну.
— Значит, нужно разговаривать, — сказала Мария Георгиевна.
— Разговаривать мало. Нужно иметь возможность отстоять свою позицию.
— А если за неё придётся платить чужими жизнями?
Мужчина не сразу нашёлся с ответом.
Георгий Давидович вмешался:
— Любое решение в такой обстановке будет трудным. Но прежде чем требовать от других мужества, следует подумать, кто именно понесёт его цену.
Давид слушал и чувствовал, что разговор постепенно становится слишком напряжённым. Он перевёл его на другую тему, спросив родственника о старых знакомых. Но сказанные слова остались в памяти.
Через несколько дней стало известно, что переговоры начнутся в Трапезунде. Делегация Закавказья отправлялась туда в условиях военного давления и глубоких политических разногласий.
Давид подготовил материал о предстоящей встрече. Он не пытался предсказать её исход. Вместо этого написал о том, почему переговоры стали необходимостью, какие интересы предстояло согласовать и насколько трудно было представителям Закавказья выступать с единой позиции.
Редактор внимательно прочитал статью.
— Хорошо. Только вот здесь убери слово «единодушно». Ты сам понимаешь почему.
— Потому что единства пока нет.
— Именно. А если оно появится, это должно быть подтверждено делом.
Статья вышла на следующий день.
Ника вернулся в Тифлис неожиданно. Он появился в редакции под вечер, уставший после дороги, но довольный.
— Ну что, дипломат? — встретил его Давид. — Вернулся с переговоров?
— С каких ещё переговоров? Я всего лишь привёз состав.
— Но ведь состав тоже может быть участником истории.
— Тогда запиши: участник истории требует горячего ужина.
Они рассмеялись и вышли вместе.
В небольшом заведении неподалёку от редакции Ника рассказал о своей поездке. На станциях было неспокойно, люди ждали новостей, а железнодорожники работали с напряжением, которого раньше не испытывали. Он видел солдат, возвращавшихся домой, семьи, пытавшиеся добраться до родных мест, и чиновников, которые сами не всегда понимали, какие распоряжения следует исполнять.
— Знаешь, Давид, — сказал он, — мне кажется, сейчас каждый пытается найти твёрдую землю под ногами. Только земля тоже меняется.
— А ты нашёл?
Ника посмотрел на него и улыбнулся:
— Пока нашёл место, где можно поесть. Для начала достаточно.
Давид засмеялся.
За окном сгущались сумерки. На улицах зажигались фонари, в домах готовились к вечеру. Где-то далеко от Тифлиса люди садились за стол переговоров, от исхода которых зависело будущее Закавказья.
И впервые Давид почувствовал, что расстояние между теми, кто принимает решения, и теми, кто ждёт их последствий, не так велико, как кажется. Иногда оно измеряется всего лишь одной дорогой, одним поездом, одним письмом, которое должно вовремя дойти до адресата.
Глава 13. Трапезундские вести
В марте 1918 года Тифлис жил ожиданием новостей из Трапезунда. В редакциях газет следили за телеграммами, в политических кругах обсуждали возможные условия соглашения, а на улицах всё чаще звучали вопросы, на которые никто пока не мог дать определённого ответа.
Давид понимал, что переговоры идут в непростых обстоятельствах. Закавказская делегация должна была отстаивать интересы края перед Османской империей, но за столом переговоров ей предстояло столкнуться не только с требованиями другой стороны, но и с разногласиями внутри собственного политического руководства.
Однажды утром редактор положил перед ним свежую телеграмму.
— Читай. Поступили новые сведения.
Давид быстро пробежал глазами текст.
— Османская сторона настаивает на признании Брест-Литовского договора?
— Это один из главных вопросов. По условиям договора, заключённого Советской Россией с Центральными державами, Батум, Карс и Ардаган должны были перейти под османский контроль. Но представители Закавказья не считали, что договор автоматически связывает их обязательствами.
— Значит, переговоры начинаются с разногласия, которое невозможно обойти?
— Именно. А за этим разногласием стоят города, территории и судьбы людей.
Редактор снял очки и потёр переносицу.
— Напиши об этом спокойно. Не надо изображать, будто одна сторона уже победила, а другая проиграла. Переговоры ещё продолжаются.
Давид принялся за работу. Он старался объяснить читателям, почему вопрос о Брест-Литовском договоре имел такое значение для Закавказья и почему положение делегации было особенно сложным. Но чем больше он писал, тем яснее понимал, что за сухими названиями городов скрывается целый мир: дома, рынки, мастерские, семьи, кладбища, память нескольких поколений.
В тот день он встретился с Михаилом. Тот пришёл в редакцию узнать, не появилось ли официальных сообщений о переговорах.
— Ты следишь за ними? — спросил Давид.
— А как же. У меня родственники в Карсе. Давно не получал от них писем.
— Ты знаешь, что именно обсуждают?
— Примерно. Но мне не столько важно, как они назовут соглашение. Я хочу знать, что станет с людьми, которые там живут.
Михаил помолчал.
— Когда-то мой отец ездил туда по торговым делам. Рассказывал, что в Карсе можно было встретить людей разных народов, услышать разные языки. Он говорил, что город живёт торговлей и привычкой соседствовать. Теперь всё это может оказаться под угрозой.
Давид записал его слова, но не стал превращать их в политический комментарий. Он понимал, что это личная боль человека, которому не безразлична судьба родных мест.
К концу марта сообщения из Трапезунда становились всё тревожнее. Переговоры не приносили ожидаемого результата. Османская делегация усиливала требования, а закавказские представители не могли согласиться на условия, которые считали неприемлемыми.
Однажды вечером редактор вызвал Давида к себе.
— Похоже, переговоры заходят в тупик.
— Значит, соглашения не будет?
— Пока ничего нельзя утверждать. Но обстановка на фронте меняется быстрее, чем дипломатические формулировки.
Давид посмотрел на него.
— Что будет дальше?
— Это уже вопрос не к журналистам.
На следующий день в редакцию пришёл Ника. Он собирался снова отправиться в поездку и хотел успеть увидеть Давида перед отъездом.
— На станциях говорят, что османские войска продвигаются вперёд, — сообщил он. — Люди тревожатся. Некоторые пытаются уехать, другие возвращаются к семьям.
— А ты?
— А я еду туда, куда направили. У меня служба.
— Не опасаешься?
Ника пожал плечами.
— Опасаться можно сколько угодно. Но если все разойдутся по домам, кто будет работать?
Они вышли на улицу. Ника остановился возле газетного киоска и купил свежий номер.
— Вот что я тебе скажу, Давид. Когда читаешь газету, кажется, что всё происходит где-то далеко. А потом приезжаешь на станцию и видишь людей, которые не знают, куда им ехать и где искать своих близких. И понимаешь, что никакого далёкого события нет.
Давид молча кивнул.
Вечером он долго сидел над статьёй. За окном шумел город, в соседнем доме играли на фортепиано. Жизнь продолжалась, но в ней появилось тревожное ожидание, которое уже невозможно было заглушить привычными разговорами.
Давид закончил материал словами о том, что судьба Закавказья не может решаться только военными распоряжениями и дипломатическими заявлениями. Она зависит и от того, удастся ли сохранить человеческую жизнь, достоинство и возможность мирного сосуществования народов края.
Редактор прочитал заключение и не стал ничего менять.
— Оставь, — сказал он. — Это важно.
Глава 14. Цена несогласия
В начале апреля новости из Трапезунда окончательно развеяли надежды на быстрое дипломатическое решение. Переговоры зашли в тупик, и османская армия продолжала наступление. Закавказское руководство оказалось перед необходимостью решать вопросы обороны, не имея ни достаточных сил, ни единой позиции по всем важнейшим вопросам.
В Тифлисе это ощущалось даже в мелочах. На рынках люди стали чаще спрашивать о запасах продовольствия. В учреждениях увеличилось число посетителей. На железнодорожных станциях появлялись семьи, которые надеялись уехать в более спокойные места.
Давид встретил Нику возле станции. Тот вернулся из поездки раньше, чем ожидалось, и выглядел подавленным.
— Что случилось?
— На одном участке движение пришлось менять. Поступили распоряжения, потом их отменили. Люди не понимали, кто отвечает за безопасность. Несколько семей пришлось отправить обратно.
— Они не смогли уехать?
— Не было уверенности, что поезд сможет пройти дальше. Представь себе: мать с двумя детьми стоит на платформе, а служащий говорит ей, что пока не знает, куда отправится состав. Что ей отвечать? Что история решает судьбу Закавказья?
Давид опустил глаза.
— Ты прав. Это не объяснение.
— Я не обвиняю никого. Просто говорю, как оно выглядит на земле.
Они прошли вдоль станции. На путях стоял состав с военными грузами. Рабочие проверяли вагоны, машинист разговаривал с дежурным. Всё происходило быстро, но без прежней слаженности.
— Мне кажется, — сказал Ника, — люди наверху ещё не поняли, насколько дорого обходится каждое промедление.
— Возможно, они тоже не знают, какое решение правильное.
— Тогда пусть хотя бы не делают вид, что знают.
Давид запомнил эту фразу.
В редакции он узнал, что политические разногласия между представителями Закавказья усиливаются. Грузинские, армянские и азербайджанские политические силы по-разному оценивали угрозу и возможные способы её преодоления. У каждой стороны были собственные опасения, собственные интересы и свои представления о допустимых уступках.
Редактор попросил Давида подготовить материал о положении дел.
— Не ищи виноватых среди целых народов, — предупредил он. — И не своди сложные решения к простому противопоставлению. Люди могут расходиться во взглядах, не переставая быть соседями.
— Но ведь разногласия могут привести к распаду общего политического устройства.
— Могут. А могут заставить людей искать другой способ договориться. Мы пока не знаем.
Давид начал писать, но вскоре понял, что обычной газетной заметки недостаточно. Он отправился в городскую библиотеку, где встретил знакомого преподавателя истории, Георгия Николаевича. Тот просматривал свежие издания и, увидев молодого журналиста, пригласил его присесть.
— Вы всё пишете о политике? — спросил преподаватель.
— Сейчас трудно писать о чём-нибудь другом.
— Напрасно. Люди продолжают жить, даже когда государственные учреждения переживают кризис.
— Но ведь именно от политических решений теперь зависит их жизнь.
— Конечно. Только не забывайте, что решения принимают люди, а не отвлечённые силы истории.
Они поговорили о положении Закавказья, о сложных отношениях между политическими партиями и о том, насколько трудно создать общий порядок там, где у каждого участника есть собственное понимание будущего.
— В истории часто ищут простое объяснение, — сказал Георгий Николаевич. — Один человек виноват, другой оказался прав, одна сторона победила, другая проиграла. Но действительность редко бывает такой удобной. Особенно в переломные годы.
Давид задумался.
— Значит, историк должен показывать противоречия?
— И прежде всего не скрывать их. Иначе он перестанет быть историком.
Когда Давид вернулся домой, отец сидел за письменным столом. Он разбирал старые документы, которые давно собирался привести в порядок.
— Ты сегодня поздно, — заметил Георгий Давидович.
— Был в библиотеке. Разговаривал с Георгием Николаевичем.
— Хороший человек. Что думает о происходящем?
— Говорит, что нельзя искать простых объяснений сложным событиям.
Отец улыбнулся.
— Значит, вы говорили об одном и том же.
Он отложил бумаги и посмотрел на сына.
— Давид, ты должен понимать: сейчас каждый будет защищать то, что считает своим долгом. Но долг одного человека иногда вступает в противоречие с долгом другого. В такие времена особенно важно не терять способность видеть в оппоненте человека.
— А если он ошибается?
— Тогда спорь с его решением, а не отнимай у него человеческое достоинство.
Эти слова Давид запомнил надолго.
На следующий день он закончил статью. В ней не было обвинений и громких предсказаний. Он писал о трудностях переговоров, о разногласиях внутри Закавказья и о необходимости искать решение, которое позволило бы сохранить мир и возможность совместной жизни.
Редактор прочитал материал и задумчиво произнёс:
— Ты становишься осторожнее.
— Это плохо?
— Нет. Но осторожность не должна превращаться в молчание. Иногда нужно сказать прямо то, что видишь.
Давид забрал рукопись и вернулся к своему столу.
В тот вечер пришло письмо от Ники. Тот сообщал, что его снова направляют на железнодорожный участок, где требовалась помощь. Он писал коротко, без жалоб, но между строк Давид чувствовал усталость.
В конце письма стояла одна фраза:
«Если когда-нибудь всё это закончится, я хотел бы снова жить так, чтобы главной новостью дня было не то, кто с кем воюет, а то, что у соседа родился ребёнок».
Давид сложил письмо и положил рядом с предыдущим.
Закавказье приближалось к решающему выбору. Политические противоречия становились всё заметнее, военная обстановка ухудшалась, а надежда на сохранение общего порядка требовала уже не одних слов, но и конкретных действий.
И всё же люди продолжали ждать, что разум окажется сильнее страха, а необходимость договориться — сильнее желания настоять на своём.
Глава 15. Когда решения становятся неизбежными
Апрель 1918 года оказался для Закавказья месяцем тяжёлых испытаний. Переговоры не принесли желаемого результата, военная обстановка ухудшалась, а политические разногласия всё заметнее мешали выработке общей позиции.
В Тифлисе уже никто не воспринимал происходящее как временное недоразумение. Люди понимали: прежний порядок окончательно ушёл в прошлое, а новый ещё не успел обрести устойчивость.
Давид пришёл в редакцию рано. На столе лежали свежие сообщения с фронта, рядом редактор раскладывал телеграммы, поступившие из разных городов.
— Сегодня готовим специальный выпуск, — сказал он. — Положение требует подробного объяснения.
— Что произошло?
— Османские войска продолжают наступление. Вопросы, которые ещё недавно обсуждались за столом переговоров, теперь решаются под давлением военных обстоятельств.
Давид прочитал документы. В сообщениях упоминались Батум, Карс и другие населённые пункты, судьба которых становилась предметом серьёзного спора. Он понимал, что эти названия теперь будут звучать не только в политических кабинетах. За каждым из них стояли люди, для которых происходящее означало угрозу дому, привычному укладу и безопасности семьи.
— Как нам писать об этом? — спросил он.
— Точно. И без истерики. Не надо делать вид, будто мы можем управлять событиями с помощью газетных заголовков.
Давид приступил к работе.
К полудню в редакцию пришёл Михаил. Он принёс письмо от родственников, живших неподалёку от Карса. Письмо было коротким. Родные сообщали, что обстановка тревожная, что люди стараются запастись необходимым и что многие семьи обсуждают возможность отъезда.
— Они не знают, что будет дальше, — сказал Михаил. — И мы здесь не знаем.
Давид осторожно взял листок.
— Ты собираешься им отвечать?
— Конечно. Только что писать? Что всё будет хорошо? Я не могу этого обещать.
Он помолчал, затем добавил:
— Когда я был мальчишкой, отец говорил, что дом — это не только стены. Это ещё и люди, которые знают, где тебя искать. Теперь я боюсь, что мы можем потерять не стены, а саму возможность вернуться.
Давид не стал задавать новых вопросов. Он понимал, что некоторые слова лучше оставить человеку, не пытаясь превратить их в газетный материал.
Вечером он встретился с Никой. Тот собирался вновь отправиться в сторону западных железнодорожных линий.
— Говорят, положение становится всё хуже, — сказал Давид.
— Говорят много. Но я видел, как люди грузят вещи и уезжают. Это уже не разговоры.
— Ты сам не думаешь уехать?
— Куда? Моя работа здесь. Да и не могу я бросить тех, кто остаётся.
Ника посмотрел на друга.
— Знаешь, что меня удивляет? Люди всё ещё находят время помогать друг другу. На станции один старик потерял документы. Незнакомый парень помог ему разыскать семью. Женщина поделилась хлебом с детьми, которых даже не знала. Вокруг столько тревоги, а человеческое в людях почему-то не исчезает.
Давид улыбнулся.
— Может быть, именно это и удерживает город.
— Может быть.
Они попрощались у перекрёстка.
В следующие дни Давид внимательно следил за сообщениями из политических учреждений. Стало ясно, что прежняя идея единого Закавказья испытывает серьёзные трудности. Представители различных политических сил не могли одинаково оценивать военные угрозы и возможные условия соглашения.
В редакции всё чаще обсуждали необходимость самостоятельных решений. Но что именно означала самостоятельность для каждой из сторон, оставалось предметом споров.
Однажды редактор положил перед Давидом документ и сказал:
— Посмотри. Здесь важное заявление. Нужно подготовить комментарий.
Давид прочитал текст, затем поднял глаза.
— Выходит, вопрос уже не только в переговорах с Османской империей. Само устройство Закавказья может измениться.
— Да. И очень скоро.
— А что будет с Грузией?
Редактор некоторое время молчал.
— Это зависит от того, сумеют ли её представители определить собственную позицию и найти способ действовать. Но пока рано писать о том, чего ещё не произошло.
Давид вернулся к столу.
В тот вечер он долго разговаривал с отцом. Георгий Давидович внимательно выслушал сына и произнёс:
— Иногда история подводит людей к выбору, которого они не хотели делать. Но если прежнее устройство больше не работает, приходится искать новое.
— А если новое окажется хуже прежнего?
— Такое возможно. Поэтому нельзя принимать решения только ради того, чтобы избавиться от старого. Нужно понимать, что именно ты собираешься построить вместо него.
Мария Георгиевна, слушавшая их разговор, тихо сказала:
— Я бы хотела, чтобы всё это закончилось миром.
Отец посмотрел на неё.
— Я тоже.
Давид заметил, что в этот вечер родители впервые за долгое время не стали спорить о политике. Они сидели рядом, и каждый, вероятно, думал о своём.
Вскоре стало известно, что закавказские представители готовятся к новым переговорам, а политические противоречия между участниками сейма становятся всё острее. Впереди были решения, которые могли изменить судьбу всего края.
Давид понимал: скоро ему придётся писать не только о том, что происходит, но и о том, что люди выбирают в обстоятельствах, когда ни один путь не кажется лёгким.
Глава 16. Расставание с общим будущим
Вторая половина апреля принесла события, которые ещё недавно казались невероятными. Закавказский сейм продолжал работу, но разногласия между его участниками становились всё глубже. Военные неудачи, дипломатические трудности и несовпадение политических интересов постепенно разрушали возможность сохранить единую позицию.
В Тифлисе это чувствовалось повсюду.
Давид однажды утром увидел возле редакции небольшую группу людей. Они оживлённо обсуждали последние новости. Один из мужчин утверждал, что Закавказье должно продолжать существовать как единое государственное образование. Другой настаивал, что без согласия всех сторон это невозможно.
— Мы слишком разные, — сказал третий.
— Разные — не значит неспособные жить вместе, — возразил пожилой человек.
Давид прошёл мимо, но последние слова запомнил.
В редакции редактор поручил ему подготовить материал о предстоящем заседании сейма.
— Сегодня нужно особенно внимательно следить за официальными сообщениями, — сказал он. — Ситуация может измениться очень быстро.
— Ожидается какое-то важное решение?
— Ожидается, что участникам придётся ответить на вопрос, который они долго старались отложить: возможно ли дальше существование общего Закавказья?
Давид понял, что речь идёт уже не о частных разногласиях.
Вечером он встретил Георгия Николаевича возле библиотеки. Преподаватель выглядел усталым, но сохранял привычную сосредоточенность.
— Как вы думаете, — спросил Давид, — Закавказская федерация сможет сохраниться?
— Вы хотите получить от меня прогноз?
— Скорее мнение.
Георгий Николаевич остановился.
— Общее государство невозможно удержать одними постановлениями. Для этого необходимо согласие хотя бы по основным вопросам. Если каждая сторона считает, что её безопасность требует совершенно другого решения, общий механизм начинает разрушаться.
— Но ведь можно искать компромисс.
— Можно и нужно. Только компромисс требует не только желания договариваться, но и готовности принять последствия договорённостей.
Он помолчал.
— История не любит пустоты, Давид. Если одна политическая форма перестаёт существовать, на её месте рано или поздно появляется другая. Вопрос лишь в том, насколько подготовлены к этому люди.
На следующий день в редакцию пришла телеграмма. Редактор прочитал её дважды и подозвал Давида.
— Положение проясняется. Грузинские представители всё решительнее склоняются к самостоятельному политическому пути.
— Значит, независимость?
— Пока не спеши. Сначала должны состояться необходимые политические решения. Но направление уже обозначилось.
Давид почувствовал странное волнение. Ещё несколько месяцев назад разговоры о самостоятельном государстве казались далёкими рассуждениями. Теперь они становились частью реальной политической повестки.
В тот же день он получил письмо от Ники. Тот писал, что на одном из участков железной дороги движение вновь изменилось, что люди тревожатся, но стараются сохранять порядок. В конце сообщал, что надеется скоро вернуться в Тифлис.
Давид положил письмо в ящик и отправился домой.
Отец встретил его вопросом:
— Что нового?
— Кажется, общее Закавказье приближается к распаду.
Георгий Давидович снял очки.
— Значит, решение становится неизбежным.
— Ты считаешь, что Грузии следует идти своим путём?
— Я считаю, что каждый народ имеет право определять собственную судьбу. Но самостоятельность — это не только возможность принимать решения без чужого участия. Это ещё и обязанность отвечать за последствия.
— А если соседние народы выберут другой путь?
— Тогда придётся учиться жить рядом, не превращая различия в вечную вражду.
Мария Георгиевна поставила на стол чайник.
— Вы говорите так, будто уже готовитесь к расставанию.
Отец посмотрел на неё.
— Не с людьми, Мария. С политическим устройством, которое перестало работать.
Она тихо ответила:
— Хотелось бы, чтобы люди никогда не расставались из-за того, что не смогли договориться их руководители.
В эти дни Давид всё чаще думал о том, как трудно будет писать о предстоящих переменах. Он не хотел изображать распад Закавказья ни торжеством одной стороны, ни поражением другой. Для него это было прежде всего окончанием определённого исторического опыта — опыта совместного управления, который не сумел преодолеть противоречия своего времени.
Вскоре стало известно, что Закавказская демократическая федеративная республика просуществует совсем недолго. Уже в мае её участникам предстояло окончательно определить дальнейшую судьбу своих политических образований.
Давид стоял у окна редакции и смотрел на улицу. Мимо проходили люди, в лавках торговались покупатели, из соседнего двора доносился детский смех.
Город ещё не знал, что совсем скоро станет столицей независимого государства. Но история уже подводила его к этому порогу.
Глава 17. Последние дни общего Закавказья
Май 1918 года начинался в Тифлисе с непривычного ощущения ожидания. Весна вступила в свои права, город наполнился светом, на улицах стало оживлённее, но разговоры по-прежнему возвращались к политическим событиям.
Закавказская федерация, созданная всего несколькими неделями ранее, уже испытывала серьёзные трудности. Противоречия между её участниками оказались глубже, чем рассчитывали многие сторонники общего государства. Военные обстоятельства требовали быстрых решений, дипломатическая обстановка оставалась напряжённой, а единой позиции по отношениям с Османской империей выработать не удавалось.
Давид пришёл в редакцию и увидел, что редактор уже разбирает свежие телеграммы.
— Сегодня опять новости? — спросил он.
— Сегодня новости, которые могут изменить всё.
Редактор передал ему несколько листков. В них сообщалось о переговорах в Батуме и о разногласиях внутри закавказского руководства.
— Значит, федерация может распасться?
— Она уже фактически перестала быть устойчивым политическим объединением. Но дождёмся официальных решений.
Давид сел за стол.
— А что будет дальше?
— Вопрос теперь стоит не только о судьбе федерации. Грузинским представителям предстоит определить, каким они видят будущее собственной страны.
Давид поднял глаза.
— Самостоятельное государство?
— Возможно. Но не забывай: провозгласить независимость гораздо легче, чем обеспечить её существование.
Эти слова он записал в блокнот.
В полдень Давид встретил Ираклия возле мастерских. Тот ремонтировал небольшой механизм, помогая молодому рабочему.
— Ты опять занят?
— А ты думал, история освободит меня от работы? — усмехнулся Ираклий.
— Я хотел узнать, что слышно на железной дороге.
— Люди говорят о переговорах, о возможном распаде федерации. Одни ждут самостоятельности Грузии, другие боятся, что вслед за этим начнутся новые трудности.
— А ты сам чего ждёшь?
Ираклий вытер руки ветошью.
— Я хочу, чтобы наконец стало понятно, кто за что отвечает. Чтобы распоряжения не менялись каждый день и чтобы люди могли спокойно работать. Если для этого понадобится собственное государство, пусть оно будет. Но пусть оно будет не только на бумаге.
Давид улыбнулся.
— Ты опять говоришь как политик.
— Нет, я говорю как человек, которому завтра снова выходить на смену.
Они рассмеялись.
Позже Давид зашёл к родителям. Отец читал газету, мать занималась домашними делами.
— Похоже, всё решится в ближайшие дни, — сказал Давид.
— Что именно? — спросила Мария Георгиевна.
— Судьба федерации. Возможно, будет объявлена независимость Грузии.
Она на мгновение остановилась.
— Значит, мы будем жить в собственной стране?
— Если решение состоится.
Георгий Давидович сложил газету.
— Это серьёзное событие, сын. Но не следует воспринимать его только как праздник. Государство начинается не с объявления, а с ответственности за тех, кто в нём живёт.
— Ты всё время говоришь об ответственности.
— Потому что свобода без ответственности быстро превращается в красивое слово.
Давид сел рядом с отцом.
— А ты веришь, что у Грузии получится?
Георгий Давидович долго смотрел в окно.
— Я верю, что у неё есть право попробовать. А получится ли — зависит от людей.
Вечером Давид вернулся к работе. Он начал готовить материал о предстоящем решении, но пока не стал писать о независимости как о свершившемся факте. Он знал, что несколько дней могут изменить направление всей истории.
Перед уходом редактор остановил его.
— Давид, завтра будь здесь пораньше. Возможно, придётся готовить специальный выпуск.
— Я буду.
На улице уже зажигались фонари. Тифлис жил своей обычной жизнью, но за внешним спокойствием чувствовалось ожидание. В домах обсуждали будущее, в учреждениях готовились к новым решениям, а люди старались понять, что принесёт им наступающая неделя.
Никто ещё не знал, какими словами войдёт этот май в историю страны.
Но прежняя политическая конструкция уже уходила в прошлое.
Глава 18. Двадцать шестое мая
Утро 26 мая 1918 года выдалось ясным. Тифлис просыпался под звон колоколов и привычный шум улиц, но этот день не был похож на другие.
В городе быстро распространялись известия о заседании Национального совета Грузии. После распада Закавказской федерации грузинские политические представители должны были принять решение о будущем страны.
Давид узнал об этом ещё в редакции. Редактор вошёл в кабинет с несколькими документами и положил их на стол.
— Сегодня исторический день, — сказал он. — Национальный совет собирается принять акт о независимости Грузии.
Давид поднялся.
— Значит, решение уже подготовлено?
— Насколько известно, основные положения согласованы. Но дождёмся официального объявления.
В редакции царило необычное оживление. Сотрудники проверяли телеграфные сообщения, готовили набор, уточняли формулировки. Никто не хотел допустить ошибки в документе, которому предстояло стать частью истории.
Давид получил поручение отправиться к месту заседания и узнать, когда можно будет получить официальный текст.
На улицах он увидел множество людей. Одни спешили по делам, другие останавливались возле газетных киосков, третьи обсуждали последние новости. В городе ещё не было всеобщего торжества, но в воздухе чувствовалось особое напряжение.
Возле здания, где проходило заседание, собрались представители разных кругов общества. Давид заметил знакомых журналистов, служащих, несколько военных. Люди говорили негромко, ожидая известий.
Он встретил Георгия Николаевича.
— Вы тоже здесь? — спросил Давид.
— Разве мог я остаться в библиотеке в такой день?
— Как вы думаете, что произойдёт?
— Если Национальный совет примет акт, Грузия станет независимым государством. Но это будет только начало большого и трудного пути.
Они замолчали.
Через некоторое время появились первые официальные сообщения. Давид внимательно прочитал текст. Национальный совет провозгласил независимость Грузии. В документе говорилось о создании самостоятельного государства, равноправии граждан, политических и гражданских свободах, а также о стремлении к мирным отношениям с другими странами и народами.
Председателем правительства стал Ной Жордания.
Давид перечитал строки. Теперь это было не предположение и не предмет газетных рассуждений. Решение состоялось.
Он поспешил в редакцию.
Редактор уже ждал его.
— Есть?
— Есть. Независимость провозглашена.
Несколько секунд в кабинете стояла тишина. Затем редактор протянул руку.
— Поздравляю, Давид. Теперь будем работать.
Они подготовили специальный выпуск. Давид писал текст, редактор проверял каждую формулировку. Важно было не превратить событие в набор торжественных фраз, но и не умалить его значения.
Вскоре газета вышла на улицу. Её покупали, передавали из рук в руки, читали вслух. Люди останавливались возле киосков, обсуждали документ, пытались представить, какой станет их жизнь в независимой стране.
Давид вернулся домой ближе к вечеру. Мать встретила его у двери.
— Ну что?
Он улыбнулся.
— Грузия независима.
Мария Георгиевна перекрестилась и обняла сына.
Георгий Давидович стоял возле окна. Он протянул руку Давиду.
— Значит, это произошло.
— Да, отец.
— Теперь начинается самое трудное.
Они вышли на балкон. Над городом медленно опускались сумерки. Где-то играла музыка, на соседней улице слышались голоса, а возле одного из домов собрались люди, обсуждавшие новость.
— Знаешь, — произнёс отец, — я долго думал, что почувствую в такой день. Радость, гордость, облегчение… Но сейчас чувствую прежде всего тревогу за то, сумеем ли мы сохранить то, что получили.
— Разве нельзя просто порадоваться?
— Конечно, можно. И нужно. Только радость не должна мешать видеть завтрашний день.
Давид посмотрел на город.
Он вспомнил все последние месяцы: тревожные телеграммы, споры в редакции, разговоры с Никой и железнодорожниками, сомнения отца, ожидание политических решений. Всё это теперь складывалось в одну историческую линию.
В тот вечер он написал в блокноте:
«Сегодня Грузия стала независимым государством. Для одних это исполнение давней мечты, для других — начало неизвестного пути. Но теперь ответственность за будущее страны лежит на тех, кто будет строить её жизнь».
Он перечитал написанное и добавил:
«И на тех, кто будет жить в ней».
Перо остановилось.
Давид понимал: впереди ещё немало испытаний. Но этот день уже невозможно было вычеркнуть из истории.
Двадцать шестое мая стало датой рождения независимой Грузии. И вместе с этим рождением начиналась новая эпоха, в которой надежды предстояло проверять делами.
Глава 19. Первые заботы независимости
Первые дни после провозглашения независимости не принесли Тифлису ни тишины, ни уверенности в завтрашнем дне. Город постепенно привыкал к новому названию государства, к новым официальным объявлениям и к тому, что на зданиях учреждений теперь поднимался грузинский национальный флаг. Но привычки повседневной жизни менялись медленнее, чем государственные вывески.
В редакции Давид обнаружил, что работы стало больше. Газеты требовали точных сведений о составе правительства, о деятельности Национального совета, о первых дипломатических шагах. Читатели хотели знать, что будет с продовольствием, железной дорогой, армией, денежным обращением и безопасностью. Одни спрашивали о будущем с надеждой, другие — с тревогой, а третьи предпочитали пока не задавать вопросов.
— Независимость уже объявили, — заметил редактор, просматривая утренние материалы. — Теперь каждый будет спрашивать, что она ему принесла.
— И что мы должны ответить?
— То, что знаем. А если не знаем — не выдумывать.
Давид улыбнулся. За последние месяцы он понял, что эта простая редакторская заповедь иногда труднее любого политического решения.
В тот день ему поручили подготовить заметку о первых шагах нового правительства. Среди документов, поступивших в редакцию, были сообщения о переговорах с иностранными представителями, о необходимости укрепления государственных учреждений и о непростой обстановке на границах. Всё это требовало не громких слов, а людей, способных принимать решения.
Имя Ноя Жордания теперь встречалось в газетах почти ежедневно. Он возглавлял правительство и оказался перед задачей, для которой не существовало готовых инструкций. Независимость была провозглашена, но государственный аппарат ещё предстояло выстроить, а международное признание — завоевать. Приходилось одновременно думать о внешней безопасности, хозяйстве, финансах и внутреннем согласии.
Давид впервые увидел Жордания не на фотографии и не в газетной заметке, а в коридоре одного из государственных учреждений. Там было людно. Сотрудники переносили папки, кто-то ожидал приёма, двое чиновников тихо спорили у окна. Жордания вышел из соседнего кабинета вместе с несколькими сопровождавшими его людьми. Он выглядел утомлённым, но держался спокойно. На ходу выслушивал доклад, иногда останавливался, чтобы уточнить подробность.
Давид не стал приближаться. Он наблюдал за ним со стороны и вдруг понял, что перед ним не только известный политический деятель, но и человек, на плечи которого легла тяжесть решений, последствия которых невозможно было предвидеть до конца.
Чуть позже журналисту удалось задать короткий вопрос одному из сотрудников аппарата правительства:
— Какие задачи сейчас самые срочные?
Тот посмотрел на него с усталой улыбкой.
— Если перечислить все, у вас получится не газетная заметка, а целая книга.
— Значит, работы хватит.
— Работы хватит всем. Вопрос в том, хватит ли времени.
Эта фраза запомнилась Давиду больше многих официальных сообщений.
Вечером он вернулся домой позже обычного. Отец сидел у окна с газетой, мать занималась ужином. На столе лежало письмо от дальних родственников, живших неподалёку от Кутаиси. Они поздравляли семью с независимостью, но между строк чувствовалась тревога: торговля шла с перебоями, цены менялись, а будущее оставалось неопределённым.
— Ну что, Давид, — спросил отец, — уже построили новое государство?
— Пока только начали строить.
— Вот это, пожалуй, самый честный ответ.
Мария Георгиевна поставила на стол тарелку и посмотрела на сына.
— А люди когда почувствуют, что что-то изменилось?
Давид задумался.
— Не знаю, мама. Наверное, тогда, когда перестанут бояться завтрашнего дня.
Отец сложил газету.
— Не стоит ждать, что государство избавит человека от всех тревог. Но оно обязано создать условия, при которых человек сможет жить, работать и растить детей, не опасаясь произвола и беспорядка. Если этого не будет, одних торжественных слов окажется мало.
В разговоре не было ни спора, ни торжественного согласия. Каждый понимал, что теперь стране предстоит трудная дорога, а её направление будет зависеть не только от тех, кто заседает в правительственных кабинетах.
На следующий день Давид принёс в редакцию статью. Он не стал писать о победе и не пытался предсказывать будущее. В нескольких абзацах говорил о том, что независимость открыла перед Грузией возможность самостоятельно определять свою судьбу, но вместе с этой возможностью возникла обязанность отвечать за каждое принятое решение.
Редактор прочитал текст, снял очки и некоторое время молчал.
— Оставим, — наконец сказал он. — Только убери одно слово.
— Какое?
— «Легко». Ты написал, что теперь стране предстоит нелёгкий путь. Это правильно. Но в следующем предложении говоришь, что преодолеть трудности будет легко, если все объединятся. Не будет легко, Давид. Даже если объединятся.
Давид перечитал строку и зачеркнул её.
За окном проходили люди. Кто-то торопился по своим делам, кто-то останавливался у газетного киоска, кто-то разговаривал с приятелем на углу. Город жил своей обычной жизнью, хотя привычный порядок уже изменился.
Давид подумал, что, возможно, именно так и начинается настоящая история независимости: не с поднятого флага и не с торжественной речи, а с первого утра, когда людям приходится самим отвечать за то, что прежде решалось где-то далеко от них.
Глава 20. Школа для нового времени
Летом 1918 года Тифлис жил в необычном сочетании надежды и настороженности. В учреждениях обсуждали государственные дела, в газетах спорили о будущем республики, а на улицах по-прежнему торговали фруктами, звенели трамваи и перекликались извозчики.
В редакцию однажды пришло письмо от преподавателя одной из городских гимназий. Он сообщал, что среди учителей и родителей всё чаще обсуждается вопрос о будущем образования в независимой Грузии. Менялись государственные учреждения, появлялись новые требования к языку преподавания, но школы не могли перестроиться за несколько недель. Не хватало учебников, подготовленных преподавателей, средств на содержание классов.
Редактор поручил Давиду разобраться в теме.
— Только не пиши отвлечённо о просвещении, — предупредил он. — Найди школу, поговори с учителями и учениками. Пусть читатель увидит, что происходит на самом деле.
Давид отправился в гимназию на следующий день.
Здание встретило его запахом старого дерева, мела и бумаги. В коридоре стояли ученики, возле одной из дверей преподаватель объяснял что-то двум мальчикам. На подоконнике лежала раскрытая книга с потёртым переплётом.
Директора звали Николай Александрович. Это был невысокий человек с внимательными глазами и привычкой поправлять очки, когда он собирался с мыслями.
— Вы пришли писать о новой школе? — спросил он.
— Скорее о том, какой она должна стать.
— Тогда вам придётся сначала посмотреть на старую.
Он провёл Давида по классам. В одном занимались младшие ученики, в другом старшеклассники разбирали исторический текст. Преподавательница у доски объясняла материал на грузинском языке, а затем помогала одному из мальчиков разобраться с русским учебником.
— Мы не собираемся перечёркивать всё, что было прежде, — сказал директор. — У нас есть хорошие учителя, книги, накопленный опыт. Но теперь необходимо развивать национальное образование, готовить собственные кадры, создавать учебники. Это большая работа.
— А ученики понимают, что страна стала независимой?
Николай Александрович усмехнулся.
— Некоторые понимают лучше взрослых. Другие интересуются прежде всего тем, будет ли завтра контрольная.
Они вошли в класс, где шёл урок истории. Учитель, пожилой человек с седыми усами, как раз рассказывал о грузинских царях. На первой парте сидела девочка лет четырнадцати. Она внимательно следила за объяснением, но, заметив посетителей, на мгновение отвлеклась.
После урока Давид разговорился с ней.
— Ты хочешь стать учительницей? — спросил он.
— Пока не знаю. Может быть, врачом.
— Почему?
— Потому что люди болеют, а врач должен им помогать.
— А независимость страны для тебя что-нибудь значит?
Девочка задумалась.
— Конечно. Но я не очень понимаю, почему взрослые говорят об этом так, будто теперь всё должно измениться сразу. Разве можно за один день сделать хорошую школу?
Давид рассмеялся.
— Пожалуй, нельзя.
— Тогда пусть хотя бы не мешают учителям работать, — серьёзно сказала она.
В этих словах было больше здравого смысла, чем во многих газетных рассуждениях.
Вечером Давид встретил Нику возле железнодорожной станции. Тот возвращался после смены и выглядел измученным. Работа по-прежнему оставалась непростой: движение поездов зависело от состояния путей, снабжения и множества обстоятельств, которые не всегда можно было предусмотреть.
— Слышал, ты теперь занимаешься школами, — сказал Ника.
— А ты откуда знаешь?
— В Тифлисе новости распространяются быстрее поездов.
Они прошли немного вдоль улицы.
— В школе говорят, что стране нужны новые учителя, — сказал Давид.
— А на железной дороге говорят, что нужны новые паровозы, ремонтники и люди, которые умеют организовать работу. У каждого своё государство, Давид. У учителя — класс, у меня — станция, у твоего отца — дом.
— А у правительства?
Ника посмотрел на него.
— У правительства всё сразу. Потому ему, наверное, труднее всех.
Они остановились возле небольшого кафе. Ника предложил зайти, но Давид отказался: ему ещё предстояло закончить статью.
— Тогда передай своим читателям, — сказал Ника на прощание, — что независимость хорошо звучит в газетах. Но пусть она не забывает про тех, кто каждый день приходит на работу.
Давид обещал передать.
Дома он долго сидел за письменным столом. Перед ним лежали записи о гимназии, слова директора, ответы ученицы и разговор с Никой. Всё это не складывалось в торжественную картину национального возрождения. Зато постепенно вырисовывалось нечто более важное: страна начиналась не только с государственных учреждений, но и с людей, которые продолжали учить, лечить, строить, перевозить грузы и воспитывать детей.
Он открыл чистый лист и написал заголовок: «Школа для нового времени».
Затем остановился, перечитал его и добавил первую строку:
«Независимость государства ещё не означает, что новое поколение уже готово к свободной жизни. Для этого его необходимо воспитать».
Давид отложил перо. За окном медленно темнело. Где-то во дворе дети продолжали играть, и их голоса звучали так беззаботно, словно никакой истории вокруг не происходило.
Он подумал, что именно ради них взрослые и должны были научиться не только провозглашать новое время, но и строить его.
Глава 21. То, что нельзя потерять
Осень 1918 года принесла в Тифлис первые прохладные утра. На улицах запахло дымом, торговцы раскладывали на прилавках последние летние фрукты, а в редакции Давида всё чаще появлялись сообщения о событиях за пределами столицы. Молодая республика продолжала искать своё место среди соседей, укреплять учреждения и налаживать отношения с другими государствами.
Но однажды редактор предложил Давиду тему, которая поначалу показалась ему далёкой от ежедневной политики.
— Съезди в музей, — сказал он, протягивая небольшую записку. — Там готовят материалы о сохранении исторических ценностей. Поговори с людьми, которые этим занимаются.
— О музейных коллекциях?
— Не только. О том, что принадлежит стране и что она обязана сохранить. В нынешнее время это не менее важно, чем новости из правительственных кабинетов.
Давид отправился по указанному адресу на следующее утро.
В одном из помещений его встретил человек с выразительным лицом, спокойными движениями и внимательным взглядом. Это был Эквтиме Такаишвили — учёный, археолог, исследователь грузинской истории, известный своей многолетней работой по изучению и сохранению памятников прошлого.
Давид представился и объяснил цель визита.
— Вы хотите написать о музейных предметах? — спросил Такаишвили.
— О том, почему их сохранение так важно именно теперь.
Эквтиме посмотрел на него с доброжелательным интересом.
— Тогда постарайтесь понять одну простую вещь. Историческая ценность не всегда определяется материалом, из которого сделан предмет, или его возрастом. Иногда небольшая рукопись, старая икона или украшение рассказывают о народе больше, чем целая библиотека официальных документов.
Он показал Давиду несколько предметов, хранившихся в музейном собрании. Среди них были старинные рукописи, образцы церковного искусства, украшения и документы, связанные с историей грузинских княжеских родов.
Такаишвили не торопился. Он объяснял происхождение вещей, обращал внимание на особенности письма, работу мастеров, следы времени. В его голосе не было музейной торжественности. Он говорил о прошлом так, словно речь шла о живых людях, давно ушедших, но оставивших потомкам нечто очень личное.
— Выходит, хранить историю — тоже своего рода служение? — спросил Давид.
— Разумеется. Только служение это требует терпения. Найти предмет иногда легче, чем уберечь его. А восстановить утраченное бывает невозможно.
Давид записал эту мысль.
В какой-то момент в помещение вошёл молодой сотрудник с папкой. Он сообщил о необходимости уточнить условия хранения нескольких предметов и согласовать их перемещение. Такаишвили внимательно выслушал его, задал несколько вопросов и попросил не принимать решения, пока не будут проверены все сведения.
Когда сотрудник вышел, Давид заметил:
— Вы, кажется, относитесь к каждой вещи так, будто она может исчезнуть в любую минуту.
Эквтиме слегка улыбнулся.
— Время не спрашивает разрешения, прежде чем что-нибудь разрушить. Человек должен хотя бы постараться ему помешать.
Эта встреча произвела на Давида неожиданно сильное впечатление. Он пришёл поговорить о музейной работе, а вышел с ощущением, что прикоснулся к другой стороне независимости. Государство могло иметь границы, правительство, армию и дипломатические представительства, но без памяти о собственном прошлом оно рисковало превратиться в пустое название.
Вечером Давид рассказал об этой встрече отцу.
Георгий Давидович слушал, не перебивая. Когда сын закончил, он задумчиво произнёс:
— У всякой страны есть имущество, которое можно посчитать, и наследство, которое нельзя измерить деньгами.
— Отец, а ты думаешь, люди всегда понимают ценность того, что им досталось?
— Нет. Чаще всего понимают тогда, когда начинают терять.
Мария Георгиевна, накрывавшая на стол, остановилась возле буфета.
— Значит, надо беречь заранее. Как в доме. Пока крыша цела, никто не думает о ремонте. А когда потечёт, уже поздно.
Отец улыбнулся:
— Вот видишь, Давид. Мать объяснила тебе государственную политику лучше нас обоих.
За столом засмеялись.
На следующий день Давид принёс в редакцию материал о Такаишвили. Редактор прочитал его внимательно, особенно задержавшись на описании старинных рукописей.
— Хорошо, — сказал он. — Здесь нет лишнего пафоса. Только не забывай: читателю нужно объяснить, почему это касается его самого.
Давид добавил несколько строк о том, что сохранение исторического наследия — не занятие для узкого круга учёных, а забота всего общества. Ведь в старинных книгах, храмах, произведениях искусства и семейных реликвиях заключена память поколений.
Когда статья вышла, он получил несколько откликов. Один из читателей благодарил за напоминание о старых рукописях, другой спрашивал, где можно увидеть музейные собрания. Но особенно Давида тронуло письмо пожилого священника из небольшого селения. Тот писал, что в их храме хранятся старые книги, которые давно нуждаются в бережном обращении.
Давид перечитал письмо дважды и отложил его в отдельную папку.
Он ещё не знал, что разговор о сохранении национального наследия однажды приобретёт для всей Грузии особое значение. Пока это была лишь работа учёных, музейных служащих и людей, понимавших цену исторической памяти. Но впереди лежали испытания, в которых эта работа потребует не только знаний и терпения, но и мужества.
Глава 22. Между надеждой и тревогой
К концу 1918 года независимая Грузия уже не казалась жителям Тифлиса неожиданным политическим событием, о котором говорили только в газетах. Она постепенно входила в повседневную жизнь. Появлялись новые учреждения, менялись официальные документы, обсуждались вопросы армии и дипломатии. Однако спокойствие оставалось непрочным.
В редакции Давид всё чаще получал поручения, связанные с внешней политикой. Соседние государства переживали собственные трудности, границы оставались предметом споров, а отношения с бывшими союзниками и новыми политическими центрами требовали осторожности.
Однажды редактор положил перед ним несколько газетных вырезок.
— Посмотри, что происходит вокруг нас. Не нужно писать обо всём сразу. Выясни, как эти события отражаются на обычных людях.
— Опять железная дорога? — усмехнулся Давид.
— Почему бы и нет? Только на этот раз попробуй посмотреть на неё глазами тех, кто ждёт поезд, а не тех, кто его отправляет.
На станции он встретил Михаила, который теперь занимался организационными вопросами и выглядел заметно старше, чем год назад. Работа не становилась легче, но он научился относиться к трудностям без прежнего раздражения.
— Ты всё ещё пишешь о нас? — спросил Михаил.
— Иногда мне кажется, что железная дорога стала главным героем моей журналистики.
— Тогда передай своему герою, что он устал.
Они поговорили о снабжении, о задержках грузов и о том, как политическая неопределённость отражалась на торговле. Михаил рассказал, что некоторые купцы стали осторожнее заключать договоры, а небольшие предприятия откладывали расширение производства. Люди старались не рисковать тем, что с таким трудом заработали.
— Самое неприятное, — сказал он, — что никто не знает, сколько продлится эта неопределённость. Можно пережить трудный месяц. Можно потерпеть два. Но когда человек не понимает, что будет через полгода, он начинает бояться даже простых решений.
Давид записал его слова.
Позже он зашёл к Ираклию. Тот жил неподалёку от станции, в небольшом доме, где всегда пахло табаком и свежим хлебом. За столом сидела его жена, а младший сын пытался починить деревянную игрушку.
— Слышал, ты теперь пишешь о международных отношениях, — сказал Ираклий.
— Приходится.
— Тогда напиши о том, что у нас в семье международных отношений тоже хватает. Жена хочет купить муку, я хочу отложить деньги на ремонт крыши, а сын требует новую игрушку. И каждый считает, что именно его вопрос самый важный.
Жена Ираклия рассмеялась.
— Потому что мой вопрос действительно самый важный. Без муки ты, дорогой, даже международные отношения обсуждать не сможешь.
За столом стало весело. Давид заметил, что за этой простой семейной шуткой скрывалась та же тревога, о которой говорил Михаил. Люди старались удержать привычный уклад, хотя понимали, что внешние события могут в любой момент вмешаться в их планы.
В тот вечер Давид вернулся домой и обнаружил отца за чтением свежей газеты. Георгий Давидович выглядел озабоченным.
— Что случилось? — спросил сын.
— Ничего определённого. Именно это и беспокоит.
Он рассказал, что в городе всё чаще обсуждают обстановку на южных и западных рубежах. После распада прежних политических структур отношения между соседями становились сложнее, а старые территориальные споры не исчезали только потому, что возникли новые государства.
— Люди надеются, что независимость принесёт мир, — сказал Давид.
— И это естественно. Но независимость не отменяет интересов других государств. Она лишь даёт нам возможность самим защищать свои интересы и договариваться.
— А если договориться не получится?
Отец помолчал.
— Тогда придётся принимать решения, последствия которых никто не сможет полностью предсказать. Поэтому особенно важно не принимать их в гневе и не подменять расчёт обидой.
Давид вспомнил слова Такаишвили о том, что время не спрашивает разрешения, прежде чем что-нибудь разрушить. Теперь они казались ему ещё более значительными.
Поздно вечером он открыл рабочую тетрадь. На последней странице оставалось свободное место. Он написал: «Независимость — это не обещание спокойной жизни. Это право и обязанность самостоятельно встречать её испытания».
Затем закрыл тетрадь.
За окном Тифлис постепенно погружался в сон. В некоторых домах ещё горел свет, где-то поздно возвращались с работы, а на улицах дежурили городские служащие. Республика продолжала жить, не зная, какие испытания приготовило ей следующее десятилетие.
Но пока никто не хотел думать о самом худшем. У людей были дома, работа, дети, любимые и планы на будущее. И надежда, пусть уже не безоблачная, всё ещё оставалась частью их повседневной жизни.
Глава 23. Голос страны
Зима 1918–1919 годов выдалась беспокойной. Тифлис встречал новый год без прежней растерянности первых месяцев независимости, но и без уверенности, что самое трудное уже позади. Республика постепенно обретала государственные очертания. Теперь предстояло определить, кому народ доверит право говорить от его имени и каким будет законодательное устройство страны.
В редакции Давида готовили материалы о предстоящих выборах в Учредительное собрание. Впервые за долгое время политическая жизнь должна была получить возможность выразиться не только через решения руководителей и заявления партий, но и через голоса самих граждан.
Редактор вызвал Давида к себе.
— Поезжай на избирательные участки. Посмотри, кто приходит, о чём говорят люди. Не ограничивайся цифрами.
— А если люди будут говорить о том, что их не устраивает?
— Особенно тогда и слушай. Выборы ведь не для того существуют, чтобы все были довольны заранее.
Давид взял блокнот и отправился в город.
У одного из участков он увидел пожилого ремесленника, который долго рассматривал список кандидатов. Рядом стояла женщина с корзиной, ожидавшая своей очереди. Несколько молодых людей оживлённо обсуждали партийные программы.
— Вы уже решили, за кого будете голосовать? — спросил Давид у ремесленника.
Тот поднял голову.
— Решил. Но не скажу за кого. А то вы напишете, что весь народ думает так же, как я.
— Неужели газеты так часто грешат этим?
— Газеты? — старик усмехнулся. — Да люди вообще любят говорить за весь народ. Особенно когда народ их об этом не просит.
Женщина рядом рассмеялась.
— А я хочу, чтобы хоть кто-нибудь подумал о школах. У меня двое детей. Один уже учится, а младшая ещё только собирается. Мне не так важно, кто будет произносить речи в собрании. Пусть лучше учебники будут и учителя не уходят из школы из-за маленького жалованья.
Давид записал её слова. Они показались ему точнее многих предвыборных обещаний.
Выборы проходили в феврале 1919 года. Впервые в истории страны формировался общенациональный представительный орган на основе всеобщего избирательного права, включая участие женщин. Для Давида это было не просто очередное политическое событие. Он видел, как рядом с мужчинами к избирательным участкам приходили женщины, как пожилые люди терпеливо ждали своей очереди, как молодёжь спорила о будущем страны.
Ника встретился ему у одного из участков. Он пришёл проголосовать перед работой.
— Ну что, журналист, уже выяснил, за кого голосует Тифлис? — спросил он.
— Тифлис голосует по-разному.
— Значит, всё идёт как надо.
— Почему?
— Потому что если бы все думали одинаково, нам незачем было бы устраивать выборы.
Ника говорил серьёзно, хотя в его голосе слышалась привычная насмешка. Он опустил бюллетень и вышел на улицу.
— Теперь посмотрим, что из этого получится, — сказал он. — Выбирать мы научились. А вот спрашивать с избранных ещё придётся.
В марте начало работу Учредительное собрание. В него вошли представители разных политических сил, хотя большинство мест получили социал-демократы. Предстояло обсуждать законы, устройство государственных органов, вопросы земли, труда, образования и гражданских прав.
Давид следил за заседаниями, готовил заметки, знакомился с выступлениями депутатов. Теперь политическая жизнь приобретала более определённую форму. Споры не исчезли, но у них появилась площадка, где разные взгляды должны были сталкиваться не на улицах, а в рамках представительного учреждения.
Однажды после заседания он увидел Ноя Жордания. Тот разговаривал с несколькими депутатами, внимательно слушал собеседника и время от времени делал короткие замечания. Давид заметил, что вокруг председателя правительства не было той торжественной атмосферы, которую иногда создавали газетные портреты. Люди спорили с ним, обращались с вопросами, ждали решений.
Вскоре Жордания направился к выходу. Давид не стал преграждать ему дорогу, но один из сопровождавших политика сотрудников, заметив журналиста, остановился.
— У вас есть вопрос?
— Да. Как вы считаете, выборы уже дали стране то, чего она ожидала?
Сотрудник не успел ответить. Жордания, услышав вопрос, на мгновение повернулся.
— Выборы дали стране представительство, — произнёс он. — А оправдать доверие предстоит тем, кого избрали.
Он продолжил путь. Давид записал эту фразу, но не стал превращать её в громкий заголовок. В ней не было обещания лёгкого будущего, зато была ясная мысль о том, что власть не освобождается от ответственности после получения мандата.
Вечером он рассказал отцу о выборах и работе Учредительного собрания.
— Значит, теперь у нас есть парламент, — сказал Георгий Давидович.
— Учредительное собрание. Оно должно определить основы государственного устройства.
— Хорошо. Но помни: учреждение само по себе ещё не делает страну сильной. Важно, что происходит за его стенами.
— Ты всегда возвращаешь меня к повседневной жизни.
— Потому что там и находится проверка любых решений.
Давид улыбнулся. Он уже знал, что отец не станет восторгаться красивыми словами, даже если они будут произнесены в самом высоком зале страны.
В ту ночь журналист долго работал над статьёй. Он писал о людях, которые пришли на участки не ради торжественных обещаний, а потому, что впервые почувствовали возможность участвовать в выборе собственного будущего. И ему хотелось верить, что это чувство не исчезнет после того, как подсчитают бюллетени и объявят результаты.
Глава 24. Земля и человеческая мера
Весной 1919 года в Тифлисе всё чаще обсуждали земельный вопрос. Для многих жителей Грузии он был не отвлечённой темой государственных преобразований, а делом, от которого зависели достаток семьи, возможность прокормить детей и само представление о справедливости.
В редакцию поступило письмо из одного из сельских районов. Его автор рассказывал о спорах вокруг земельных владений, о надеждах крестьян на реформу и о тревоге тех, кто опасался потерять хозяйство, не понимая, на каких условиях будут проводиться изменения.
Редактор передал письмо Давиду.
— Съезди туда. Но будь осторожен. Земельный вопрос нельзя описывать так, будто на одной стороне только хорошие люди, а на другой — плохие.
— Я понимаю.
— Не уверен. Поэтому и посылаю тебя.
Давид отправился в дорогу вместе с местным корреспондентом. За городом постепенно исчезали каменные фасады, улицы сменились просёлочными дорогами, а за поворотами открывались поля и небольшие селения. Здесь разговоры о независимости звучали иначе, чем в столичных учреждениях. Людей больше занимали урожай, скот, состояние инвентаря и условия аренды.
В одном из селений их встретил крестьянин по имени Гиви. Он провёл гостей в дом, где за столом уже сидели двое соседей. Один из них, пожилой мужчина с тяжёлыми руками, говорил мало, но внимательно слушал.
— Нам обещали, что земельный вопрос наконец решат, — сказал Гиви. — Только каждый понимает справедливость по-своему.
— А чего хотите вы? — спросил Давид.
— Чтобы земля не оставалась без дела. Чтобы тот, кто работает, мог прокормить семью. Но и чтобы не пришли завтра с бумагой и не объявили, что всё, что ты строил десятилетиями, теперь принадлежит кому-то другому.
Пожилой сосед поднял глаза.
— У моего отца было небольшое хозяйство. Он его не получил в подарок. Он всю жизнь работал. Если теперь всё будут делить, кто ответит за то, что люди вложили в эту землю?
— А у моего отца земли почти не было, — возразил Гиви. — Он всю жизнь работал на чужом поле. И что ему досталось? Старый дом да долги.
Разговор становился напряжённым. Давид не вмешивался. Он понимал, что перед ним не спор о политических лозунгах, а столкновение двух человеческих судеб. Каждый говорил о справедливости, исходя из собственного опыта.
Позже они вышли во двор. Гиви показал Давиду небольшой участок, который обрабатывал вместе с сыном. На краю поля стоял старый плуг.
— Вот наше богатство, — сказал он. — Не великое, но своё. Если будет земля, будем работать. Только дайте нам возможность жить своим трудом.
Давид посмотрел на поле. За ним виднелись другие участки, некоторые были обработаны, другие заросли травой. Вдалеке работали несколько человек.
— А что вы думаете о независимости? — спросил журналист.
Гиви пожал плечами.
— Я рад, что у нас теперь своё государство. Но мне хотелось бы, чтобы оно знало дорогу и к таким дворам, как наш.
Эти слова Давид записал почти дословно.
На обратном пути корреспондент рассказал ему, что земельная реформа вызывает споры не только среди крестьян. В Учредительном собрании обсуждали, как изменить землевладение, не разрушив хозяйственную жизнь, как учитывать интересы малоземельных семей и как избежать произвола при распределении участков.
— Трудно найти решение, которое устроит всех, — заметил он.
— Возможно, дело даже не в том, чтобы устроить всех, — ответил Давид. — А в том, чтобы решение не унижало человека и не лишало его возможности работать.
Когда Давид вернулся в Тифлис, он обнаружил на столе письмо от Ники. Тот сообщал, что на железной дороге возникли новые трудности: часть работников жаловалась на задержки выплат, а руководство пыталось сократить расходы. Ника писал, что его перевели на другой участок, и теперь ему придётся чаще бывать в дороге.
В конце письма была приписка:
«Ты всё пишешь о том, как строится государство. А я всё чаще думаю, что оно похоже на большой дом. Одни спорят, кому достанется комната, другие чинят крышу, третьи носят воду. И если каждый будет тянуть одеяло на себя, дом долго не простоит».
Давид перечитал письмо и положил его рядом с заметками о поездке.
Вечером он показал отцу свои записи.
— Люди требуют справедливости, — сказал он. — Но каждый понимает её по-разному.
— Так было всегда, — ответил Георгий Давидович. — Справедливость не становится проще оттого, что о ней чаще говорят.
— А как же найти меру?
Отец посмотрел на сына.
— Для начала нужно научиться слышать тех, кто не сидит за одним столом. А потом помнить, что за каждым решением стоят не только цифры и документы, но и человеческий труд.
Давид задумался. Ему вспомнился пожилой крестьянин, боявшийся потерять хозяйство, и Гиви, мечтавший получить возможность работать на собственной земле. Оба хотели одного — чтобы их жизнь не зависела от чужой прихоти. Но путь к этому они представляли по-разному.
На следующий день Давид начал писать статью. Он не стал предлагать готовую программу реформы и не пытался судить тех, кто принимал решения. Его задача была другой: показать, что за земельным вопросом скрываются не только отношения собственности, но и достоинство человека, его память о предках, надежда на будущее детей.
И чем дольше он писал, тем яснее понимал: независимая Грузия вступала в пору, когда ей предстояло решать не только вопросы границ и дипломатии. Ей нужно было научиться устраивать жизнь внутри этих границ — так, чтобы государственные преобразования не оставались на бумаге, а становились частью человеческой судьбы.
Глава 25. Люди за государственными дверями
Лето 1919 года принесло в Тифлис жару, пыль и непривычное оживление государственных учреждений. Молодая республика постепенно обзаводилась собственными порядками. Одни ведомства ещё только налаживали работу, другие пытались разобраться с наследием прежней администрации. Люди приходили с прошениями, жалобами, справками, надеясь, что теперь их дела будут рассматриваться не где-то далеко, а в собственной столице.
Давид получил задание подготовить серию небольших материалов о работе государственных учреждений. Редактор на этот раз не ограничился обычным поручением.
— Хочу, чтобы ты посмотрел не на фасады и таблички, а на тех, кто сидит за столами. Государство состоит не только из министров.
Первым местом, куда отправился журналист, стало одно из ведомств, занимавшихся внутренними административными вопросами. В приёмной сидели несколько человек. Молодая женщина держала на коленях папку с документами, пожилой мужчина время от времени поглядывал на дверь кабинета, а рядом два служащих негромко обсуждали новую инструкцию.
Давид разговорился с одним из них. Его звали Арчил, он работал в учреждении ещё до провозглашения независимости.
— Многое изменилось? — спросил журналист.
— На бумаге — очень многое. На деле — не всё так быстро.
— Вы имеете в виду старые порядки?
— И их тоже. Понимаете, государство не начинается с того, что снимают одну вывеску и вешают другую. Нужно обучить людей, наладить делопроизводство, установить понятные правила. А главное — добиться, чтобы эти правила соблюдали не только посетители, но и сами чиновники.
Арчил говорил без раздражения. Он не пытался оправдывать недостатки учреждения, но и не считал возможным исправить всё за несколько месяцев.
Вскоре из кабинета вышел пожилой мужчина, которого Давид заметил ещё в приёмной. Он держал в руках сложенный лист бумаги и выглядел недовольным.
— Опять требуют новую справку, — сказал он. — Я уже три раза приносил документы.
Арчил взял у него лист, внимательно прочитал и попросил подождать.
— Посмотрим, что можно сделать. Возможно, вам не придётся приходить ещё раз.
Мужчина недоверчиво посмотрел на него, но сел обратно.
Давид наблюдал за этой сценой и понял, что иногда доверие к государству начинается с гораздо меньшего, чем крупные политические решения. С того, что человек не должен неделями ходить из кабинета в кабинет, доказывая очевидное.
Позже журналисту удалось попасть на встречу с представителями нескольких ведомств. Обсуждались вопросы административной организации, подготовки специалистов, распределения обязанностей между центральными и местными органами власти. Давид слушал и записывал, но вскоре заметил, что разговор всё чаще возвращается к одной проблеме: людей, способных вести государственные дела на новом уровне, не хватало.
Один из участников совещания заметил, что республика получила независимость быстрее, чем успела подготовить все необходимые учреждения.
Другой возразил:
— Но разве можно было ждать, пока всё будет готово? Государство не строят в ожидании идеальных условий.
Давид записал эту фразу. Она показалась ему важной, хотя он не собирался превращать её в лозунг.
Вечером он встретился с отцом и рассказал о поездке.
— Значит, теперь у нас есть новая власть, но старые трудности, — заключил Георгий Давидович.
— И новые тоже.
— Это естественно. Только не путай трудности становления с неспособностью государства. Но и не оправдывай любую ошибку тем, что страна молодая.
— А как отличить одно от другого?
Отец задумался.
— По отношению к человеку. Если учреждение признаёт ошибку и старается её исправить, это одно. Если заставляет человека расплачиваться за чужую небрежность, это совсем другое.
Мария Георгиевна, слушавшая разговор, поставила перед ними чай.
— Я сегодня была в аптеке, — сказала она. — Там женщина долго спорила с аптекарем. Лекарства не хватило, а он ничего не мог сделать. Не знаю, кто в этом виноват, но больному человеку от этого не легче.
Давид посмотрел на мать.
— Вот об этом я и должен написать.
— Только не пиши, что виноват аптекарь, — ответила она. — Может быть, он сам весь день ждёт, когда ему привезут лекарства.
Все трое на мгновение замолчали. В этом замечании Марии Георгиевны было больше осторожности и справедливости, чем в поспешных обвинениях.
На следующий день Давид закончил статью. Он назвал её «Люди за государственными дверями». В ней не было портретов министров и длинных рассуждений о государственном устройстве. Он писал о служащих, врачах, учителях, работниках городских служб, от которых зависело, насколько ощутимыми станут перемены в жизни граждан.
Редактор прочитал текст и одобрительно кивнул.
— Хорошо. Теперь ты начинаешь понимать, что такое государство.
Давид улыбнулся.
— Не уверен, что уже понимаю.
— И не спеши. Иногда полезнее задавать вопросы, чем слишком рано находить ответы.
Глава 26. Граница, которую нельзя не замечать
К концу лета в редакцию стали поступать тревожные сообщения из приграничных районов. В них говорилось о напряжённости, перемещении вооружённых групп, спорах вокруг отдельных территорий и опасениях жителей, оказавшихся вдали от столицы.
Давид заметил, что тон газетных материалов постепенно меняется. Ещё недавно основное внимание уделялось устройству республики, выборам, земельным преобразованиям и дипломатическим контактам. Теперь всё чаще приходилось писать о безопасности и отношениях с соседями.
Редактор положил перед ним несколько телеграмм.
— Нужно разобраться. Но помни: сведения из приграничных районов бывают противоречивыми. Не превращай слухи в факты.
— Куда мне ехать?
— Пока никуда. Сначала поговори с людьми, которые занимаются внешней политикой и безопасностью. А потом решим.
Давид отправился в одно из учреждений, где принимали сообщения из регионов. Там он встретил знакомого чиновника, который прежде помогал ему собирать материалы о работе правительства.
— Ситуация действительно тревожная? — спросил журналист.
— В некоторых районах — да. Но нельзя говорить, будто вся граница охвачена беспорядками. Обстановка неодинакова, и каждое сообщение нужно проверять.
— Что предпринимает правительство?
— Ведутся переговоры, изучаются поступающие сведения, обсуждаются меры безопасности. Но я не могу сообщать вам подробности.
Давид понял, что большего от него не добьётся. Он попросил разрешения записать общую оценку положения, и чиновник согласился лишь на несколько осторожных формулировок.
Возвращаясь в редакцию, Давид встретил Нику. Тот выглядел необычно серьёзным.
— Ты слышал последние новости? — спросил он.
— Какие именно?
— На юге опять неспокойно. На станции говорят о задержках и изменениях в расписании. Некоторые грузовые составы направляют по другим маршрутам.
— Это связано с приграничной обстановкой?
— Возможно. Но я не знаю подробностей. Только одно скажу: когда начинают менять расписание без объяснений, люди сразу думают о худшем.
Они прошли несколько кварталов вместе.
— Ты ведь помнишь, как мы говорили о независимости? — спросил Ника. — Тогда казалось, что главное уже произошло. Страна получила право распоряжаться собой. А теперь выясняется, что это право ещё нужно каждый день защищать.
— Не только защищать, — ответил Давид. — Ещё и сохранять мир, насколько это возможно.
Ника посмотрел на него.
— Вот это самое трудное. Защищать границы и при этом не превращать каждого соседа во врага.
Давид не ответил. Он подумал, что Ника, не читавший дипломатических документов и не участвовавший в заседаниях, иногда выражал суть происходящего точнее многих образованных людей.
Вечером дома отец уже знал о тревожных сообщениях.
— Похоже, спокойного времени у нас не будет, — сказал он.
— Но ведь правительство ведёт переговоры.
— И правильно делает. Война не должна становиться первым ответом на каждый спор. Но государство обязано понимать, где проходят границы возможного компромисса.
— А кто определяет эту границу?
Георгий Давидович посмотрел на сына.
— Те, кому поручено принимать решения. И те, кто потом будет отвечать за их последствия.
Мария Георгиевна прислушивалась к разговору, раскладывая на столе бельё.
— Я только прошу вас не говорить так, будто война уже началась.
Отец смягчился.
— Не началась, Маша. И никто из нас не хочет, чтобы началась.
На следующий день Давид снова пришёл в редакцию. Он решил написать не о слухах и не о возможных столкновениях, а о людях, живущих в приграничных районах. О семьях, которые не могли позволить себе роскошь рассуждать о дипломатии отвлечённо, потому что от состояния отношений между соседями зависели их безопасность, торговля и обычная жизнь.
Редактор прочитал первые абзацы.
— Ты не боишься, что читатель сочтёт статью слишком спокойной?
— А что мы должны делать? Пугать его тем, чего сами не знаем?
— Нет. Но и скрывать тревогу не следует.
— Я её не скрываю. Я только не хочу добавлять к ней выдуманные подробности.
Редактор кивнул.
— Тогда пиши.
В тот вечер Давид долго думал о словах Ники. Молодая республика постепенно училась жить самостоятельно, но её судьба зависела не только от внутренних решений. Вокруг неё существовали государства со своими интересами, страхами и амбициями. И каждое из них могло повлиять на будущее Грузии.
Однако пока дипломатические двери оставались открытыми, а люди продолжали искать способы договориться, надежда сохраняла право на существование.
Давид закрыл тетрадь и посмотрел на календарь. До конца года оставалось ещё несколько месяцев. Он не знал, какие события принесёт следующий год, но впервые почувствовал, что его работа становится не просто наблюдением за историей. Она превращалась в попытку сохранить человеческие голоса тех, кто жил внутри неё.
Глава 27. Время дипломатии
Осень 1919 года застала Давида за подготовкой материала о внешних отношениях Грузии. В редакцию поступали сообщения о переговорах с иностранными представителями, о торговых соглашениях, о военных и политических событиях в соседних странах. Постепенно становилось очевидно: молодая республика не сможет обеспечить своё будущее, оставаясь в стороне от международной жизни.
Редактор предложил Давиду встретиться с одним из сотрудников дипломатического ведомства.
— Нам нужен не перечень визитов и заявлений, — сказал он. — Попробуй понять, чего добивается Грузия и почему это так непросто.
Собеседника звали Константином Александровичем. Он был человеком немолодым, с аккуратно подстриженными усами и привычкой внимательно подбирать слова. В его кабинете стояли книжные шкафы, а на письменном столе лежали папки с документами на нескольких языках.
— Вы хотите знать, как строится внешняя политика? — спросил он, выслушав Давида.
— Да. Особенно меня интересует, что означает для маленькой страны международное признание.
Константин Александрович снял очки.
— Признание означает, что другие государства готовы официально считаться с существованием твоей страны. Но это не волшебный щит. Оно открывает двери, создаёт возможности, позволяет заключать договоры. Однако безопасность и устойчивость государства зависят не только от подписей на бумаге.
— Значит, признание необходимо, но недостаточно?
— Совершенно верно.
Он рассказал, что грузинские представители ведут переговоры с иностранными миссиями, стараясь добиться более широкого признания независимости. Важное место занимали отношения с европейскими державами, которые следили за развитием событий на Кавказе и одновременно решали собственные послевоенные задачи.
— А чего больше всего опасаются наши дипломаты? — спросил Давид.
— Ошибиться в оценке обстоятельств. Переоценить обещания одних и недооценить интересы других. В дипломатии опасно принимать вежливость за гарантию, а временное совпадение интересов — за вечную дружбу.
Давид записал эту мысль.
Когда интервью закончилось, Константин Александрович проводил его до двери.
— Вы журналист, молодой человек. Поэтому запомните: дипломатические документы иногда говорят меньше, чем люди хотят в них прочитать. Не торопитесь делать выводы.
На улице Давид встретил знакомого Акакия Чхенкели. Тот разговаривал с двумя мужчинами возле здания дипломатического представительства. Давид не хотел вмешиваться, но один из собеседников узнал его и представил Чхенкели как журналиста.
Акакий Чхенкели был уже знаком читателям по событиям Трапезундской конференции. Теперь его имя связывали с дипломатической деятельностью молодой республики. Он производил впечатление человека, привыкшего к сложным переговорам и не ожидавшего от них быстрых результатов.
— Вы собираете материалы о международном признании? — спросил он.
— Да. Хочу понять, что оно даст Грузии.
— Возможность быть услышанной. Это уже немало.
— А достаточно ли этого для безопасности?
Чхенкели чуть заметно улыбнулся.
— В международных отношениях редко бывает достаточно чего-то одного.
Он не стал продолжать разговор. Вскоре к нему подошёл сотрудник, и Давид понял, что дальнейшие вопросы были бы неуместны.
В редакции его ждал Ника. Тот пришёл по делу, связанному с железнодорожной службой, но, увидев журналиста, решил задержаться.
— Ну что, узнал, когда нам обеспечат спокойную жизнь?
— Дипломаты так не говорят.
— А как говорят?
— Что признание открывает возможности, но не гарантирует безопасность.
Ника задумался.
— Значит, это как получить ключ от дома, который ещё нужно построить.
— Не совсем. Дом у нас уже есть.
— Тогда хотя бы крышу укрепить, пока не начался дождь.
Давид рассмеялся.
— Ты бы мог работать в правительстве.
— Упаси Бог. Я лучше останусь на железной дороге. Там хотя бы ясно, откуда поезд приходит и куда направляется. Хотя и это теперь не всегда.
Вечером Давид рассказал отцу о разговоре с Чхенкели.
— Хорошо, что наши дипломаты понимают сложность положения, — сказал Георгий Давидович.
— Но ведь Грузии необходимо международное признание.
— Конечно. Только не следует думать, будто подпись иностранного государства автоматически решит все наши проблемы.
— А если несколько государств признают независимость?
— Это укрепит положение республики. Но в политике всегда остаётся вопрос: что именно готово сделать каждое государство, если возникнет опасность?
Давид понял, что ответить на этот вопрос не сможет ни один газетный материал. Его можно было узнать только со временем.
Глава 28. Дорога к признанию
К концу 1919 года дипломатическая жизнь Тифлиса стала заметно оживлённее. В город прибывали представители иностранных миссий, обсуждались торговые и политические вопросы, готовились документы. В правительственных кругах всё чаще говорили о необходимости добиться признания независимости Грузии ведущими европейскими державами.
Давид получил приглашение присутствовать на одном из открытых мероприятий, связанных с работой иностранных представителей. Он пришёл заранее и занял место у стены, откуда хорошо просматривался зал.
Люди говорили негромко. Одни обменивались любезностями, другие обсуждали последние новости. На лицах присутствующих читалось ожидание: каждый понимал, что речь идёт не только о дипломатическом протоколе, но и о будущем государства.
Ной Жордания появился не сразу. Когда он вошёл, несколько человек направились к нему. Давид наблюдал, как председатель правительства приветствовал гостей, выслушивал обращения, отвечал на вопросы. Он не стремился занимать всё пространство вокруг себя, но люди явно ждали его мнения.
Позже журналисту удалось поговорить с одним из сотрудников иностранной миссии.
— Как вы оцениваете положение Грузии? — спросил Давид.
— Республика проявляет стремление к самостоятельному развитию. Её руководители ищут международные связи и стараются укрепить государственные учреждения.
— А признание?
Собеседник ответил осторожно:
— Этот вопрос зависит не только от положения дел в Тифлисе. Европейские государства должны учитывать более широкую международную обстановку.
Давид уже привык к подобным ответам. В них не было отказа, но не было и обещания.
В начале января 1920 года в редакцию пришло известие, которое сразу изменило настроение дня. Великобритания, Франция и Италия признали независимость Грузии де-факто. Новость быстро распространилась по городу.
Редактор, получив сообщение, вышел из кабинета с телеграммой в руках.
— Давид! Немедленно готовь материал. Только проверь формулировку. Именно де-факто. Не путай с окончательным признанием де-юре.
— Понял.
В редакции началось оживление. Сотрудники обсуждали значение события, кто-то уже предлагал громкий заголовок, другие спорили о том, насколько далеко может зайти международная поддержка.
Давид вышел на улицу. У газетного киоска несколько человек читали свежую телеграмму, передавая её из рук в руки.
— Значит, нас признали? — спросил пожилой мужчина.
— Пока де-факто, — ответил молодой человек рядом.
— А что это значит?
Давид вмешался:
— Это означает, что эти государства официально признают существование грузинского правительства и готовы вступать с ним в отношения. Но юридическое оформление признания ещё впереди.
Мужчина посмотрел на него.
— Главное, что нас заметили.
— Да, — ответил Давид. — Это важный шаг.
Он вернулся в редакцию и написал статью. В ней говорилось о дипломатическом значении признания, о перспективах международных отношений и о том, что теперь перед правительством открываются новые возможности. Но в конце Давид добавил: признание должно стать не поводом для самоуспокоения, а стимулом к укреплению республики.
Редактор прочитал текст и одобрительно кивнул.
— Хорошо. Ты уже научился отличать важное событие от его последствий.
Вечером в доме Георгия Давидовича обсуждали новость за ужином.
— Значит, Европа нас признала, — сказала Мария Георгиевна.
— Три крупные державы признали независимость Грузии де-факто, — уточнил Давид.
— А это хорошо?
— Очень хорошо, мама. Но это ещё не всё.
Отец поднял стакан.
— За то, чтобы у нашей страны было больше друзей, чем врагов.
Они выпили. Никто не произносил длинных речей. Но Давид видел, что эта новость действительно обрадовала родителей.
Позднее, когда он остался один, ему вспомнился разговор с дипломатическим сотрудником. Международное признание открывало двери, но не становилось волшебным щитом. Теперь это уже не было отвлечённой фразой. Грузия сделала важный шаг к международному признанию, и впереди оставалась работа, от которой зависело, сумеет ли она воспользоваться открывшимися возможностями.
На столе лежала новая телеграмма. Давид прочитал её ещё раз, затем аккуратно вложил в папку с материалами о внешней политике.
Он подумал, что история иногда движется медленно, словно человек, которому приходится подниматься по крутой горной дороге. Но даже небольшой пройденный участок имеет значение, если впереди видна вершина.
Глава 29. Человек, которому доверили страну
Весть о признании Грузии великими европейскими державами пришла в Тифлис не как гром среди ясного неба. Её ждали, о ней говорили, её обсуждали в газетах и учреждениях, в редакциях и за семейными столами. И всё же, когда она наконец стала известием, а не ожиданием, город словно на мгновение выпрямился.
Люди произносили названия Великобритании, Франции и Италии с особенным выражением. Для одних это были далёкие страны, о которых прежде знали главным образом из газет. Для других — государства, от решений которых теперь зависело слишком многое. Но почти каждый понимал: молодая республика получила нечто большее, чем дипломатический жест. Её существование признали те, чьё мнение имело вес в мире.
Давид прочитал сообщение дважды. Потом аккуратно сложил газету и положил её на край стола.
— Значит, нас теперь видят, — сказал он.
Редактор, сидевший напротив, снял очки.
— Видеть — ещё не значит понимать. А признать — ещё не значит помочь.
— Но это всё-таки шаг?
— Большой шаг. Только не путай его с окончанием дороги.
В редакции было шумно. Кто-то требовал свежих сведений из дипломатического ведомства, кто-то спорил о формулировках заголовка. На столе лежали письма из разных районов страны, рядом остывал чай. За окном проезжала повозка, и звон её колокольчика на мгновение заглушил голоса.
— Мне хотелось бы написать не только о признании, — произнёс Давид. — О людях, которым теперь предстоит оправдать эту надежду.
Редактор посмотрел на него внимательнее.
— Тогда тебе следует поговорить с теми, кто принимает решения. Не с теми, кто произносит речи на торжествах, а с теми, кто после речей возвращается к бумагам.
Он помолчал и добавил:
— Попробуй попасть к Ною Жордания.
Давид поднял голову.
Имя это он знал давно. Оно встречалось в газетах, протоколах, сообщениях о заседаниях. Он видел самого Жордания издали, слышал о нём от знакомых, однажды даже оказался в одном коридоре с ним. Но всё это были лишь случайные прикосновения к человеку, который уже почти два года возглавлял правительство независимой Грузии.
— Думаешь, он согласится говорить с молодым журналистом?
— Не знаю. Но если не спросишь, никогда не узнаешь.
Здание, в котором работало правительство, не производило впечатления дворца. В нём не было ни торжественной роскоши, ни показной строгости. Коридоры казались тесными для количества людей, которые ежедневно проходили по ним: чиновников, посыльных, военных, депутатов, просителей. Кто-то торопился с папками, кто-то ждал у двери, кто-то тихо спорил, стараясь не повышать голоса.
Давид предъявил редакционное удостоверение и объяснил цель визита. Секретарь попросил подождать.
Ожидание затянулось. За дверью то и дело слышались голоса, передавали документы, открывались и закрывались кабинеты. Давид успел прочитать объявление на стене, мысленно составить три варианта начала будущей статьи и отказаться от всех трёх.
Наконец секретарь вышел.
— Господин Жордания примет вас. Но недолго. У него заседание.
Давид вошёл.
Ной Жордания сидел за письменным столом, заваленным бумагами. Перед ним лежали несколько документов, один из которых он, по-видимому, только что читал. Рядом стояла чашка с давно остывшим чаем. В кабинете находился ещё один человек — мужчина средних лет, державший в руках тонкую папку.
Жордания поднял глаза.
— Вы из редакции?
— Да. Давид, журналист.
— Садитесь.
Голос у него был спокойный, без особой приветливости, но и без холодности. Он не пытался произвести впечатление. Казалось, его занимало прежде всего то, сколько времени потребует разговор и что из него может получиться полезного.
— О признании уже написали многие, — сказал Жордания. — Что именно вы хотите узнать?
Давид на мгновение растерялся. Приготовленные вопросы показались ему слишком общими.
— Наверное, о том, что изменится теперь. Для страны. Для людей.
Жордания чуть откинулся на спинку кресла.
— Вы задаёте два разных вопроса, хотя они связаны. Для страны изменится положение на международной арене. Нас теперь труднее представить миру как случайное образование, возникшее на короткое время. Но для человека, который утром открывает лавку, идёт в школу или возвращается с работы, признание само по себе ничего не меняет.
— Значит, люди могут не почувствовать его значения?
— Могут. И это естественно. Государство существует не ради того, чтобы его название красиво звучало в дипломатических документах. Оно должно быть полезно своим гражданам. Если человек не уверен, что его ребёнок получит образование, что суд выслушает его жалобу, что труд не пропадёт даром, тогда все наши международные успехи останутся для него далёкой новостью.
Жордания взял один из документов, просмотрел несколько строк и положил обратно.
— Но не следует и недооценивать произошедшее. Признание открывает возможности. Оно облегчает дипломатические отношения, торговлю, получение помощи, участие в международной жизни. Это не решение всех наших проблем. Это возможность решать их в иных условиях.
Давид записывал, стараясь не пропустить ни слова.
— Вы верили, что Грузия сможет стать самостоятельным государством?
Жордания посмотрел на него с лёгким удивлением.
— Если бы не верил, не посвятил бы этому столько лет. Но вера не освобождает от расчёта. Желание независимости само по себе ещё не создаёт ни армии, ни школы, ни суда, ни хлеба в городских магазинах.
Он произнёс это без раздражения, словно повторял мысль, которую не раз объяснял своим коллегам.
— А что оказалось самым трудным за эти годы? — спросил Давид.
— Понять, что независимость не устраняет противоречий. Напротив, теперь за каждое решение приходится отвечать самим. Пока существовала власть извне, многие наши беды объясняли её распоряжениями. Теперь такой возможности нет. Мы получили свободу действовать, но вместе с ней — всю тяжесть последствий.
Мужчина с папкой негромко напомнил о предстоящем заседании. Жордания кивнул, однако не прервал разговора.
— Вы спрашивали, что самое трудное? — продолжил он. — Возможно, удержать страну от крайностей. Одни требуют немедленных перемен, другие боятся любых изменений. Одни хотят решить всё силой, другие полагают, что достаточно добрых намерений. Между этими требованиями находится повседневная работа правительства. Она редко бывает красивой, зато именно она определяет, останется ли государство на ногах.
— А парламент? — спросил Давид. — Насколько он может влиять на правительство?
— Должен влиять. Учредительное собрание не для украшения существует. Оно представляет граждан и должно иметь возможность обсуждать, критиковать, требовать объяснений. Правительство не может считать себя хозяином страны. Оно получило полномочия, но не получило права забывать, откуда эти полномочия происходят.
Давид поднял глаза от блокнота.
— Даже когда критика мешает принимать решения?
— Особенно тогда. Разумеется, не всякая критика справедлива и не всякое предложение разумно. Но если правительство слышит только похвалу, оно довольно скоро перестаёт замечать действительность.
В этих словах не было ни позы, ни желания понравиться собеседнику. Жордания говорил так, словно спорил не с журналистом, а с собственными сомнениями, которые давно научился не скрывать от самого себя.
Он выглядел уставшим. На лице проступали следы бессонных ночей, а пальцы время от времени касались края документа, будто он мысленно возвращался к оставленной работе. Давид ожидал увидеть человека, окружённого ореолом власти, но перед ним сидел руководитель, которому не хватало часов в сутках.
— Вы давно не были дома? — неожиданно спросил Давид, заметив лежавшую рядом нетронутую чашку.
Жордания взглянул на неё и впервые за время беседы слегка улыбнулся.
— Дома я бываю. Только не всегда удаётся принести туда мысли, которые не относятся к работе.
— А это возможно?
— Не знаю. Наверное, нужно учиться.
Мужчина с папкой снова посмотрел на часы. На этот раз Жордания поднялся.
— Вы хотели услышать, что ждёт страну. Я не стану обещать вам лёгких лет. Их не будет. Но у нас есть учреждения, избранное представительство, люди, готовые работать. Есть и разногласия, и ошибки. Важно, чтобы мы не принимали трудности за доказательство невозможности нашего дела.
Он протянул Давиду руку.
— Напишите честно. Не превращайте признание в праздник без завтрашнего дня. И не превращайте трудности в приговор.
Давид пожал протянутую руку.
— Постараюсь.
— Этого пока достаточно.
Когда Давид вышел в коридор, ему показалось, что шум стал громче. Несколько человек стояли у окна и обсуждали какой-то документ. Молодой служащий торопливо прошёл мимо, прижимая к груди папку. У двери соседнего кабинета женщина пыталась объяснить чиновнику, почему не может ждать ещё одну неделю.
Страна, о которой только что говорил Жордания, находилась здесь — не в торжественных заявлениях, а в этих людях, их просьбах, спорах, усталости и надеждах.
На улице Давид задержался у ступеней. Он достал блокнот и перечитал записи. Некоторые фразы хотелось подчеркнуть, другие — перечеркнуть. Но больше всего его занимала мысль, которую Жордания произнёс почти между прочим: свобода не избавляет от ответственности, а делает её неизбежной.
В редакцию он вернулся ближе к вечеру.
Редактор прочитал записи, отложил их и спросил:
— Ну что, встретил государственного мужа?
— Встретил человека, который почти не успевает выпить чай.
— Это уже наблюдение. А что ещё?
Давид задумался.
— Он не обещает, что всё будет хорошо. Но и не считает трудности доказательством того, что ничего не получится.
Редактор кивнул.
— Тогда у тебя есть о чём писать.
В тот вечер Давид долго работал над статьёй. Он не стал изображать Жордания ни спасителем, ни человеком, которому известны все ответы. Ему хотелось показать руководителя правительства в его настоящем положении: среди бумаг, споров, просьб и решений, каждое из которых могло отозваться далеко за пределами кабинета.
За окном медленно темнел Тифлис. В окнах домов зажигались огни, на улицах закрывались лавки, возвращались домой служащие. Кто-то обсуждал европейское признание, кто-то думал о завтрашнем заработке, кто-то сердился на цены и очереди.
И никто из этих людей не мог знать, какой долгой окажется дорога, которую страна только начинала проходить.
Давид поставил последнюю точку и ещё раз прочитал написанное. Ему казалось важным одно: независимость не должна оставаться словом, произнесённым однажды на площади. Её предстояло каждый день подтверждать трудом, справедливостью и заботой о людях.
Впервые он почувствовал, что история государства складывается не только из дат и решений. Она складывается и из тех минут, когда человек, которому доверили страну, остаётся один перед стопкой бумаг и должен решить, что делать дальше.
Глава 30. Письма, которые пересекали границы
Весна 1920 года вступала в Тифлис осторожно, словно и сама не знала, чего ожидать от наступавшего времени. На улицах становилось теплее, на базарах прибавлялось свежих овощей, в садах за городом распускались первые цветы. После долгих месяцев тревог люди всё чаще позволяли себе говорить о будущем не только с опаской, но и с надеждой.
Однако в правительственных учреждениях весна ощущалась иначе. Там она измерялась не цветением деревьев, а телеграммами, дипломатическими нотами, письмами и сообщениями, приходившими из столиц, где о Грузии знали гораздо меньше, чем хотелось бы её руководителям.
Давид понял это, когда редактор поручил ему подготовить материал о внешней политике молодой республики.
— Только не пиши, будто нас уже приняли в семью европейских народов и теперь остаётся лишь праздновать, — предупредил редактор. — Признание де-факто — важный шаг, но впереди ещё много работы. И постарайся поговорить не только с чиновниками. Найди тех, кто эту работу делает.
— С кем именно?
— С Евгением Гегечкори. И если повезёт, с Акакием Чхенкели. Оба знают цену дипломатическому слову.
Давид записал имена. Теперь они уже не казались ему просто фамилиями из официальных сообщений.
В ведомстве иностранных дел царила особая атмосфера. Здесь не повышали голос без необходимости, но напряжение чувствовалось даже в коротких разговорах. На столах лежали бумаги с печатями, переводы документов, копии телеграмм. Сотрудники переходили от одного кабинета к другому, сверяли даты и названия, уточняли формулировки.
Евгений Гегечкори принял Давида между двумя совещаниями. Он выглядел человеком, привыкшим одновременно держать в уме несколько сложных вопросов. Его внимание было подвижным: он выслушивал собеседника, но, казалось, уже обдумывал следующий шаг.
— Вы хотите написать о дипломатическом признании? — спросил он.
— Да. Но мне хотелось бы понять, что оно означает на практике.
— Это правильный вопрос. Дипломатия начинается там, где заканчиваются общие пожелания. Можно сколько угодно говорить о дружбе народов, но затем необходимо договориться о границах, торговле, представительствах, безопасности, взаимных обязательствах. И каждое слово в таком документе имеет значение.
— Получается, признание не избавляет от необходимости постоянно доказывать самостоятельность?
— Самостоятельность не нуждается в ежедневном доказательстве перед теми, кто уже признал государство. Но государство обязано ежедневно подтверждать её собственными действиями. Это разные вещи.
Гегечкори говорил сдержанно. Давид заметил, что он не стремился представить дипломатическую работу как череду блестящих побед.
— А что труднее всего в отношениях с другими странами? — спросил журналист.
— Заставить их увидеть в нас не временное обстоятельство, а государство с собственными интересами. Для больших держав небольшая страна часто становится частью более широкого расчёта. Нас могут поддерживать по одним причинам, не соглашаться с нами по другим. Поэтому нельзя полагаться только на симпатию. Нужны ясная позиция, последовательность и умение разговаривать даже тогда, когда собеседники не разделяют наших взглядов.
Он сделал небольшую паузу и добавил:
— Но не следует считать, что дипломатия может заменить всё остальное. Если внутри страны нет порядка, если учреждения не работают, если граждане не доверяют собственной власти, никакая нота не исправит положения.
Давид записал эти слова.
— Вы считаете, что европейское признание стало началом нового этапа?
— Конечно. Но начало — это ещё не результат.
В дверь постучали. Секретарь сообщил, что прибыл Акакий Чхенкели.
Гегечкори посмотрел на Давида.
— Если господин Чхенкели согласится, вы сможете задать ему несколько вопросов. Только не задерживайте надолго.
Акакий Чхенкели вошёл быстро, держа в руке несколько листов. В его облике было что-то от человека, который привык к дорогам и переговорам: он не задерживался на пороге, не тратил времени на лишние приветствия, но при этом не производил впечатления торопливого или суетливого человека.
Гегечкори передал ему бумаги.
— Здесь последние сведения. Нужно сверить перевод и подготовить ответ.
Чхенкели пробежал глазами первую страницу.
— В одном месте формулировка слишком расплывчата, — заметил он. — Если оставить её так, каждый сможет истолковать обязательство по-своему.
— Я тоже обратил на это внимание, — ответил Гегечкори. — Но окончательное решение ещё не принято.
— Тогда лучше не торопиться с отправкой.
Только после этого Чхенкели заметил Давида.
— Журналист?
— Из редакции. Готовит материал о международном положении Грузии, — пояснил Гегечкори.
— Тогда, вероятно, ему стоит объяснить одну простую вещь, — сказал Чхенкели, откладывая бумаги. — В дипломатии иногда самое важное происходит не в тот день, когда подписывают документ, а за несколько месяцев до этого. Когда люди впервые садятся за стол, когда выясняют, чего хочет другая сторона, когда понимают, на какие уступки она готова и где проходит граница, за которую отступать нельзя.
— Значит, результат переговоров определяется задолго до подписания? — спросил Давид.
— Не всегда. Но редко бывает иначе, если речь идёт о серьёзных вопросах. Договор не возникает из пустоты. За ним стоят месяцы подготовки, тысячи писем, поездки, разногласия, недоверие и попытки найти приемлемую формулу.
— А если стороны не доверяют друг другу?
Чхенкели чуть улыбнулся.
— Тогда особенно важно, чтобы они точно понимали, о чём договариваются. Доверие желательно, но дипломатические документы должны быть составлены так, чтобы их можно было исполнять и без дружеских чувств.
Гегечкори усмехнулся:
— Вот почему наши юристы иногда считают дипломатов слишком осторожными.
— А дипломаты иногда считают юристов слишком доверчивыми, — ответил Чхенкели.
Оба улыбнулись, и Давид впервые увидел между ними не только служебные отношения, но и привычку к совместной работе, в которой разногласия не обязательно означали вражду.
— Вы много лет занимаетесь делами Закавказья, — обратился Давид к Чхенкели. — Изменилось ли ваше представление о будущем Грузии после провозглашения независимости?
Чхенкели задумался.
— Изменилось само положение, в котором мы действуем. Прежде многие вопросы решались в рамках большой империи, пусть даже эти рамки давно стали тесными и противоречивыми. Теперь мы должны учитывать собственные возможности и собственную ответственность. Это труднее, чем произносить красивые слова о свободе.
— Вы не сомневаетесь в правильности выбранного пути?
— Сомнения бывают у каждого, кто не привык заменять мысль лозунгом. Но сомнение не обязательно означает отказ от цели. Иногда оно помогает понять, насколько серьёзно нужно относиться к своему делу.
Давид посмотрел на Гегечкори. Тот слушал, не перебивая.
— А чего вы больше всего опасаетесь? — спросил журналист.
— Ошибки, которую можно было предотвратить, — ответил Чхенкели. — И самоуспокоенности после первых успехов. Когда человеку кажется, что самое трудное уже позади, он перестаёт замечать перемены вокруг себя.
Эта мысль запомнилась Давиду.
Когда разговор закончился, Чхенкели снова взял бумаги. Гегечкори проводил журналиста до двери.
— Вы услышали достаточно? — спросил он.
— Думаю, да. Хотя теперь у меня вопросов стало больше.
— Это хороший признак. Только помните: не всякий вопрос можно разрешить газетной статьёй.
Давид поблагодарил его и вышел.
На улице он долго шёл пешком, обдумывая разговор. Ему казалось, что за дипломатическими документами скрывается особый мир, в котором человеческие судьбы зависят от точности одного слова. Но теперь он понимал и другое: люди, занимавшиеся внешними отношениями, не были оторваны от жизни страны. Они пытались обеспечить ей пространство для существования, пока внутри неё решались свои, не менее сложные задачи.
Вечером дома отец спросил его, удалось ли узнать что-нибудь новое.
— Да. Оказывается, дипломатия — это не только встречи и подписи. Иногда целый день уходит на то, чтобы изменить одно предложение в документе.
Георгий Давидович улыбнулся.
— А иногда одно предложение меняет судьбу целой страны.
— Именно об этом я сегодня думал.
— Тогда запомни ещё кое-что. Договор может определить отношения между государствами, но он не может прожить жизнь за людей. Они всё равно должны работать, растить детей, строить дома, учиться и мириться после ссор.
Мария, накрывавшая на стол, обернулась:
— И покупать хлеб. Не забудьте про хлеб. У вас там, у государственных людей, всё границы да договоры, а у нас мука заканчивается.
Отец рассмеялся.
— Вот видишь, Давид. Мать напомнила тебе о самой важной стороне независимости.
— О какой?
— О той, которую невозможно заменить никаким международным признанием.
Мария поставила на стол хлебницу.
— О том, чтобы у людей было что поставить на стол.
Давид посмотрел на родителей и подумал, что в этой простой семейной сцене заключено больше правды о государстве, чем во многих торжественных речах.
Вечером он закончил статью. В ней были Гегечкори, Чхенкели, дипломатические документы и осторожные надежды. Но последним абзацем он решил вернуть читателя домой, к обычной жизни, ради которой, собственно, и существовала вся эта сложная работа.
На следующий день, проходя мимо одного из общественных зданий, Давид заметил у входа знакомую фигуру. Николай Чхеидзе разговаривал с двумя депутатами. Он выглядел сосредоточенным, временами наклонял голову, внимательно выслушивая собеседников. Давид знал, что Чхеидзе теперь связан с работой Учредительного собрания, и подумал, что должен будет посвятить ему отдельный материал.
Когда депутаты разошлись, журналист подошёл поздороваться.
— Господин Чхеидзе, я готовлю серию статей о людях, которым приходится строить новое государство. Не могли бы вы уделить мне немного времени?
Чхеидзе посмотрел на него доброжелательно.
— Если вы действительно собираетесь писать о строительстве государства, вам придётся много ходить по учреждениям и ещё больше слушать. Не думаю, что это самая лёгкая работа для журналиста.
— Я готов попробовать.
— Тогда приходите. Только не ждите, что всё, что вы услышите, будет вам приятно.
— Это не обязательно, — ответил Давид. — Главное, чтобы было правдиво.
Чхеидзе задержал на нём взгляд, словно оценивая ответ.
— Хорошо сказано. Посмотрим, удастся ли вам следовать этому правилу.
Они попрощались.
Давид продолжил путь, уже мысленно прикидывая, с какого вопроса начать следующую беседу. Перед ним постепенно открывалась целая страна — не только её правительство и дипломатические представители, но и люди, которые спорили о законах, сохраняли культурное наследие, занимались школами, дорогами, хозяйством и судьбами тех, кто ждал от независимости не громких обещаний, а перемен к лучшему.
И чем больше он узнавал, тем яснее понимал: молодая республика была ещё очень далека от совершенства. Но она уже жила собственной жизнью.
А значит, у неё было будущее, за которое стоило трудиться.
Глава 31. Человек, который умел слушать
Давид давно заметил одну особенность Учредительного собрания: здесь люди говорили о будущем страны так, словно оно уже лежало перед ними на столе, разложенное на отдельные документы. Одни требовали ускорить земельную реформу, другие настаивали на укреплении местного самоуправления, третьи говорили о школах, армии, налогах и правах граждан. Каждый вопрос казался важным, а некоторые споры продолжались так долго, что даже самые терпеливые слушатели начинали поглядывать на часы.
Но в тот день Давида интересовало не столько содержание заседания, сколько человек, которому предстояло им руководить.
Николай Семёнович Чхеидзе, которого многие по старой привычке называли Карло, занимал особое место в политической жизни Грузии. За его плечами были годы парламентской борьбы, революционные события, работа в Петроградском совете, руководство Закавказским сеймом. Теперь он стоял во главе Учредительного собрания — органа, которому предстояло определить основы государственного устройства молодой республики.
Давид пришёл заранее и занял место в зале для посетителей.
Собрание ещё не началось. Депутаты разговаривали небольшими группами, обменивались бумагами, уточняли формулировки. Кто-то улыбался, кто-то выглядел озабоченным. В одном из рядов двое представителей разных политических взглядов оживлённо спорили, но, заметив приближение коллеги, прервали разговор и обменялись с ним приветствиями.
Давиду понравилось это обстоятельство. Он ожидал увидеть в парламенте людей, которые не уступают друг другу ни в чём. Но здесь, несмотря на разногласия, сохранялась привычка разговаривать.
Вскоре появился Чхеидзе.
Он не стал сразу занимать председательское место. Сначала подошёл к нескольким депутатам, обменялся с ними словами, выслушал короткое объяснение одного из них, затем обратился к секретарю собрания. Его движения были неторопливыми, но в них чувствовалась уверенность человека, который хорошо знает порядок работы и не нуждается в том, чтобы демонстрировать своё положение.
Когда заседание открылось, шум постепенно стих.
Чхеидзе занял место председателя. Перед ним лежали документы, список выступающих и повестка дня. Он внимательно просмотрел бумаги, затем объявил начало работы.
Первым выступил депутат, говоривший о положении в сельских районах. Его речь была эмоциональной. Он приводил примеры из жизни крестьян, говорил о нехватке земли, о трудностях хозяйства, о необходимости ускорить преобразования.
После него поднялся другой представитель собрания. Он не отрицал остроты проблемы, но предупреждал, что поспешные решения могут привести к новым затруднениям. За ним последовали ещё несколько выступлений.
Чхеидзе слушал.
Иногда он делал пометки, иногда наклонялся к секретарю, чтобы уточнить порядок выступлений. Когда один из депутатов попытался перебить другого, председатель спокойно попросил его дождаться своей очереди.
— Здесь каждый имеет право быть услышанным, — сказал он. — Но для этого необходимо дать возможность говорить и другому.
Фраза была простой, почти обыденной. Однако Давид записал её.
Ему показалось, что в этой короткой реплике заключалось нечто важное для понимания самого Чхеидзе. Он не пытался превратить собрание в хор единомышленников. Его задача заключалась в том, чтобы разногласия не разрушали саму возможность совместной работы.
После окончания заседания Давид дождался, пока депутаты покинут зал, и обратился к секретарю с просьбой о короткой беседе. Ему повезло: Чхеидзе согласился принять журналиста.
Кабинет председателя был скромным. На письменном столе лежали бумаги, несколько книг, письменные принадлежности. У стены стоял шкаф с документами. На подоконнике находился небольшой цветочный горшок, который, судя по сухой земле, давно нуждался в поливе.
Чхеидзе предложил Давиду сесть.
— Вы присутствовали на заседании?
— Да. Мне показалось, что вы стараетесь дать высказаться даже тем, с кем, возможно, не согласны.
— А разве может быть иначе?
— Но ведь иногда спор затягивается. Решение откладывается, а страна ждёт.
Чхеидзе посмотрел на журналиста внимательно.
— Вы хотите, чтобы собрание работало быстрее?
— Думаю, этого хотят многие.
— Возможно. Но скорость сама по себе ещё не является достоинством. Если решение принято быстро, но не обсуждено как следует, потом придётся исправлять его последствия. А иногда исправить уже невозможно.
Он снял очки и положил их рядом с бумагами.
— Парламент — не место, где все обязаны думать одинаково. Если бы мы собирались только для того, чтобы подтверждать заранее принятые решения, в нём не было бы необходимости. Важно другое: научиться спорить, не превращая политического противника во врага.
— Вам всегда удавалось придерживаться этого правила?
Чхеидзе улыбнулся, но в улыбке не было самодовольства.
— Нет. Я тоже человек. И у меня есть убеждения, которые я защищаю горячо. Бывали времена, когда мне казалось, что собеседник просто не желает понять очевидного. Позднее выяснялось, что очевидное для меня не было таким уж очевидным для него.
Давид записал эту мысль.
— Вы ведь много лет занимались парламентской работой ещё до независимости Грузии. Что из прежнего опыта оказалось наиболее полезным теперь?
— Понимание того, что парламентская жизнь требует терпения. Законы не рождаются из одного желания. За ними стоят интересы разных людей, их опасения, надежды, привычки. Иногда приходится возвращаться к одному вопросу несколько раз, прежде чем станет ясно, где возможно соглашение.
— А что изменилось после создания независимого государства?
— Изменилось главное: теперь мы принимаем решения для собственной страны и отвечаем за них перед собственными гражданами. Раньше можно было спорить о том, как должна быть устроена власть в большой империи. Теперь перед нами стоит более конкретная задача: каким будет грузинское государство и какие права оно гарантирует человеку.
Он ненадолго замолчал.
— И ещё одно. Мы не должны считать, что независимость сама по себе делает нас мудрее. Свободное государство тоже может ошибаться. Иногда очень серьёзно.
— Значит, парламент должен быть своего рода защитой от таких ошибок?
— Одной из защит. Но не единственной. Нужны свободная печать, суд, ответственные учреждения, общественный контроль. И нужны граждане, которые не боятся задавать вопросы.
Давид подумал о редакторе и невольно улыбнулся.
— Тогда журналистам, наверное, тоже найдётся работа.
— Если они будут задавать вопросы не только своим политическим противникам, но и тем, чьи взгляды разделяют, — ответил Чхеидзе. — Особенно последним.
Разговор постепенно перешёл к более личным вопросам.
— Вы много лет провели вдали от Грузии, — сказал Давид. — В Петрограде, на политической работе. Не было ли трудно возвращаться к здешней жизни после таких перемен?
Чхеидзе задумался.
— Трудно привыкать к переменам всегда. Но родина не становится чужой только потому, что человек долго отсутствовал. Конечно, я вернулся в другую политическую обстановку. Многие прежние связи изменились, появились новые люди, новые обстоятельства. Но страна не состоит только из политических учреждений. Она состоит из памяти, языка, улиц, домов, человеческих отношений.
Он посмотрел в окно.
— Я хорошо помню, как в молодости представлял себе будущее. Казалось, что стоит изменить устройство власти, и многие беды исчезнут. Теперь я понимаю, насколько сложнее жизнь. Можно создать хорошие законы, но нельзя приказать людям стать добрее. Можно провозгласить равенство, но нельзя одним постановлением устранить зависть, корысть и страх.
— И всё-таки вы продолжаете заниматься политикой.
— Потому что несовершенство жизни не освобождает нас от обязанности её улучшать.
Эти слова прозвучали негромко. Чхеидзе не стремился произвести впечатление. Он говорил с той сдержанной серьёзностью, которая возникает у людей, слишком долго наблюдавших за тем, как большие идеи сталкиваются с повседневностью.
Давид спросил:
— Как вы относитесь к тому, что многие люди ждут от независимости немедленного благополучия?
— Я их понимаю. Человек не обязан разбираться в тонкостях государственного устройства, чтобы хотеть достойной жизни. Он вправе ожидать, что государство будет защищать его, а не мешать ему. Но мы должны объяснять людям, что перемены требуют времени. И сами обязаны не злоупотреблять этим объяснением. Нельзя бесконечно просить терпения, ничего не меняя.
Давид поднял голову.
— Выходит, власть должна не только просить доверия, но и заслуживать его?
— Именно. Доверие нельзя объявить указом.
Выйдя из кабинета, Давид задержался в коридоре. Из соседнего помещения доносились голоса. Кто-то обсуждал очередной законопроект, кто-то просил секретаря передать документы председателю, кто-то спорил о времени следующего заседания.
Он вспомнил увиденное в зале. Там не было единодушия, но было нечто более важное — попытка договориться, не уничтожая самого права на несогласие.
Вечером Давид рассказал отцу о встрече.
— Он производит впечатление человека, который не боится возражений, — сказал журналист.
Георгий Давидович отложил книгу.
— Это хорошее качество для председателя собрания.
— Но разве не проще руководить, когда все согласны?
— Проще. Только согласие бывает разным. Иногда люди действительно приходят к общему мнению, а иногда просто боятся сказать то, что думают.
Мария, занимавшаяся домашними делами, прислушалась к разговору.
— А у нас дома тоже парламент? — спросила она с улыбкой.
— У нас, кажется, парламент без перерыва, — ответил Георгий Давидович.
— Тогда я требую, чтобы мои предложения рассматривались первыми.
Все трое рассмеялись.
За ужином разговор перешёл к обычным заботам. Мария рассказывала о соседке, у которой заболел ребёнок, отец говорил о знакомом преподавателе, ожидавшем решения по школьному помещению. Давид слушал и вдруг понял, что эти истории каким-то образом связаны с его сегодняшней встречей.
В Учредительном собрании обсуждали права граждан, устройство государства и законы. А за пределами его стен люди ждали, чтобы эти решения однажды коснулись их собственной жизни.
На следующий день Давид принёс редактору статью.
Тот прочитал её внимательно, задержавшись на нескольких абзацах.
— Неплохо, — сказал он наконец. — Ты не сделал из Чхеидзе бронзовую фигуру.
— Мне кажется, он и сам не хотел бы этого.
— Это неважно. Журналист обязан видеть человека, а не только его должность.
Редактор вернул рукопись.
— Но добавь одну вещь. Расскажи, почему его опыт важен для нынешнего собрания.
Давид кивнул.
Он вспомнил, что Чхеидзе не только возглавлял Петроградский совет в первые месяцы революции, но и имел многолетний опыт парламентской работы. Теперь именно этот опыт помогал ему руководить Учредительным собранием Грузии.
В статье он написал, что независимому государству нужны не только люди, способные провозгласить свободу, но и те, кто умеет превратить её в устойчивые учреждения.
Редактор прочитал исправленный вариант и одобрительно кивнул.
— Теперь лучше.
Давид вышел из редакции уже под вечер. На улице было оживлённо. Возле книжной лавки спорили двое студентов, неподалёку пожилой мужчина выбирал табак, а из открытого окна доносилась музыка. Город жил своей жизнью, не ожидая, пока политики закончат обсуждение очередного документа.
Давид остановился у перекрёстка и посмотрел на прохожих.
Ему подумалось, что Чхеидзе, возможно, был прав: государство начинается не с единогласия. Оно начинается с признания того, что рядом живут люди, которые могут думать по-разному, но всё равно должны иметь возможность строить общее будущее.
И пока они способны слушать друг друга, надежда остаётся живой.
Глава 32. Сокровища, которым нельзя назначить цену
В тот день Давид пришёл к Эквтиме Такаишвили без предварительной договорённости. Он надеялся застать его на месте, хотя понимал, что у человека, посвятившего жизнь изучению и сохранению грузинского наследия, свободные часы встречаются нечасто.
Адрес ему подсказал один из знакомых преподавателей. Он объяснил, что Такаишвили можно найти в помещении, где собирались материалы для научной и музейной работы. Там, по его словам, хранились документы, фотографии, описания древних памятников и записи о предметах, которые имели значение для истории страны.
Давид ожидал увидеть нечто похожее на музейное хранилище. Однако помещение оказалось скорее рабочей комнатой, где каждая вещь имела своё назначение. На столах лежали папки, раскрытые книги, фотографии, отдельные листы с заметками. У стены стояли шкафы, заполненные документами. Возле окна находились несколько ящиков, предназначенных для перевозки материалов.
За одним из столов сидел невысокий пожилой мужчина с внимательным взглядом. Он читал документ, время от времени делая карандашом пометки.
— Вы к кому? — спросил он, не поднимая головы.
— Я журналист. Меня зовут Давид. Я хотел бы поговорить с Эквтиме Такаишвили.
Мужчина поднял глаза.
— Это я. А о чём вы собираетесь писать?
— О сохранении грузинского культурного наследия. Мне хотелось бы понять, насколько важна эта работа для молодой республики.
Такаишвили отложил карандаш.
— Если вы хотите написать о культурном наследии, сначала придётся разобраться, что именно вы под этим понимаете. Это не только древние церкви и красивые рукописи. Это память народа, его язык, его знания, его способность узнавать себя в собственной истории.
Он указал Давиду на свободный стул.
— Садитесь. Только предупреждаю: я не очень люблю разговоры, в которых древность превращается в украшение газетной страницы.
Давид улыбнулся.
— Постараюсь не злоупотреблять вашим терпением.
— Посмотрим.
Такаишвили взял со стола фотографию и положил её перед журналистом. На снимке был изображён древний храм, стоявший на фоне гор.
— Знаете, сколько поколений прошло мимо этих стен? — спросил он.
— Не могу сказать точно.
— И никто уже не сможет. Но представьте себе: люди, которые строили его, давно ушли. Их имена забыты, их голоса мы никогда не услышим. А храм остался. Он пережил войны, перемены власти, забвение. Иногда его разрушали, иногда восстанавливали. Но он продолжал рассказывать о тех, кто жил до нас.
Он перевернул фотографию.
— А теперь представьте, что однажды кто-нибудь решит, будто всё это не имеет значения. Что старые рукописи можно продать, древние предметы — вывезти, архивы — разобрать по частям. Что прошлое не приносит пользы, потому что его нельзя поставить на рынок и получить немедленную прибыль.
— Такое возможно? — спросил Давид.
— Возможно всё, что люди перестают считать недопустимым.
Такаишвили произнёс это спокойно, без гнева. Но Давид почувствовал, что за этой спокойной интонацией скрывается тревога, гораздо более глубокая, чем обычное беспокойство учёного за свою работу.
— Вы ведь занимались сохранением памятников ещё до независимости? — спросил журналист.
— Давно. Мы собирали сведения, изучали древние сооружения, описывали рукописи, старались привлечь внимание к тому, что постепенно исчезало. Иногда удавалось добиться восстановления, иногда — только остановить разрушение. Но работа эта никогда не прекращалась.
— А теперь, когда Грузия стала независимым государством, стало легче?
Такаишвили посмотрел на него поверх очков.
— Смотря что считать лёгкостью. Теперь мы можем сами определять, какие культурные ценности требуют государственной защиты. Но независимость не даёт нам автоматически ни средств, ни специалистов, ни времени. Иногда даже наоборот: появляются новые заботы, и люди начинают считать, что сохранение старинных памятников можно отложить до лучших времён.
— А вы так не считаете?
— Нет. Лучшие времена не наступят сами собой, если мы уничтожим то, что должны были сохранить для них.
В комнату вошёл молодой человек с небольшой коробкой. Он поставил её на стол и осторожно открыл. Внутри лежали несколько старых фотографий, листы с надписями и небольшой предмет, завёрнутый в мягкую ткань.
— Эквтиме Симонович, это привезли из района. Просят определить происхождение.
Такаишвили внимательно осмотрел фотографии, затем попросил молодого человека подать ему предмет. Тот развернул ткань. На ладони Такаишвили оказался небольшой металлический крест.
Учёный долго рассматривал его, затем попросил принести лупу.
— Не торопитесь с выводами, — сказал он помощнику. — Сначала установите, откуда именно он поступил. Кто его обнаружил? При каких обстоятельствах? Был ли он частью какого-либо захоронения или находился отдельно?
— Местные жители говорят, что нашли его возле старой церкви.
— Местные жители могут говорить правду, но этого недостаточно для научного заключения. Нужно проверить.
Он вернул крест помощнику.
— И главное, не допускайте, чтобы предмет переходил из рук в руки без записи. Мы не имеем права потерять сведения о его происхождении.
Когда молодой человек вышел, Давид спросил:
— Вы так внимательно относитесь даже к небольшому предмету. Неужели каждый из них настолько важен?
— Для человека, который видит только металл, это может быть просто старый крест. Для историка он способен рассказать о времени, мастерстве, вере, художественных представлениях, торговых связях. Но только если мы знаем, где и как он был найден. Если потерять сведения о происхождении, часть истории исчезнет вместе с ними.
— Значит, сохранить предмет недостаточно?
— Совершенно верно. Нужно сохранить и знание о нём.
Такаишвили вернулся к столу и осторожно разложил фотографии.
— Посмотрите, Давид. Здесь не просто изображения зданий. На обороте каждой фотографии должны быть указаны место, дата, автор, обстоятельства съёмки. Иначе через несколько десятилетий никто не сможет понять, что именно изображено.
— Вы думаете о будущих поколениях?
— А о ком же ещё должен думать человек, занимающийся историей?
Он произнёс это с такой естественностью, что Давид не сразу нашёлся с ответом.
Они вышли во двор, чтобы немного отдохнуть от бумаг и тесного помещения. На улице было тихо. В соседнем здании работали несколько служащих, а у ворот стояла повозка, загруженная деревянными ящиками.
Такаишвили остановился возле стены, где виднелись следы старой кладки.
— Знаете, что меня больше всего огорчает? — спросил он.
— Что именно?
— Когда люди начинают считать свою историю чем-то само собой разумеющимся. Будто она всегда будет рядом, будто её невозможно потерять. Но история не хранит себя сама. Для этого нужны люди, которые готовы тратить время, силы и иногда собственное благополучие.
— Вы говорите о работе учёных?
— Не только. О работе всех, кто понимает значение памяти. Учитель, который объясняет детям историю родного края, тоже хранитель наследия. Мастер, восстанавливающий старинную резьбу, — тоже. Даже человек, который бережно хранит семейную фотографию, участвует в сохранении памяти.
Давид вспомнил старый альбом матери, в котором хранились фотографии родственников, давно ушедших из жизни.
— Получается, история начинается не в архиве?
— Конечно. Архив лишь помогает ей не исчезнуть.
Они немного помолчали.
— Вы верите, что независимая Грузия сумеет сохранить всё это? — спросил Давид.
Такаишвили посмотрел на него серьёзно.
— Я надеюсь на это. Но надежда должна иметь руки. Если мы только говорим о любви к родине, а затем оставляем её памятники без защиты, то наша любовь мало чего стоит.
— Вы не боитесь, что политические события могут помешать вашей работе?
— Политические события всегда мешали работе учёных. Меняются правительства, границы, законы, обстоятельства. Но рукописи не становятся менее ценными оттого, что вокруг них спорят политики. Древний храм не перестаёт быть частью нашей истории из-за того, что сегодня кто-то не согласен с соседом.
Он улыбнулся.
— Правда, я предпочёл бы, чтобы политики спорили поменьше, а учёные работали побольше.
Давид рассмеялся.
Когда журналист собрался уходить, Такаишвили вернулся в комнату и достал из шкафа небольшую папку.
— Вот посмотрите. Это материалы, которые мы собирали в последние годы. Здесь описания памятников, фотографии, сведения о рукописях. Не всё ещё приведено в порядок. Работа продолжается.
Давид осторожно взял папку.
— Можно будет упомянуть в статье некоторые из этих материалов?
— Можно, если не будете выдавать предварительные сведения за окончательные заключения. И не публикуйте того, что может навредить сохранности памятников или вызвать ненужный интерес к местам, где хранятся ценные предметы.
— Я понял.
— Хорошо. Тогда напишите не о том, что у нас есть сокровища. Напишите о том, что мы обязаны их сохранить.
Он проводил Давида до двери.
— И ещё, молодой человек. Не забывайте: у каждой эпохи есть привычка считать себя самой важной. Но будущие поколения будут судить о нас не только по тому, какие законы мы приняли и какие войны пережили. Они посмотрят и на то, что мы оставили после себя.
В редакции Давид долго не мог приступить к статье. Он перебирал записи, вспоминал слова Такаишвили, рассматривал сделанные для него копии фотографий.
В конце концов он написал заголовок: «Память, которую нельзя продать».
Редактор прочитал первые страницы и остановился.
— Хорошо. Только не делай из него человека, который живёт исключительно среди древностей. Покажи, почему его работа нужна сегодняшнему дню.
— Я понял. Он ведь говорит не только о прошлом. Он говорит о будущем.
— Вот это и должно стать главным.
Давид переписал заключительную часть. Он рассказал о том, как сохранение памятников связано с образованием, научной работой и достоинством народа. О том, что независимость означает не только право принимать собственные решения, но и обязанность беречь то, что невозможно создать заново.
Когда статья была закончена, редактор положил её в стопку материалов для ближайшего номера.
— Знаешь, — сказал он, — у каждого государства есть своя казна. Деньги можно потратить, пополнить, занять. А вот утраченную рукопись или разрушенный памятник не всегда удаётся вернуть.
Давид кивнул.
Вечером он снова встретился с отцом. Георгий Давидович слушал рассказ о Такаишвили, не перебивая.
— Знаешь, сын, — произнёс он наконец, — люди часто думают, что будущее создаётся только новыми зданиями, дорогами и учреждениями. Но если при этом забывают, кто они и откуда пришли, то новое строительство может оказаться пустым.
— Именно об этом я и думал сегодня.
— Тогда ты понял своего собеседника.
Мария, проходившая мимо, остановилась.
— А мне кажется, всё это очень просто. Если человек получил от родителей дом, он должен передать его детям не хуже, чем получил. А если сумел сделать лучше — тем более хорошо.
Отец посмотрел на неё с одобрением.
— Пожалуй, это самое точное объяснение.
Давид улыбнулся. Ему вспомнились ящики с документами, фотографии древних храмов, маленький металлический крест и осторожные движения Такаишвили, когда тот рассматривал старинный предмет.
Он подумал, что независимая Грузия должна сохранить не только возможность жить самостоятельно, но и право помнить собственную историю.
И впервые за долгое время ему захотелось написать не о политическом событии, не о заседании и не о дипломатическом решении, а о человеке, который почти незаметно для окружающих совершал работу огромного значения.
В следующие недели Давид ещё несколько раз заходил к Такаишвили. Однажды он застал его за разбором фотографий, в другой раз — за обсуждением состояния старинного здания. Учёный не любил громких обещаний и не торопился объявлять работу завершённой. Он проверял, уточнял, возвращался к уже изученным материалам.
Давид постепенно привык к его требовательности. Теперь он понимал, почему Такаишвили так настойчиво спрашивал о происхождении каждого предмета и почему не позволял себе делать выводы без достаточных оснований.
Однажды, прощаясь, он спросил:
— Эквтиме Симонович, а что вы считаете самым важным в своей работе?
Такаишвили не сразу ответил.
— Чтобы после нас не пришлось начинать всё заново из-за нашей беспечности.
Он посмотрел на молодого журналиста и добавил:
— Мы не владельцы истории, Давид. Мы лишь временные хранители того, что принадлежит не нам одним.
Эти слова Давид записал сразу, ещё на улице, чтобы не забыть ни одного из них.
И ему показалось, что теперь он лучше понимает смысл независимости. Она была не только правом самостоятельно распоряжаться сегодняшним днём. Она была обязанностью перед теми, кто жил до нас, и перед теми, кому ещё предстояло родиться.
А в Тифлисе тем временем продолжалась обычная жизнь. Правительство обсуждало новые вопросы, Учредительное собрание принимало решения, дипломаты готовили документы, торговцы открывали лавки, школьники спешили на уроки.
До подписания Московского договора оставалось совсем немного времени.
Но пока никто в доме Давида не знал, каким именно окажется следующий поворот истории.
Глава 33. Слово, скреплённое договором
В начале мая 1920 года Тифлис жил ожиданием, которое трудно было назвать спокойным. Внешне город почти не изменился: по утрам открывались лавки, на улицах торговали фруктами, из окон домов доносились голоса, а на площадях по-прежнему встречались люди, которым всегда находилось о чём поспорить. Но в разговорах всё чаще возникала одна тема — отношения Грузии с Советской Россией.
После признания независимости европейскими державами казалось, что положение молодой республики постепенно укрепляется. Однако на востоке и севере происходили события, за которыми невозможно было наблюдать равнодушно. В России шла гражданская война, менялась власть, менялись союзы и политические расчёты. Для Грузии всё это имело не отвлечённое значение. Соседняя страна оставалась слишком близкой, чтобы её внутренние потрясения могли не затрагивать Закавказье.
Давид узнал о предстоящих переговорах из редакционной телеграммы. Редактор положил перед ним листок с коротким сообщением.
— Похоже, скоро будет важная новость, — сказал он.
— О переговорах с Москвой?
— Именно. Пока не пиши ничего определённого. Дипломатические переговоры имеют неприятное свойство: начинаются одним образом, а заканчиваются совсем другим.
— Но если соглашение будет достигнуто, это станет серьёзным шагом.
— Серьёзным. Только не спеши называть его гарантией вечного мира.
Редактор снял очки и посмотрел на Давида.
— Ты уже разговаривал с людьми, которые занимаются дипломатией. Теперь постарайся понять, чего они хотят добиться на этот раз. И не забывай: мы пишем о Грузии, а не о том, кто в России сегодня сильнее другого.
Давид кивнул.
Он понимал, что редактор не случайно подчеркнул последнее. За последние годы слишком многие привыкли рассматривать происходящее в России как продолжение собственной политической борьбы. Но для жителей Грузии важнее было другое: сможет ли их страна сохранить самостоятельность и избежать нового кровопролития.
В правительственном здании в эти дни было особенно многолюдно. Сотрудники приносили документы, секретари уточняли распоряжения, курьеры торопились с телеграммами. В кабинетах обсуждали условия будущего соглашения, сверяли формулировки, готовили ответы на поступавшие сообщения.
Давиду удалось встретиться с одним из сотрудников, знакомым ему по прежним публикациям. Тот согласился поговорить, но попросил не называть его имени.
— Вы понимаете, что сейчас происходит? — спросил журналист.
— Пытаемся добиться письменного признания того, что уже было провозглашено и должно соблюдаться, — ответил чиновник.
— Независимости?
— Да. Но в дипломатии мало сказать: «Мы признаём». Нужно определить, что именно признаётся, какие обязательства принимают стороны и какие действия должны следовать за подписанием.
— Значит, речь идёт не просто о формальном подтверждении?
— Конечно. Грузия хочет жить в мире с соседями. Но мир невозможен, если одна сторона считает самостоятельность другой временным недоразумением.
Чиновник помолчал.
— Есть и другая сторона вопроса. Мы не можем позволить, чтобы наши отношения с Россией определялись только отношением к тем или иным политическим силам. Россия — наш сосед. Там живут люди, с которыми нас связывают культура, история, родственные и человеческие отношения. Но государственные отношения должны строиться на взаимном уважении и признании прав друг друга.
Давид записал эти слова.
— Вы верите, что договор решит все противоречия?
— Нет. Но если договор будет заключён добросовестно, он создаст основу для их мирного разрешения. Это уже немало.
Ной Жордания в эти дни редко появлялся на публичных мероприятиях. Его рабочее время было заполнено совещаниями и обсуждением вопросов, которые не всегда становились известны широкой публике.
Давид увидел его в коридоре правительства. Председатель кабинета разговаривал с несколькими сотрудниками. На этот раз журналист не стал сразу подходить: он заметил, что разговор был напряжённым.
Один из присутствовавших держал в руках документы и что-то объяснял. Жордания выслушал его, задал два коротких вопроса и попросил ещё раз проверить одну из формулировок.
— Мы не должны подписывать то, что каждый сможет понять по-своему, — произнёс он. — Особенно когда речь идёт о независимости государства.
Затем он заметил Давида.
— Вы опять собираете материал?
— Да, господин Жордания.
— И что теперь интересует вашу редакцию?
— Возможное соглашение с Россией. Люди хотят знать, что оно принесёт стране.
Жордания на мгновение задумался.
— Люди вправе знать. Но пока переговоры не завершены, не следует обещать им больше, чем мы можем подтвердить.
— А чего вы ожидаете от договора?
— Чтобы он был не красивой бумагой, а обязательством, которое стороны намерены исполнять. Мы заинтересованы в мирных отношениях. Независимость Грузии не должна означать вражду с соседями. Но и добрососедство не может строиться на отказе от собственного достоинства.
Он посмотрел на документы, которые всё ещё держал один из сотрудников.
— Передайте редактору: если соглашение будет подписано, пусть газета объяснит его содержание, а не ограничится торжественным заголовком.
— Обязательно.
Жордания кивнул и направился в кабинет.
Давид смотрел ему вслед. Он вспомнил их первую беседу, разговор о парламенте, о гражданах, о повседневной ответственности. Теперь всё это приобретало новый смысл. Независимость, о которой Жордания говорил как о тяжёлой обязанности, проходила ещё одну проверку — на этот раз в отношениях с государством, от которого совсем недавно отделилась.
Вечером дома Давид рассказал родителям о переговорах.
— Значит, они хотят договориться? — спросила Мария.
— Да. Чтобы Россия признала независимость Грузии и обязалась не вмешиваться в её внутренние дела.
— А если договорятся, нам станет спокойнее?
Давид не сразу ответил.
— Надеюсь. Но отец прав: бумага сама по себе не может обеспечить спокойствие.
Георгий Давидович положил газету на стол.
— Договор нужен именно для того, чтобы люди не решали споры оружием. Если стороны признают обязательства, у них появляется возможность требовать их исполнения не силой, а правом.
— Но ведь люди часто нарушают даже самые хорошие договоры, — заметила Мария.
— Бывает и так. Поэтому важны не только подписи, но и готовность соблюдать сказанное.
Мария поставила перед ними тарелку с ужином.
— А мне хочется, чтобы всё это наконец закончилось. Чтобы люди перестали ждать очередной беды.
Отец посмотрел на неё.
— Пожалуй, это самое разумное желание из всех, что мы сегодня услышали.
7 мая 1920 года в Москве был подписан мирный договор между Демократической Республикой Грузия и Российской Социалистической Федеративной Советской Республикой.
Со стороны Грузии документ подписал Григол Уратадзе, со стороны РСФСР — Лев Карахан.
В договоре Советская Россия признавала независимость и суверенитет Грузии и принимала обязательство не вмешиваться в её внутренние дела. Для молодой республики это было важным дипломатическим достижением. Впервые отношения с Советской Россией закреплялись двусторонним мирным соглашением, в котором независимость Грузии признавалась не как временное обстоятельство, а как основа межгосударственных отношений.
Весть о подписании быстро достигла Тифлиса.
В редакции сразу началась работа. Редактор потребовал проверить текст документа, уточнить имена подписавших, сверить условия и только после этого готовить материал к печати.
— Никаких поспешных выводов, — предупредил он. — Мы должны сообщить людям, что именно произошло.
Давид работал почти до вечера. Он перечитал сообщение несколько раз, сверил формулировки, убрал из первоначального текста слишком восторженные выражения.
Ему хотелось написать, что теперь Грузия может спокойно заниматься своим будущим. Но он понимал: такого обещания договор не давал. Он создавал правовую основу для мирных отношений, однако не отменял всех противоречий и не освобождал страну от необходимости защищать собственные интересы.
В статье Давид написал:
«Подписание Московского договора стало важным событием в жизни Демократической Республики Грузия. Советская Россия признала её независимость и обязалась не вмешиваться во внутренние дела страны. Для грузинского государства это означало возможность строить отношения с северным соседом на основе взаимного признания и договорных обязательств. Но значение документа будет определяться не только тем, что в нём написано, а прежде всего тем, насколько добросовестно стороны станут исполнять принятые на себя обязательства».
Редактор прочитал абзац и одобрительно кивнул.
— Теперь это похоже на журналистику, а не на праздничную речь.
На следующий день Давид встретился с Акакием Чхенкели. Тот находился в Тифлисе и был занят обсуждением дальнейших дипломатических задач.
— Договор подписан, — сказал Давид. — Можно ли считать, что теперь положение Грузии стало значительно прочнее?
Чхенкели внимательно посмотрел на него.
— Оно стало прочнее в юридическом отношении. Это важное различие. Мы получили документ, в котором изложены обязательства другой стороны. Но международные отношения не прекращаются в день подписания договора. Они продолжаются каждый день после него.
— Значит, дипломатическая работа не закончена?
— Она никогда не заканчивается. Сегодня мы добились признания, завтра должны добиваться исполнения соглашения, послезавтра — развивать торговые и культурные связи, решать вопросы границ и безопасности. Государство не может позволить себе жить одним успехом.
— А вы считаете, что этот договор действительно может стать основой добрососедских отношений?
— Я хотел бы, чтобы так и произошло. У Грузии нет причин стремиться к вражде с Россией. Но у неё есть все основания требовать уважения к своей независимости. Эти два положения не противоречат друг другу.
Чхенкели немного помолчал.
— Знаете, Давид, иногда люди ошибочно полагают, что мир — это когда никто ни с кем не спорит. Но мирное сосуществование не означает отсутствия разногласий. Оно означает, что разногласия не превращаются в основание для насилия.
Давид поблагодарил его.
Эта мысль показалась ему особенно важной. Он записал её отдельно, понимая, что она может стать одним из главных выводов будущей статьи.
Вечером в городе обсуждали договор. Кто-то радовался, кто-то относился к нему с осторожностью, кто-то задавал вопросы о его практическом значении. В кофейнях спорили о политике, в редакциях готовили комментарии, а в учреждениях уже переходили к другим делам.
Давид встретил Нику возле железнодорожной станции. Тот стоял у стены, разговаривая с Ираклием.
— Ну что, журналист, — приветствовал его Ника. — Теперь, говорят, у нас мир.
— Подписан договор, — ответил Давид.
— Это хорошо. Только я бы хотел, чтобы мир был не только на бумаге.
Ираклий поправил воротник и посмотрел на обоих.
— А я бы хотел, чтобы люди перестали ездить туда-сюда с тревожными лицами. У меня семья. Мне не нужны большие политические обещания. Мне нужно знать, что завтра я спокойно выйду на работу и вернусь домой.
— Вот именно, — сказал Ника. — Мы уже достаточно наслушались обещаний.
Давид не стал спорить. Он понимал, что оба говорят о том, чего не найти в дипломатическом документе, но ради чего такие документы и подписывают.
Ника хлопнул его по плечу.
— Ты-то, наверное, напишешь, что произошло великое событие?
— Напишу, что произошло важное событие.
— Уже лучше.
Они рассмеялись.
В этот момент мимо прошла женщина с корзиной. Она остановилась возле небольшого лотка, спросила цену на хлеб и, услышав ответ, задумалась. Затем купила буханку и пошла дальше.
Давид проводил её взглядом.
Страна продолжала жить. Договор не отменил повседневных забот, не сделал людей богаче и не решил всех вопросов. Но он давал надежду, что хотя бы один из самых важных споров — вопрос о праве Грузии быть самостоятельным государством — теперь закреплён международным обязательством.
Поздно вечером Давид вернулся домой. Отец ещё не спал и читал книгу при настольной лампе.
— Подписали? — спросил он.
— Да. Седьмого мая.
— И что ты об этом думаешь?
Давид снял пальто и сел напротив.
— Думаю, это большая победа дипломатии. Но я не уверен, что она принесёт стране спокойствие навсегда.
Георгий Давидович закрыл книгу.
— Никто не может гарантировать спокойствие навсегда. Но разумные люди должны делать всё, чтобы не допустить новой беды. Договоры для того и существуют.
— Чхенкели сказал примерно то же самое.
— Значит, ты встретил человека, который понимает цену своим словам.
Мария выглянула из соседней комнаты:
— А теперь, когда договор подписан, можно хотя бы сегодня не говорить о политике?
— Можно, — согласился отец. — Сегодня у нас семейный мирный договор.
— Вот его-то я предлагаю исполнять без всяких оговорок, — ответила Мария.
Давид рассмеялся и почувствовал, как напряжение последних дней постепенно отступает.
Он ещё не знал, сколько новых испытаний ожидает молодую республику. Не знал, какие решения придётся принимать её руководителям и сколько усилий понадобится, чтобы сохранить достигнутое. Но в тот вечер ему хотелось верить, что подписанный договор станет началом долгого периода мирной жизни.
За окном Тифлис постепенно затихал. В домах гасли огни, на улицах становилось меньше прохожих. Где-то далеко ещё работали люди, готовившие документы и сообщения о только что заключённом соглашении.
А в небольшой квартире Давида родители уже собирались спать.
История на этот раз не потребовала выстрела. Её главным событием стали подписи под договором, который должен был дать двум соседним странам возможность жить рядом, не превращая различие политических путей в причину для войны.
И пока никто не хотел думать о том, что даже самые важные договоры нуждаются в доброй воле тех, кто их подписал.
Глава 34. Мир, который предстояло сохранить
После подписания Московского договора в Тифлисе на несколько дней установилось особое настроение. В газетах подробно обсуждали соглашение, в учреждениях изучали его положения, а на улицах люди обменивались новостями, стараясь понять, насколько изменится положение страны.
Одни воспринимали договор как большую дипломатическую победу. Другие напоминали, что бумага не всегда становится надёжной защитой. Третьи вообще не интересовались подробностями: у них были собственные заботы, куда более близкие и понятные.
Давид заметил, что даже в редакции разговоры о договоре постепенно уступили место другим вопросам. Нужно было готовить новые материалы, отвечать на письма читателей, проверять сообщения из районов. История не давала журналистам времени долго любоваться собственными вчерашними статьями.
Однажды утром редактор положил перед Давидом несколько телеграмм.
— Посмотри. Здесь сообщения из разных мест. Где-то жалуются на перебои с поставками, где-то спорят о полномочиях местной администрации, а из одного района сообщают о напряжённости на границе.
Давид прочитал листки.
— Получается, договор подписан, а спокойнее пока не стало.
— А ты ожидал, что после одной подписи все проблемы исчезнут? — спросил редактор.
— Нет. Но хотелось бы, чтобы люди почувствовали перемены.
— Вот и выясни, что происходит. Только не смешивай всё в одну кучу. Дипломатические обязательства, местные конфликты и хозяйственные трудности — разные вопросы. Они могут быть связаны, но причины у них не всегда одинаковые.
Редактор помолчал.
— И ещё. Попробуй встретиться с Гегечкори. После заключения договора у него наверняка появились новые задачи.
Евгений Гегечкори принимал посетителей в кабинете, где, казалось, постоянно не хватало места для документов. На столе лежали несколько папок, возле стены стоял шкаф с переплетёнными делами, а на подоконнике находилась стопка газет.
Давид уже знал, что его собеседник не любит долгих вступлений.
— Ну что, господин журналист, — сказал Гегечкори, увидев его, — теперь вы будете писать, что наступил мир?
— Я бы хотел написать, что появилась возможность его сохранить.
— Это осторожнее.
Гегечкори предложил ему сесть и вернулся к бумагам.
— Договор имеет большое значение, — продолжил он. — Но не следует ожидать, что все вопросы решатся одновременно. Государство должно следить за исполнением соглашений, поддерживать дипломатические отношения, развивать торговлю и одновременно заниматься внутренними делами.
— А что сейчас представляет наибольшую трудность?
— Невозможность заниматься только одним вопросом. Вы спрашиваете о дипломатии, а я вынужден думать ещё о безопасности, хозяйстве, работе учреждений, положении граждан. Всё взаимосвязано.
Он открыл одну из папок и достал лист с пометками.
— Вот, например, сообщение о положении в одном из районов. Люди жалуются на действия местных представителей власти. В другом документе говорится о трудностях снабжения. В третьем — о необходимости уточнить порядок взаимодействия с соседними территориями. Если мы будем рассматривать каждую проблему отдельно, не замечая общей картины, то станем постоянно устранять последствия, не затрагивая причин.
— Значит, вы считаете, что молодому государству прежде всего нужна работающая администрация?
— Не только. Но без неё никакие решения не дойдут до людей. Можно принять прекрасный закон, напечатать его во всех газетах, торжественно зачитать на собрании. А потом человек придёт в местное учреждение и не сможет добиться исполнения даже простейшего требования. Тогда он будет судить о государстве не по закону, а по тому, как с ним обошлись.
Давид вспомнил разговор с Жордания.
— Председатель правительства говорил мне примерно то же самое.
— Потому что это не отвлечённая мысль. Мы все должны понимать, что государство начинается не в кабинете председателя правительства. Оно начинается там, где человек сталкивается с властью.
Гегечкори отложил документ.
— Есть ещё одна опасность. После международного признания и подписания договора легко поддаться ощущению, что самое трудное уже позади. Но дипломатические успехи могут оказаться недолговечными, если внутри страны не будет порядка и доверия.
— Вы не опасаетесь, что новые внешние осложнения могут снова поставить независимость под угрозу?
Гегечкори не ответил сразу.
— Опасаться следует не только внешних угроз. Иногда государство ослабляет себя собственными ошибками. Когда люди перестают доверять учреждениям, когда должностные лица забывают о своих обязанностях, когда политические разногласия превращаются в личную неприязнь, никакая дипломатия не сможет полностью исправить положение.
Он посмотрел на Давида.
— Но я не хочу, чтобы вы написали из этого мрачную статью. У нас есть трудности, однако есть и люди, которые работают. Иначе мы бы уже давно не продвинулись ни на шаг.
В тот же день Давид узнал, что в правительственном здании находится Ной Жордания. Он надеялся задать ему несколько вопросов о дальнейших задачах кабинета.
Председатель правительства вышел из одного из кабинетов вместе с сотрудником, который докладывал ему о хозяйственном положении в нескольких районах. Жордания внимательно слушал, иногда останавливая собеседника и уточняя цифры.
— Вы уверены, что сведения проверены? — спросил он.
— По двум районам подтверждены. По третьему ещё ждём ответа.
— Тогда не следует представлять предварительные данные как окончательные. Нам нужно понимать действительное положение, а не удобную для отчёта картину.
Сотрудник кивнул и отошёл.
Жордания заметил Давида.
— Вы опять здесь?
— Пытаюсь понять, что происходит после подписания договора.
— Тогда вы пришли в подходящее время. Как раз обсуждаем то, что обычно остаётся за пределами газетных заголовков.
— Хозяйственные вопросы?
— И хозяйственные. И административные. Дипломатический договор не наполнит рынки товарами, не построит дороги и не наладит работу местных учреждений. Но он может создать более благоприятные условия для всего этого.
— А правительство уже чувствует, что положение изменилось?
— Мы получили важное обязательство от соседнего государства. Это необходимо учитывать в дальнейшей политике. Но я не собираюсь говорить, что теперь можно ослабить внимание к безопасности или внутренним делам. Напротив, у нас появилась возможность сосредоточиться на развитии страны. Было бы непростительно ею не воспользоваться.
Давид спросил:
— Вы довольны тем, как работает правительство?
Жордания посмотрел на него чуть дольше обычного.
— Если бы я был доволен всем, мне следовало бы немедленно уйти в отставку. Государственная работа не бывает безупречной. Есть решения, которые принимаются слишком медленно, есть ошибки, есть разногласия между ведомствами. Важно, чтобы мы умели их замечать и исправлять.
— А что вы считаете главным достижением последних двух лет?
— То, что страна сумела создать собственные учреждения и продолжает работать, несмотря на трудности. Независимость перестала быть только политическим провозглашением. Она получила парламент, правительство, суды, местное управление, дипломатические представительства. Но всё это ещё предстоит укреплять.
Он уже собирался идти дальше, когда Давид задал последний вопрос:
— Вы лично чувствуете, что теперь стало легче?
Жордания слегка улыбнулся.
— Нет. Просто теперь у нас больше возможностей отвечать за собственные решения. А это, поверьте, не всегда облегчает жизнь.
По дороге из правительства Давид встретил Нику. Тот стоял возле железнодорожной станции и разговаривал с Ираклием. На этот раз у обоих настроение было не особенно весёлым.
— Что случилось? — спросил Давид.
— Ничего необычного, — ответил Ника. — Опять спорят о расписании, опять не хватает людей, опять кому-то кажется, что можно решить все вопросы распоряжением сверху.
Ираклий усмехнулся:
— А потом распоряжение приходит к нам, и мы должны объяснять пассажирам, почему поезд опаздывает.
— Зато теперь у нас договор с Россией, — заметил Давид.
Ника посмотрел на него.
— Это хорошо. Я не спорю. Но знаешь, чего мне хочется? Чтобы однажды можно было просто прийти на работу, выполнить своё дело и вечером спокойно вернуться домой. Без разговоров о том, какая власть сегодня сильнее и что завтра будет с нашей дорогой.
— Думаешь, когда-нибудь так будет?
— А почему нет? Разве мы для этого не стараемся?
Ираклий поправил ремень и добавил:
— У меня жена всё спрашивает, когда я наконец перестану задерживаться после смены. Я обещаю, что со следующей недели. А потом снова задерживаюсь.
— Вот видишь, — засмеялся Ника. — Даже семейные обещания у нас пока исполняются хуже государственных.
Давид рассмеялся вместе с ними.
В этом разговоре не было больших политических выводов. Но он почувствовал, что именно такие люди должны оставаться в центре повествования. Их жизнь не может быть лишь фоном для заседаний и дипломатических переговоров. Они тоже строят страну, хотя редко называют свою работу таким громким словом.
Через несколько дней Давид снова оказался в редакции. На его столе лежала новая почта. Среди писем он обнаружил конверт, присланный из небольшого городка.
Автор письма, школьный учитель, рассказывал о трудностях с помещением для занятий. В прежнем здании разместились другие учреждения, и теперь дети учились в тесной комнате, где зимой было холодно, а света не хватало.
Учитель не просил денег лично для себя. Он просил обратить внимание властей на положение школы.
Давид перечитал письмо и передал его редактору.
— Может быть, стоит написать об этом?
Редактор взял конверт.
— Конечно. Но сначала проверь сведения. Позвони в местное управление, поговори с учителем, узнай, какие меры уже предпринимались.
— А если ничего не предпринималось?
— Тогда напишем и об этом. Только не превращай человека в беззащитную жертву, а чиновника — в заранее назначенного виновника. Выясни, что произошло на самом деле.
Давид улыбнулся.
— Вы всегда напоминаете мне об этом.
— Потому что ты иногда слишком быстро находишь виноватых. А журналист должен сначала найти факты.
Он вернул письмо.
— И помни: школа — тоже часть независимости. Если дети не получают образования, государство теряет не только сегодняшний день, но и завтрашний.
Давид забрал конверт.
Впервые за последнее время он почувствовал, что его работа приобретает ещё одно направление. Он уже разговаривал с руководителями государства, дипломатами, председателем Учредительного собрания и хранителем национальных сокровищ. Теперь ему предстояло увидеть, как государственные решения доходят до небольших городов и деревень.
Вечером дома он рассказал об этом отцу.
— Учитель пишет, что дети учатся в тесном помещении. Я собираюсь выяснить, можно ли помочь.
Георгий Давидович одобрительно кивнул.
— Хорошее дело. Только не думай, что достаточно напечатать статью. Иногда после публикации начинается самая трудная часть работы.
— Какая?
— Следить, чтобы обещанное действительно было выполнено.
Мария поставила на стол чайник.
— А ещё неплохо было бы, чтобы кто-нибудь следил за тем, чтобы наши домашние обещания тоже выполнялись.
— Например? — спросил Давид.
— Например, обещание починить дверцу шкафа.
Георгий Давидович рассмеялся.
— Вот тебе и первый государственный проект на завтра.
Давид посмотрел на родителей и улыбнулся. Ему нравилось, что в их доме большие события никогда не вытесняли маленькую жизнь. Здесь можно было обсуждать международные договоры, а через минуту вспоминать о сломанной дверце, хлебе и соседях.
И он всё яснее понимал: государство не должно становиться чужим для тех, ради кого существует.
Поздно вечером Давид закончил заметку о работе местной администрации и положил её рядом с материалом о Московском договоре. Две статьи казались посвящёнными совершенно разным темам. Одна рассказывала о международных обязательствах, другая — о школьном помещении в маленьком городке.
Но, перечитав их, Давид увидел между ними связь.
Независимость должна была защищать право страны самостоятельно определять своё будущее. А смысл этого будущего заключался в том, чтобы дети могли учиться, люди — трудиться, семьи — жить без постоянного страха перед завтрашним днём.
Он погасил лампу и подошёл к окну.
Тифлис засыпал. Где-то вдалеке слышался стук колёс, на соседней улице поздний прохожий торопился домой. В нескольких окнах ещё горел свет.
Молодая республика получила международное признание, заключила мирный договор с северным соседом и продолжала создавать собственные учреждения. Ей предстояло ещё многое сделать, и никто не мог обещать, что дальнейшая дорога окажется лёгкой.
Но пока люди работали, спорили, учились и строили планы, будущее оставалось открытым.А значит, надежда ещё не уступила место тревоге.
Глава 35. Человек, который не ушёл в тень
В начале лета 1920 года Тифлис постепенно привыкал к мысли, что независимость — это не торжественное событие, которое однажды произошло и навсегда изменило жизнь страны. Она требовала ежедневного труда, терпения и решений, за которые приходилось отвечать не только перед историей, но и перед людьми, стоявшими в очередях за хлебом, ожидавшими жалованья или пытавшимися получить ответ на самое обыкновенное прошение.
В редакцию, где работал Давид, однажды утром принесли небольшую папку с документами. Её доставил молодой чиновник, который, судя по его усталому виду, провёл в государственных учреждениях не один час.
— Здесь материалы о работе внутренних ведомств, — сказал он редактору. — Некоторые сведения можно использовать для статьи. Но прошу вас не торопиться с выводами. Не всё так просто, как выглядит на бумаге.
Редактор раскрыл папку, просмотрел несколько листов и подозвал Давида.
— Вот тебе и тема, — сказал он. — Государство часто судят по громким заявлениям. А между тем его настоящее лицо видно в том, как работают учреждения, как соблюдают закон и что происходит с человеком, который приходит туда за помощью.
Давид принялся разбирать документы. Среди фамилий и распоряжений ему встретилось имя Ноя Рамишвили. Он помнил его по газетным публикациям первых месяцев независимости. Именно Рамишвили возглавлял первое правительство Грузии после провозглашения независимости, а затем уступил этот пост Ною Жордания. Но дальше его след в сознании Давида терялся за более поздними событиями.
— А что теперь с Рамишвили? — спросил он редактора. — Он ведь не исчез из государственной жизни?
— Нет, — ответил тот. — Только не думай, что человек, однажды занимавший высокий пост, обязан всю жизнь оставаться на виду. Иногда его работа становится менее заметной, но от этого не обязательно менее важной.
Редактор помолчал и добавил:
— Если хочешь понять его, поговори с ним. Только не приходи с заранее приготовленной оценкой. Журналист должен сначала услышать человека.
Встреча состоялась через несколько дней в одном из государственных зданий. Рамишвили согласился принять Давида после окончания совещания. Молодой журналист ожидал увидеть человека, окружённого помощниками и бумагами, однако кабинет оказался довольно скромным. На столе лежали документы, несколько писем и раскрытая записная книжка. У окна стоял стул, на котором кто-то оставил пальто.
Ной Рамишвили поднялся навстречу гостю.
— Вы из редакции? Проходите. Садитесь. Что именно вас интересует?
— Мне хотелось бы поговорить о первых месяцах независимости, — ответил Давид. — О том, с какими трудностями столкнулось первое правительство и что изменилось с тех пор.
Рамишвили внимательно посмотрел на него.
— Это большой вопрос. Но начать, пожалуй, следует с одного обстоятельства: независимость не принесла нам готового государства. Мы получили право самим определять свою судьбу, но вместе с этим получили множество задач, которые прежде решались в рамках другого государственного устройства. Не хватало опыта, средств, подготовленных людей. Да и сама обстановка не располагала к спокойной работе.
— Вы тогда понимали, насколько трудным окажется этот путь?
— Мы понимали, что лёгким он не будет. Но между пониманием трудностей и их переживанием всегда есть расстояние. Когда принимаешь решение, перед тобой лежат бумаги, доклады, расчёты. А потом приходят люди. И выясняется, что за каждой строкой стоит чья-то жизнь.
Он взял со стола одно из писем, но не стал его раскрывать.
— Вот, например, человек пишет о задержке выплаты. Для чиновника это может быть один документ среди сотни. Для человека, который ждёт этих денег, — вопрос о том, чем кормить семью. И если мы забываем об этом различии, никакие красивые государственные формулировки нас не спасут.
Давид записывал, стараясь не пропустить ни одного слова.
— Вы были первым председателем правительства, — сказал он. — А затем этот пост занял Ной Жордания. Не возникало ли между вами разногласий?
Рамишвили не ответил сразу. Он отложил письмо и сложил руки на столе.
— В политике разногласия неизбежны. Люди могут по-разному видеть порядок действий, оценивать обстоятельства, выбирать средства. Но государство не должно превращаться в продолжение личных споров. Вопрос не в том, кто сидит в главном кабинете. Вопрос в том, способна ли страна работать, когда меняются люди и должности.
— Значит, вы спокойно приняли перемену?
— Не следует путать спокойствие с безразличием, молодой человек. Любой человек, которому доверили ответственность, хочет довести начатое до конца. Но государственная должность не является личной собственностью. Если страна продолжает работу, это важнее самолюбия отдельного политика.
Эта фраза показалась Давиду особенно важной. Он поднял глаза от записной книжки.
— А что вы считаете самым трудным в управлении?
— Удержать равновесие между необходимостью действовать быстро и обязанностью не поступать необдуманно. В чрезвычайных обстоятельствах всегда находятся люди, требующие немедленного решения. Иногда они правы. Иногда торопят события, потому что не видят всей картины. Руководитель не может позволить себе ни бесконечного колебания, ни поспешности.
За дверью послышались шаги. Кто-то негромко постучал и сообщил, что ожидают посетители.
— Простите, — сказал Рамишвили. — У меня ещё одно дело. Но, кажется, вы получили достаточно материала для статьи.
Давид собрал записи.
— Благодарю вас. Можно задать последний вопрос?
— Разумеется.
— Что вы считаете главным достижением первых лет независимости?
Рамишвили задумался.
— Сам факт, что люди начали воспринимать государство как своё. Не только как учреждение, где выдают документы и собирают налоги, а как общее дело, за которое каждый несёт свою долю ответственности. Это чувство ещё непрочно. Его легко потерять, если государственные люди станут считать себя хозяевами страны, а граждан — просителями. Но если мы сумеем сохранить уважение друг к другу, у нас появится шанс построить нечто долговечное.
Он протянул Давиду руку.
— Напишите честно. Не нужно делать из меня героя первых дней независимости. И не нужно искать во мне виновника всех последующих трудностей. История сложнее газетной статьи.
— Постараюсь, — ответил Давид.
Выйдя на улицу, он некоторое время шёл молча. Ему казалось, что эта встреча помогла увидеть ещё одну сторону молодой республики. За громкими событиями и именами существовала непрерывная работа людей, которые не всегда оставались на первых страницах газет, но продолжали участвовать в судьбе страны.
Вечером за семейным столом Давид рассказал родителям о разговоре.
— Он сказал интересную вещь, — заметил Георгий Давидович. — Государственная должность не является личной собственностью. Хорошо бы, чтобы это помнили не только те, кто её занимает.
Мария Георгиевна поставила на стол блюдо и посмотрела на сына:
— А ты спросил его, что будет с простыми людьми, если все эти государственные дела опять пойдут не так?
— Спросил бы, наверное, но разговор уже закончился.
— Вот видишь, — улыбнулась она. — У каждого политика есть своя большая история, а у каждой семьи — своя маленькая. Только для самой семьи она вовсе не маленькая.
Ника, пришедший вечером вместе с Ираклием, услышал последние слова и усмехнулся:
— В этом Мария Георгиевна права. На станции никто не спрашивает, кто когда был председателем правительства. Спрашивают, будет ли завтра поезд, получат ли рабочие зарплату и не задержат ли груз.
— Но ведь и для этого нужно государство, — возразил Давид.
— Конечно. Я не спорю. Только государство должно помнить, ради чего оно существует.
Георгий Давидович одобрительно кивнул.
— Пожалуй, это и есть самое важное. Не противопоставлять большую историю человеческой жизни. Одно без другого теряет смысл.
За окном темнело. На улице зажигались фонари, прохожие спешили домой, где их ждали обычные вечерние заботы. В газетах продолжали обсуждать международные отношения, договоры и признание независимости. В государственных кабинетах готовили новые распоряжения. А на железной дороге люди проверяли составы, ремонтировали пути и рассчитывали, сколько работы предстоит выполнить завтра.
Давид открыл записную книжку и перечитал последнюю запись, сделанную во время беседы с Рамишвили. Потом добавил к ней несколько строк:
«История не заканчивается вместе с должностью человека. И не начинается заново с приходом его преемника. Страна продолжается в труде тех, кто умеет оставаться полезным, даже когда перестаёт стоять в центре событий».
Он закрыл книжку. Ему предстояло написать статью, но теперь он понимал, что в ней не должно быть ни парадного портрета, ни поспешного приговора. Ему хотелось показать человека, который однажды возглавил первое правительство независимой Грузии, а затем продолжил служить стране уже на другом месте.
И это, пожалуй, было не менее достойно внимания, чем само первое назначение.
Глава 36. Дом, в котором продолжалась история
Лето 1920 года вступало в свои права. Тифлис жил уже не так, как в первые месяцы независимости. Люди привыкали к новым учреждениям, к собственным государственным печатям на документах, к газетам, в которых обсуждали не только события за пределами страны, но и решения своего правительства. Однако привычка ещё не означала уверенности. В разговорах по-прежнему чувствовалось беспокойство: слишком многое вокруг менялось, слишком непрочными казались некоторые достижения.
В один из июльских дней Давид получил приглашение посетить школу, расположенную неподалёку от старой части города. Директор собирался показать ему, как идут занятия и с какими трудностями сталкиваются учителя. Редактор считал, что после статей о дипломатии и государственных учреждениях читателям будет полезно увидеть другую сторону жизни страны.
— Напиши о школе, — сказал он. — Только не превращай её в символ с первой же строки. Посмотри, как она живёт. Поговори с учителями, учениками, родителями. Если найдёшь там что-то важное, оно само станет частью большой истории.
Школа помещалась в старом двухэтажном здании. Во дворе росли два дерева, под которыми несколько мальчиков спорили о футбольном мяче. Из открытых окон доносились голоса учеников, а на лестнице стояла женщина с охапкой тетрадей.
Директор встретил Давида в коридоре.
— Мы рады, что вы пришли. У нас, конечно, нет ничего необыкновенного. Несколько классов, учителя, дети. Но, возможно, именно это вам и будет интересно.
— Обыкновенная жизнь тоже заслуживает внимания, — ответил Давид.
Они прошли в класс, где шёл урок истории. Учитель, пожилой мужчина с аккуратно подстриженной седой бородой, рассказывал о грузинских царях. На первой парте сидела девочка лет двенадцати и старательно записывала каждое слово.
Когда урок закончился, директор представил Давида учителю.
— Это господин Давид, журналист. Он хочет узнать, как мы работаем.
— Тогда ему придётся выслушать немало жалоб, — улыбнулся учитель. — У нас всегда чего-нибудь не хватает.
— Начните с самого главного, — попросил Давид.
Учитель посмотрел на пустеющие парты.
— Нам нужны учебники, отопление, иногда даже обычная бумага. Но больше всего нам нужны уверенность и последовательность. Нельзя сегодня говорить детям одно, завтра другое, а послезавтра объявлять, что всё прежнее было ошибкой. Они должны понимать, что знания не зависят от смены правительства.
— А чему вы учите их теперь, когда страна стала независимой?
— Прежде всего тому, что они должны знать свою историю и уважать чужую. Одно не мешает другому. Человек не становится менее грузином оттого, что с интересом читает русскую книгу или изучает историю другого народа.
Давид вспомнил слова отца и невольно улыбнулся.
— Похоже, вы придерживаетесь той же мысли, что и мой отец.
— Значит, ваш отец разумный человек, — ответил учитель. — Хотя я не уверен, что ему понравилось бы услышать от меня такую оценку без личного знакомства.
Они засмеялись.
После уроков Давид разговорился с несколькими учениками. Один мальчик мечтал стать инженером, другой хотел служить на железной дороге, а девочка с первой парты сказала, что собирается учиться медицине.
— А вы не боитесь, что всё опять изменится? — спросила она неожиданно.
Давид посмотрел на неё.
— Почему ты так думаешь?
— Взрослые часто говорят, что нельзя ничего планировать надолго. Мама говорит, что надо учиться, но не знает, где я буду учиться через несколько лет.
Он не сразу нашёл ответ.
— Знаешь, — сказал он наконец, — если каждый будет ждать, пока мир окончательно успокоится, никто ничего не построит. Учиться нужно именно потому, что будущее неизвестно. Знания остаются с человеком, даже если обстоятельства меняются.
Девочка задумалась и вернулась к подругам.
По дороге домой Давид зашёл в небольшую книжную лавку. Хозяин раскладывал на прилавке новые издания и спорил с покупателем о цене бумаги.
— Книги нынче покупают осторожнее, — сказал он Давиду. — У людей хватает других забот. Но я всё равно стараюсь держать на полках и русских авторов, и грузинских, и европейских. Нельзя запирать книжный магазин в границах одной страны.
— А молодёжь интересуется литературой?
— Разная молодёжь, разные интересы. Одни читают стихи, другие ищут учебники, третьи приходят просто посмотреть. Но если хотя бы один человек уйдёт отсюда с книгой, значит, день прошёл не напрасно.
Вечером Давид принёс домой несколько записей и долго рассказывал родителям о школе.
— Мне особенно запомнилась одна девочка, — сказал он. — Она боится, что не сможет продолжить учёбу из-за того, что происходит вокруг.
Мария Георгиевна поставила перед ним чашку чая.
— Дети всегда чувствуют тревогу взрослых. Иногда даже раньше, чем сами взрослые понимают, чего именно боятся.
— Но ведь нельзя постоянно говорить им только о трудностях, — возразил Давид. — Нужно давать надежду.
— Надежда — хорошее дело, сынок. Только она не должна быть обещанием того, чего мы не можем гарантировать. Лучше помогать человеку готовиться к жизни, какой бы она ни оказалась.
Георгий Давидович отложил газету.
— Твоя мать права. Настоящее образование не обещает человеку безоблачного будущего. Оно даёт ему способность не растеряться, когда наступают трудные времена.
Ника, сидевший у окна, вмешался в разговор:
— На железной дороге я встречаю молодых ребят, которые пришли работать совсем недавно. Многие из них могли бы учиться дальше, но семье нужны деньги. Хорошо бы, чтобы у них тоже была такая возможность.
— Значит, вопрос не только в школьных зданиях, — заметил Давид. — Нужна целая система, которая позволит человеку получить образование независимо от достатка.
— Вот именно, — сказал Георгий Давидович. — И это уже не задача одного директора или одного министра. Это дело всей страны.
Через несколько дней Давид подготовил статью. Он не стал писать о школе как о чуде, которое возникло после провозглашения независимости. Он рассказал о нехватке учебников, о терпении учителей, о детях, которые строили планы, несмотря на тревогу взрослых. В конце он написал, что будущее государства определяется не только решениями его руководителей, но и тем, какое образование получают те, кому предстоит жить после них.
Редактор прочитал материал и вернул рукопись.
— Хорошо. Но вот здесь ты слишком торопишься с выводом. Перечитай абзац.
Давид исправил несколько фраз.
— Теперь лучше?
— Теперь честнее. Ты не обязан каждый раз завершать статью великим выводом. Иногда достаточно показать человека и дать читателю самому почувствовать значение увиденного.
Статья вышла в воскресном номере. Через неделю в редакцию пришло письмо от одного из учителей. Он благодарил за внимание к школе и сообщал, что несколько родителей после публикации предложили помочь с ремонтом класса и приобретением учебных принадлежностей.
Редактор показал письмо Давиду.
— Вот тебе и результат. Небольшой, но настоящий.
— Получается, газета тоже может быть полезна не только словами?
— Если слова побуждают людей к делу, значит, могут.
В тот же день Давид увидел на улице Ноя Жордания. Председатель правительства выходил из здания вместе с несколькими сотрудниками. Давид не стал сразу обращаться к нему, но Жордания узнал журналиста и сам остановился.
— Вы ведь писали о школе? — спросил он.
— Да. О повседневных трудностях учителей и учеников.
— И что же они считают самым необходимым?
— Учебники, помещения, отопление. Но главное — чтобы образование не зависело от перемен в политике.
Жордания внимательно выслушал его.
— Это верно. Государство может менять учреждения, пересматривать законы, создавать новые ведомства. Но школа должна продолжать работать. Иначе мы будем строить только сегодняшний день, не думая о завтрашнем.
— Учителя говорят, что им не хватает последовательности.
— Это справедливое замечание. В государственном управлении не всегда удаётся сделать всё сразу. Но образование нельзя считать второстепенным делом даже в самые трудные времена.
К ним подошёл сотрудник и напомнил о следующей встрече.
— До свидания, — сказал Жордания. — Передайте учителям, что их работа важна. Иногда люди, которые занимаются будущим страны, получают меньше внимания, чем те, кто ежедневно говорит о её настоящем.
Давид проводил его взглядом. В этой короткой встрече не было ничего торжественного. Не прозвучало громких обещаний, не было длинных речей. Но слова о школе показались ему важнее многих газетных деклараций.
Вечером он снова открыл записную книжку. Рядом с заметками о Рамишвили, Гегечкори и Чхенкели появилась новая запись:
«Государство живёт не только в кабинетах, где принимаются решения. Оно живёт в классе, где учитель объясняет ребёнку незнакомое слово; в мастерской, где рабочий передаёт ученику своё ремесло; в доме, где родители стараются дать детям образование, которого сами были лишены».
За окном шёл тёплый летний дождь. Город блестел мокрой мостовой, а из соседнего дома доносилась музыка. В такие вечера Тифлис казался спокойным и почти безмятежным. Люди возвращались к своим делам, строили планы на осень, думали о работе и семейных заботах.
И никто из них не знал, сколько испытаний ещё выпадет на долю страны.
Но пока дети продолжали учиться, учителя приходили в классы, а родители спорили о будущем своих сыновей и дочерей, жизнь не сводилась к тревожным сообщениям из-за границ. У неё оставалось собственное направление — тихое, настойчивое, обращённое вперёд.
Глава 37. Весть из Европы
Август 1920 года выдался жарким. Днём улицы Тифлиса наполнялись пылью, а к вечеру город оживал: открывались окна, на балконах появлялись люди, из кафе доносились разговоры и музыка. Казалось, страна постепенно входила в более спокойную полосу. Московский договор был заключён, дипломатические отношения продолжались, и многие надеялись, что признание независимости Грузии другими государствами станет прочной основой для дальнейшего развития.
Однако дипломатия редко приносила быстрые результаты. За каждым благоприятным сообщением следовали новые переговоры, уточнения, ожидания и вопросы, на которые нельзя было ответить сразу.
В редакции Давид получил поручение подготовить материал о внешнеполитических успехах республики. Редактор положил перед ним несколько газет и письмо из дипломатического ведомства.
— Не торопись писать о победе, — предупредил он. — Международное признание — важное дело, но оно не отменяет ни соседства с другими государствами, ни наших внутренних трудностей.
— Я понимаю. Но после январского признания де-факто Великобританией, Францией и Италией, а теперь после Московского договора, положение страны выглядит значительно увереннее.
— Увереннее — возможно. Неуязвимее — нет. Это разные вещи.
Давид раскрыл письмо. В нём сообщалось о продолжении дипломатических контактов с европейскими государствами и о работе грузинских представителей за рубежом.
— А кто сейчас ведёт основную работу? — спросил он.
— Разные люди, — ответил редактор. — Среди них Акакий Чхенкели, Евгений Гегечкори и другие представители нашей дипломатии. Но не думай, что всё зависит от одного имени. Внешняя политика — это не только выступления министров. Это ещё и переписка, подготовка документов, личные встречи, умение вовремя промолчать.
В тот же день Давид отправился в одно из ведомств, где ему удалось встретиться с Акакием Чхенкели. Дипломат выглядел утомлённым. На столе лежали документы, рядом стояла чашка давно остывшего кофе.
— Вы опять собираете материал о признании? — спросил Чхенкели, когда Давид представился.
— Да. Хотелось бы понять, насколько изменилось положение Грузии после майского договора с РСФСР.
— Изменилось, — ответил Чхенкели. — Договор имеет большое значение. Он зафиксировал признание независимости Грузии советской Россией и определил обязательства сторон. Но дипломатический документ не способен сам по себе устранить все противоречия. Он создаёт правовую основу, а дальше начинается работа по её соблюдению.
— Значит, международные гарантии всё ещё остаются необходимыми?
— Разумеется. Чем шире признание страны, тем прочнее её положение в международных отношениях. Но признание не заменяет собственной государственной устойчивости. Мы должны уметь управлять своей страной, поддерживать порядок, развивать экономику и сохранять общественное согласие.
— А Европа понимает, насколько важно для Грузии получить такое признание?
Чхенкели чуть улыбнулся.
— Европа не является единым человеком, Давид. У каждого государства свои интересы, свои опасения, свои возможности. Одни готовы действовать быстрее, другие предпочитают наблюдать. Мы не должны обижаться на то, что чужие правительства не всегда принимают решения в соответствии с нашими ожиданиями. Нужно объяснять им, почему независимость Грузии имеет значение, и доказывать, что наша страна способна быть самостоятельным участником международной жизни.
— Это требует большого терпения.
— В дипломатии терпение не менее важно, чем решительность. Но терпение не означает пассивности.
В этот момент в кабинет вошёл сотрудник и передал Чхенкели несколько листов. Тот быстро просмотрел их и попросил отложить дальнейшую беседу.
— Извините, — сказал он Давиду. — Видите, у дипломатии нет установленного рабочего времени.
— Я уже получил ответы на многие вопросы.
— Тогда напишите о них без преувеличений. Нам нужны не восторженные статьи, а понимание того, что ещё предстоит сделать.
На выходе Давид встретил Евгения Гегечкори. Тот возвращался после совещания и, узнав о беседе, остановился.
— Чхенкели рассказал вам о международном признании?
— Да. Он сказал, что признание — это основа, но не гарантия безопасности.
— Хорошо сказал. Страна должна быть готова к самостоятельности не только на бумаге. Ей нужны учреждения, армия, хозяйство, образование, дипломатические связи. И главное — люди, которые понимают, что государство не может существовать исключительно за счёт политической воли.
— Вы считаете, что майский договор изменил отношения с советской Россией?
Гегечкори ответил не сразу.
— Он создал определённые обязательства и дал нам возможность строить отношения на основе признанной независимости. Это важный результат. Но в международной политике недостаточно подписать документ. Нужно, чтобы его положения исполнялись. Именно поэтому дипломатическая работа продолжается.
— А что вы ждёте от европейских держав?
— Признания нашей самостоятельности, уважения к ней и понимания, что маленькая страна тоже имеет право определять собственную судьбу. Но не следует ждать, что кто-то другой решит за нас все наши проблемы.
Они попрощались. Давид вышел на улицу с ощущением, что услышал нечто важное, хотя ни один из собеседников не произнёс слов, которые можно было бы назвать сенсацией.
Вечером он зашёл к родителям. За столом уже сидели Ника и Ираклий. Разговор шёл о ремонте железнодорожного оборудования и задержках с поставками.
— Опять говорили о Европе? — спросил Ника, заметив газеты в руках Давида.
— О дипломатии. О том, что признание независимости не решает всех проблем.
— Это верно, — сказал Ираклий. — На станции от признания ничего не меняется. Если не привезут детали, состав не отправится.
— Но без международных отношений их тоже не всегда можно получить, — возразил Давид.
— Конечно. Я же не говорю, что дипломатия не нужна. Просто у каждого своя работа. Один подписывает договор, другой следит, чтобы поезд пришёл вовремя. И если кто-нибудь из них забудет о своём деле, неприятности почувствуют все.
Мария Георгиевна принесла на стол свежий хлеб.
— Вот и получается, что страна держится не на одном человеке и не на одном решении.
— Именно так, — согласился Георгий Давидович. — Но есть ещё одна опасность. Когда людям становится немного спокойнее, они начинают думать, будто все трудности уже позади.
— А разве не стало спокойнее? — спросил Давид.
— Стало. И это хорошо. Но спокойствие нужно использовать для укрепления того, что мы построили. Нельзя тратить его только на отдых от вчерашних тревог.
Ника посмотрел на Ираклия:
— Значит, завтра снова на работу?
— А ты рассчитывал на другое?
Оба рассмеялись.
Через несколько дней в редакцию пришло сообщение, которое привлекло внимание всех сотрудников. Речь шла о переговорах с Германией и перспективах международного признания Грузии. Давид попросил редактора разрешить ему подготовить отдельную статью.
— Пока у нас нет окончательного решения, — заметил редактор. — Не забегай вперёд.
— Я напишу о том, почему для страны важно признание со стороны европейских государств.
— Тогда пиши. Только помни: дипломатические отношения не измеряются количеством приветственных телеграмм. Важнее то, какие обязательства принимают стороны и что меняется после этого в действительности.
Давид приступил к работе. Он сопоставлял сообщения, перечитывал прежние публикации и старался не выдавать надежду за уже достигнутый результат.
В начале сентября стало известно, что Германия признала Грузию де-юре. Новость быстро распространилась по городу. В редакции её встретили с удовлетворением, хотя никто не забывал, что признание одного государства ещё не означало всеобщего международного согласия.
Давид вновь встретился с Чхенкели. На этот раз дипломат был занят подготовкой очередных документов, но нашёл несколько минут для разговора.
— Это важный шаг, — сказал Давид.
— Очень важный. Признание де-юре имеет иной смысл, чем признание де-факто. Оно означает официальное признание государства в качестве самостоятельного субъекта международных отношений. Но и здесь не следует останавливаться. Нам необходимо расширять круг государств, признающих Грузию, укреплять связи и доказывать жизнеспособность нашей республики.
— Получается, каждый успех открывает следующую задачу?
— Так устроена государственная жизнь. Иначе, пожалуй, было бы слишком просто.
Вечером Давид шёл домой по знакомой улице. В витринах отражались огни, из открытых окон доносились голоса, а на углу двое молодых людей горячо спорили о будущем страны. Один утверждал, что теперь всё пойдёт лучше, другой сомневался, что европейское признание сможет защитить Грузию от всех опасностей.
Давид не вмешался. Он знал, что оба имеют право на своё мнение. И всё же ему хотелось верить, что дипломатические успехи дадут стране время, которого ей так не хватало.
Дома он открыл записную книжку и добавил новую запись:
«Признание независимости — это не конец пути и не обещание безоблачного будущего. Это право страны быть услышанной и обязанность самой отвечать за собственные решения».
Он закрыл книжку и посмотрел на лежавшую рядом газету. В ней сообщалось о германском признании Грузии. Заголовок был коротким, почти сухим, но за ним стояли месяцы переговоров, усилия дипломатов и надежды людей, которые хотели видеть свою страну свободной и мирной.
Осень только начиналась. У Грузии оставалось ещё немало времени, чтобы укрепить свои учреждения, развить хозяйство и подготовиться к будущему.
По крайней мере, так тогда казалось многим.
Глава 38. Цена уверенности
Сентябрь 1920 года принёс Тифлису несколько ясных, почти по-летнему тёплых дней. После известия о признании Грузии Германией в городе заметно оживились разговоры о будущем. Одни считали, что страна наконец выходит из периода неопределённости, другие напоминали, что дипломатические успехи ещё предстоит превратить в реальные возможности.
Давид заметил, что даже в редакции изменился тон обсуждений. Сотрудники стали чаще говорить о торговых связях, поставках оборудования, перспективах развития промышленности. Казалось, что независимость постепенно обретает не только политическое, но и хозяйственное содержание.
Однако однажды утром редактор положил перед Давидом письмо, полученное из западной части страны.
— Прочитай. Здесь не дипломатия, а повседневная жизнь. И, возможно, именно поэтому письмо заслуживает внимания.
В нём рассказывалось о трудностях небольшого предприятия, которое пыталось возобновить работу после нескольких лет потрясений. Не хватало сырья, некоторые механизмы требовали ремонта, транспортные расходы росли. Рабочие опасались, что предприятие снова остановится, а местные власти не могли обещать скорого решения.
— Напиши об этом, — предложил редактор. — Но сначала разберись, почему возникли трудности. Не нужно обвинять тех, кто не располагает средствами, которых у него нет.
Давид отправился на предприятие вместе с фотографом редакции. Дорога заняла несколько часов. За окном вагона сменялись поля, небольшие станции, деревни и холмы. На одной из остановок он разговорился с пожилым пассажиром, который ехал к родственникам.
— Вы из Тифлиса? — спросил тот.
— Да. Работаю в газете.
— Тогда напишите, что людям здесь нужна не только политика. Нам бы дороги привести в порядок, торговлю наладить, чтобы крестьянин мог продать свой урожай и не отдавать половину заработанного посредникам.
— Вы считаете, что независимость пока мало изменила вашу жизнь?
Старик пожал плечами.
— Не так просто сказать. Раньше многое решалось не здесь, теперь решать должны мы сами. Это хорошо. Но если решение не доходит до деревни, человек не всегда замечает разницу.
Давид записал его слова.
На предприятии их встретил управляющий — человек лет пятидесяти, с усталым лицом и привычкой говорить коротко. Он показал журналистам мастерские, складские помещения и несколько станков, которые давно нуждались в ремонте.
— Мы не бездействуем, — сказал он. — Рабочие готовы трудиться. Заказы есть. Но оборудование старое, некоторые детали приходится искать неделями. Если наладить поставки, производство можно увеличить.
— А государство помогает?
— Помогает, чем может. Но я не хочу говорить, что оно обязано решить всё за нас. У нас есть собственные обязанности. Мы должны лучше организовать работу, меньше терять времени, беречь материалы. Нельзя всё объяснять нехваткой денег.
Давид спросил одного из рабочих, что тот думает о будущем предприятия.
— Я здесь уже двенадцать лет, — ответил мужчина. — Видел разные времена. Бывали дни, когда казалось, что работы больше не будет вовсе. Сейчас положение лучше. Но нам нужна уверенность, что завтра нас снова не оставят без заработка.
— А что для этого необходимо?
— Чтобы производство работало. Чтобы руководство не менялось каждый месяц. Чтобы государство понимало: за каждым предприятием стоят семьи.
Вечером Давид долго беседовал с управляющим. Он понял, что положение предприятия нельзя объяснить одной причиной. Здесь переплетались последствия войны, недостаток оборотных средств, транспортные сложности и ошибки в организации труда. Впрочем, именно это и делало материал интересным.
Когда Давид вернулся в Тифлис, редактор внимательно прочитал его записи.
— Вот теперь у нас есть статья, — сказал он. — Ты показал не только трудности, но и людей, которые пытаются с ними справиться.
— Мне кажется, независимость проверяется именно здесь. Не только в дипломатических кабинетах.
— Не только здесь, — согласился редактор. — Но и здесь тоже.
Через несколько дней Давид получил приглашение на встречу с Эквтиме Такаишвили. Учёный хотел показать ему несколько предметов, которые недавно удалось привести в порядок и включить в описание национального собрания.
Давид застал его за работой. На столе лежали фотографии, записи и аккуратно упакованные предметы. Такаишвили рассматривал старую рукопись через увеличительное стекло.
— Простите, что заставил ждать, — сказал он, поднимая голову. — Сегодня у меня неожиданно много посетителей.
— Вы продолжаете работу над собранием?
— А что же ещё делать? Исторические вещи не могут ждать, пока у нас наступит удобное время.
Он показал Давиду несколько фотографий.
— Посмотрите. Здесь предметы, которые поступили к нам из разных мест. У каждого своя история, иногда известная, иногда почти забытая. Мы должны установить происхождение, описать состояние, выяснить, как лучше хранить. Это требует терпения.
— Вам удаётся привлекать молодых помощников?
— Не всегда. Молодые люди часто ищут работу, которая обещает быстрый результат. А здесь результат может проявиться через годы. Но находятся и такие, кто понимает значение этого труда.
— Вы опасаетесь, что культурное наследие может оказаться под угрозой?
Такаишвили внимательно посмотрел на него.
— Оно всегда находится под угрозой, Давид. Не только во время войны или политических потрясений. Иногда опасность гораздо прозаичнее: равнодушие, небрежность, отсутствие средств, привычка считать старые вещи ненужными. Если человек не понимает ценности того, что получил от предшественников, он легко теряет это, даже не заметив потери.
— Но ведь сейчас страна развивается. Есть надежда, что появятся средства и возможности для сохранения коллекций.
— Я тоже надеюсь. И потому мы должны работать сегодня, а не ждать, пока наступит идеальное время.
Такаишвили осторожно убрал фотографию в папку.
— Знаете, что меня особенно беспокоит? Иногда люди думают, будто культура — это украшение государства. Что сначала нужно решить все хозяйственные и политические вопросы, а потом уже заниматься музеями, рукописями, старинными храмами.
— Разве это не естественный порядок? — спросил Давид. — Если не хватает хлеба, трудно думать о музейных собраниях.
— Разумеется, голодного человека нельзя утешить рассказами о древних рукописях. Но и сытый человек, который не знает, откуда пришёл его народ, не всегда понимает, куда ему идти. Хлеб и память не должны бороться друг с другом. Стране нужны и то и другое.
Давид вспомнил слова отца о том, что большое государственное дело должно быть связано с человеческой жизнью.
— Вы говорите о памяти как об ответственности.
— Именно. Мы не выбираем, что из прошлого нам удобно сохранить. Наша обязанность — сохранить то, что действительно имеет значение, и передать следующим поколениям без самовольных искажений.
После встречи Давид ещё долго думал о словах учёного. В последнее время он привык рассматривать независимость через дипломатические документы, политические решения и хозяйственные проблемы. Теперь перед ним открывалось ещё одно измерение: страна должна была сохранить не только право на собственное будущее, но и память о собственном прошлом.
В тот вечер он рассказал об этом родителям.
— Хорошо сказал Такаишвили, — заметил Георгий Давидович. — Только не стоит понимать его слова слишком отвлечённо. Память сохраняется не одними музеями. Она живёт в языке, в семейных рассказах, в книгах, в обычаях.
— И в том, как люди относятся друг к другу, — добавила Мария Георгиевна. — Если забыть человеческую доброту, никакие древние сокровища не сделают нас лучше.
Ника, который пришёл после работы, поставил на стол небольшую коробку.
— А я принёс кое-что из другого прошлого, — сказал он.
В коробке лежали старые фотографии железнодорожников. На одной из них стояли молодые мужчины в рабочей одежде, рядом с паровозом. Некоторые из них уже давно не работали на станции, а двоих не было в живых.
— Нашёл у одного старого служащего, — пояснил Ника. — Он хотел выбросить, когда разбирал вещи. Я попросил отдать мне.
Давид взял фотографию.
— Ты знаешь, кто здесь изображён?
— Не всех. Но нескольких помню. Вот этот человек научил меня работать с тормозной системой. А тот однажды помог моей семье, когда мы остались без денег.
Ираклий наклонился над коробкой.
— А вот это, кажется, мой дядя. Он рассказывал, что в молодости работал на этой линии.
Они стали разглядывать снимки, вспоминать имена, уточнять даты. Обычная семейная встреча неожиданно превратилась в маленькое собрание памяти.
Давид достал записную книжку и записал:
«История страны состоит не только из событий, которые попадают в учебники. Она сохраняется и в лицах людей, чьи имена редко произносят публично. Если не сохранить их память, прошлое станет слишком торжественным и слишком далёким от настоящей жизни».
Позднее, уже в редакции, он начал готовить новую статью — о хозяйстве, культуре и человеческом труде. Он хотел показать, что укрепление независимости не может быть делом одного ведомства или одного поколения.
В конце сентября пришла ещё одна дипломатическая новость: обсуждались дальнейшие контакты Грузии с европейскими государствами, а вопрос международного признания оставался в центре внимания правительства. Но Давид уже не воспринимал эти сообщения как отдельные победы или поражения. Он видел за ними ту же непрерывную работу, которую наблюдал на предприятии, в школе и среди людей, сохранявших культурные ценности.
Страна должна была одновременно решать множество задач. И ни одна из них не могла бесконечно ждать, пока будут завершены остальные.
Осень вступала в свои права. Вечерами становилось прохладнее, на улицах появлялись первые признаки приближающейся зимы. В городе всё ещё строили планы, обсуждали новые проекты, спорили о политике и хозяйстве.
Надежда оставалась живой. Но теперь Давид всё яснее понимал: надежда сама по себе ничего не строит. Ей нужны руки, знания, терпение и готовность людей отвечать за то, что они делают сегодня.
Глава 39. Между двумя берегами
К концу сентября 1920 года в Тифлисе всё чаще говорили о том, что международное положение Грузии постепенно укрепляется. Признание со стороны Германии стало важным событием, и в дипломатических кругах надеялись, что за ним последуют новые решения европейских держав. Однако за пределами официальных сообщений сохранялась непростая обстановка. Соседи внимательно следили за происходящим, а границы по-прежнему оставались местом, где политические разногласия могли быстро превращаться в человеческие беды.
Однажды утром в редакцию пришло письмо из Батуми. Его автор, служащий портовой конторы, сообщал о трудностях в торговле и о том, что многие предприниматели не решаются заключать долгосрочные соглашения. Одни опасались перемен в международных отношениях, другие не знали, какие правила будут действовать через несколько месяцев.
Редактор передал письмо Давиду.
— Здесь есть тема для разговора с людьми, которые занимаются внешней торговлей. Попробуй выяснить, как политическая неопределённость отражается на обычной экономической жизни.
— Выходит, признание независимости ещё не означает, что иностранные торговцы сразу начнут доверять нашим предприятиям?
— Доверие не появляется по одному дипломатическому заявлению. Оно складывается из договоров, исполнения обязательств, надёжности поставок и многого другого.
Давид начал собирать материал. Он поговорил с несколькими предпринимателями, сотрудниками транспортных учреждений и представителями торговых кругов. Постепенно перед ним вырисовывалась картина, в которой надежда соседствовала с осторожностью.
Один из собеседников, пожилой торговец, сказал ему:
— Когда страна получает признание, это, конечно, хорошо. Но иностранный партнёр смотрит не только на флаг над зданием. Он хочет знать, придёт ли товар вовремя, будут ли соблюдены условия договора, сможет ли он рассчитывать на устойчивые правила торговли.
— А вы сами уверены в будущем?
— Я занимаюсь торговлей почти тридцать лет. Если бы я ждал полной уверенности, давно бы закрыл лавку. Но теперь, когда решения принимаются у нас, хочется верить, что мы научимся делать это разумно.
В начале октября Давид получил возможность присутствовать на встрече, где обсуждались вопросы международных отношений и экономического сотрудничества. Там он снова увидел Евгения Гегечкори. Министр внимательно выслушивал доклады, задавал вопросы и несколько раз возвращался к необходимости точных сведений.
После совещания Давид попросил уделить ему несколько минут.
— Господин Гегечкори, мне хотелось бы понять, что сейчас важнее для Грузии: расширение международного признания или укрепление отношений с соседями?
— Вы ставите вопрос так, будто одно исключает другое, — ответил Гегечкори. — Но государство не может выбирать между международным признанием и добрососедскими отношениями. Нам необходимы оба направления.
— Даже если с соседними государствами возникают серьёзные разногласия?
— Тем более. Соседство нельзя отменить дипломатическим заявлением. Мы можем спорить, защищать свои интересы, не соглашаться с отдельными решениями. Но мы должны стремиться к тому, чтобы разногласия не превращались в бесконечную вражду.
Давид вспомнил разговоры на железнодорожной станции.
— Простые люди часто говорят, что им нужна прежде всего возможность спокойно работать и жить.
— И они совершенно правы. Государственная политика должна учитывать это обстоятельство. Но спокойная жизнь не возникает сама собой. Для неё нужны правовые нормы, надёжные учреждения, экономические связи и уважение к обязательствам.
— А насколько надёжен Московский договор?
Гегечкори посмотрел на него серьёзно.
— Договор является важным международным документом. Он закрепил признание независимости Грузии со стороны РСФСР и определил обязательства сторон. Но его значение зависит не только от текста, а и от того, как стороны будут исполнять принятые на себя обязательства. Дипломатия не заканчивается в день подписания.
— Вы считаете, что мир можно сохранить?
— Я считаю, что ради мира необходимо работать. И не следует путать стремление к миру со слабостью. Защищать собственные интересы и одновременно искать возможность договориться — это не противоречие.
После разговора Давид встретил Акакия Чхенкели. Тот направлялся к автомобилю, но, заметив журналиста, остановился.
— Вы сегодня опять собираете материал о внешней политике?
— Да. Разговаривал с господином Гегечкори. Он сказал, что дипломатия не заканчивается подписанием договора.
— Верно. Иногда самое трудное начинается после того, как подписи уже поставлены.
— Почему?
— Потому что договор нужно превратить в действующие отношения. Нужно уточнять вопросы, поддерживать контакты, решать возникающие проблемы. И главное — не позволять каждому новому разногласию разрушать всё, что было достигнуто раньше.
Чхенкели поправил пальто.
— Знаете, Давид, дипломатия похожа на строительство моста. Сначала нужно определить берега, измерить расстояние, понять, выдержат ли опоры нагрузку. И лишь затем можно начинать строительство. Если же торопиться и думать только о торжественном открытии, мост может не выдержать первого серьёзного испытания.
Давид улыбнулся.
— Вы говорите как инженер.
— Возможно, потому что слишком часто видел, как политические решения принимаются без достаточного расчёта.
Они попрощались.
В тот же вечер Давид получил записку от редактора с просьбой подготовить отдельный материал о положении страны после Московского договора. Редактор хотел, чтобы статья не повторяла прежние публикации, а показывала, как международные обязательства отражаются на жизни людей.
Давид принялся за работу, но вскоре понял, что ему не хватает одного важного взгляда — взгляда человека, который отвечает за работу представительного учреждения.
Он попросил о встрече с Николаем Чхеидзе.
На этот раз они беседовали в помещении, где после заседаний оставались ещё несколько служащих. Чхеидзе выглядел уставшим, но говорил спокойно и внимательно.
— Вы хотите узнать, как Учредительное собрание оценивает нынешнее положение страны? — спросил он.
— Да. Особенно меня интересует, насколько парламент способен влиять на решения правительства.
— Парламент для того и существует, чтобы обсуждать государственные дела, контролировать деятельность исполнительной власти и выражать различные взгляды общества. Но его работа не всегда бывает быстрой и удобной.
— А разногласия не мешают принимать решения?
— Иногда мешают. Иногда, напротив, помогают увидеть то, что осталось незамеченным. Не следует считать всякое несогласие угрозой государству. Опаснее другое — когда люди перестают слышать друг друга и начинают воспринимать оппонента как врага.
— Но ведь в сложной обстановке требуется единство.
— Единство не означает одинаковости мнений, Давид. В свободном обществе люди имеют право спорить. Вопрос в том, способны ли они после спора продолжать совместную работу.
Чхеидзе немного помолчал.
— Я видел немало политических собраний, на которых все были согласны друг с другом. Иногда это происходило потому, что никто не решался высказать возражение. Не думаю, что подобное согласие приносит пользу.
Давид записал его слова.
— А что вы считаете главным условием устойчивости независимой Грузии?
— Уважение к закону и доверие граждан к государственным учреждениям. Если человек знает, что его права защищены, что его голос имеет значение, что власть не может произвольно распоряжаться его судьбой, он будет воспринимать страну как собственный дом. Но доверие легко потерять. Его нельзя требовать — его нужно заслужить.
Когда беседа закончилась, Давид ещё некоторое время оставался в комнате. Ему нравилось, что Чхеидзе не стремился произвести впечатление. Он говорил о сложных вопросах без громких фраз, словно считал, что политик прежде всего должен уметь спокойно объяснять свои мысли.
По дороге домой Давид встретил Нику. Тот стоял у витрины небольшого магазина и рассматривал выставленные инструменты.
— Опять работаешь? — спросил Ника.
— Сегодня разговаривал с тремя государственными деятелями.
— И что они тебе сказали?
— Что мир нужно сохранять, договоры исполнять, парламент должен контролировать правительство, а люди должны доверять государству.
Ника усмехнулся.
— Хорошие слова. А у нас на станции сегодня сломался механизм переключения стрелки. Два часа искали нужную деталь.
— И нашли?
— Нашли. Но я подумал, что было бы неплохо, если бы все эти государственные люди однажды пришли к нам и посмотрели, сколько времени уходит на простую работу, когда чего-нибудь не хватает.
— Может быть, это было бы полезно.
— Конечно. Тогда они увидели бы, что независимость измеряется не только договорами. Она измеряется и тем, насколько хорошо мы умеем содержать собственное хозяйство.
Дома Георгий Давидович выслушал рассказ сына.
— Сегодня ты услышал три разных взгляда на одну проблему, — заметил он. — И каждый из них важен. Гегечкори говорит о внешних отношениях, Чхенкели — о дипломатической работе, Чхеидзе — о внутреннем устройстве государства.
— А Ника говорит о железнодорожной стрелке, — добавила Мария Георгиевна.
— И, пожалуй, не менее убедительно, — засмеялся Давид.
Отец посмотрел на него.
— Не забывай, что государство — это не только те, кто им управляет. Это ещё и те, кто ежедневно делает свою работу. Если между этими людьми исчезает взаимное понимание, никакие правильные слова не помогут.
Поздно вечером Давид закончил статью. Он назвал её «Между двумя берегами». В ней говорилось о необходимости одновременно укреплять международное положение страны и развивать внутренние учреждения, о важности добрососедских отношений и о том, что мир требует не только добрых намерений, но и постоянной работы.
Редактор прочитал рукопись и одобрительно кивнул.
— Теперь ты начинаешь видеть картину целиком.
— Но разве её вообще можно увидеть целиком?
— Нет, — ответил редактор. — Ни один человек не способен охватить всё. Но можно научиться не путать отдельную часть с целым.
Давид вышел из редакции уже в сумерках. Над городом медленно зажигались звёзды. Впереди лежала осень, за ней — зима, а пока никто не знал, какие решения принесут следующие месяцы.
Грузия продолжала искать своё место между большими соседями и далёкими европейскими державами. Её руководители строили дипломатические отношения, парламент обсуждал законы, рабочие возвращались к станкам, учителя открывали школьные двери, а семьи старались жить обычной жизнью.
Давид вдруг подумал, что независимость похожа на дом, который построили на трудном участке земли. Недостаточно однажды поднять стены и объявить строительство завершённым. Нужно укреплять фундамент, проверять опоры, заботиться о крыше и помнить, что в этом доме будут жить другие люди.
И самое трудное, возможно, заключалось в том, чтобы не позволить страху перед будущим разрушить желание этот дом достроить.
Глава 40. Осень больших ожиданий
Октябрь 1920 года начался с переменчивой погоды. Утром над Тифлисом стояла лёгкая дымка, к полудню солнце прогревало улицы, а к вечеру с гор спускался прохладный ветер. Город жил привычной жизнью, но в разговорах всё чаще возникали вопросы, от которых невозможно было отмахнуться: насколько прочным окажется международное положение Грузии, удастся ли укрепить её экономику, хватит ли времени для проведения необходимых преобразований?
После германского признания в политических кругах ожидали дальнейших дипломатических успехов. Однако правительство понимало, что одного признания недостаточно. Нужно было укреплять государственные учреждения, развивать отношения с соседями, поддерживать армию, решать хозяйственные проблемы и одновременно сохранять внутреннее согласие.
Давид заметил, что редактор стал чаще просить его готовить материалы не о событиях одного дня, а о людях, которые отвечали за отдельные направления государственной жизни.
— Сегодня ты будешь писать о правительстве, — сказал редактор, передавая ему несколько документов. — Не о торжественных речах, а о том, как принимаются решения и что происходит после их принятия.
— С кем мне поговорить?
— Начни с Ноя Жордания. Думаю, тебе удастся получить несколько минут. Только не задавай вопросов, на которые можно ответить одной газетной формулой.
Давид отправился в правительственное здание. Там, как и прежде, царила деловая суета. Служащие переходили из кабинета в кабинет, приносили бумаги, ожидали подписей, обсуждали распоряжения. В коридоре он увидел знакомого сотрудника, который помог ему договориться о встрече.
Жордания принял Давида после окончания совещания. На столе лежали документы, несколько писем оставались непрочитанными.
— Вы опять пишете о положении страны? — спросил председатель правительства.
— Да. Но сегодня мне хотелось бы поговорить не столько о внешней политике, сколько о внутренней работе правительства.
— Это, пожалуй, даже более сложная тема.
— Почему?
Жордания откинулся на спинку кресла.
— Потому что внешнеполитические события обычно имеют определённые даты. Подписан договор, состоялась встреча, получено признание. А внутренняя работа не имеет конца. Сегодня нужно решить один вопрос, завтра появится другой. Нельзя однажды объявить, что государство построено, и больше ничего не делать.
— Как вы определяете, что должно быть сделано в первую очередь?
— По степени необходимости и по последствиям для людей. Но это не всегда просто. Представьте, что у вас есть ограниченные средства. Одни требуют направить их на образование, другие — на железные дороги, третьи — на сельское хозяйство, четвёртые — на оборону. Каждый приводит убедительные доводы. И каждый по-своему прав.
— Значит, приходится выбирать между важными направлениями?
— Приходится определять последовательность. Но нельзя позволять временной необходимости превращаться в постоянное пренебрежение какой-либо областью. Если мы сегодня откажемся от образования ради сиюминутной выгоды, завтра заплатим за это гораздо дороже.
Давид записывал ответы, затем спросил:
— А как вы относитесь к критике правительства?
Жордания посмотрел на него с лёгкой улыбкой.
— Вы, вероятно, хотите услышать, что я приветствую всякую критику?
— Мне хотелось бы услышать то, что вы действительно думаете.
— Тогда скажу так: критика бывает полезной и бесполезной. Если человек указывает на ошибку и предлагает способ её исправить, его следует выслушать, даже если его слова неприятны. Но если всякая проблема используется только для того, чтобы обвинить другого, пользы от этого мало.
— А если критика исходит от политических противников?
— Тем более нужно слушать внимательно. В противном случае правительство рискует окружить себя людьми, которые сообщают только приятные новости. А это опасно для любого руководителя.
В кабинет вошёл секретарь и положил перед председателем правительства новую папку.
— Простите, — сказал Жордания, — мне нужно ознакомиться с этими материалами.
Давид поднялся.
— Благодарю вас. Вы помогли мне понять, насколько непрерывной является государственная работа.
— Запомните одну вещь, молодой человек. Государство не должно требовать от граждан терпения бесконечно. Оно само обязано показывать, что умеет работать. Иначе доверие постепенно исчезает.
Давид вышел из кабинета с ощущением, что беседа получилась более содержательной, чем он ожидал.
Через несколько дней в редакцию поступила новость о переговорах и контактах грузинских представителей с европейскими политическими кругами. Редактор попросил Давида подготовить материал о том, как в самой Грузии воспринимают международное признание.
Для этого он решил поговорить с людьми разных профессий. Первым стал преподаватель, с которым Давид познакомился ещё летом. Затем он встретился с торговцем, железнодорожником и владельцем небольшой мастерской.
Ответы оказались разными.
Преподаватель говорил о необходимости укреплять школы и университеты. Торговец надеялся на расширение внешних связей. Железнодорожник просил обеспечить мастерские необходимыми деталями. Владелец мастерской хотел получить доступ к кредиту и стабильным заказам.
Но в одном их слова совпадали: люди хотели понимать, что завтрашний день не будет совершенно непохож на сегодняшний.
Однажды вечером Давид снова встретил Ноя Рамишвили. Тот выходил из здания, где проходила встреча с представителями государственных учреждений. Они поздоровались, и Рамишвили спросил:
— Как продвигается ваша работа?
— Пытаюсь понять, чего люди ждут от независимости.
— И что же они ждут?
— Возможности спокойно трудиться, учить детей, получать заработанное, не опасаться произвольных перемен.
Рамишвили кивнул.
— Это вполне естественные ожидания. Но не следует забывать, что независимость — не только право жить по собственным законам. Это ещё и обязанность поддерживать эти законы, соблюдать их и требовать их соблюдения от тех, кто управляет.
— Вы считаете, что общество уже готово к такой ответственности?
— Общество не бывает полностью готовым. Оно учится. Иногда успешно, иногда через ошибки. Но если люди не участвуют в жизни страны, за них начинают решать другие. А потом они удивляются, почему решения оказываются чужими.
Давид вспомнил разговор с Чхеидзе.
— Значит, вы тоже считаете важным участие граждан в государственных делах?
— Конечно. Только участие не должно ограничиваться голосованием или присутствием на собраниях. Оно начинается с повседневного отношения человека к своему делу, к закону, к соседу. Не нужно ждать, пока кто-нибудь наверху сделает всё за нас.
Они попрощались. Давид подумал, что Рамишвили и Жордания, несмотря на разные характеры и политические пути, в одном сходились: государство невозможно построить без участия самих граждан.
В воскресенье он отправился к родителям. За столом собрались почти все близкие. Ника рассказывал о новых работах на железной дороге, Ираклий обсуждал возможность ремонта служебного помещения, Мария Георгиевна хлопотала на кухне.
— Давид, — спросила она, — ты ведь опять целую неделю писал о политике?
— Не только. Было несколько разговоров с рабочими и преподавателями.
— Хорошо. А то я уже начинаю думать, что ты забыл, как выглядят люди без государственных бумаг в руках.
— Мама, я как раз стараюсь писать о них.
Георгий Давидович улыбнулся.
— Значит, редактор тебя правильно направляет.
После ужина Давид вышел на балкон. К нему присоединился отец.
— Ты в последнее время много разговариваешь с руководителями страны, — заметил Георгий Давидович. — Какое у тебя впечатление?
— Они не похожи на тех людей, которых я представлял раньше. У каждого свои заботы, сомнения, трудности. И, кажется, никто из них не уверен, что знает все ответы.
— Это хорошо, если они понимают собственные ограничения. Опасен человек, который уверен, будто ему известно всё.
— Но ведь от них ждут решительных действий.
— Решительность необходима. Только она должна опираться на понимание обстоятельств. Иначе можно очень быстро принять решение, последствия которого придётся исправлять годами.
Они некоторое время молчали.
— Знаешь, сын, — продолжил отец, — мне кажется, ты постепенно перестаёшь смотреть на историю как на череду великих имён. Ты начинаешь видеть, что за каждым решением стоит множество людей, которых никто не приглашает на заседания, но чья жизнь зависит от их результатов.
— Наверное, именно этого мне и не хватало вначале.
— Значит, ты учишься.
В тот вечер Давид долго не ложился спать. Он перебирал свои записи, перечитывал прежние статьи и замечал, как постепенно менялось его собственное отношение к происходящему. Вначале ему хотелось найти в каждом событии главный смысл, определить победителей и проигравших, отделить правых от неправых. Теперь он всё чаще видел, что жизнь гораздо сложнее подобных делений.
Независимая Грузия ещё была молодой страной. Её руководители обладали разным опытом, её учреждения только приобретали устойчивость, а её граждане учились жить в новых условиях. Но в этой незавершённости было не только беспокойство. В ней заключалась возможность исправлять ошибки, искать новые пути и создавать то, чего прежде не существовало.
Перед сном Давид сделал последнюю запись:
«Страна взрослеет не тогда, когда перестаёт ошибаться, а тогда, когда учится признавать ошибки и исправлять их, не теряя уважения к людям и веры в собственное будущее».
Он закрыл тетрадь.
За окном шуршали осенние листья. Где-то далеко проходил ночной поезд, и его протяжный гудок постепенно растворился в темноте.
А впереди у Грузии были ещё месяцы надежд, решений и испытаний. Но пока они не наступили, у людей оставалось право жить настоящим, работать, любить, спорить и строить планы. И Давид всё больше понимал, что именно это настоящее и следовало сохранить в памяти будущих поколений.
Глава 41. Письмо без адреса
Дождь начался ещё до рассвета. Сначала он едва слышно постукивал по подоконнику, словно кто-то осторожно просился в дом, потом усилился, и к завтраку улицы Тифлиса уже блестели от воды. С крыш стекали тонкие струйки, на мостовой темнели лужи, а прохожие торопливо поднимали воротники и прятали лица под козырьками шляп.
Давид собирался провести утро за письменным столом. Редактор накануне вернул ему заметку о состоянии железнодорожного сообщения и попросил проверить несколько цифр. Работа была несложная, но требовала внимательности. Давид уже раскрыл блокнот, когда за дверью раздался короткий, настойчивый стук.
На пороге стояла незнакомая женщина лет сорока. Пальто её промокло на плечах, с края платка капала вода. Она держала в руке сложенный вчетверо листок бумаги.
— Здесь живёт Давид Георгиевич? — спросила она.
— Это я. Что случилось?
Женщина посмотрела на него так, словно собиралась произнести давно приготовленные слова, но в последний момент забыла их.
— Мне сказали, вы знаете Нику. Он на железной дороге работает.
— Знаю. А что с ним?
— Мне нужно его найти. И вас тоже, если вы можете помочь.
Мария Георгиевна, услышав голоса, вышла из комнаты и пригласила незнакомку войти. Та поблагодарила, но осталась у двери, будто боялась, что, переступив порог, уже не сможет сдержать себя.
— Сын мой пропал, — наконец сказала она. — Второй день нет его.
Давид отложил карандаш.
— Как зовут?
— Леван. Шестнадцать ему. Работал учеником при железнодорожной мастерской. Вчера утром ушёл, а домой не вернулся. Сказали, будто он деньги украл. Не мог он этого сделать, понимаете? Не мог!
Последние слова прозвучали громче остальных. Женщина сжала листок в руке, и бумага смялась.
— Кто сказал, что украл?
— Начальник мастерской. Там пропала сумма из ящика. А Леван накануне получал расчёт и был последним, кто заходил в контору. Его стали расспрашивать, он испугался, ушёл. С тех пор ни слуху ни духу.
— А дома он ничего не говорил?
— Только что устал. И ещё… — женщина замолчала. — Он давно хотел уехать. Говорил, что здесь ему ничего не светит. Я думала, детские слова.
Мария усадила её за стол и поставила перед ней чашку горячего чая.
— Как вас зовут?
— Анна.
— Выпейте немного, Анна. А Давид сейчас найдёт Нику.
Давид уже надевал пальто.
Ника жил неподалёку от станции. Когда Давид добрался до него, дождь почти прекратился, но небо оставалось тяжёлым, низким. Ника стоял под навесом возле служебного входа и разговаривал с пожилым железнодорожником. Увидев друга, он сразу понял, что тот пришёл не просто поболтать.
— Что случилось?
Давид рассказал.
Ника нахмурился.
— Леван? Знаю его. Невысокий такой, худой, волосы тёмные. Работал у нас несколько месяцев.
— Мать говорит, его обвиняют в краже.
— А я говорю, что мальчишка не вор. Он, конечно, горячий, но не вор.
— Ты уверен?
— Настолько, насколько вообще можно быть уверенным в человеке, которого знаешь не первый день.
Ника снял фуражку и провёл ладонью по волосам.
— Пойдём к мастерской. Только сначала нужно выяснить, кто именно его обвиняет и что пропало.
Они нашли Ираклия возле товарного двора. Тот проверял накладные и явно торопился закончить работу до обеда. Выслушав друзей, он отложил бумаги.
— Неприятная история, — сказал он. — Вчера действительно поднялся шум. Пропали деньги из ящика, но я не слышал, чтобы кто-нибудь видел, как Леван их взял.
— Значит, обвинение построено на том, что он последним заходил в контору? — спросил Давид.
— Именно.
— А ключи у кого?
Ираклий посмотрел на него внимательнее.
— Вот это уже правильный вопрос. Ключи у мастера, у его помощника и у конторщика. Леван ключей не имел.
— Тогда как он мог открыть ящик?
— Ящик в тот день был не заперт. По крайней мере, так утверждают.
Ника недовольно усмехнулся.
— Очень удобно. Деньги пропали, мальчишка оказался рядом — значит, виноват мальчишка.
Ираклий не ответил. Он посмотрел в сторону мастерской, где под навесом стояли несколько рабочих.
— Я могу поговорить с людьми, — сказал он. — Но обещать ничего не буду.
— И не надо обещать, — ответил Давид. — Надо только разобраться.
В мастерской пахло машинным маслом, мокрым деревом и горячим железом. Несколько рабочих занимались ремонтом деталей, двое стояли возле верстака и негромко спорили. Начальник мастерской, сухощавый мужчина с седыми усами, встретил их без особой любезности.
— Опять об этом мальчишке? — спросил он, едва Ника назвал причину визита. — Я уже всё объяснил.
— Кому объяснили? — спокойно спросил Давид.
— Тем, кому положено.
— А нам можете объяснить?
Начальник посмотрел на него с явным раздражением.
— Вы кто такой?
— Журналист. Но сейчас я здесь не для газеты. Мать Левана не знает, где её сын.
— Это не моя забота. Пусть вернётся и объяснит, куда делись деньги.
— Вы видели, как он их взял?
— Нет.
— Кто-нибудь видел?
— Нет. Но он был последним в конторе.
— А до него?
— Что до него?
— Кто ещё входил в помещение?
Начальник мастерской помолчал.
— Много кто входил. Там не проходной двор, но люди работают.
— Тогда почему вы обвиняете именно Левана?
— Потому что он исчез!
— Он исчез после того, как вы его обвинили, — заметил Ника. — Это не одно и то же.
Седоусый мужчина резко отвернулся.
— Я не собираюсь тратить рабочее время на разговоры. Если хотите искать мальчишку, ищите.
Они вышли во двор. Ника был раздражён, Ираклий задумчив. Давид заметил, что один из рабочих, молодой парень с перевязанной кистью, смотрит им вслед. Когда их взгляды встретились, парень опустил голову.
— Подожди, — тихо сказал Давид.
Он вернулся на несколько шагов.
— Ты что-то знаешь о Леване?
Рабочий оглянулся на дверь мастерской.
— Я ничего не знаю.
— Тогда почему смотришь на нас?
— Потому что его жалко.
— За что?
Парень помялся, потом заговорил почти шёпотом:
— Он не брал денег. Я видел, как он выходил из конторы. У него в руках была только бумага, вроде накладной. А перед ним туда заходил помощник мастера.
— Ты сказал об этом начальнику?
— Нет. Мне ещё здесь работать.
Давид не стал настаивать. Он понял, что дальнейшие вопросы могут только навредить парню.
— Как тебя зовут?
— Сандро.
— Спасибо, Сандро. Мы не станем упоминать твоё имя.
На улице Ника остановился.
— Вот тебе и последнее лицо, входившее в контору.
— Это ещё ничего не доказывает, — заметил Ираклий.
— Конечно. Но теперь есть хотя бы повод задавать вопросы не только мальчишке.
Они решили разделиться. Ираклий остался поговорить с рабочими, Ника отправился к знакомым железнодорожникам, а Давид пошёл искать Левана в тех местах, где подростки обычно собирались после работы.
До вечера поиски ничего не дали.
Давид побывал у старого моста, заглянул в дешёвую чайную возле станции, прошёл по нескольким переулкам, где жил рабочий люд. В чайной хозяин припомнил худого юношу, который дважды приходил туда за последние дни, но не смог сказать, куда тот направился. На рынке торговка вспомнила, что видела мальчика с узелком, однако таких мальчиков в городе было немало.
К вечеру Давид вернулся домой усталый и промокший. Анна всё ещё сидела у них. Она почти не притронулась к еде и каждый раз поднимала голову, когда за дверью слышались шаги.
— Ничего? — спросила она.
Давид покачал головой.
Женщина закрыла глаза.
— Я ведь не за деньги боюсь, — сказала она после долгого молчания. — Пусть бы он их взял, пусть бы провинился, я бы его всё равно приняла. Только бы пришёл. Он у меня один остался.
Мария Георгиевна села рядом и осторожно накрыла её руку своей.
— Придёт, — сказала она. — Не теряйте надежды раньше времени.
В этот момент в дверь снова постучали.
На пороге стоял мальчишка-посыльный. Он протянул Давиду небольшой конверт.
— Передали для вас. Сказали, чтобы лично в руки.
На конверте не было ни имени, ни адреса отправителя. Только несколько слов, написанных неровным карандашом:
«Давиду Георгиевичу. Если хотите узнать, где Леван, приходите завтра к старому складу за станцией. Один. В полдень».
Давид перечитал записку.
— Кто передал? — спросил он.
— Не знаю. Мужчина какой-то. Сказал, что заплатит за доставку, если я не буду задавать вопросов.
— Ты его раньше видел?
Мальчишка покачал головой и убежал под дождь.
Анна встала так резко, что стул отодвинулся и ударился о стену.
— Это он! Он знает, где мой сын!
Ника, появившийся в дверях несколько минут назад, взял записку и внимательно её рассмотрел.
— Или хочет, чтобы мы так думали.
— Я пойду, — сказал Давид.
— Один? — переспросил Ника.
— Так написано.
— А ты всегда делаешь то, что написано на бумажке?
Давид улыбнулся, но улыбка вышла усталой.
— Нет. Но если человек действительно знает, где Леван, мы не можем просто выбросить записку.
Ника положил конверт на стол.
— Завтра в полдень мы будем у старого склада. Только не там, где нас ждут, а там, откуда сможем увидеть вход и выход. И никаких геройств, Давид. Если это ловушка, нам незачем в неё попадать.
Анна смотрела на них, не произнося ни слова. В её глазах появилась надежда, но теперь к ней примешивался страх.
Поздно вечером, когда женщина наконец ушла, Давид долго сидел у окна. На столе лежала записка, рядом — раскрытый блокнот с незаконченной заметкой о железной дороге. Он убрал её в сторону.
Впервые за долгое время ему предстояло не наблюдать за чужим событием и не записывать услышанное. Завтрашний день мог потребовать от него решения, за которое придётся отвечать самому.
А где-то за станционными путями, среди мокрых складов и пустых товарных платформ, находился человек, который знал, что случилось с Леваном. И почему-то очень хотел, чтобы Давид пришёл туда один.
Глава 42. У старого склада
На следующее утро Давид проснулся раньше обычного. Дождь прекратился, но небо всё ещё было затянуто облаками. В комнате пахло остывшим кофе и бумагой. На столе лежала вчерашняя записка, и при дневном свете её слова казались ещё более странными.
Ника пришёл около десяти. Он был одет по-рабочему, в потёртом пальто, и держал под мышкой небольшой свёрток.
— Завтракал? — спросил он вместо приветствия.
— Не успел.
— Значит, успеешь сейчас. В неприятности лучше не отправляться голодным.
Мария Георгиевна поставила на стол хлеб, сыр и чай. Она не пыталась удерживать сына, но тревога не сходила с её лица.
— Вы ведь не собираетесь рисковать без необходимости? — спросила она.
— Нет, мама, — ответил Давид.
— И не надо мне обещать того, чего сам не знаешь.
Ника одобрительно кивнул.
— Вот это верно сказано. Мы сначала посмотрим, кто там будет. Если что-то покажется подозрительным, уйдём и вернёмся с людьми.
— А если там Леван? — спросила Мария.
— Тогда постараемся забрать его домой.
Давид заметил, что Ника избегает смотреть на Анну, которая с раннего утра сидела в соседней комнате. Женщина не спала почти всю ночь и теперь держалась только на ожидании.
К старому складу они отправились разными дорогами. Ника ушёл первым, Давид задержался, чтобы не привлекать внимания. Возле станции было оживлённо: рабочие разгружали вагоны, возчики ругались из-за места на проезде, торговцы предлагали горячую еду. Город жил своей обычной жизнью, и от этого предстоящая встреча казалась ещё более чужой.
Склад находился за товарными путями, в стороне от главного движения. Когда-то здесь хранили строительные материалы, но теперь большая часть помещений пустовала. Длинное кирпичное здание с выбитыми стёклами стояло за покосившимся забором. Рядом громоздились старые шпалы, а возле ворот росла высокая трава.
Давид остановился у водосточной трубы и посмотрел на часы. До полудня оставалось семь минут.
Ника находился по другую сторону путей. Его почти не было видно за штабелем досок, но Давид знал, что друг наблюдает за входом.
В половине двенадцатого к складу подошёл человек в тёмном пальто. Он не спешил, несколько раз оглянулся и остановился возле ворот. Потом достал из кармана часы, посмотрел на них и вошёл внутрь.
Давид подождал.
Через несколько минут из боковой двери появился мальчик. Худой, в слишком большой куртке, с небрежно перевязанной шеей. Он оглянулся и сделал шаг к дороге.
Это был Леван.
Давид едва удержался, чтобы не броситься к нему сразу. Мальчик выглядел испуганным, но не раненым. Он быстро шёл вдоль стены, словно хотел незаметно покинуть склад.
Давид вышел из укрытия.
— Леван!
Мальчик вздрогнул. На мгновение в его лице мелькнуло облегчение, но тут же сменилось тревогой.
— Вы зачем пришли?
— Твоя мать не знает, где ты. Она места себе не находит.
— Я не могу домой.
— Почему?
Леван посмотрел в сторону ворот.
— Потому что они скажут, что я украл деньги.
— А ты их не брал?
— Нет!
Он произнёс это с такой отчаянной горячностью, что Давид сразу понял: перед ним не человек, пытающийся выкрутиться, а испуганный мальчишка, который не знает, кому верить.
— Тогда расскажи, что произошло.
Леван не ответил. Он продолжал смотреть на ворота.
— Кто был внутри? — спросил Давид.
— Вы не должны были приходить.
— Мне прислали записку. Разве не ты?
Мальчик покачал головой.
— Нет. Я даже не знал, что вы придёте.
В эту минуту из склада вышел тот самый мужчина в тёмном пальто. Увидев Давида и Левана, он остановился.
— Что здесь происходит? — спросил он.
— Я разговариваю с мальчиком, — ответил Давид.
— Он не желает ни с кем разговаривать. Идите своей дорогой.
— Это вы прислали мне записку?
Мужчина усмехнулся.
— Какую ещё записку?
— Тогда, возможно, вы объясните, почему Леван находится здесь, а не дома.
— Не ваше дело.
Он шагнул ближе. Давид заметил, что руки у мужчины крупные, с короткими пальцами и следами машинного масла под ногтями.
— Уходите, пока я добрый, — сказал тот.
Леван вдруг отступил к стене.
— Не надо, — прошептал он.
Давид понял, что мальчик боится этого человека сильнее, чем возможного обвинения в краже.
— Леван, иди к дороге, — тихо сказал он.
— Не смейте его трогать! — резко произнёс мужчина.
В этот момент из-за штабеля досок появился Ника.
— А кто здесь собирается кого-то трогать?
Мужчина повернулся. На его лице промелькнуло раздражение.
— Вы ещё кто?
— Человек, которому не нравится, когда взрослые пугают подростков.
Ника не повышал голоса, но встал так, что между мужчиной и мальчиком оказалась его широкая спина.
— Леван, иди, — повторил Давид.
Мальчик замялся, затем быстро направился к выходу. Мужчина сделал движение, будто хотел его остановить, но Ника шагнул вперёд.
— Не советую.
Несколько секунд они смотрели друг на друга. Потом незнакомец отвернулся, поправил воротник и ушёл в сторону железнодорожных путей.
— За ним? — спросил Ника.
— Нет. Сейчас важнее Леван.
Они догнали мальчика за оградой. Он остановился только тогда, когда убедился, что мужчина не следует за ними.
— Кто он? — спросил Давид.
— Помощник мастера. Его зовут Варлам. Он сказал, что может помочь мне уехать из Тифлиса.
— Куда?
— Не знаю. Говорил, что в Баку найдётся работа. А потом потребовал, чтобы я никому не рассказывал о деньгах.
— Каких деньгах?
Леван опустил голову.
— Я видел, как он вынул что-то из ящика. Когда вошёл за накладными, он стоял у стола. Я подумал, что он просто проверяет бумаги. А потом деньги пропали.
— Ты видел, как он взял их?
— Нет. Только видел, как он положил руку в карман. А когда меня стали спрашивать, он сказал, что я последний заходил в контору.
Ника нахмурился.
— И ты решил бежать?
— Он сказал, что если я заговорю, то меня посадят. А мать… мать не выдержит. Она и так болеет.
Давид присел перед мальчиком.
— Леван, послушай меня. Твоя мать выдержала гораздо больше, чем ты думаешь. И сейчас ей нужно не объяснение, а ты сам. Пойдём домой.
— А если меня заберут?
— Не позволим обвинить тебя без доказательств. Но прятаться бесконечно ты не сможешь.
Мальчик долго молчал, потом кивнул.
Когда они подошли к дому, Анна стояла у окна. Увидев сына, она выбежала на улицу, не надев даже пальто.
Она обняла его так крепко, словно боялась, что он снова исчезнет.
— Господи, Леван! Где же ты был?
Мальчик прижался к её плечу и заплакал. Анна не расспрашивала его, не упрекала, не требовала объяснений. Она только гладила его по голове и повторяла, что теперь всё будет хорошо.
Давид отвернулся. Он не хотел мешать этой встрече.
Ника тихо сказал ему:
— Теперь начинается самое трудное. Нужно доказать, что мальчик говорит правду.
— И выяснить, кто прислал записку.
— Да. Потому что тот человек знал, что Леван там будет. И, похоже, хотел привести нас прямо к нему.
Давид посмотрел на складную бумажку, которую всё ещё держал в кармане. На этот раз она казалась ему не приглашением, а предупреждением.
Кто-то хотел, чтобы правда вышла наружу. Но кто именно — и почему не решился назвать себя?
Глава 43. Чужая подпись
На следующий день Давид пришёл к редактору позже обычного. Он рассчитывал застать его одного, но в кабинете уже сидел незнакомый посетитель — мужчина лет пятидесяти, в аккуратном костюме, с небольшим кожаным портфелем на коленях. Рядом с ним лежала газета, сложенная так, что на первой странице виднелась фотография железнодорожного моста.
— А вот и наш сотрудник, — сказал редактор. — Давид, познакомься. Это Георгий Арчилович, юрист. У него к нам необычное дело.
Посетитель поднялся и протянул руку.
— Я прочитал несколько ваших заметок, молодой человек. Надеюсь, вы не возражаете, если я задам несколько вопросов?
— Смотря каких, — ответил Давид.
Юрист улыбнулся.
— Вы вчера интересовались происшествием в железнодорожной мастерской?
Давид насторожился.
— Откуда вам известно?
— В городе новости распространяются быстрее газет. Особенно те, которые кому-нибудь мешают.
Редактор снял очки.
— Георгий Арчилович пришёл не жаловаться на журналистов. Он утверждает, что располагает сведениями, которые могут помочь разобраться в деле.
— Я представляю одного из служащих мастерской, — продолжил юрист. — Того самого помощника мастера, которого вы, вероятно, искали.
Давид вспомнил мужчину в тёмном пальто.
— Варлама?
— Да. Его зовут Варлам Кикнадзе. И, прежде чем вы решите, что перед вами преступник, позвольте сказать: мой доверитель утверждает, что деньги исчезли не по его вине.
— А Леван?
— Мальчик, вероятно, что-то видел. Но его показания пока никто не записывал.
— Он видел, как ваш доверитель стоял возле ящика.
— Это ещё не означает, что он взял деньги.
— Согласен. Но и не означает обратного.
Юрист кивнул. В его лице не было ни раздражения, ни желания спорить ради победы.
— Именно поэтому я здесь. Варлам просит, чтобы вы не превращали это дело в газетную сенсацию до выяснения обстоятельств.
— А он сам готов объяснить, что делал в конторе?
— Готов. Но только в присутствии человека, который сможет обеспечить ему справедливое отношение.
Редактор вмешался:
— Давид, не забывай, что ты журналист, а не следователь. Мы можем выяснять обстоятельства, но не должны подменять собой тех, кому поручено разбирать подобные дела.
— Я понимаю.
— И ещё одно. Не публикуй обвинений, которые не можешь доказать. Ни в адрес мальчика, ни в адрес взрослого человека.
Давид кивнул. Он знал, что редактор говорит не только о профессиональных правилах. В небольшом городе газетная строка могла разрушить человеку жизнь быстрее, чем судебное решение.
Когда юрист ушёл, Давид рассказал редактору всё, что узнал у старого склада, включая записку и встречу с Варламом.
— Значит, кто-то хотел свести тебя с мальчиком, — задумчиво произнёс редактор. — И сделал это так, чтобы ты не знал, кому обязан появлением этой встречи.
— Возможно, сам Леван.
— Но он отрицает.
— Да.
Редактор подошёл к окну. На улице двое мальчишек катили по мостовой обруч, громко споря о том, кто из них первым доберётся до угла.
— Иногда, Давид, самое важное в расследовании — не то, что человек говорит, а то, чего он боится сказать.
Давид ничего не ответил.
В тот же день он встретился с Никой и Ираклием в небольшой столовой возле станции. Ника пришёл в хорошем настроении: ему удалось поговорить с несколькими рабочими, и двое подтвердили, что в день исчезновения денег помощник мастера действительно задержался в конторе дольше обычного.
— Но никто не хочет свидетельствовать, — добавил Ираклий. — Все боятся потерять работу.
— А начальник мастерской?
— Делает вид, что ничего не происходит. Говорит, что дело внутреннее и посторонних не касается.
Ника отломил кусок хлеба.
— Я бы на месте начальника прежде всего спросил, почему ящик оставили незапертым. Но, видимо, этот вопрос ему не нравится.
— Есть ещё кое-что, — сказал Давид. — Сегодня ко мне приходил юрист Варлама. Его клиент утверждает, что невиновен.
— Конечно, утверждает, — буркнул Ника.
— Я не говорю, что верю ему. Но у него есть право быть выслушанным.
Ираклий внимательно посмотрел на Давида.
— А мальчик что говорит?
— Что видел Варлама возле ящика. Но не видел, чтобы тот брал деньги.
— Значит, у нас пока два человека, которые могли что-то знать, и ни одного, кто готов сказать всё до конца.
Они помолчали.
Вскоре к их столику подошёл Сандро — тот самый рабочий с перевязанной кистью, которого Давид видел возле мастерской.
— Можно с вами поговорить? — спросил он.
Ника подвинул ему свободный стул.
— Садись.
Сандро оглянулся, словно проверял, не наблюдает ли за ним кто-нибудь.
— Я вчера после работы видел Варлама. Он выходил из конторы с бумагами. Не с деньгами — с бумагами. А потом пошёл не домой, а к старому складу.
— Ты уверен? — спросил Давид.
— Уверен. Я тогда ещё удивился, потому что он обычно уходит другой дорогой.
— Ты видел, что он делал на складе?
— Нет. Я не пошёл за ним. Но через некоторое время оттуда вышел другой человек. Высокий, в светлом пальто. Я его раньше не видел.
Ника нахмурился.
— Почему ты раньше молчал?
— Потому что не хотел связываться. А сегодня узнал, что Леван вернулся домой. И подумал… если всё так и оставить, виноватым сделают его.
Давид достал блокнот, но не стал записывать имя Сандро.
— Ты готов повторить это перед теми, кто будет разбирать дело?
Рабочий опустил глаза.
— Пока нет.
— Понимаю.
— Но если понадобится, я могу показать, где видел того человека.
Когда Сандро ушёл, Ника задумчиво покрутил чашку.
— Светлое пальто. Старый склад. Бумаги. Похоже, там происходило что-то ещё.
— И кто-то прислал мне записку, — добавил Давид. — Значит, этот человек хотел, чтобы я узнал о складе.
— Может быть, он и есть тот, кто выходил оттуда.
Ираклий покачал головой.
— Не будем строить догадки. Надо найти его.
Вечером Давид снова пришёл к Анне. Леван сидел у окна и чинил старую деревянную игрушку, которую когда-то сделал ему отец. Увидев гостя, он отложил ножик.
— Меня больше не ищут? — спросил мальчик.
— Пока нет. Но тебе придётся рассказать всё, что помнишь. Не только о Варламе, но и о том дне.
— Я уже всё сказал.
— Возможно. Но иногда человек вспоминает важное не сразу.
Леван помолчал.
— А если я скажу, что видел ещё кое-кого, вы не подумаете, что я выдумываю?
— Нет.
Мальчик поднял глаза.
— В тот день, когда пропали деньги, в контору приходил один господин. Не рабочий. Он был хорошо одет, говорил тихо и всё время смотрел на дверь. Варлам с ним разговаривал. Я не слышал о чём, потому что меня отправили за накладными.
— Ты знаешь его имя?
— Нет. Но у него была трость с серебряной ручкой. И ещё… на пальто была необычная пуговица. Большая, с каким-то знаком.
Давид попросил описать знак. Леван задумался, потом нарисовал на полях старой газеты небольшой круг, внутри которого были две пересекающиеся линии.
Рисунок был слишком простым, чтобы что-либо доказать, но Давид всё же аккуратно переписал его в блокнот.
Когда он уже собирался уходить, Анна остановила его у двери.
— Давид Георгиевич, я хотела вас спросить… Вы ведь не напишете, что мой сын был вором?
— Нет, Анна. Я не напишу того, чего не знаю.
Женщина посмотрела на него с благодарностью.
— А если правда окажется хуже?
Давид не сразу нашёл ответ.
— Тогда мы должны будем узнать её. Но сначала — всю правду, а не ту её часть, которую кому-то удобно показать.
Он вышел на улицу. Вечерний город постепенно зажигал огни. Из открытого окна доносилась музыка, где-то во дворе смеялись дети, а на перекрёстке спорили двое извозчиков.
Давид шёл медленно, разглядывая рисунок в блокноте.
Две пересекающиеся линии внутри круга.
Он уже видел нечто похожее. Не на пуговице, а на печати, которую несколько недель назад заметил на одном из документов в редакции.
Но вспомнить, где именно, пока не мог.
Глава 44. Знак на печати
Давид почти не спал этой ночью. Рисунок, сделанный рукой Левана, лежал на письменном столе рядом с блокнотом. Две пересекающиеся линии внутри круга. Знак был простым, почти детским, но именно эта простота и тревожила его. Он слишком напоминал эмблему, которую Давид однажды видел на официальной бумаге, попавшей в редакцию.
Утром он пришёл на работу раньше всех. В редакционном зале ещё пахло вчерашней типографской краской, на столах лежали неразобранные письма, а уборщица, закончив мыть пол, уже собиралась уходить.
Давид прошёл в кабинет редактора и остановился возле шкафа с подшивками старых документов.
— Ты сегодня решил обогнать даже часы? — раздался за спиной знакомый голос.
Редактор вошёл, снимая перчатки.
— Мне нужно кое-что проверить.
— Надеюсь, не очередную городскую легенду?
— Помнишь документы, которые нам присылали из управления железной дороги несколько недель назад? Там были бумаги о ремонте мостов и распределении материалов.
Редактор задумался.
— Помню. Один из документов вызвал у меня вопросы. В нём фигурировали суммы, которые никак не совпадали с данными, полученными от мастерских. Я тогда попросил тебя сделать копию, но потом пришло распоряжение не возвращаться к этой теме.
— Кто прислал распоряжение?
— Не кто, а откуда. Из управления. За подписью заместителя начальника.
— А печать?
Редактор посмотрел на него внимательнее.
— Что печать?
Давид раскрыл блокнот и показал рисунок.
— Ты не видел такого знака?
Редактор долго рассматривал линии, затем поднялся и подошёл к шкафу.
— Видел. Но не на обычной ведомственной печати.
Он достал толстую папку, перевязанную бечёвкой, положил её на стол и начал перелистывать бумаги. Среди них были копии распоряжений, накладные, письма и несколько служебных записок.
Наконец он остановился.
— Вот.
На листе с пожелтевшими краями стояла круглая печать. Внутри неё действительно находились две пересекающиеся линии, хотя одна была чуть короче другой. Рядом красовалась подпись, выполненная уверенным, размашистым почерком.
Давид наклонился над документом.
— Что это за бумага?
— Разрешение на передачу строительных материалов со складов железнодорожного управления в частное пользование. Документ составлен так, будто речь идёт о временном перемещении имущества. Но в приложении указано, что материалы должны быть списаны.
— Кто подписал?
— Здесь подпись неразборчива. Но вот фамилия в тексте: Арчил Месхи.
— Он служит в управлении?
— По крайней мере, служил. Насколько мне известно, сейчас занимается частными подрядными заказами.
Давид снова посмотрел на печать.
— А кто имеет право пользоваться этой печатью?
Редактор пожал плечами.
— Формально — только управление. Но если речь идёт о частной конторе, то всё становится интереснее.
— Значит, знак на пуговице того человека мог быть связан с управлением.
— Мог. Но не спеши превращать совпадение в доказательство. У нас есть рисунок мальчика, документ и фамилия. Пока это только начало.
Давид убрал блокнот.
— Я хочу поговорить с Арчилом Месхи.
— Сначала узнай, где он бывает. И не забывай: если кто-то использует служебные документы для своих дел, он вряд ли обрадуется твоему любопытству.
— Я постараюсь быть осторожным.
— Постарайся быть ещё и терпеливым. Иногда один неверный вопрос закрывает больше дверей, чем десять правильных открывают.
К полудню Давид встретился с Никой и Ираклием возле железнодорожной станции. Ника уже успел расспросить нескольких знакомых и принёс новые сведения.
— Нашёл я человека, который знает Месхи, — сообщил он. — Вернее, знает его контору. Она находится неподалёку от старого торгового ряда. Занимается поставками древесины, металла и строительных материалов.
— А сам Месхи?
— Появляется там не каждый день. Говорят, у него есть связи в управлении железной дороги и среди подрядчиков.
Ираклий посмотрел на Давида.
— Ты думаешь, он связан с исчезновением денег?
— Я думаю, что его имя появилось в документе с печатью, похожей на знак на пуговице незнакомца. И что Леван видел этого человека в конторе мастерской. Этого достаточно, чтобы попытаться выяснить, кто он такой.
— А Варлам? — спросил Ника. — Не кажется ли тебе странным, что он ходил к старому складу с бумагами?
— Кажется. Но теперь мы знаем, что бумаги могли иметь отношение к управлению.
— Или он просто хотел передать кому-то сведения.
— Именно это и надо проверить.
Ираклий некоторое время молчал, затем произнёс:
— Я вчера разговаривал с одним из грузчиков. Он рассказал, что в последние недели к старому складу несколько раз приезжала повозка с закрытым кузовом. Привозили какие-то ящики, а увозили их уже пустыми.
— Кто сопровождал повозку?
— Один и тот же кучер. Высокий, худой, с рыжеватыми усами.
Ника усмехнулся:
— Значит, у нас теперь есть человек с усами, человек со светлым пальто, человек с тростью и человек с печатью. Осталось найти того, кто всем этим управляет.
— Не торопись, — сказал Давид. — Возможно, это один и тот же человек. А возможно, мы пока собираем совершенно разные истории.
— И как собираешься их соединить?
— Начнём со склада.
Старый склад встретил их привычной тишиной. Ворота были закрыты, возле входа стоял пустой ящик, а на стене висело объявление о временном прекращении приёма грузов.
Ника постучал в боковую дверь.
Некоторое время никто не отвечал. Затем за дверью послышались шаги, и на пороге появился мужчина в засаленном жилете.
— Чего надо?
— Мы ищем человека, который заведует складом, — сказал Давид.
— Здесь никого нет.
— Нам сказали, что сюда недавно привозили строительные материалы.
Мужчина нахмурился.
— Вам сказали неправильно.
— Мы не собираемся мешать вашей работе. Хотим только задать несколько вопросов.
— А я не хочу отвечать.
Он попытался закрыть дверь, но Давид успел заметить на его руке тёмное пятно, похожее на свежую чернильную кляксу.
— Вы случайно не знаете Варлама Кикнадзе?
Мужчина замер.
Этого мгновения оказалось достаточно.
— Не знаю такого.
— Тогда почему вы так долго думаете?
— Я не обязан перед вами отчитываться.
— Конечно, не обязаны. Но если на этом складе действительно ничего необычного не происходило, несколько вопросов не должны вас пугать.
Мужчина резко распахнул дверь.
— Послушайте, молодой человек. Я здесь работаю. У меня семья, дети. Мне не нужны неприятности из-за чужих разговоров. Уходите.
Давид понял, что дальнейшее давление ничего не даст. Он отступил, но прежде чем они отошли от ворот, заметил за небольшим окном движение. Кто-то стоял внутри и наблюдал за ними.
— Видел? — тихо спросил Ника.
— Да.
— Значит, нас уже ждут.
— Или давно наблюдают.
Они прошли вдоль стены и свернули в переулок. Ираклий остановился возле водосточной трубы.
— Смотрите.
У стены лежал обрывок плотной бумаги, придавленный камнем. Давид поднял его. На листке сохранилась часть текста, написанного машинкой:
«...передать до конца недели. Сумму внести по отдельной ведомости. Подпись получить лично».
Внизу виднелся край круглой печати. На нём проступали две пересекающиеся линии.
Давид почувствовал, как внутри всё напряглось.
— Это уже не просто совпадение, — произнёс Ника.
— Нет. Но листок мог оказаться здесь по десятку разных причин. Нам нужно узнать, кто его потерял и кому предназначалась ведомость.
Ираклий осторожно оглянулся.
— А если нас увидели?
— Тогда придётся считать, что кто-то уже знает о нашем интересе к складу.
Вечером Давид вернулся в редакцию. Редактор сидел за столом и читал корректуру очередного номера.
— Нашёл что-нибудь?
Давид положил перед ним обрывок бумаги.
Редактор прочитал несколько строк и нахмурился.
— Где ты это взял?
— Возле старого склада.
— И ты принёс это сюда?
— Да.
Редактор поднял на него глаза.
— Давид, ты понимаешь, что этот клочок может быть частью документа, который кто-то намеренно уничтожил?
— Понимаю.
— Тогда не показывай его никому, кроме тех, кому действительно доверяешь. И не оставляй в редакции на виду.
Давид достал из кармана блокнот.
— Сегодня мы были у склада. Там нас встретили не слишком приветливо. Один человек явно испугался, когда услышал фамилию Варлама.
— Ты упомянул её первым?
— Да.
— Значит, он мог знать, что именно ты ищешь.
— Или просто испугался любого вопроса.
Редактор отложил корректуру.
— Я сегодня получил письмо от одного знакомого в управлении. Он сообщил, что в ближайшие дни там ожидается проверка финансовых документов. Некоторые ведомости уже затребованы, но несколько старых бумаг почему-то исчезли из архива.
— Каких именно?
— За последние месяцы. В том числе связанных с ремонтными работами на железной дороге.
Давид задумался.
— Если кто-то подделывал документы, он мог использовать деньги из мастерской для покрытия недостачи.
— Возможно. Но пока мы не знаем даже того, куда исчезли деньги. Не исключено, что пропажа в мастерской и история со складом связаны лишь косвенно.
— А Варлам?
— Его положение становится всё более сложным. Если он действительно выносил документы, то должен объяснить, почему. Но это ещё не доказывает, что он украл деньги.
Давид вспомнил слова Левана о господине с тростью и серебряной ручкой.
— Я хочу снова поговорить с Варламом.
— Сделай это через его юриста. Не пытайся устраивать тайные встречи. Если человек невиновен, ему тоже нужна возможность защитить себя.
Редактор помолчал, затем добавил:
— И ещё. Сегодня утром мне звонили из управления.
— По поводу статьи?
— Пока нет. Спрашивали, кто занимается материалами о железнодорожной мастерской.
— И что вы ответили?
— Что редакция сама решает, о чём писать.
— Они угрожали?
— Нет. Пока ограничились любезностью.
Редактор произнёс последнее слово с такой интонацией, что Давид невольно улыбнулся.
— Значит, мы движемся в правильном направлении?
— Не обязательно. Иногда любезность означает только то, что противник ещё не решил, как с тобой поступить.
В тот же вечер в другом конце города, в просторном кабинете с высокими окнами, человек в светлом пальто снял перчатки и положил на стол серебряную трость.
На столе лежала раскрытая папка. В ней находились несколько накладных, две ведомости и лист с машинописным текстом. В нижнем углу документа была поставлена круглая печать с двумя пересекающимися линиями.
Мужчина позвонил по внутреннему телефону.
— Позовите Варлама Кикнадзе.
Через несколько минут дверь открылась. Варлам вошёл, остановился у порога и не снял шапки.
— Вы меня звали?
— Садитесь.
— Я предпочёл бы стоять.
Человек в светлом пальто внимательно посмотрел на него.
— Вы продолжаете упрямиться?
— Я уже сказал всё, что мог.
— Вы не сказали главного. Где документы?
— Я их не брал.
— Неужели вы рассчитываете, что вам поверят?
Варлам сжал руки.
— Мне не нужно, чтобы вы мне верили. Я хочу, чтобы вы оставили в покое мальчика.
На лице собеседника появилась холодная улыбка.
— Мальчика? Какого именно?
— Левана. Он ничего не знает.
— Это решать не вам.
— Он ребёнок. Его нельзя втягивать в ваши дела.
Мужчина медленно поднялся.
— Вы, кажется, забываете, кому обязаны своим положением. Кто помог вам устроиться в мастерскую? Кто поручился за вас перед начальством? Кто дал вам возможность заработать на жизнь?
— Я работал честно.
— Честность, Варлам, — удобное слово для людей, которым нечего предложить взамен.
Варлам посмотрел ему прямо в глаза.
— Вы можете лишить меня работы. Можете обвинить в краже. Но заставить меня свидетельствовать против невиновного человека не сможете.
Человек в светлом пальто подошёл к окну.
— Вы слишком много себе позволяете. Особенно после того, как допустили появление постороннего журналиста возле склада.
Варлам побледнел.
— Я никого туда не приводил.
— Но кто-то привёл. И теперь этот Давид задаёт вопросы о документах, которые давно должны были исчезнуть.
— Я не знаю, кто ему написал.
— Зато я знаю, что вы с ним встречались.
Варлам промолчал.
Мужчина вернулся к столу и взял одну из ведомостей.
— У вас есть последний шанс исправить положение. Завтра вы подпишете заявление, в котором подтвердите, что деньги из мастерской взяли вы. После этого дело будет закрыто. Мальчика оставят в покое, а вам найдут возможность уехать из города.
— А если я откажусь?
— Тогда отвечать придётся не только вам.
Варлам медленно поднял голову.
— Вы опять угрожаете ребёнку?
— Я лишь объясняю, как устроена жизнь.
— Нет. Вы объясняете, как устроена ваша жизнь. Но не моя.
Он повернулся к двери.
— Подумайте до завтра, — бросил ему вслед хозяин кабинета.
Варлам вышел, не ответив.
Человек в светлом пальто некоторое время стоял неподвижно. Затем открыл ящик стола, достал небольшой конверт и положил туда лист бумаги.
На конверте он написал всего два слова:
«Давиду Георгиевичу».
Потом вызвал слугу.
— Передайте это завтра утром в редакцию. Лично в руки.
Поздно вечером Давид сидел у себя дома и пытался восстановить последовательность событий. Исчезнувшие деньги. Незапертый ящик. Варлам с бумагами. Старый склад. Незнакомец с серебряной тростью. Печать на документах. И теперь — исчезающие ведомости из архива управления.
Всё это постепенно складывалось в одну картину, но в ней оставалось слишком много пустых мест.
Он достал из кармана обрывок бумаги и ещё раз рассмотрел машинописные строки.
«Подпись получить лично».
Давид подумал о названии главы, которое невольно возникло у него утром: чужая подпись. Теперь он начинал понимать, что речь могла идти не об одной подписи и даже не об одном человеке. Кто-то собирал документы так, чтобы ответственность за исчезнувшие деньги легла на того, кто не имел ни связей, ни возможности защититься.
Но зачем для этого понадобился Леван?
Давид вспомнил испуганные глаза мальчика, его осторожный рисунок на полях газеты и вопрос, заданный у окна: «Меня больше не ищут?»
Он вдруг почувствовал, что расследование перестало быть только журналистской работой. Теперь на кону стояла судьба ребёнка, которого взрослые люди могли сделать виновным ради собственного спасения.
За окном послышались шаги. Кто-то остановился у калитки, затем постучал.
Давид открыл дверь.
На пороге стоял незнакомый мальчик-посыльный. Он протянул ему небольшой конверт.
— Вам передали.
— Кто?
— Не знаю. Сказали отдать лично.
— Кто сказал?
Мальчик пожал плечами.
— Господин в светлом пальто. Он ждал меня возле станции.
Давид взял конверт.
— Ты видел его лицо?
— Да. У него была трость. С серебряной ручкой.
Посыльный развернулся и быстро пошёл вниз по улице.
Давид закрыл дверь и вернулся к столу. На конверте не было ни адреса отправителя, ни печати. Только его имя и отчество.
Он вскрыл конверт. Внутри лежал короткий листок, написанный от руки:
«Если вы действительно хотите узнать, кто поставил чужую подпись, приходите завтра в одиннадцать часов к старому железнодорожному мосту. Приходите один. И не приводите мальчика».
Давид перечитал записку дважды.
Теперь он знал: человек со светлым пальто не просто следил за ним. Он сам назначал следующую встречу. И, судя по последней строке, прекрасно знал о Леване.
Глава 45. Встреча у старого моста
Утро выдалось пасмурным. Над городом висели низкие облака, и казалось, что ночь неохотно уступила место новому дню. Давид проснулся раньше обычного. Записка, полученная накануне, лежала на столе возле раскрытого блокнота. Он несколько раз перечитал её, надеясь обнаружить какую-нибудь подробность, которая помогла бы понять намерения незнакомца. Но короткий текст оставался прежним: одиннадцать часов, старый железнодорожный мост, приходить одному.
Давид не любил подобных приглашений. За ними редко стояло желание просто поговорить. И всё же отказаться он не мог. Человек в светлом пальто знал о Леване, следил за расследованием и, по всей вероятности, имел отношение к исчезнувшим документам. Возможно, сегодняшняя встреча позволила бы наконец узнать, кто скрывался за всей этой историей.
Перед выходом Давид зашёл в редакцию.
Редактор уже сидел за столом и просматривал утреннюю почту.
— Ты куда-то собираешься? — спросил он, заметив, что молодой журналист застёгивает пальто.
— К старому железнодорожному мосту.
Редактор отложил письмо.
— Почему именно туда?
Давид положил перед ним записку.
Тот прочитал её и нахмурился.
— И ты собираешься пойти?
— Да.
— Один?
— Так написано.
— А ты всегда исполняешь просьбы неизвестных людей?
— Не всегда. Но на этот раз у меня есть основания полагать, что он знает гораздо больше, чем говорит.
Редактор некоторое время молчал.
— Послушай, Давид. Я не стану запрещать тебе встречаться с людьми. Это твоя работа, и ты уже достаточно взрослый, чтобы самому отвечать за свои решения. Но не путай смелость с беспечностью. Если почувствуешь опасность, уходи. Никакая статья не стоит того, чтобы ты не вернулся домой.
— Я понимаю.
— И ещё. Не обещай ему ничего. Ни молчания, ни публикации, ни защиты. Сначала выслушай.
Давид убрал записку в карман.
— Хорошо.
Редактор посмотрел на него с некоторой тревогой.
— А если он предложит тебе документы?
— Я постараюсь выяснить, откуда они взялись.
— И не бери оригиналы, не установив их происхождение. Мы не можем позволить кому-то использовать газету для сведения личных счётов.
Давид кивнул и вышел.
Старый железнодорожный мост находился за станционными мастерскими, там, где город постепенно уступал место складам, небольшим мастерским и пустырям. Когда-то по нему проходили составы, направлявшиеся к южным окраинам. Теперь движение здесь было редким: основная нагрузка перешла на новый участок дороги, а старый мост использовали преимущественно для служебных нужд.
Давид пришёл за десять минут до назначенного времени.
Он остановился у каменного основания моста. Внизу медленно текла вода, отражая серое небо. На противоположном берегу рабочий разгружал телегу с досками. Несколько мальчишек перебегали через дорогу, стараясь не попасть под колёса проезжавшей повозки.
Незнакомца пока не было.
Давид посмотрел на часы.
Без двух минут одиннадцать.
Вскоре из-за поворота показался мужчина в светлом пальто. Он шёл неторопливо, опираясь на трость с серебряной ручкой. Лицо его было спокойным, почти приветливым. Только глаза выдавали человека, привыкшего внимательно следить за каждым движением окружающих.
Он остановился в нескольких шагах от Давида.
— Вы пришли.
— Вы ведь сами меня пригласили.
— Разумеется. Надеюсь, вы не привели с собой друзей?
— Вы просили прийти одного. Я выполнил ваше условие.
Мужчина слегка улыбнулся.
— Хорошо. Тогда, возможно, мы сможем поговорить без лишних свидетелей.
— Для начала назовите своё имя.
— Арчил Месхи.
Давид не показал удивления, хотя именно эту фамилию он надеялся услышать.
— Значит, вы тот самый человек, чьё имя я нашёл в документах железнодорожного управления.
— Вижу, вы умеете работать с бумагами.
— А вы умеете оставлять после себя следы.
Улыбка исчезла с лица Месхи.
— Молодой человек, не стоит начинать разговор с обвинений. Вы ведь пока ничего не знаете.
— Тогда расскажите.
Месхи оглянулся на мост, словно проверяя, не приближается ли кто-нибудь.
— Вы интересуетесь исчезнувшими деньгами из мастерской. Но это не самое важное в данной истории.
— А что важнее?
— Документы, которые исчезли из архива управления. Некоторые из них подтверждали передачу материалов частным подрядчикам. Другие содержали сведения о суммах, которые никогда не должны были попасть в официальную отчётность.
— Вы хотите сказать, что деньги из мастерской связаны с хищениями в управлении?
— Я хочу сказать, что кто-то использовал мастерскую как удобное место, чтобы скрыть следы более крупной операции.
Давид внимательно смотрел на собеседника.
— И Варлам Кикнадзе оказался удобным виновным?
Месхи не ответил сразу.
— Варлам знал о некоторых документах. Он имел доступ к конторе и мог подтвердить отдельные обстоятельства. Но в какой-то момент решил, что ему позволено больше, чем остальным.
— Что именно он сделал?
— Отказался подписывать бумаги.
— Какие бумаги?
— Ведомость о недостаче. В ней должно было быть указано, что часть средств была израсходована на закупку материалов для мастерской. На самом деле эти деньги ушли в другое место.
— И вы хотите сказать, что Варлам ничего не украл?
— Я не утверждаю, что он святой человек. Но исчезновение денег — не его рук дело.
— Почему же вы не сообщили об этом властям?
Месхи посмотрел на Давида с выражением усталого удивления.
— Вы действительно полагаете, что достаточно прийти в учреждение, положить на стол документы и потребовать справедливости? Там работают люди, которые давно знают друг друга. У каждого есть знакомые, обязательства, долги. Иногда правда становится опаснее лжи именно потому, что её слишком трудно отделить от интересов тех, кто должен её защищать.
— А вы сами? Почему решили обратиться ко мне?
— Потому что вы уже начали задавать вопросы. И потому что я хочу, чтобы вы поняли: не все, кто фигурирует в этой истории, являются преступниками.
— В том числе вы?
Месхи усмехнулся.
— Вы не доверяете никому?
— Пока у меня нет причин доверять вам.
— Это разумно.
Он достал из внутреннего кармана сложенный лист бумаги.
— Посмотрите.
Давид не сразу взял документ.
— Что это?
— Копия одной из ведомостей. В ней указано, что деньги, исчезнувшие из мастерской, были переданы для оплаты поставки металла. Здесь стоит подпись Варлама Кикнадзе.
— Но Варлам утверждает, что ничего не подписывал.
— Именно.
— Значит, подпись поддельная?
— Посмотрите внимательнее.
Давид развернул лист. Подпись действительно была похожа на ту, которую он видел на других документах Варлама. Но что-то в ней казалось неестественным: буквы стояли слишком ровно, а последняя линия была выведена с непривычной аккуратностью.
— Вы уверены, что это подделка?
— Я видел, как Варлам подписывает бумаги. Он всегда начинает с небольшой петли, а здесь её нет.
— Тогда кто поставил подпись?
Месхи посмотрел ему прямо в глаза.
— Человек, который хотел, чтобы вся ответственность легла на Варлама.
— Вы знаете его имя?
— Знаю.
— Назовите.
Месхи помедлил.
— Не здесь.
Давид сложил лист.
— Вы снова предлагаете мне поверить вам на слово?
— Нет. Я предлагаю вам проверить всё самостоятельно. Найдите человека, который готов подтвердить, что Варлам в тот день не находился в конторе во время оформления ведомости.
— Кто это?
— Сандро. Рабочий с перевязанной рукой.
Давид почувствовал, как внутри возникло новое беспокойство.
— Сандро уже рассказывал мне о Варламе и старом складе.
— Значит, вы знаете больше, чем я предполагал.
— Он видел, как Варлам выходил из конторы с бумагами.
— И правильно сделал, что рассказал. Только он не знает, какие именно бумаги тот нёс.
— А вы знаете?
— Да. Это были копии накладных. Варлам пытался сохранить доказательства того, что материалы списывались по фиктивным ведомостям.
Давид вспомнил слова рабочего: Варлам выходил со склада не с деньгами, а с бумагами.
— Почему же он сам не рассказал об этом?
— Потому что боится. И не только за себя.
— За Левана?
На лице Месхи что-то изменилось.
— Вы уже разговаривали с мальчиком?
— Да.
— Тогда вы должны понимать, что ему лучше держаться подальше от этой истории.
— Он и так оказался в ней втянут.
— Именно поэтому вам следует быть осторожным. Люди, которые привыкли решать подобные вопросы, не любят, когда их планы нарушают.
— Это вы мне угрожаете?
— Нет. Предупреждаю.
Давид вернул лист.
— Вы сказали, что знаете человека, который подделал подпись. Я хочу услышать его имя.
Месхи впервые за время разговора отвёл глаза.
— Его зовут Константин Барамидзе. Он служит в управлении и занимается финансовыми документами. Но я не уверен, что именно он руководит всей операцией.
— А кто руководит?
— Человек, которого вы, возможно, никогда не видели. Но его подпись встречается на документах, которые проходят через несколько учреждений.
— И вы предлагаете мне самому его искать?
— Я предлагаю вам сначала понять, насколько далеко всё зашло.
Месхи убрал трость под мышку и посмотрел на часы.
— Мне пора.
— Подождите. Почему вы не пришли раньше?
— Потому что надеялся решить всё иначе.
— А теперь?
— Теперь я понял, что времени осталось мало.
Он направился к дороге, но через несколько шагов остановился.
— Давид Георгиевич.
— Да?
— Если вам предложат документы с подписью Варлама, не спешите публиковать их. Возможно, именно этого от вас и ждут.
С этими словами Месхи пошёл дальше.
Давид остался у моста, глядя ему вслед. В руках у него не было ни одного документа, который можно было бы предъявить редактору, но теперь он знал две новые фамилии: Константин Барамидзе и Арчил Месхи.
И ещё он знал, что человек в светлом пальто, которого он считал главным подозреваемым, сам оказался частью гораздо более сложной истории.
В редакцию Давид вернулся почти к полудню.
Редактор заметил его из коридора.
— Ну что?
— Встреча состоялась.
— И как прошла?
— Месхи рассказал о поддельной ведомости. По его словам, подпись Варлама была поставлена не им.
— А доказательства?
— Пока только копия документа, которую он показал мне.
— Ты её взял?
— Нет.
Редактор одобрительно кивнул.
— Хорошо. А что ещё?
— Назвал человека по фамилии Барамидзе. Константин Барамидзе, сотрудник управления, занимается финансовыми документами.
Редактор нахмурился.
— Эту фамилию я слышал.
— Где?
— Кажется, в связи с проверкой расходов на ремонт железнодорожных линий. Но утверждать ничего не стану, пока не посмотрю старые материалы.
Давид сел напротив.
— Месхи утверждает, что Варлам выносил со склада копии накладных, чтобы сохранить доказательства фиктивных списаний.
— Это объясняет, почему Сандро видел его с бумагами. Но не объясняет, почему Варлам молчит.
— Он боится за Левана.
Редактор снял очки и положил их на стол.
— Значит, мальчик действительно стал для кого-то средством давления.
— Да.
— Тогда нужно действовать осторожно. Мы не можем допустить, чтобы его снова втянули в разбирательство.
— Я хочу сегодня же поговорить с Варламом.
— Через юриста. И лучше всего в присутствии Анны, если она согласится. Пусть человек наконец расскажет свою версию без угроз и недомолвок.
Давид поднялся.
— Я попробую договориться.
— И ещё, Давид.
Он обернулся.
— Не забывай, что Месхи мог рассказать тебе только ту часть правды, которая выгодна ему самому. Не делай из него спасителя раньше времени.
— Я не собираюсь.
Редактор вернулся к бумагам, а Давид вышел в коридор.
Тем временем Варлам Кикнадзе сидел в небольшой комнате при конторе железнодорожной мастерской. Перед ним лежало заявление, которое ему предлагали подписать уже второй день подряд.
В документе говорилось, что он признаёт факт присвоения денег, обязуется возместить ущерб и не имеет претензий к руководству мастерской.
Варлам прочитал текст ещё раз и отодвинул бумагу.
В дверь постучали.
Вошёл начальник мастерской — сухощавый мужчина с аккуратно подстриженными усами.
— Вы опять не подписали?
— Нет.
— Варлам, я не понимаю вашего упрямства. Вам предлагают возможность спокойно закончить это дело.
— Меня просят признаться в том, чего я не делал.
— Не делали? А кто тогда находился в конторе в тот день?
— Я находился там по работе.
— И деньги исчезли именно после этого.
— Я не брал их.
Начальник подошёл к столу и постучал пальцем по заявлению.
— Подумайте о своей семье. Вы лишитесь места, потеряете заработок, а потом начнутся неприятности. Неужели вам это нужно?
— У меня нет семьи, которая могла бы за меня заступиться. Но есть совесть, которую я не собираюсь продавать.
— Красивые слова.
— Других у меня нет.
Начальник вздохнул.
— Хорошо. Сегодня вечером я должен получить подписанный документ. Если его не будет, дело передадут дальше.
— Передавайте.
Мужчина внимательно посмотрел на него.
— Вы не понимаете, чем это закончится.
— Понимаю. Но если я подпишу, виноватым останется невиновный человек.
Начальник резко поднялся и вышел, хлопнув дверью.
Варлам остался один.
Он снова посмотрел на заявление. Затем достал из внутреннего кармана маленький сложенный листок и развернул его. На нём был записан адрес дома Анны.
Он долго держал бумагу в руках, потом спрятал обратно.
Ему нужно было предупредить Давида. Но если он сделает это открыто, люди Месхи узнают о встрече. А если промолчит, Леван может оказаться в ещё большей опасности.
Варлам подошёл к окну. Во дворе мастерской рабочие переносили металлические детали, кто-то смеялся, кто-то ругался из-за неисправной тележки. Обычная жизнь продолжалась, словно ничего не происходило.
Но для него прежняя жизнь уже закончилась.
Вечером Давид пришёл к Анне. Леван сидел за столом и помогал матери разбирать старые пуговицы, которые она собирала для починки одежды.
Увидев гостя, мальчик сразу поднял голову.
— Вы опять что-то узнали?
— Немного.
— Про того господина с тростью?
Давид сел рядом.
— Да. Его зовут Арчил Месхи.
Леван задумался.
— Он был в конторе?
— Возможно. Но мне нужно ещё многое проверить.
Анна поставила на стол чашку чая.
— Давид Георгиевич, вы не думаете, что всё это слишком опасно? Может быть, лучше оставить дело тем, кто занимается расследованием?
— Я бы с радостью, Анна. Но если оставить всё как есть, Варлама могут заставить признаться в краже, которой он не совершал. А тогда подозрение снова падёт на Левана.
Женщина побледнела.
— Но ведь вы обещали, что моего сына не тронут.
— Я обещал, что не стану обвинять его без доказательств. И я намерен сдержать это обещание.
Леван перестал перебирать пуговицы.
— А Варлам действительно ничего не украл?
Давид посмотрел на мальчика.
— Пока я не могу сказать наверняка. Но есть основания сомневаться в том, что нам рассказали сначала.
— Он хотел мне что-то сказать, — тихо произнёс Леван.
— Когда?
— В тот день, когда я видел его возле ящика. Он подошёл ко мне и сказал, чтобы я никому не рассказывал о господине с тростью. Я испугался и ушёл.
Давид внимательно посмотрел на него.
— Почему ты не рассказал мне об этом раньше?
Леван опустил глаза.
— Я думал, что тогда вы решите, будто мы с Варламом что-то скрываем вместе.
Анна положила руку сыну на плечо.
— Леван, милый…
— Я не хотел, чтобы тебя ругали, мама.
Давид почувствовал, как к горлу подступает тяжесть. Он слишком хорошо понимал, что ребёнок пытался защитить взрослых, хотя сам нуждался в защите.
— Ты не виноват в том, что испугался, — сказал он. — Но теперь важно, чтобы ты больше ничего не скрывал. Даже если тебе кажется, что это может кому-то навредить. Мы должны знать правду.
Леван кивнул.
— А Варлам?
— Я постараюсь поговорить с ним.
— Скажите ему, что я не хочу, чтобы он уезжал.
Давид не сразу ответил.
— Передам.
Когда он вышел из дома, уже стемнело. На улице горели редкие фонари, и в окнах соседних домов мерцал тёплый свет.
У перекрёстка Давид остановился, заметив человека, стоявшего возле закрытой лавки. Тот был одет в тёмное пальто и держал в руках небольшую трость.
Давид сделал несколько шагов в его сторону. Незнакомец повернулся и быстро исчез за углом.
Давид не стал его преследовать. Он вспомнил предупреждение редактора и слова Месхи о том, что мальчику лучше держаться подальше от этой истории.
Теперь у него появилась новая мысль: возможно, Леван видел не просто случайного посетителя мастерской. Возможно, именно этот человек и был тем, кто первым решил сделать мальчика свидетелем, а затем — удобным виновным.
Но зачем? Ответа пока не было. И Давид ещё не знал, что утром следующего дня в редакцию принесут документ, который поставит под сомнение не только подпись Варлама, но и слова самого Арчила Месхи.
Глава 46. Бумага, которой не должно было быть
Утром Давид пришёл в редакцию раньше обычного. Ночь прошла беспокойно. Перед глазами снова и снова возникал человек с тростью, исчезнувший за углом возле дома Анны. Давид не мог утверждать, что это был тот самый господин, которого описывал Леван, но совпадение казалось слишком выразительным, чтобы отмахнуться от него.
На столе лежала вчерашняя записка, а рядом — блокнот с фамилиями: Месхи, Барамидзе, Варлам, Сандро. За каждой из них теперь стояла отдельная история, и Давид чувствовал, что расследование постепенно приближается к чему-то гораздо более серьёзному, чем пропажа денег из железнодорожной мастерской.
Он только успел снять пальто, когда в редакцию вошёл посыльный.
— Здесь господин Давид Георгиевич?
— Я слушаю.
Мальчик протянул ему плоский пакет, перевязанный тонкой бечёвкой.
— Велели передать лично вам.
— Кто велел?
— Мужчина. Он ждал возле типографии.
— Как он выглядел?
— Высокий, в тёмном пальто. Лица я толком не разглядел. Он торопился.
Давид взял пакет.
— Он назвал своё имя?
— Нет. Только сказал, чтобы вы не выбрасывали бумагу.
Посыльный ушёл, а Давид некоторое время рассматривал свёрток. На нём не было ни адреса, ни подписи. Бечёвка была завязана простым узлом.
Редактор, услышав разговор, вышел из кабинета.
— Опять послания?
— Похоже на то.
— Не вскрывай здесь, пока не посмотрим, что это.
Они прошли в кабинет и закрыли дверь. Давид осторожно развязал бечёвку. Внутри оказались три листа: копия ведомости, небольшой фрагмент накладной и записка, написанная от руки.
Редактор первым взял ведомость.
— Вот это уже интересно.
В документе значилась сумма, почти совпадавшая с той, что исчезла из мастерской. Однако получателем средств была указана не мастерская, а частная торговая контора. В графе ответственного лица стояла фамилия Варлама Кикнадзе.
— Смотри на дату, — сказал Давид.
Редактор подвинул лист к окну.
— За два дня до исчезновения денег.
— Но Варлам утверждает, что не подписывал эту бумагу.
— А мы пока не знаем, кто её составил.
Давид взял накладную. На ней значилось несколько партий металла, якобы переданных со склада железнодорожного управления. Внизу стояла подпись, которую он уже видел.
— Барамидзе?
Редактор приблизил лист.
— Похоже на его почерк. Но по одной копии нельзя делать выводы.
— Значит, Месхи говорил правду?
— Не спеши. Посмотри на третий лист.
Давид развернул записку.
«Не доверяйте Арчилу Месхи. Он передал вам только те бумаги, которые позволят ему остаться в стороне. Настоящая ведомость находится у человека, подписавшего распоряжение о списании металла. Ищите не деньги, а подпись над ними».
Давид перечитал последние слова.
— Подпись над ними…
— Кто-то хочет, чтобы ты нашёл руководителя всей операции, — произнёс редактор. — Но, судя по всему, этот человек не собирается называть его прямо.
— Почему?
— Возможно, боится. А возможно, хочет направить нас туда, куда ему выгодно.
Редактор положил записку рядом с ведомостью.
— В любом случае, мы должны установить происхождение этих бумаг. Если это подлинные копии, они могут стать важным свидетельством. Если подделка — нас пытаются использовать.
— Я могу отнести их юристу Варлама.
— Сначала сделаем копии и запишем, когда и от кого получили пакет. А потом поговорим с Георгием Арчиловичем. Он должен оценить документы, не зная заранее, какую версию мы подозреваем.
Давид кивнул.
— А с Месхи?
— Пока ничего. Посмотрим, что скажет юрист.
Георгий Арчилович принял их после полудня. В его кабинете, как и прежде, царил порядок. На письменном столе лежали раскрытая книга законов, несколько писем и аккуратно сложенные листы бумаги.
Юрист внимательно изучил документы, сравнил подписи, затем отложил очки.
— Скажу вам сразу: эти бумаги нельзя считать бесспорным доказательством. Но они дают основания для серьёзной проверки.
— Что именно вас настораживает? — спросил Давид.
— Во-первых, дата ведомости. Во-вторых, несоответствие между получателем средств и местом, откуда якобы были списаны деньги. И, наконец, подпись вашего Варлама.
— Она поддельная?
— Я не эксперт по почерку. Но могу сказать, что в документах есть несогласованность. Человек, подписавший одну бумагу, не обязательно составлял другую. Здесь могли работать несколько лиц.
Редактор спросил:
— А если кто-то оформлял документы от имени Варлама без его ведома?
— Тогда речь может идти не только о хищении, но и о подделке служебных бумаг. Однако для этого потребуются оригиналы и показания тех, кто непосредственно работал с документами.
Давид вспомнил Сандро.
— Есть рабочий, который видел Варлама возле склада с бумагами. Возможно, он сможет подтвердить, что тот пытался сохранить какие-то документы.
Юрист внимательно посмотрел на него.
— А сам Варлам готов говорить?
— Пока не знаю.
— Тогда я предлагаю организовать встречу. В моём присутствии. Пусть он изложит всё, что знает, без давления со стороны начальства.
Редактор поднялся.
— Это разумно. Но есть ещё один вопрос. В документах фигурирует частная торговая контора. Нам нужно установить, кто ею владеет.
Юрист назвал фамилию, и Давид невольно напрягся.
— Месхи?
— Да. По крайней мере, эта контора зарегистрирована на его имя. Но я не исключаю, что за ней стоят другие лица.
— Значит, он был заинтересован в переводе денег, — произнёс Давид.
— Это пока только предположение. Не забывайте: владеть конторой и распоряжаться её средствами — не одно и то же. Возможно, Месхи сам оказался посредником.
Редактор задумался.
— Или пытается представить себя посредником, чтобы не отвечать за собственные действия.
Юрист не стал спорить.
— Поэтому я и советую не делать публичных заявлений до проверки.
После встречи Давид и редактор направились к мастерской. Они договорились встретиться с Сандро, но рабочий задерживался. Наконец он появился у ворот, придерживая перевязанную кисть.
— Вы хотели меня видеть? — спросил он.
— Да, — ответил Давид. — Нам нужно уточнить кое-что о том дне, когда Варлам выходил со склада.
Сандро посмотрел на редактора.
— Я уже всё рассказал.
— Мы не просим тебя повторять то же самое, — сказал Давид. — Ты говорил, что Варлам нёс бумаги. Можешь вспомнить, как они выглядели?
— Несколько листов. Один был сложен вдвое, остальные лежали в папке.
— Ты видел на них печать?
Рабочий задумался.
— Нет. Но видел, как Варлам остановился возле ворот и спрятал один лист во внутренний карман. Потом подошёл к повозке и поговорил с кучером.
— Ты знаешь этого кучера?
— Нет. Но я видел его раньше. Он приезжал сюда несколько раз.
— На повозке был какой-нибудь знак?
Сандро кивнул.
— На борту был нарисован круг. Внутри две линии крест-накрест.
Давид и редактор переглянулись.
— Ты уверен? — спросил журналист.
— Конечно. Я ещё подумал, что это похоже на знак, который ставят на ящиках с инструментами.
— А повозка принадлежала мастерской?
— Нет. У нашей другие.
— Куда она уехала?
— В сторону старого склада.
Сандро помолчал и добавил:
— Но есть ещё кое-что. В тот день Варлам перед уходом сказал мне, что если кто-нибудь спросит о документах, я должен отвечать, что ничего не видел.
— Почему?
— Он сказал, что не хочет, чтобы из-за меня пострадала семья. У меня жена и двое детей. Я не стал задавать вопросов.
Давид внимательно посмотрел на рабочего.
— Сандро, ты понимаешь, что твои показания могут помочь разобраться в деле?
— Понимаю. Но я не хочу оказаться между людьми, у которых есть деньги и связи.
Редактор ответил спокойно:
— Мы не просим тебя становиться героем. Но если ты знаешь правду, молчание может сделать невиновного человека виновным.
Рабочий опустил голову.
— Я подумаю.
Давид не стал настаивать.
— Хорошо. Но если решишь рассказать всё официально, сообщи мне или Георгию Арчиловичу. Мы постараемся сделать так, чтобы твои слова были записаны правильно.
Вечером Давид отправился к Варламу. Встречу устроил его юрист. Они договорились поговорить в небольшом помещении при конторе, где не было посторонних.
Варлам выглядел усталым. За последние дни он заметно осунулся, а на висках появилась седина, которую Давид прежде не замечал.
— Я рад, что вы пришли, — сказал Варлам.
— Мне передали новые документы. В них фигурирует ваша подпись.
Варлам тяжело вздохнул.
— Я уже видел эту ведомость.
— Значит, вы знаете, что в ней написано?
— Да. Но я её не подписывал.
— Кто мог это сделать?
Варлам посмотрел на юриста, затем на Давида.
— Я не знаю точно. Но знаю, кто имел доступ к моим бумагам.
— Назовите его.
— Константин Барамидзе.
Давид не удивился.
— Вы знакомы с ним?
— Несколько раз он приезжал в мастерскую. Проверял накладные, требовал подписи, спрашивал о расходах. Сначала я думал, что это обычная служебная работа. Потом заметил, что некоторые суммы в документах не совпадают с тем, что мы действительно получали.
— Вы сообщали об этом начальнику?
— Да. Он посоветовал мне не вмешиваться в дела управления.
— А затем пропали деньги?
— Да. И меня обвинили.
— Почему вы не рассказали об этом раньше?
Варлам долго молчал.
— Потому что у меня на руках была копия одной ведомости. Я хотел передать её человеку, которому мог доверять. Но узнал, что за мной следят. Тогда я спрятал бумагу.
— Где?
Варлам посмотрел на Давида.
— В старом складе.
— Там, где вас видел Сандро?
— Да. Но не в самом помещении. Под камнем возле восточной стены. Я думал, что никто не догадается искать.
— Вы проверяли, на месте ли документ?
— Нет. После того случая я туда больше не ходил.
Юрист вмешался:
— Варлам, вы должны понимать, что если документ существует, его необходимо передать для проверки. Но не стоит делать это без свидетелей.
— Я согласен.
Давид спросил:
— А Месхи? Какую роль он играет во всём этом?
Варлам сжал губы.
— Он не тот человек, каким хочет казаться.
— Он утверждает, что пытался помочь вам.
— Он помогал мне до тех пор, пока я соглашался молчать.
— А потом?
— Потом потребовал подписать бумаги, которые сделали бы меня виновным. Он говорил, что это единственный способ спасти мальчика.
Давид почувствовал, как внутри всё похолодело.
— Значит, вы знали, что Левану угрожают?
— Да.
— Кто именно?
Варлам покачал головой.
— Я видел только одного человека. Того, кто приходил в контору с серебряной тростью. Но Месхи всегда говорил, что действует по его поручению.
— Вы знаете его имя?
Варлам поднял глаза.
— Знаю.
В комнате стало тихо.
— Кто он? — спросил Давид.
Варлам произнёс фамилию негромко, почти шёпотом.
— Князь Георгий Церетели.
Давид не сразу ответил. Эта фамилия была ему знакома. Церетели принадлежал к старому грузинскому дворянскому роду, имел связи среди состоятельных торговцев и чиновников, а в последние годы занимался крупными поставками для железной дороги.
— Вы уверены? — спросил юрист.
— Я слышал, как Месхи называл его по имени. И однажды видел их вместе.
— Почему вы не сказали этого раньше?
Варлам горько усмехнулся.
— Потому что против меня могли выступить люди, которым никто не осмелится перечить. Я простой служащий. У меня нет ни денег, ни влиятельных знакомых.
Давид задумался.
— А Леван?
— Он случайно увидел Церетели в конторе. Тот разговаривал со мной и требовал, чтобы я подписал ведомость. Мальчик появился неожиданно. Я велел ему уйти, но он успел заметить трость и знак на пуговице.
— Значит, вы знали, что Леван видел этого человека.
— Да. И пытался убедить его молчать не потому, что хотел скрыть собственную вину. Я боялся, что его заставят говорить то, чего он не видел.
Давид почувствовал, что теперь многое начинало приобретать смысл. Но вместе с тем появлялись новые вопросы.
— Вы готовы повторить всё это перед официальными лицами?
Варлам посмотрел на юриста.
— Если меня защитят от давления — готов.
Георгий Арчилович кивнул.
— Я займусь этим. Но сначала нужно найти спрятанную ведомость.
Когда Давид вышел на улицу, его уже ждали Ника и Ираклий. Они стояли возле небольшой лавки, делая вид, что рассматривают выставленные в окне товары.
— Ну что? — спросил Ника.
— Варлам готов говорить. И мы знаем, где спрятан документ.
— На складе?
— Да. Под камнем возле восточной стены.
Ираклий нахмурился.
— Ты уверен, что его там ещё не нашли?
— Нет. Но медлить нельзя.
Ника посмотрел на Давида.
— Тогда идём сейчас.
— Нет, — ответил тот. — Сначала нужно договориться с юристом. Если документ действительно важен, мы должны найти его в присутствии свидетелей.
— А если его уже забрали?
Давид не ответил.
Он понимал, что Ника прав. Но ещё лучше понимал, что человек, который несколько дней следил за их действиями, мог знать и о тайнике.
В этот момент из переулка вышел мальчик-посыльный. Он подошёл к Давиду и протянул ему маленькую записку.
— Это вам.
— Кто передал?
— Мужчина возле станции.
Давид развернул листок.
«Не ходите к старому складу. Там вас уже ждут».
Он перечитал сообщение и поднял голову.
— Что там написано? — спросил Ираклий.
Давид молча передал ему записку.
Ника оглянулся на улицу.
— Значит, кто-то знает о тайнике.
— Или хочет, чтобы мы так думали, — ответил Давид.
Он посмотрел в сторону старого склада. На дальнем конце улицы показалась повозка с закрытым кузовом. На её борту был нарисован круг с двумя пересекающимися линиями.Повозка медленно проехала мимо них и свернула за угол. Давид узнал этот знак.
Теперь сомнений почти не оставалось: человек, который управлял перевозками, был связан и с исчезнувшими документами, и с теми, кто пытался заставить Варлама признаться в чужой краже.
Но самое тревожное заключалось в другом. Если кто-то уже знал о тайнике, значит, Варлам мог быть не единственным человеком, который хранил доказательства. А значит, в этой истории существовал ещё один свидетель, о котором Давид пока ничего не знал.
Глава 47. Тайник у восточной стены
Давид ещё несколько минут смотрел вслед повозке, исчезнувшей за поворотом. Ника хотел немедленно отправиться к старому складу, но журналист остановил его.
— Нет. Нас могут ждать именно там.
— А если документ уже забрали?
— Тогда мы должны понять, кто его забрал и куда он направился. Бессмысленно идти туда, где нас заранее ожидают.
Ираклий согласился:
— Надо проследить за повозкой. Если она действительно связана с управлением, её появление здесь не случайно.
— Она направилась в сторону торгового ряда, — заметил Ника. — Там несколько складских дворов. Можно обойти квартал и выйти к главной улице.
Они разделились. Ника пошёл вдоль железнодорожных путей, Ираклий направился через соседний переулок, а Давид остался на месте, наблюдая за дорогой.
Прошло около четверти часа. Повозка появилась снова, теперь уже без груза. Кучер сидел неподвижно, придерживая поводья. Давид успел разглядеть его лицо: худое, вытянутое, с рыжеватыми усами. Именно такого человека описывал грузчик, работавший возле старого склада.
Повозка остановилась у небольшого дома с закрытыми ставнями. Из дверей вышел мужчина в тёмном костюме, поговорил с кучером и передал ему свёрток. Затем оба скрылись во дворе.
Давид записал адрес и отошёл подальше.
Через несколько минут вернулся Ираклий.
— Я видел повозку. Она остановилась у дома возле торгового ряда. Там, кажется, контора одного из подрядчиков.
— Запомнил адрес?
— Да. А Ника?
— Должен подойти с другой стороны.
Ника появился вскоре после этого. Он был заметно взволнован.
— Я нашёл человека, который знает кучера. Его зовут Захарий. Раньше он работал на железнодорожном управлении, а теперь возит грузы для частных торговцев.
— Он связан с Месхи?
— Не знаю. Но один грузчик сказал, что Захарий часто бывает у князя Церетели.
Давид посмотрел на товарищей.
— Значит, мы должны выяснить, что находится в том доме. Но не сегодня. Сначала поговорим с юристом и договоримся, как поступить с документом Варлама.
— Ты всё ещё думаешь, что он лежит под камнем? — спросил Ника.
— Думаю, что нам нужно проверить это раньше, чем кто-нибудь другой.
В редакции Георгий Арчилович выслушал рассказ Давида и долго изучал записку с предупреждением.
— Я не советую вам идти на склад втроём, — произнёс он. — Если там действительно находятся посторонние люди, любое столкновение может закончиться плохо.
— Но документ может исчезнуть, — возразил Давид.
— Поэтому я предлагаю другой путь. Сегодня вечером я направлю туда своего помощника. Он осмотрит место снаружи и выяснит, есть ли признаки того, что тайник уже вскрывали. Если всё спокойно, завтра утром мы пойдём вместе.
— А если кто-то доберётся до документа раньше?
Юрист пожал плечами.
— Тогда нам придётся искать его у того, кто забрал.
Редактор, до этого молча слушавший разговор, вмешался:
— А что насчёт официальной проверки? Если мы располагаем сведениями о возможной подделке документов, нельзя бесконечно держать их в руках и ждать удобного момента.
— Я подготовлю заявление, — ответил Георгий Арчилович. — Но пока не хочу указывать фамилии людей, чья причастность не подтверждена. Слишком велик риск, что дело будет закрыто ещё до начала проверки.
Давид достал из блокнота копию ведомости.
— Здесь есть одна подробность, на которую мы не обратили внимания. Посмотрите на номер документа.
Юрист взял лист.
— Двадцать семь.
— А на накладной, которую нам передали сегодня утром, стоит номер двадцать девять. Между ними нет документа двадцать восемь.
Редактор придвинулся ближе.
— Возможно, он и есть тот самый оригинал, который Варлам спрятал.
— Или бумага, которая связывает все остальные, — добавил Давид.
Георгий Арчилович задумался.
— В управлении должна существовать регистрационная книга. Если документ двадцать восемь был официально составлен, его номер обязан быть записан.
— А если запись уничтожили?
— Тогда само отсутствие записи станет обстоятельством, которое придётся объяснить.
Юрист собрал бумаги в папку.
— Завтра утром мы начнём с архива управления. Я попробую получить доступ к регистрационным книгам через одного из служащих, которому доверяю.
— А сегодня? — спросил Ника.
— Сегодня каждый из нас должен вести себя так, будто ничего не произошло.
Ника недовольно усмехнулся:
— Легко сказать.
Редактор посмотрел на него.
— Иногда выдержка требует больше мужества, чем поспешный поступок.
Вечером Давид зашёл к Анне. Леван сидел у окна и читал старую книгу, которую ему когда-то подарил отец.
— Вы узнали что-нибудь? — спросил мальчик.
— Да. Но пока не всё.
— А Варлам?
— Он согласился рассказать правду.
Леван заметно обрадовался.
— Значит, его больше не обвиняют?
— Пока обвинения не сняты. Для этого нужны доказательства.
Мальчик закрыл книгу.
— Я знаю, где ещё можно поискать.
Давид внимательно посмотрел на него.
— Где?
— В мастерской, возле старого шкафа. Там раньше лежали бумаги Варлама. Он иногда прятал их за задней стенкой.
Анна встревоженно подняла голову.
— Леван, почему ты раньше об этом не говорил?
— Я забыл. Потом боялся вспоминать.
— Ты видел, как он что-то туда прятал?
— Однажды. Я тогда помогал ему убирать контору. Он положил небольшой конверт за шкаф и сказал, что это не для чужих глаз.
Давид почувствовал, что перед ними открывается ещё одна возможность.
— Ты можешь показать мне этот шкаф?
— Могу. Но только если меня не заставят снова разговаривать с тем господином.
— Никто не станет заставлять тебя встречаться с ним.
Анна подошла к сыну и обняла его за плечи.
— Я не хочу, чтобы он больше ходил туда, Давид Георгиевич.
— И не должен. Мы сами проверим.
Когда Давид вышел, он уже знал, что утром необходимо будет посетить не только архив управления, но и железнодорожную мастерскую.
Возможно, Варлам оставил там доказательство, о котором даже сам забыл.
Тем временем в доме князя Церетели шёл поздний разговор.
Князь сидел у камина, держа в руках письмо. Напротив него стоял Арчил Месхи.
— Вы уверены, что Кикнадзе рассказал журналисту о тайнике? — спросил князь.
— Да. Он не мог скрывать это бесконечно.
— А документ?
— Пока неизвестно, на месте ли он.
Церетели медленно сложил письмо.
— Мне не нравится, что этот Давид оказался настойчивее, чем предполагалось.
— Я предупреждал вас, что он не отступит.
— Вы должны были остановить его раньше.
Месхи опустил глаза.
— Я пытался.
— Вы пытались сохранить собственное положение. Это не одно и то же.
Князь подошёл к окну.
— Завтра до полудня мне нужны все бумаги, которые могут связать управление с частными поставками. Особенно регистрационная книга.
— Она находится в архиве.
— Значит, её нужно забрать.
— Это опасно.
Церетели повернулся.
— Опасно теперь всё, что связано с вами, Арчил. Не забывайте об этом.
Месхи хотел что-то сказать, но передумал.
— И ещё, — добавил князь. — Найдите Варлама. Если он не изменит своих показаний, нам придётся принять меры.
— А мальчик?
Князь посмотрел на него холодно.
— Я уже говорил: ребёнок не должен становиться причиной лишнего шума. Но если его память окажется слишком хорошей, это будет уже другая история.
Месхи побледнел.
— Не трогайте его.
— Вы стали слишком сентиментальны.
— Он ничего не сделал.
— Пока нет.
Князь вернулся к камину и бросил письмо в огонь.
Пламя быстро охватило бумагу. Через несколько секунд от неё осталась лишь тёмная горстка пепла.
Глава 48. Последняя ведомость
На следующее утро Давид встретился с Георгием Арчиловичем возле управления железной дороги. Здание находилось в старой части города, в двухэтажном доме с высокими окнами и тяжёлыми дубовыми дверями.
Юрист заранее договорился о встрече с чиновником, отвечавшим за архив. Это был пожилой служащий по имени Николай Семёнович, человек с аккуратной бородкой и усталым взглядом.
— Я не понимаю, почему вас заинтересовали старые ведомости, — сказал он, проводя посетителей в небольшую комнату.
— Мы хотим проверить несколько документов, — ответил Георгий Арчилович. — Речь идёт о расходах на железнодорожные материалы.
— Такие документы находятся в архиве. Но без распоряжения начальства я не могу выдавать их посторонним.
— Мы не просим выдавать оригиналы. Нам достаточно сверить номера и даты.
Николай Семёнович посмотрел на Давида.
— А этот молодой человек?
— Журналист. Он занимается проверкой сведений, касающихся исчезновения средств из мастерской.
Чиновник вздохнул.
— В последнее время журналисты стали интересоваться слишком многим.
— Разве это плохо? — спросил Давид.
— Нет. Но не всякий интерес приносит пользу. Иногда люди задают вопросы, не понимая, сколько чужих судеб за ними стоит.
— Именно поэтому мы и хотим разобраться, — спокойно ответил Давид.
Николай Семёнович некоторое время смотрел на него, затем открыл шкаф и достал толстую книгу.
— Вот регистрация исходящих документов за соответствующий период. Только прошу вас обращаться с ней осторожно. Бумаги старые.
Георгий Арчилович начал перелистывать страницы.
Давид следил за номерами. Документ двадцать семь был зарегистрирован в начале месяца. За ним следовал документ двадцать девять.
— А двадцать восьмой? — спросил журналист.
Чиновник остановился.
— Что именно?
— Между этими записями отсутствует номер двадцать восемь.
Николай Семёнович нахмурился.
— Такого быть не должно.
Он приблизил книгу к окну и внимательно изучил страницу.
— Здесь вырван лист.
— Вы уверены? — спросил юрист.
— Да. Посмотрите на корешок. Бумага вырвана аккуратно, но не до конца.
Давид почувствовал, что они наконец нашли след, который можно было проверить.
— Кто имел доступ к книге?
— Я, начальник архива и несколько служащих управления.
— А Константин Барамидзе?
Николай Семёнович резко поднял глаза.
— Откуда вы знаете эту фамилию?
— Он фигурирует в документах, которые мы проверяем.
Чиновник закрыл книгу.
— Я не хочу обсуждать служащих управления.
— Но вы ведь понимаете, что исчезновение страницы может иметь отношение к делу?
— Понимаю. Однако без распоряжения начальства я не вправе сообщать вам больше.
Георгий Арчилович спокойно произнёс:
— Николай Семёнович, мы не просим вас нарушать правила. Но если документы действительно исчезли, вы обязаны зафиксировать этот факт.
Чиновник долго смотрел на юриста, затем открыл нижний ящик стола и достал небольшую тетрадь.
— Есть ещё один журнал. Он не относится к официальной регистрации. Это мои рабочие записи.
Он раскрыл тетрадь.
— В тот день, когда оформляли двадцать восьмой документ, я отсутствовал по болезни. Когда вернулся, мне сообщили, что ведомость уже передана на подпись. Но кто её принёс, я не знаю.
— А кто расписался за получение? — спросил Давид.
Николай Семёнович перевернул страницу.
— Вот запись. Барамидзе.
Давид и юрист переглянулись.
— Значит, он забрал документ из архива? — спросил журналист.
— Да. Но это не доказывает, что он его подделал. Он мог получить бумагу по служебному поручению.
— А кому он её передал?
— Здесь ничего не указано.
Николай Семёнович закрыл тетрадь.
— Я не должен был показывать вам эту запись. Прошу, не упоминайте моего имени.
— Мы не станем публиковать ничего без вашего согласия, — заверил его Давид.
Чиновник кивнул, но тревога не исчезла с его лица.
Когда они вышли на улицу, Георгий Арчилович остановился у ворот.
— Теперь у нас есть основание потребовать официальную проверку архива.
— И найти Барамидзе.
— Да. Но сначала нужно получить письменное подтверждение исчезновения страницы. Иначе нам могут заявить, что мы всё выдумали.
— А если Барамидзе узнает, что мы были здесь?
Юрист посмотрел на окна управления.
— Скорее всего, уже знает.
В это время Ника и Ираклий отправились в мастерскую. Они хотели проверить старый шкаф, о котором рассказал Леван.
Начальник мастерской встретил их неприветливо.
— Что вам опять нужно?
— Мы хотим осмотреть помещение, где работал Варлам, — ответил Ника.
— Это служебная территория.
— Мы не собираемся ничего трогать без разрешения.
— Тогда зачем пришли?
Ираклий спокойно объяснил, что речь идёт о возможных документах, связанных с расследованием исчезнувших денег. Начальник помрачнел.
— Я не желаю вмешиваться в это дело.
— Но если документы находятся здесь, вы должны помочь их найти, — сказал Ника.
— Я ничего не знаю.
В этот момент из глубины помещения вышел пожилой мастер. Его звали Григорий, и он работал здесь ещё до революционных событий.
— А что случилось? — спросил он.
Ника объяснил ситуацию.
Григорий задумался.
— Старый шкаф? Тот, который стоял возле конторской стены?
— Да.
— Его недавно передвинули. Хотели заменить новым, но потом передумали.
— Куда его поставили?
— В подсобку.
Начальник мастерской резко повернулся к нему.
— Григорий, не надо вмешиваться.
Старик посмотрел на него.
— А почему? Если там ничего нет, пусть люди посмотрят.
Начальник хотел возразить, но Ираклий уже направился к подсобке.
Шкаф действительно стоял там. Он был старый, потемневший от времени, с одной перекошенной дверцей. Ника осмотрел заднюю стенку.
— Здесь её недавно снимали, — заметил он.
Григорий подошёл ближе.
— Верно. Я сам помогал мастеру чинить её. Но за ней ничего не было.
— Вы уверены?
— Тогда было пусто.
Ираклий осторожно провёл рукой по краю доски.
— А сейчас?
За задней стенкой обнаружился небольшой плоский конверт.
Ника вынул его и посмотрел на начальника мастерской.
Тот побледнел.
— Это не моё.
— Мы и не говорили, что ваше, — ответил Ираклий.
Конверт был запечатан. На нём не было ни имени, ни даты.
Ника осторожно вскрыл его. Внутри лежали две страницы машинописного текста и маленькая фотография.
На первой странице значились суммы, номера накладных и названия частных контор. На второй — перечень лиц, участвовавших в оформлении документов.
Давид, которому Ника вскоре позвонил, попросил прочитать фамилии вслух.
— Здесь есть Барамидзе, Месхи… и ещё одна фамилия, — сказал Ника. — Церетели.
— Что ещё?
— Под ней стоит пометка: «Распоряжение утверждено лично».
Давид почувствовал, как всё внутри напряглось.
— А фотография?
Ника долго рассматривал её.
— На ней трое мужчин возле железнодорожного склада. Один — Месхи. Второй, кажется, Барамидзе. А третий…
— Кто?
— Я не знаю. Но на его пальто та самая пуговица.
К вечеру все четверо собрались в редакции. На столе лежали найденные бумаги, копии ведомостей и фотография.
Редактор внимательно изучал снимок.
— Это действительно Церетели, — произнёс он наконец. — Я видел его портрет в газете.
— Значит, у нас есть подтверждение, что он был знаком с Месхи и Барамидзе, — сказал Давид.
— Есть фотография, на которой они стоят рядом. Но она не доказывает, что они совершали преступление.
Георгий Арчилович разложил документы по порядку.
— Однако теперь мы можем установить последовательность событий. Сначала оформлялись ведомости на списание материалов. Затем деньги переводились на счета частных контор. После этого в документах появлялась подпись Варлама, хотя он утверждает, что ничего не подписывал.
— А недостающая страница? — спросил Ираклий.
— Возможно, на ней находилось распоряжение, которое связывало все операции с одним лицом.
Давид посмотрел на фотографию.
— Кто-то забрал эту страницу из архива, но не успел уничтожить все остальные доказательства.
Редактор задумался.
— Или оставил их намеренно.
— Зачем? — спросил Ника.
— Чтобы мы нашли их и обвинили тех, кого он хочет убрать со своего пути.
Давид снова посмотрел на список фамилий.
— Значит, даже эти документы могут быть частью чужой игры.
Георгий Арчилович кивнул.
— Поэтому завтра я подам официальное заявление с требованием проверить подлинность ведомостей и восстановить отсутствующую запись. Мы должны действовать законным путём.
— А Варлам? — спросил Давид.
— Его показания будут приложены к заявлению. Но ему необходимо подтвердить, что он готов выступить свидетелем.
— Он готов.
Редактор закрыл папку.
— Тогда завтра многое изменится.
Давид не ответил. Он смотрел на фотографию, на которой три человека стояли возле железнодорожного склада. Месхи смотрел прямо в объектив, Барамидзе отвернулся, а третий мужчина держал руки за спиной.
Лицо последнего было видно плохо. Но Давид заметил одну деталь: на его пальто не было пуговицы с двумя пересекающимися линиями.
Знак находился на лацкане, рядом с воротником. И это означало, что Леван мог ошибиться в своём первоначальном описании. Или же человек на фотографии был не тем, кого мальчик видел в мастерской.
Давид приблизил снимок к свету. На обратной стороне проступала едва заметная надпись, сделанная карандашом: «Тифлис. Октябрь 1917 года. До передачи власти». Он перевернул фотографию ещё раз.
Теперь перед ними была не просто история о пропавших деньгах. Возможно, она начиналась гораздо раньше — в те дни, когда рушился старый порядок и каждый пытался понять, кому принадлежит завтрашний день. А значит, за обычной железнодорожной ведомостью могла скрываться история, которую кто-то много лет старательно держал под замком.
Глава 49. Третий на фотографии
Фотографию положили на стол под настольную лампу. Бумага была пожелтевшей, по краям слегка надломилась, но лица сохранились достаточно хорошо. Трое мужчин стояли возле железнодорожного склада. За их спинами виднелись штабеля досок, несколько ящиков и открытые ворота. Снимок был сделан в ясный осенний день.
Давид долго рассматривал незнакомца, стоявшего справа. Двое других уже не вызывали сомнений: Арчил Месхи и Константин Барамидзе. Третий был старше их, с густыми усами и тяжёлым взглядом. На лацкане его пиджака поблёскивала небольшая металлическая эмблема.
— Вот этот знак, — сказал Ника, наклонившись над снимком. — Похож на тот, который мы видели на повозке.
— Похож, но не тот же самый, — возразил Георгий Арчилович. — Здесь эмблема сложнее. Круг, две линии и ещё какая-то отметина внизу.
Юрист достал лупу и осторожно подвинул фотографию к свету.
— Такие знаки могли принадлежать частным торговым обществам, подрядным конторам, даже благотворительным учреждениям. Сам по себе он ничего не доказывает.
— Но человек на снимке явно не случайный, — заметил Давид.
— Разумеется. Только прежде чем назвать его имя, нужно выяснить, кто он.
Редактор, до этого молча читавший газетные корректуры, отложил карандаш.
— Я помню эту фотографию. Вернее, помню человека. Несколько лет назад в редакцию приходил один старик, бывший служащий железнодорожного управления. Он рассказывал о складах, которые передавали частным подрядчикам ещё до революции. У него был альбом с подобными снимками.
— Как его звали?
— Николай Андреевич Соколов. Русский инженер. После смены власти он некоторое время работал в железнодорожной мастерской, потом уехал из Тифлиса. Кажется, жил где-то за городом.
— Вы сохранили его адрес?
Редактор покачал головой.
— Нет. Но сохранилась его статья. Он оставлял её у меня, собирался опубликовать. Мы тогда не стали печатать: слишком много фамилий, слишком мало подтверждений.
Давид поднялся.
— Значит, начнём с неё.
Статья лежала в нижнем ящике редакторского стола, среди старых писем и неразобранных рукописей. Бумага успела пожелтеть, чернила местами поблекли. Текст был посвящён железнодорожным складам и порядку передачи материалов частным подрядчикам. Соколов писал сухо, по-инженерному, но в нескольких местах его тон становился неожиданно резким.
Особенно Давида заинтересовал один абзац:
«В октябре 1917 года некоторые распоряжения о передаче материалов были оформлены задним числом. Подобная практика не могла возникнуть без участия лиц, имевших доступ к управленческим документам. Впоследствии эти бумаги использовались для оправдания недостач, которые возникли уже при новых порядках».
— Вот оно, — тихо произнёс Давид.
— Нет, — остановил его юрист. — Пока только свидетельство человека, который считал, что видел нарушения. Нам необходимо установить, какие именно распоряжения он имел в виду.
Редактор перевернул страницу.
— Здесь есть фамилия. Соколов упоминает управляющего складским отделением — Григория Левановича Чхеидзе. Пишет, что тот отказался подписывать одну из ведомостей и вскоре был отстранён.
— А потом?
— Потом, судя по статье, документы принимал другой служащий. Но фамилия неразборчива.
Давид снова посмотрел на фотографию.
— Возможно, этот человек и есть тот, кто появился вместо Чхеидзе.
В тот же день они отправились по адресу, который редактор нашёл в старой переписке Соколова. Дом стоял на тихой улице, в стороне от шумных торговых кварталов. Их встретила женщина лет пятидесяти, назвавшаяся дочерью инженера.
— Отец давно не занимается железной дорогой, — сказала она. — Но если дело касается старых документов, он, наверное, согласится поговорить.
Соколов оказался худощавым человеком с седыми волосами и аккуратной бородкой. Он сидел у окна, возле небольшого письменного стола, на котором лежали чертежи и раскрытая книга. Услышав фамилию Барамидзе, инженер снял очки.
— Давно я не слышал этого имени.
Давид положил перед ним фотографию.
Соколов не сразу прикоснулся к ней. Сначала внимательно посмотрел на снимок, затем взял очки и приблизил изображение к глазам.
— Барамидзе. Месхи. И третий…
Он замолчал.
— Вы знаете его? — спросил Давид.
— Знал. Его звали Григорий Леванович Чхеидзе. Он был честным человеком. Не без недостатков, конечно, но в бумагах разбирался лучше многих. Именно он обнаружил, что часть складских материалов списывали по документам, которых в действительности не существовало.
— И что с ним стало?
Соколов снял очки.
— Он отказался подписать ведомость. Через несколько недель его обвинили в нарушениях, а затем отстранили от должности. Я пытался за него заступиться, но тогда каждый думал прежде всего о том, как сохранить собственное место. В городе менялась власть, менялись начальники, а старые бумаги продолжали жить своей жизнью.
— Вы утверждаете, что Барамидзе и Месхи участвовали в подделке?
— Я утверждаю только то, что видел. Они оба присутствовали при обсуждении передачи материалов. Но кто именно составил документы, я не знаю. И не стану обвинять человека на основании одного снимка.
— А третий участник?
Соколов снова посмотрел на фотографию.
— Чхеидзе был не участником. Он был свидетелем. Возможно, именно поэтому его и убрали.
Давид почувствовал, что разговор приобретает совсем иной смысл.
— Где он теперь?
Соколов долго молчал.
— Если ещё жив, то, вероятно, в Кутаиси. Когда-то я получил от него письмо. Он писал, что сохранил копию первоначальной ведомости. Не той, которую позднее предъявляли в управлении, а самой первой, составленной до всех исправлений.
— Вы помните, когда получили письмо?
— В начале 1918 года. Он просил меня приехать, но я не смог. Потом начались новые события, и переписка оборвалась.
Соколов поднялся, подошёл к шкафу и вынул из папки несколько старых конвертов.
— Вот его последнее письмо. Я не уничтожил его, хотя тогда мне казалось, что всё это уже никому не понадобится.
Давид осторожно развернул листок.
Письмо было коротким. Чхеидзе сообщал, что у него сохранилась копия ведомости, а также записи о людях, получивших материалы со склада. В конце стояла фраза:
«Если когда-нибудь возникнет необходимость восстановить правду, ищите не в управлении, а у тех, кто тогда принимал груз».
Давид перечитал эти слова.
Теперь он понимал: исчезновение денег в мастерской могло быть не отдельным преступлением, а продолжением старой истории. Но кто-то, вероятно, пытался воспользоваться прежними документами, чтобы скрыть новые хищения.
Перед уходом Соколов задержал его у двери.
— Молодой человек, будьте осторожны. В те годы я думал, что опасность заключается в самих бумагах. Теперь понимаю: опаснее всего люди, которым выгодно, чтобы эти бумаги никогда не увидели света.
На улице Давид сообщил спутникам о письме.
— Значит, едем в Кутаиси? — спросил Ника.
— Не сразу, — ответил Давид. — Сначала нужно выяснить, жив ли Чхеидзе и не ищут ли его уже другие.
И в этот момент из редакции прибежал мальчишка с запиской от Анны.
Варлама Кикнадзе снова забрали. На этот раз его увезли из дома, не предъявив никаких документов.
Давид сжал листок в руке.
Старые события неожиданно приблизились к настоящему.
Глава 50. Человек, которого не было в списках
К вечеру Давид уже знал, что Варлама увезли не представители обычной городской полиции. Двое мужчин в штатском предъявили бумагу с печатью железнодорожного управления и заявили, что должны доставить его для дополнительного объяснения. Ни фамилий, ни должностей они не назвали.
Анна видела, как муж вышел из дома между двумя незнакомцами. Он не сопротивлялся, но успел обернуться и посмотреть на жену. Этот взгляд она запомнила лучше всего: в нём не было страха за себя, только тревога за неё и Левана.
— Он сказал мне не открывать дверь никому, — рассказывала она Давиду. — Даже если придут люди из управления.
— Вы заметили, на чём его увезли?
— На закрытой повозке. Без знаков. Только кучер был в форменной фуражке.
Давид отправился к юристу Георгию Арчиловичу. Тот внимательно выслушал рассказ и сразу потребовал показать бумагу, которую предъявляли Анне. Но бумаги у неё не было.
— Если Варлама действительно доставили по распоряжению управления, запись должна появиться в журнале, — сказал юрист. — Если же его увезли без регистрации, это уже совсем другое дело.
— И что мы можем сделать?
— Потребовать официального подтверждения. А пока не будем обвинять никого вслух. Нам необходимо понять, кто распоряжается людьми и документами.
Они направились в управление.
В коридоре царила обычная деловая суета. Служащие переносили папки, кто-то спорил у окна выдачи, посетители ожидали приёма. Казалось, исчезновение человека не могло нарушить привычный порядок учреждения.
Георгий Арчилович предъявил удостоверение и попросил зарегистрировать запрос о местонахождении Варлама Кикнадзе. Дежурный чиновник просмотрел бумагу, затем открыл журнал.
— Такого распоряжения у нас нет.
— Вы проверили за сегодняшний день?
— Проверил.
— А за вчерашний вечер?
Чиновник перелистнул несколько страниц.
— Нет.
— Тогда объясните, на каком основании человека могли доставить от имени вашего управления.
Служащий пожал плечами.
— Я не располагаю такими сведениями.
Юрист потребовал письменный ответ. Чиновник явно не ожидал такой настойчивости и отправился за начальником отдела.
Через несколько минут появился Константин Барамидзе.
Он был одет безукоризненно, как и прежде. Увидев Давида, едва заметно улыбнулся.
— Опять вы, господин журналист?
— Мы ищем Варлама Кикнадзе.
— Насколько мне известно, он находится дома.
— Вы ошибаетесь. Сегодня его увезли люди, предъявившие документ вашего управления.
Барамидзе посмотрел на юриста.
— Я ничего об этом не знаю.
— Тогда вы не будете возражать против официального запроса? — спросил Георгий Арчилович.
— Разумеется, нет. Только прошу не превращать каждое недоразумение в газетную сенсацию.
Давид выдержал его взгляд.
— Мы не превращаем недоразумения в сенсации. Мы пытаемся выяснить, почему люди исчезают без регистрации.
Барамидзе не ответил. Он повернулся к дежурному чиновнику и распорядился проверить все журналы за последние два дня.
Пока служащий искал записи, Давид заметил на столе у окна толстую папку. На корешке стоял номер 28.
Тот самый номер, которого не хватало в архивной книге.
Он не успел рассмотреть папку внимательнее: Барамидзе заметил его взгляд и накрыл документы ладонью.
— Вас что-то заинтересовало?
— Просто номер показался знакомым.
— В управлении много документов с одинаковыми номерами.
— Но не каждый из них исчезает из регистрационных книг.
На лице Барамидзе на мгновение появилось раздражение.
— Вы слишком много времени уделяете старым бумагам, господин Давид. Иногда полезнее смотреть на то, что происходит сегодня.
— Именно этим я и занимаюсь.
В этот момент вернулся чиновник. Он доложил, что распоряжение о доставлении Варлама Кикнадзе в журнале действительно отсутствует.
Барамидзе выслушал его с выражением человека, которому сообщили неприятную, но не неожиданную новость.
— Возможно, документ ещё не передан в канцелярию. Я распоряжусь проверить.
— А где сейчас Варлам? — спросил юрист.
— Этого я пока сказать не могу.
— Тогда мы будем ждать официального ответа.
Георгий Арчилович оставил письменный запрос. Когда они вышли из здания, Давид оглянулся на окна второго этажа. За одним из них стоял Барамидзе. Он смотрел им вслед, не пытаясь скрыть своего внимания.
В редакцию они вернулись уже после заката.
Там их ждал Ника. Он принёс новости от Сандро: тот вспомнил, что несколько лет назад видел Григория Чхеидзе в Тифлисе. Старик приходил к железнодорожному складу, разговаривал с одним из рабочих, а затем ушёл в сторону старого рынка.
— Значит, он мог не уехать в Кутаиси? — спросил Давид.
— Мог, — ответил Ника. — Сандро не уверен в дате. Но говорит, что человек был очень похож на того, кого мы видели на фотографии.
Давид достал письмо Соколова.
— Надо искать Чхеидзе. Возможно, у него сохранилась первоначальная ведомость.
Редактор, сидевший за столом, поднял голову.
— А если её уже нашли другие?
— Тогда нам придётся выяснить, кто именно.
Вечером Давид решил пройти к дому Анны. Он хотел убедиться, что за ней и Леваном никто не наблюдает. Но у самого подъезда увидел знакомого человека.
Это был Сандро.
Рабочий стоял в стороне, прижимая к груди старую кепку.
— Я ждал вас, — сказал он. — Мне нужно кое-что рассказать.
— Что случилось?
Сандро оглянулся на улицу.
— Сегодня возле мастерской появился человек. Спрашивал Варлама. Я сказал, что ничего не знаю. Тогда он показал мне фотографию.
— Какую фотографию?
— Старую. На ней были трое мужчин. Один из них — Чхеидзе.
— А остальные?
— Барамидзе и Месхи. Я их сразу узнал.
Давид внимательно посмотрел на рабочего.
— Что этот человек хотел?
— Узнать, жив ли Чхеидзе. Я ответил, что ничего о нём не слышал. Тогда он сказал, что если старик объявится, я должен немедленно сообщить ему.
— Вы знаете этого человека?
Сандро помедлил.
— Нет. Но на его пальто была такая же пуговица, как у того господина, который приходил в мастерскую. С серебряной тростью.
— Церетели?
— Возможно. Лица я не разглядел. Но пуговицу запомнил.
Давид не стал скрывать тревоги.
— Вы кому-нибудь рассказывали об этом?
— Только вам.
— И правильно сделали.
Они поднялись к Анне. Леван сидел за столом и читал, но при виде Давида сразу отложил книгу.
— Дядя Давид, — спросил он, — папу скоро отпустят?
Давид присел рядом.
— Мы делаем всё, чтобы его найти. И не позволим обвинить его без доказательств.
Мальчик кивнул, но в его глазах оставалось недоверие, которое не могло исчезнуть от одних обещаний.
Когда Давид уходил, Анна проводила его до двери.
— Я боюсь, что они снова придут, — сказала она.
— Если придут, не открывайте. Сразу отправьте Левана к соседям и передайте нам в редакцию.
Он спустился по лестнице и вышел на улицу.
Вечерний город жил своей обычной жизнью. Из открытых окон доносились голоса, где-то играла музыка, по мостовой проехала повозка. Тифлис не знал, что в одном из его старых домов мальчик ждал возвращения отца, а в железнодорожном управлении исчезали записи, которые могли изменить судьбу нескольких людей.
У редакции Давида остановил незнакомый старик.
— Вы ищете Григория Чхеидзе? — спросил он.
Давид не ответил сразу.
— Кто вы?
— Человек, который знает, где его можно найти.
— Почему вы решили обратиться ко мне?
Старик посмотрел на окна редакции.
— Потому что сегодня утром за ним приходили двое. Они спрашивали о старой ведомости. А вечером я узнал, что вы начали задавать те же вопросы.
— Где он?
— Пока не здесь. Но если хотите увидеть его живым, не ищите по официальным адресам. Завтра в семь утра приходите к старой церкви на окраине. Один.
Старик уже собирался уйти, но Давид удержал его вопросом:
— Вы знаете, кто увёз Варлама?
Тот остановился.
— Знаю только одно: Варлам не первый, кого пытаются заставить замолчать из-за той ведомости.
И растворился в вечерней толпе.
Давид ещё долго стоял у редакционного крыльца. Теперь он понимал, что перед ним не просто история о пропавших деньгах и поддельной подписи. За ней стояла старая борьба за власть над документами, складами и людьми — борьба, начавшаяся в дни, когда прежний порядок уже рушился, а новый ещё не успел обрести собственное лицо.
Глава 51. Свидетель из прошлого
На следующее утро Давид пришёл к старой церкви задолго до назначенного часа. Ночь выдалась беспокойной: несколько раз ему казалось, что кто-то задерживается у подъезда редакции, а один раз он даже вышел на улицу, но обнаружил лишь пустую мостовую и редкие огни в окнах соседних домов.
Церковь стояла на небольшом возвышении. Каменные стены потемнели от времени, деревянная дверь была приоткрыта. Рядом находилась старая ограда, за которой начинался заброшенный сад.
Давид остановился у ворот. В семь часов пять минут из-за угла показался тот самый старик.
— Вы пришли один? — спросил он.
— Как договаривались.
— Хорошо. Меня зовут Михаил Андреевич. Когда-то я работал в железнодорожном управлении. Не чиновником высокого ранга, но достаточно долго, чтобы знать, как там всё было устроено.
— Вы знаете Чхеидзе?
— Знал. Мы вместе служили. Он был человеком строгим, иногда даже неприятно прямолинейным. Но если ставил подпись, то отвечал за неё. Именно поэтому его и не любили те, кому требовались послушные люди.
Старик предложил пройти в сад. Там, на скамейке под старым деревом, они могли разговаривать без посторонних ушей.
— Вы знаете, где он сейчас? — спросил Давид.
— Знаю. Но прежде хочу понять, зачем он вам понадобился.
Давид рассказал о пропавших деньгах, Варламе, фотографиях и старой ведомости. Михаил Андреевич слушал внимательно, иногда уточняя фамилии и даты.
— Значит, история снова всплыла, — наконец произнёс он. — Я надеялся, что этого никогда не случится.
— Почему?
— Потому что тогда пострадали не только деньги. Люди потеряли работу, семьи остались без средств, а некоторые навсегда покинули город. Всё это началось с нескольких документов, которые кто-то решил переписать под собственные нужды.
— Вы были свидетелем?
— Я вёл регистрационные записи. Видел первоначальную ведомость. В ней значились материалы, предназначенные для ремонта железнодорожных мастерских. Позднее появились другие бумаги, где те же материалы числились переданными частной конторе. Но ни подписи получателя, ни подтверждения доставки не было.
— Кто распорядился изменить документы?
Старик посмотрел на Давида.
— Не один человек. В этом и заключалась главная хитрость. Один готовил бумаги, другой утверждал, третий принимал их в архиве. Каждый мог сказать, что лишь исполнял поручение начальства.
— А Чхеидзе?
— Он обнаружил расхождение и потребовал проверки. После этого его обвинили в нарушениях. Я тогда ещё надеялся, что всё удастся исправить. Но начались революционные события. Старое управление распалось, новые начальники не знали, кому верить, а прежние служащие торопились уничтожить то, что могло их скомпрометировать.
— И вы молчали?
Михаил Андреевич не отвёл взгляда.
— Да. Молчал. Сначала из страха, потом из убеждения, что уже ничего не изменишь. Это не оправдание. Просто так было.
Давид не стал спорить. Он понимал, что перед ним человек, который много лет носил в себе собственную вину.
— Где Чхеидзе?
— В Кутаиси. Но он не хочет возвращаться к прошлому. У него семья, взрослые дети. Он считает, что всё, что мог сказать, уже сказал.
— Вы сможете связаться с ним?
— Попробую. Только обещайте, что не станете публиковать его слова без проверки.
— Обещаю. Мы не ищем удобного виновного. Нам нужна правда.
Старик вынул из внутреннего кармана сложенный листок.
— Вот адрес. Но не говорите ему, что получили его от меня. Он не знает, что я до сих пор живу в Тифлисе.
Давид взял бумагу.
— Почему вы решили помочь теперь?
Михаил Андреевич долго смотрел на церковную стену.
— Вчера я увидел возле своего дома человека с серебряной тростью. Он спросил, не сохранились ли у меня старые записи. Я понял, что кто-то снова ищет документы. А сегодня утром услышал, что забрали Варлама. Если мы опять промолчим, история повторится.
Они расстались у ворот.
Давид вернулся в редакцию и сразу показал адрес Георгию Арчиловичу. Юрист внимательно изучил листок.
— Поездка в Кутаиси может дать результат, но сначала необходимо добиться освобождения Варлама. Иначе мы рискуем оставить его один на один с теми, кто уже начал действовать.
— Согласен. Я поеду к Чхеидзе, а вы продолжайте добиваться официального ответа.
— Нет. В Кутаиси поедем вместе. Если понадобится юридическая защита его свидетельств, вы не должны оставаться без меня.
Давид хотел возразить, но передумал. Георгий Арчилович был прав.
В тот же день юрист получил ответ из управления. В нём сообщалось, что Варлам Кикнадзе не числится задержанным, а распоряжение о его доставлении не выдавалось. Под документом стояла подпись дежурного начальника.
— Это уже не недоразумение, — сказал Георгий Арчилович. — Кто-то сознательно использует имя управления, чтобы удерживать человека неизвестно где.
Редактор прочитал ответ и положил его на стол.
— Публиковать?
— Пока нет, — ответил Давид. — Сначала установим, где Варлам. Если дадим эту бумагу в газету сейчас, они могут окончательно избавиться от него.
Редактор помолчал.
— Хорошо. Но времени у нас немного.
Вечером Давид отправился к Анне. Он сообщил ей, что официально Варлам нигде не числится, но они уже знают, кто может помочь найти его.
Анна выслушала и тихо спросила:
— А если его уже нет в живых?
Давид не нашёл простых слов.
— Я не могу обещать, что всё закончится благополучно. Но пока у нас есть возможность его найти, мы будем искать.
Она кивнула и отвела глаза.
Леван подошёл к Давиду с маленьким деревянным солдатиком в руке.
— Это папин, — сказал мальчик. — Он всегда держал его возле кровати. Можно я оставлю его у вас, пока папа не вернётся?
Давид взял игрушку.
— Я сохраню его.
Когда он вышел из дома, в кармане лежал маленький деревянный солдатик, а в другом — адрес человека, который мог наконец рассказать всю правду.
Глава 52. Дорога в Кутаиси
На следующий день Давид и Георгий Арчилович отправились в Кутаиси ранним поездом. В вагоне было прохладно. За окном медленно проплывали окраины Тифлиса, затем пошли поля, небольшие станции и поселения, в которых жизнь казалась далёкой от городских тревог.
Юрист всю дорогу изучал копии документов.
— Обрати внимание, — сказал он, протягивая Давиду ведомость. — Здесь указана передача материалов частной конторе, но нет ни номера транспортной накладной, ни фамилии получателя. Для официального документа это странно.
— Значит, груз могли вообще не отправлять?
— Могли. Но могли и отправить, а подтверждающие бумаги потерять. Наша задача — не подменять расследование догадками.
— А фамилии?
— Барамидзе мог оформлять документы. Месхи — связывать управление с частной конторой. Церетели, судя по всему, обладал влиянием и мог добиваться нужных решений. Но мы пока не знаем, кто отдавал окончательные распоряжения.
— Возможно, Чхеидзе это знает.
— Возможно. Только помни: человек, который много лет хранил молчание, не обязательно готов заговорить с первого вопроса.
Кутаиси встретил их мягким осенним светом. Город жил своей неспешной жизнью. На улицах торговали фруктами, возле лавок спорили покупатели, из открытых дверей мастерских доносился стук инструментов.
Адрес привёл их к небольшому дому на окраине. Во дворе сушилось бельё, возле крыльца стояла детская коляска. Дверь открыла женщина лет сорока.
— Вы к Григорию Левановичу?
— Да. Мы приехали из Тифлиса по важному делу.
Женщина насторожилась.
— Отец не любит разговоров о прежней службе.
— Мы не хотим причинить ему неприятности. Но речь идёт о документах, которые могут помочь человеку, несправедливо обвинённому в преступлении.
Она некоторое время смотрела на них, затем пригласила войти.
Чхеидзе сидел в комнате у окна. Он сильно постарел, но в его лице сохранилась та твёрдость, о которой говорил Соколов. Увидев фотографию, которую Давид положил на стол, он долго не произносил ни слова.
— Где вы её взяли?
— У бывшего инженера Николая Андреевича Соколова.
— Соколов жив?
— Да. Он передал нам ваше письмо.
Чхеидзе прикрыл глаза.
— Значит, он сохранил его.
— И вы сохранили документы?
Старик посмотрел на юриста.
— Кто вы?
— Георгий Арчилович. Юрист. Мы хотим проверить подлинность ведомости и установить, кто использовал её для обвинения Варлама Кикнадзе.
При этой фамилии Чхеидзе оживился.
— Варлам? Молодой мастер?
— Да.
— Я его помню. Хороший работник. Его отец тоже служил на железной дороге.
— Его обвиняют в краже денег, — сказал Давид. — Но есть основания полагать, что документы против него подделаны.
Чхеидзе поднялся, подошёл к шкафу и вынул небольшую деревянную шкатулку. Открыв её, он достал несколько сложенных листов, перевязанных выцветшей лентой.
— Я не собирался никому их показывать, — произнёс он. — Но, видно, пришло время.
Он положил бумаги на стол.
На первом листе находилась первоначальная ведомость октября 1917 года. В ней были перечислены строительные материалы, предназначенные для железнодорожной мастерской. На втором — записи о последующих изменениях. Третьим документом оказался список лиц, которым разрешалось получать материалы со склада.
Давид сразу заметил знакомые фамилии.
Барамидзе. Месхи. Церетели.
Но рядом с фамилией Церетели стояла не подпись, а короткая пометка: «Утверждено по личному распоряжению».
— Что это означает? — спросил юрист.
— В те дни некоторые распоряжения передавались устно, — ответил Чхеидзе. — Особенно когда речь шла о крупных поставках. Но я отказался оформлять такую передачу без письменного подтверждения. После этого мне предложили подписать ведомость задним числом.
— Кто предложил?
— Барамидзе. Он сказал, что таково решение начальства.
— А Месхи?
— Он присутствовал при разговоре. Не вмешивался, но и не возражал. Позже я видел его возле склада вместе с Церетели.
— Вы утверждаете, что Церетели отдавал распоряжения?
— Я не слышал, чтобы он лично приказывал подделывать документы. Но именно он приходил ко мне и требовал поставить подпись. Он говорил, что город переживает тяжёлое время, что железная дорога должна работать, а формальности не должны мешать делу.
— Возможно, он действительно считал это необходимым, — заметил Георгий Арчилович. — Но тогда почему документы оформлялись задним числом?
Чхеидзе тяжело вздохнул.
— Потому что часть материалов исчезла. И никто не хотел отвечать за недостачу.
Давид просмотрел записи. В одном из листов была указана частная контора, получившая разрешение на временное хранение материалов. Её владельцем значился Арчил Месхи.
— Значит, Месхи не просто посредник, — сказал Давид.
— Он был связан с этой конторой, — подтвердил Чхеидзе. — Но я не знаю, кому принадлежали деньги и кто в действительности распоряжался грузом.
Юрист внимательно изучил подписи.
— Эти бумаги могут иметь большое значение. Но нам потребуется экспертная проверка. И ещё один вопрос: почему вы не передали их следствию тогда?
Старик посмотрел на него устало.
— Какому следствию? Власть менялась, учреждения закрывались, архивы переходили из рук в руки. Я несколько раз пытался обратиться к новым начальникам, но каждый раз мне советовали не вмешиваться в дела, которые уже закончились. Потом мне дали понять, что лучше уехать из Тифлиса. Я и уехал.
— Кто дал понять?
— Человек, которого вы называете князем Георгием Церетели.
Давид отложил бумаги.
— Он живёт в Тифлисе?
— Насколько мне известно, да. Но я давно его не видел.
В этот момент за дверью раздался стук.
Дочь Чхеидзе вышла в прихожую. Через несколько секунд вернулась с тревогой на лице.
— Там двое мужчин. Спрашивают отца.
Старик побледнел.
— Они нашли меня.
Георгий Арчилович быстро собрал документы и убрал их в свою папку.
— Есть другой выход?
— Через кухню во двор, — ответила женщина.
Давид подошёл к окну и увидел двух мужчин у калитки. Один из них держал в руке трость с серебряной рукоятью.
Он узнал её сразу.
— Церетели, — тихо произнёс Давид.
Но старик покачал головой.
— Нет. Это не князь. Это его человек. Тот самый, который приходил ко мне в Тифлисе ещё до моего отъезда.
Чхеидзе взял пальто.
— Вы должны увезти бумаги. Если они останутся здесь, их уничтожат.
— А вы? — спросил Давид.
— Я слишком долго прятался. На этот раз не стану.
Он выпрямился и направился к входной двери.
Георгий Арчилович попытался его остановить, но старик уже открыл дверь.
— Я здесь, — произнёс Чхеидзе. — Что вам нужно?
Ответа из-за калитки они не услышали. Только увидели, как один из мужчин сделал шаг вперёд.
Давид понял, что теперь отступать уже нельзя. В его папке лежали документы, способные изменить ход расследования. Но вместе с ними он увозил и свидетельство человека, который впервые за много лет решился назвать прошлое своими именами.
Глава 53. Последнее предупреждение
Давид и Георгий Арчилович вышли во двор через кухонную дверь. Дочь Чхеидзе, бледная от волнения, придерживала калитку, ведущую в соседний переулок.
— Идите быстрее, — прошептала она. — Я задержу их.
— Не подвергайте себя опасности, — сказал Давид.
— Я уже достаточно долго боялась за отца. Больше не хочу.
Они оказались в узком переулке и направились к главной улице. Георгий Арчилович крепко прижимал к боку папку с документами. Давид несколько раз оглянулся, но преследователей не увидел.
— Надо немедленно отправить копии в Тифлис, — сказал юрист. — Оригиналы оставим у меня. Если с нами что-нибудь случится, редакция должна знать, где искать доказательства.
— А Чхеидзе?
— Он сам решил встретиться с ними. Мы не можем заставить его бежать всю оставшуюся жизнь.
На ближайшей почтовой станции они отправили телеграмму редактору с просьбой подготовить независимого эксперта для проверки старых ведомостей. Затем вернулись в гостиницу.
Однако вечером Давид получил ещё одно известие. Дочь Чхеидзе сумела передать через знакомого короткую записку: отец находится дома, но его посетители потребовали, чтобы он никому не рассказывал о документах. Уходя, они предупредили, что следующий разговор будет последним.
— Они рассчитывают его запугать, — сказал Давид.
— И не без оснований, — ответил Георгий Арчилович. — Но теперь у нас есть оригиналы. Их главная возможность — заставить свидетеля отказаться от показаний или уничтожить остальные документы.
— Значит, нужно вернуться к нему.
— Завтра утром. Сегодня мы только привлечём к себе лишнее внимание.
Ночью Давид долго не мог заснуть. Он вспоминал лицо Чхеидзе, его спокойную решимость и слова о людях, потерявших работу из-за поддельных ведомостей. За сухими цифрами обнаруживались человеческие судьбы, которые никто не собирался считать.
Утром они снова пришли к дому старого инженера. На этот раз дверь открыла его дочь.
— Отец хочет поговорить с вами, — сказала она. — Он почти не спал.
Чхеидзе сидел за столом. Перед ним лежала ещё одна бумага, которой вчера они не видели.
— Я вспомнил кое-что важное, — произнёс он. — В шкатулке находились не все документы. Самую первую накладную я передал другому человеку.
— Кому?
— Начальнику грузовой станции. Его звали Алексей Михайлович Орлов. Он был русским инженером, служил на железной дороге много лет. Именно ему я доверил копию, потому что понимал: если она останется у меня, её рано или поздно найдут.
— Где он теперь?
— Не знаю. После революции он уехал из Кутаиси. Но перед отъездом оставил мне письмо. В нём был адрес его сестры в Тифлисе.
— У вас сохранился адрес?
Старик кивнул и передал Давиду листок.
Георгий Арчилович прочитал его и нахмурился.
— Это дом на улице, где сейчас располагается контора одного из подрядчиков железнодорожного управления.
— Вы знаете этот дом? — спросил Давид.
— Знаю. Там теперь работает предприятие, связанное с поставками строительных материалов.
Давид посмотрел на Чхеидзе.
— Значит, старая история до сих пор имеет продолжение.
— Именно этого я и опасался.
Перед уходом Давид спросил:
— Вы готовы дать официальные показания?
Чхеидзе ответил не сразу.
— Готов. Но я хочу, чтобы в газете не написали, будто все люди, служившие тогда в управлении, были мошенниками. Там работали честные инженеры, рабочие, простые служащие. Многие отдавали железной дороге всю жизнь. Не надо смешивать их с теми, кто воспользовался смутой.
Давид пожал ему руку.
— Я это понимаю.
Когда они вышли на улицу, Георгий Арчилович сказал:
— У старика больше достоинства, чем у многих людей, которые сегодня распоряжаются чужими судьбами.
— Он просто не хочет, чтобы правда стала ещё одной ложью.
Они направились к указанному адресу.
В конторе их встретил молодой управляющий. Выслушав вопрос о документах 1917 года, он заметно насторожился.
— Наше предприятие не имеет отношения к прежним железнодорожным складам.
— Мы пока ничего не утверждаем, — спокойно ответил юрист. — Хотим лишь установить, кому принадлежит архив, оставшийся от прежней конторы.
— Архива у нас нет.
— Тогда вы не возражаете против письменного подтверждения?
Управляющий замялся.
— Я должен посоветоваться с владельцем.
— С кем именно?
— С Арчилом Месхи.
Давид и юрист переглянулись.
Теперь сомнений не оставалось: старая частная контора не исчезла бесследно. Её деятельность продолжалась под другим названием, а вместе с ней сохранились связи, которые возникли ещё до революции.
Глава 54. Цена молчания
Арчил Месхи принял их в небольшом кабинете на втором этаже. Он выглядел усталым, но держался уверенно. Увидев Давида, не стал удивляться.
— Вы настойчивый человек, господин журналист.
— А вы, похоже, не любите вопросы о прошлом.
— Прошлое редко бывает таким простым, каким его хотят видеть газетчики.
Георгий Арчилович положил на стол копию старой ведомости.
— Нам хотелось бы услышать ваше объяснение.
Месхи взглянул на документ и откинулся в кресле.
— Откуда это у вас?
— Это не ответ.
— Я не отрицаю, что в 1917 году участвовал в деятельности частной конторы, занимавшейся поставками материалов. Тогда было много заказов, много срочных распоряжений. Железная дорога нуждалась в ремонте, склады работали с перебоями.
— А Григорий Чхеидзе?
— Он был служащим управления. Честный, насколько я помню, но слишком упрямый. Не понимал, что в чрезвычайных обстоятельствах нельзя каждый шаг согласовывать с бумагами.
— Вы считаете, что его отстранение было справедливым?
Месхи не ответил.
Давид положил рядом фотографию.
— Здесь вы стоите вместе с Константином Барамидзе и Чхеидзе. На обороте дата: октябрь 1917 года. Что именно вы обсуждали возле склада?
Месхи внимательно посмотрел на снимок.
— Передачу материалов.
— Куда?
— На временное хранение.
— Почему тогда в ведомости отсутствует подтверждение получения?
— Потому что документы оформлялись в спешке.
— А почему позднее в них появилась подпись Варлама Кикнадзе?
Месхи поднял глаза.
— При чём здесь Варлам?
— Его обвиняют в хищении денег на основании ведомости, которую он, по его словам, никогда не подписывал.
— Я ничего об этом не знаю.
— Но фамилия Барамидзе встречается и в старых, и в новых документах. И ваша контора связана с нынешними поставками.
Месхи медленно поднялся и подошёл к окну.
— Вы не понимаете, что пытаетесь сделать. В 1917 году город находился на грани хозяйственного развала. Люди не знали, кто будет распоряжаться железной дорогой завтра. Кто-то пытался сохранить работу складов, кто-то искал возможность заработать. В такой обстановке происходили ошибки, иногда серьёзные. Но вы хотите представить всё как единый заговор, будто десятки людей заранее договорились украсть всё, что могли.
— Мы хотим выяснить, куда исчезли материалы и деньги, — сказал Давид. — И кто за это отвечает.
Месхи повернулся к ним.
— А если окажется, что виноват не тот, кого вы подозреваете?
— Мы опубликуем правду.
— Даже если она не понравится вашим читателям?
— Особенно тогда.
Месхи усмехнулся, но в его лице не было веселья.
— Вы напоминаете мне Чхеидзе. Он тоже считал, что достаточно найти правильную бумагу, и всё встанет на свои места.
— А вы считаете иначе?
— Я считаю, что иногда за правдой приходится платить.
— Уже платят, — ответил Давид. — Варлам сидит неизвестно где, его семья боится выходить из дома, а вы продолжаете говорить об ошибках в документах.
Месхи вернулся к столу.
— Я не имею отношения к исчезновению Варлама.
— Тогда помогите нам его найти.
— Я не могу.
— Или не хотите?
Месхи отвернулся.
— Барамидзе знает больше меня. Обратитесь к нему.
— Мы уже обращались.
— Тогда вы понимаете, что он не станет с вами разговаривать.
— А князь Церетели?
При упоминании этого имени Месхи резко изменился в лице.
— Не вмешивайте его в свои дела.
— Почему?
— Потому что вы не знаете, с кем имеете дело.
Георгий Арчилович поднялся.
— Спасибо. Ваши слова будут учтены, но мы не станем делать из них выводов без проверки.
У двери Давид остановился.
— Один вопрос, господин Месхи. Если вы действительно считаете, что в 1917 году лишь пытались сохранить работу железной дороги, почему до сих пор боитесь старой ведомости?
Месхи ничего не ответил.
На улице юрист сказал:
— Он знает больше, чем рассказал. Но пока мы не можем доказать, что именно.
— Зато теперь у нас есть подтверждение, что нынешняя контора продолжает старую деятельность.
— Это важный след. Но не доказательство хищения.
Они направились к редакции.
Там их ожидал неожиданный посетитель. На столе лежало официальное уведомление: Варлам Кикнадзе освобождён и должен явиться в управление для дачи дополнительных объяснений.
Давид прочитал бумагу дважды.
— Кто подписал?
Редактор указал на нижнюю строку.
Подпись принадлежала Константину Барамидзе.
— Значит, он решил отпустить Варлама, — произнёс Давид.
— Или хочет, чтобы тот снова оказался у него под контролем, — заметил Георгий Арчилович.
Вечером Варлам вернулся домой. Он был измучен, похудел, на лице виднелся след удара. Анна бросилась к нему, а Леван обнял отца и долго не отпускал.
Давид пришёл позже, когда семья немного успокоилась.
— Где вас держали? — спросил он.
— В помещении за управлением. Сначала требовали признаться, что я взял деньги. Потом показывали бумаги и заставляли подписать объяснение.
— Кто?
— Барамидзе приходил дважды. Но разговаривал со мной не он один. Был ещё человек, которого я раньше видел у склада.
— С серебряной тростью?
— Да. Только трости у него не было. Он сказал, что мне лучше признать вину, иначе моя семья останется без защиты.
Анна побледнела.
— Он угрожал нам?
Варлам посмотрел на неё.
— Не прямо. Но я понял.
Давид спросил:
— Вы подписали что-нибудь?
— Нет. Я сказал, что подпишу только то, что видел собственными глазами. Тогда меня оставили одного. А утром принесли бумагу об освобождении.
— Почему изменили решение?
Варлам задумался.
— Возможно, они узнали, что вы нашли старые документы. Или испугались, что моё исчезновение привлечёт внимание.
Давид не стал скрывать правду.
— Мы нашли первоначальную ведомость. И человека, который может подтвердить, что её изменяли.
Варлам посмотрел на него с надеждой.
— Значит, теперь всё закончится?
— Не сразу. Но теперь у нас есть доказательства, которых раньше не было.
В этот вечер Давид вернулся в редакцию и начал готовить материал. Он не собирался публиковать обвинения, которые ещё не прошли проверку. Но молчать о незаконном задержании Варлама, о поддельной ведомости и о найденных свидетельствах тоже было нельзя.
За окном медленно гасли огни Тифлиса.
Давид понимал: следующая публикация заставит Барамидзе и Церетели действовать открыто. И тогда станет ясно, кто из них готов защищать собственное прошлое любой ценой.
Глава 55. Подпись под обвинением
Утром редактор прочитал подготовленную Давидом статью и долго не произносил ни слова. На столе перед ним лежали копии ведомостей, письмо Чхеидзе и официальное уведомление об освобождении Варлама. Рядом находилась фотография трёх мужчин возле железнодорожного склада.
— Ты понимаешь, что после публикации они уже не смогут делать вид, будто ничего не происходит? — спросил редактор.
— Именно этого я и добиваюсь.
— Тогда убери из текста всё, что пока нельзя подтвердить. Нам не нужна сенсация, после которой придётся оправдываться.
Давид кивнул.
Он переписал несколько абзацев, оставив только проверяемые факты. В статье говорилось о пропаже документов, обнаруженных расхождениях в ведомостях, незаконном задержании Варлама Кикнадзе и свидетельстве бывшего служащего управления. Фамилии Барамидзе и Месхи упоминались в связи с конкретными документами, но обвинений в преступлении газета не выдвигала.
В конце Давид добавил:
«История железнодорожных складов Тифлиса не должна становиться предметом политических спекуляций. В те тревожные годы здесь работали люди разных убеждений и национальностей, многие из которых честно исполняли свой долг. Однако никакие обстоятельства не могут оправдать подделку документов и преследование тех, кто отказывается ставить подпись под неправдой».
Редактор прочитал последнюю фразу и посмотрел на Давида.
— Хорошо. Оставляем.
Газета вышла на следующий день.
К полудню в редакцию начали приходить посетители. Одни благодарили за публикацию, другие требовали назвать всех виновных, третьи предупреждали, что журналисты вмешиваются не в своё дело.
Особенно запомнился пожилой рабочий, который долго сидел в приёмной, не решаясь войти в кабинет.
— Я знал Чхеидзе, — сказал он Давиду. — Когда его отстранили, мы думали, что он действительно виноват. Нам так объяснили. Потом многие годы никто об этом не вспоминал.
— Вы знаете что-нибудь о той передаче материалов?
— Знаю только, что часть ящиков с инструментами тогда вывезли со склада, хотя в мастерской их очень ждали. Мы работали без необходимого оборудования. Начальство говорило, что всё скоро вернут.
— Вернули?
Рабочий горько усмехнулся.
— Нет. А когда мы спрашивали, нам отвечали, что всё оформлено по документам.
Давид записал его фамилию и адрес. Теперь появлялся ещё один возможный свидетель — человек, который мог подтвердить не только существование ведомостей, но и реальное исчезновение материалов.
После обеда пришёл Георгий Арчилович.
— У меня новости, — сказал он. — Барамидзе потребовал провести служебную проверку по поводу задержания Варлама. Он утверждает, что не отдавал распоряжения об аресте и не знает, кто использовал бланк управления.
— Удобная позиция.
— Слишком удобная. Но есть ещё кое-что. Я подал заявление о проверке подлинности подписи Варлама на спорной ведомости. Эксперт согласился принять документы.
— Когда будет результат?
— Не раньше чем через несколько дней.
Давид подошёл к окну.
— А если подпись действительно подделана?
— Тогда придётся выяснять, кто имел доступ к образцам почерка Варлама и к архивным бланкам.
— Барамидзе?
— Возможно. Но не будем торопиться.
Вечером Давид отправился к Анне. Варлам уже вернулся к работе, хотя мастер пока не решался допускать его к документам. Леван сидел за столом и что-то рисовал.
Увидев Давида, мальчик поднял лист.
— Это наш склад, — объяснил он. — А это папа. А это я.
На рисунке действительно были изображены железнодорожные ворота, маленький человек с инструментами и мальчик рядом с ним.
— Хорошо получилось, — сказал Давид.
— А я ещё нарисовал того господина с тростью. Только он у меня без лица.
— Почему?
Леван пожал плечами.
— Потому что я его лица плохо помню. Зато помню, как он держал трость.
Варлам, услышав разговор, подошёл к сыну.
— Не надо больше вспоминать этих людей, Леван.
— Но я же ничего плохого не сделал.
— Конечно, не сделал, сынок.
Давид понял, что семья всё ещё живёт под тяжестью пережитого страха. Он не стал продолжать расспросы.
Уже на улице его догнал Сандро.
— Господин Давид, я видел сегодня Барамидзе.
— Где?
— Возле управления. Он разговаривал с одним из служащих. Я услышал фамилию Орлов.
Давид остановился.
— Алексей Михайлович Орлов?
— Не знаю. Но Барамидзе сказал: «Если Орлов объявится, немедленно сообщите мне».
Давид почувствовал, как складывается ещё одна часть истории.
Орлову доверили первоначальную накладную. Если он сохранил её, то в его руках могло находиться окончательное доказательство того, куда были отправлены материалы.
— Ты уверен, что слышал именно эту фамилию?
— Совершенно уверен.
Давид поблагодарил рабочего и поспешил в редакцию.
Теперь им предстояло найти человека, который много лет назад покинул Кутаиси и, возможно, всё это время хранил документ, способный поставить точку в давнем споре.
Глава 56. Возвращение Орлова
Адрес сестры Алексея Михайловича Орлова оказался старым, но действующим. Дом стоял неподалёку от железнодорожной линии. Во дворе росли две высокие кипарисовые ели, а на крыльце сушились детские вещи.
Давид пришёл туда вместе с Георгием Арчиловичем.
Дверь открыла пожилая женщина.
— Вы ищете Алексея Михайловича? — переспросила она. — Он умер три года назад.
Давид почувствовал разочарование.
— А его бумаги остались?
— Некоторые. Он почти ничего не выбрасывал. После его смерти я сохранила письма, чертежи и старые служебные документы. Но зачем они вам?
Георгий Арчилович объяснил цель визита. Женщина внимательно выслушала и пригласила их в комнату.
— Брат часто говорил о железной дороге, — произнесла она. — Особенно о том времени, когда всё менялось. Он считал, что честные люди слишком легко уступают место тем, кто умеет приспосабливаться.
Она принесла деревянный ящик. Внутри находились старые письма, фотографии, несколько технических чертежей и служебные записи.
Давид осторожно перебирал бумаги. На некоторых стояли печати железнодорожного управления. В одном конверте обнаружилась фотография грузовой станции в Кутаиси.
— Посмотрите, — сказал он юристу.
На обороте рукой Орлова было написано:
«Октябрь 1917 года. Партия материалов, не дошедшая до мастерской».
— Это то, что нам нужно, — сказал Георгий Арчилович.
В конверте находилась накладная. В ней значились номера вагонов, количество ящиков, перечень инструментов и адрес получателя. Получателем была указана частная контора Арчила Месхи.
Но самое важное обнаружилось внизу страницы: рядом с отметкой о получении груза стояла подпись, отличавшаяся от подписи Месхи на других документах.
— Вот почему Чхеидзе отказался подписывать ведомость, — произнёс Давид. — Он знал, что груз оформлен неправильно.
Юрист внимательно изучил накладную.
— Подождите. Здесь есть ещё одна отметка. Вагон был принят на станции, но дальнейшая отправка не подтверждена. Это не доказывает, что материалы исчезли, однако показывает, что их дальнейшее движение документально не оформлено.
Женщина, стоявшая рядом, вдруг вспомнила:
— Брат однажды говорил, что эта бумага может понадобиться. Он собирался передать её в управление, но потом передумал.
— Почему?
— Сказал, что там работают люди, которым нельзя доверять. А когда уехал из Кутаиси, забрал документы с собой.
Давид посмотрел на накладную ещё раз.
— Здесь есть дата возвращения вагона?
Юрист нашёл запись на обороте.
— Да. Через несколько дней вагон был перенаправлен на другой участок. Но подпись принявшего лица отсутствует.
— Значит, груз могли разделить?
— Могли. Или отправить дальше без надлежащего оформления. Нам потребуется запросить сведения по железнодорожным журналам.
Женщина осторожно коснулась старой бумаги.
— Вы думаете, брат был прав?
Давид ответил не сразу.
— Думаю, он поступил правильно, сохранив документ. Но нам ещё предстоит установить всю правду.
Она передала им накладную вместе с несколькими письмами, попросив обязательно вернуть оригиналы после проверки. Георгий Арчилович составил расписку и указал перечень полученных бумаг.
Когда они вышли на улицу, Давид сказал:
— Теперь у нас есть три независимых свидетельства: ведомость Чхеидзе, письмо Соколова и накладная Орлова.
— И ни одно из них пока не доказывает, что именно Церетели распорядился похитить материалы.
— Но все они указывают на одну и ту же цепочку.
— Да. А ещё на то, что кто-то много лет пытался скрыть её.
Вечером в редакцию пришёл Константин Барамидзе.
Он не стал ждать приглашения и сразу вошёл в кабинет редактора.
— Я хочу поговорить с господином Давидом.
— Он здесь, — ответил редактор.
Барамидзе положил на стол сложенную газету с опубликованной статьёй.
— Вы переходите границы. Ваша публикация наносит ущерб репутации управления.
— Мы изложили только подтверждённые факты, — ответил Давид.
— Вы создаёте впечатление, будто нынешнее управление продолжает преступления, совершённые много лет назад.
— А вы готовы объяснить, почему в архивной книге отсутствует запись документа № 28?
Барамидзе помолчал.
— Я готов объяснить всё в установленном порядке.
— Тогда объясните, почему сегодня утром вы интересовались Алексеем Михайловичем Орловым.
Лицо чиновника изменилось.
— Кто вам это сказал?
— Это не имеет значения. Важно, почему его фамилия вас заинтересовала.
Барамидзе посмотрел на редактора, затем снова на Давида.
— Вы не понимаете, с какой силой столкнулись. Есть люди, которые не позволят вам довести это дело до конца.
— Тогда пусть они придут и объяснят свою позицию.
— Не будьте наивны.
Барамидзе направился к двери, но у порога остановился.
— Завтра утром я официально подам заявление о клевете. И поверьте, у меня достаточно связей, чтобы сделать вашу жизнь весьма неприятной.
Давид спокойно ответил:
— Я буду ждать вашего заявления. А вы, господин Барамидзе, подумайте, не лучше ли самому объяснить, что произошло с теми материалами.
Чиновник вышел, не попрощавшись.
Редактор закрыл дверь и повернулся к Давиду.
— Теперь они перестали прятаться.
— Да. Но мы ещё не добрались до главного.
Он достал из папки накладную Орлова и положил её рядом с фотографией.
Три человека на снимке смотрели в объектив из далёкого октября 1917 года. Один из них уже не мог рассказать свою историю. Второй много лет хранил молчание. Третий всё ещё находился в Тифлисе и, похоже, впервые понял, что прошлое больше не удастся удержать под замком.
Глава 57. Чужая вина
Заявление Барамидзе о клевете поступило в редакцию на следующий день. К нему прилагалось требование опубликовать опровержение и прекратить распространение сведений, порочащих репутацию железнодорожного управления.
Редактор прочитал документ, снял очки и положил его перед Давидом.
— Похоже, наш чиновник решил перейти в наступление.
— Пусть. Мы не обвиняли управление целиком. Мы сообщили о конкретных обстоятельствах и готовы представить документы.
— Тогда готовь ответ. Только без лишних эмоций.
Давид сел за стол и начал составлять перечень материалов, которые редакция могла предъявить в подтверждение публикации. В него вошли копия ведомости Чхеидзе, письмо Соколова, накладная Орлова, фотография октября 1917 года и официальное уведомление об освобождении Варлама.
Георгий Арчилович, изучив документы, предложил пригласить независимого специалиста по почерковедческой экспертизе. Особенно важно было установить подлинность подписи Варлама и сравнить её с образцами, сохранившимися в мастерской.
— Если экспертиза подтвердит подделку, — сказал юрист, — положение Барамидзе станет значительно сложнее. Но даже тогда нам придётся установить, кто изготовил документ и с какой целью.
— А если он сам признается? — спросил редактор.
— Вряд ли. Такие люди обычно начинают говорить лишь тогда, когда понимают, что молчание уже не спасёт.
В тот же день Давид получил известие от Сандро. Рабочий просил встретиться возле мастерской, но не хотел приходить в редакцию.
Они встретились после полудня.
— Я вспомнил кое-что о человеке с тростью, — сказал Сандро. — Когда он приходил к Варламу, то разговаривал с ним не как начальник. Скорее как человек, которому Варлам был обязан.
— Ты слышал, о чём они говорили?
— Не всё. Но запомнил одну фразу. Тот сказал: «Ты уже однажды помог нам, неужели теперь решил стать честным?»
Давид нахмурился.
— Варлам действительно помогал им?
— Не знаю. Но после этого разговора он был сам не свой. Несколько дней ходил мрачный, никому не доверял.
— Почему ты раньше не рассказал?
— Тогда я не придал этому значения. А теперь понимаю, что это важно.
— Ты помнишь, когда произошёл разговор?
— Примерно за неделю до исчезновения денег.
Давид поблагодарил его.
Теперь появилась новая возможность: Варлам мог оказаться связан с людьми Церетели не только как невольная жертва их давления.
Вечером Давид пришёл к нему домой.
Варлам сидел за столом и чинил старые часы. Увидев гостя, он отложил инструмент.
— Что-то случилось?
— Мне нужно задать тебе один неприятный вопрос. Сандро рассказал, что незадолго до исчезновения денег ты разговаривал с человеком, который сказал: «Ты уже однажды помог нам».
Варлам побледнел.
Анна, находившаяся в соседней комнате, вышла на порог, но Давид жестом попросил её пока не вмешиваться.
— Я не хотел об этом говорить, — произнёс Варлам.
— Но теперь придётся.
Он долго молчал, затем заговорил.
— Несколько лет назад я действительно помогал людям из частной конторы. Тогда мне нужны были деньги. У отца было тяжёлое заболевание, а жалованья не хватало даже на лекарства. Один знакомый предложил мне подработку: переносить бумаги между мастерской и складом, иногда передавать запечатанные конверты.
— Ты знал, что в них?
— Нет. По крайней мере, сначала не знал. Потом понял, что речь идёт о каких-то ведомостях и списаниях материалов. Но я никогда не подписывал документы и не участвовал в расчётах.
— Кто тебя нанял?
— Арчил Месхи. Он сказал, что это временная работа, ничего противозаконного. Я поверил.
— А потом?
— Когда отец умер, я хотел прекратить всё это. Но Месхи напомнил, что у него сохранились бумаги, подтверждающие мои поручения. Он мог представить меня сообщником. Я испугался и продолжал молчать.
Давид внимательно слушал.
— Ты понимаешь, что этим молчанием позволил им использовать твою фамилию?
— Понимаю. Я виноват в том, что не рассказал правду раньше. Но я не крал деньги.
— Почему ты не сказал об этом мне во время первого разговора?
Варлам опустил голову.
— Потому что боялся потерять уважение сына. Леван считает меня честным человеком. Я не хотел, чтобы он узнал, что его отец когда-то помогал тем, кто обманывал других.
Давид посмотрел на Анну. Она стояла неподвижно, побледнев от услышанного.
— Варлам, — тихо произнесла она, — почему ты не рассказал мне?
— Не хотел, чтобы ты жила с этим страхом.
Анна отвернулась к окну.
— Ты всё равно заставил меня жить в страхе. Только без понимания, чего именно бояться.
В комнате воцарилось тяжёлое молчание.
Давид не стал смягчать произошедшее.
— Ты должен дать показания. Не только о том, что сделал, но и о том, кто заставлял тебя продолжать эту работу. Если хочешь доказать свою невиновность, придётся рассказать всё.
Варлам кивнул.
— Я готов.
— И ещё одно. Ты должен рассказать это жене и сыну сам. Не позволяй, чтобы они узнавали правду от посторонних.
Давид ушёл поздно вечером. Он понимал, что расследование наконец приблизилось к настоящему центру событий. Но вместе с тем стало ясно: Варлам не был совершенно посторонним человеком в этой истории. Его использовали, однако когда-то он сам позволил втянуть себя в сомнительные дела.
И теперь ему предстояло не только оправдаться перед законом, но и вернуть доверие собственной семьи.
Глава 58. Признание Месхи
На следующий день Варлам пришёл в редакцию вместе с Георгием Арчиловичем. Он принёс старую записную книжку, которую много лет хранил дома.
В ней были записаны даты, фамилии и суммы небольших выплат. Некоторые страницы потемнели от времени, другие были исписаны карандашом.
— Я вёл эти записи для себя, — объяснил Варлам. — Тогда мне казалось, что когда-нибудь они могут понадобиться. Я записывал, кому передавал конверты и от кого получал распоряжения.
Георгий Арчилович внимательно просмотрел несколько страниц.
— Здесь есть фамилия Месхи. И Барамидзе. Но нет подписи Церетели.
— Я никогда не передавал ему деньги, — сказал Варлам. — Только видел его несколько раз на складе.
— А что именно ты передавал?
— Документы, иногда небольшие суммы. Мне говорили, что это расчёты за перевозку и хранение материалов. Я не проверял, соответствовали ли они действительности.
— Почему ты решил сохранить книжку?
Варлам задумался.
— Наверное, потому что однажды понял: если что-нибудь случится, меня сделают крайним. Я не был уверен, что смогу доказать свою невиновность, но хотел хотя бы помнить, что делал на самом деле.
Юрист осторожно забрал книжку для изучения и составил расписку.
— Теперь важно, чтобы вы дали официальные показания. Не скрывая собственной роли. Иначе ваши слова могут использовать против вас.
— Я понимаю.
Давид предложил сначала встретиться с Месхи. Варлам согласился, но попросил, чтобы рядом присутствовал юрист.
Они отправились в контору после обеда.
Месхи принял их не сразу. Сначала передал через служащего, что занят, затем всё же пригласил в кабинет.
Увидев Варлама, он нахмурился.
— Не ожидал вас здесь увидеть.
— А я не ожидал, что вы позволите обвинить меня в краже, — ответил Варлам.
Месхи посмотрел на Давида.
— Вы привели его ко мне?
— Он пришёл сам.
Варлам положил на стол записную книжку.
— Здесь даты, суммы и ваши распоряжения. Я не всё понимал тогда, но теперь понимаю достаточно.
Месхи не прикоснулся к книжке.
— Вы сами согласились выполнять поручения. Никто вас не заставлял.
— Да. И я этого не отрицаю. Но я не подписывал ведомость о пропаже денег и не брал их.
— Вы получали вознаграждение.
— За работу. Не за кражу.
Месхи поднялся и подошёл к окну.
— Вы хотите свалить на меня всё, что произошло за эти годы?
— Нет. Я хочу, чтобы вы перестали использовать моё имя для прикрытия своих дел.
Давид вмешался:
— Господин Месхи, у нас есть документы Чхеидзе и Орлова. Они подтверждают, что ещё в 1917 году через вашу контору проходили материалы, которые не были надлежащим образом учтены. Теперь у нас есть записи Варлама о денежных передачах. Вы можете продолжать отрицать связь между этими событиями, но тогда придётся объяснить, почему одни и те же фамилии встречаются в документах разных лет.
Месхи долго молчал.
Наконец он повернулся к ним.
— Хорошо. Я расскажу то, что знаю. Но не ждите, что я возьму на себя чужую вину.
Он сел и начал говорить.
В октябре 1917 года железнодорожное управление действительно передало его конторе несколько партий материалов на временное хранение. В городе не хватало складских помещений, а прежние служебные связи постепенно разрушались. Месхи утверждал, что первоначально речь шла о вполне законной хозяйственной операции.
— Но затем часть материалов исчезла, — сказал он. — Я не знаю, куда они делись. Барамидзе говорил, что всё оформлено правильно. Церетели требовал не задавать лишних вопросов. А Чхеидзе отказался подписывать документы, потому что считал их неполными.
— Почему вы не настояли на проверке? — спросил юрист.
— Потому что боялся потерять контракты. Я был молод, хотел сохранить предприятие, думал, что со временем всё уладится.
— А потом вы продолжили работать с теми же людьми?
Месхи опустил глаза.
— Да.
— И использовали Варлама?
— Я поручал ему передавать бумаги. Но он не знал всего.
— Знал достаточно, чтобы понимать, что документы оформляются сомнительно, — заметил Давид.
— Возможно. Но я никогда не просил его красть деньги.
Варлам горько усмехнулся.
— Вы просили меня молчать. Это было почти то же самое.
Месхи не ответил.
— А Барамидзе? — спросил юрист. — Какова была его роль?
— Он обеспечивал движение документов через управление. Без него многое было бы невозможно.
— Он действовал по распоряжению Церетели?
Месхи медленно кивнул.
— Церетели имел влияние. Но я не знаю, получал ли он деньги. Он считал, что вправе распоряжаться всем, что связано с железной дорогой. В те годы многие привыкли обращаться к нему, словно он по-прежнему мог решать любые вопросы.
Давид достал фотографию.
— Это вы, Барамидзе и Чхеидзе. Кто сделал снимок?
— Не помню. Возможно, один из служащих управления. Это было до того, как Чхеидзе отстранили.
— А третий человек, который приходил к мастерской с серебряной тростью?
Месхи посмотрел на фотографию.
— Это князь Георгий Церетели.
— Тогда почему вы вчера отрицали его причастность?
Месхи тяжело вздохнул.
— Потому что он опасен не только для вас. Он может уничтожить моё предприятие, а вместе с ним и всё, что я создавал десятилетиями. Но, видимо, я слишком долго рассчитывал, что он никогда не позволит прошлому выйти наружу.
Георгий Арчилович закрыл записную книжку.
— Ваши показания должны быть оформлены официально. И вы должны быть готовы подтвердить их перед компетентными органами.
— Я подумаю.
— Нет, — сказал Варлам. — Думать вы могли много лет. Теперь пора отвечать.
Месхи посмотрел на него, затем на Давида.
— Хорошо. Я дам показания.
Когда они вышли из конторы, Давид почувствовал, что расследование наконец обрело ясные очертания. Но одно оставалось неразрешённым: роль Церетели.
Месхи признал своё участие, назвал Барамидзе и подтвердил влияние князя. Однако он не смог доказать, что именно Церетели присвоил деньги или распорядился подделать ведомость.
Для завершения расследования требовалось последнее свидетельство.
И, возможно, именно оно находилось в руках человека, который до сих пор считал себя хозяином всей этой истории.
Глава 59. Князь и его тень
Весть о признании Арчила Месхи быстро дошла до железнодорожного управления. Уже на следующий день Константин Барамидзе прислал в редакцию письмо, в котором называл показания бывшего владельца частной конторы «попыткой переложить ответственность на других». Он утверждал, что все операции 1917 года проводились в условиях чрезвычайных обстоятельств и не имели отношения к нынешней пропаже денег.
Редактор прочитал письмо и усмехнулся.
— Как интересно. Когда документы исчезают, виноваты обстоятельства. Когда появляются свидетели, виноваты те, кто их нашёл.
Давид не разделял его веселья.
— Барамидзе понял, что Месхи заговорил. Теперь он будет защищаться.
— А Церетели?
— Пока молчит. Но долго молчать ему не удастся.
В тот же день Георгий Арчилович сообщил, что эксперт приступил к исследованию подписей. Первые результаты должны были появиться через два дня. Между тем юрист добился регистрации заявления Варлама о незаконном задержании и принуждении к признанию.
— Теперь у нас есть несколько самостоятельных линий доказательств, — сказал он. — Старые ведомости, накладная Орлова, записи Варлама, показания Месхи. Но чтобы установить ответственность каждого, потребуется официальное расследование.
— А Церетели?
— Он пока не дал никаких объяснений. И, судя по всему, не собирается.
Давид решил встретиться с ним лично.
Князь жил в старом особняке на одной из тихих улиц Тифлиса. Дом был окружён небольшим садом, за каменной оградой виднелись кипарисы и виноградная беседка. У ворот стоял привратник.
— Господин Церетели принимает только по предварительной договорённости.
— Передайте, что пришёл журналист Давид. Я хочу задать ему несколько вопросов о железнодорожных складах 1917 года.
Привратник исчез за дверью.
Через несколько минут он вернулся и пригласил посетителя внутрь.
Церетели встретил Давида в кабинете. На нём был тёмный костюм, на лацкане блестела небольшая эмблема. Рядом с письменным столом стояла знакомая серебряная трость.
— Вы всё-таки решили нанести мне визит, — произнёс князь. — Присаживайтесь.
— Благодарю.
— Читал вашу статью. Должен сказать, вы умеете создавать впечатление, будто располагаете неопровержимыми доказательствами.
— Я располагаю документами и свидетельствами. Именно поэтому пришёл к вам.
Церетели улыбнулся.
— Документы — вещь удивительная. Их можно составить, переписать, потерять, восстановить. Но далеко не всегда они рассказывают правду.
— Иногда именно документы позволяют восстановить то, что люди предпочитают забыть.
— И что же вы хотите узнать?
Давид положил на стол фотографию.
Князь посмотрел на неё без видимого удивления.
— Старый снимок. Сколько же лет прошло…
— Здесь вы, Арчил Месхи и Григорий Чхеидзе. Октябрь 1917 года.
— Вероятно.
— Вы помните передачу материалов со склада частной конторе Месхи?
— Конечно. Тогда железная дорога переживала тяжёлые времена. Нужно было поддерживать работу мастерских, обеспечивать перевозки, искать помещения для хранения. Многие решения принимались быстро.
— Почему часть материалов не дошла до мастерской?
— Откуда мне знать? Я не занимался каждым ящиком и каждой накладной.
— Но вы требовали от Чхеидзе подписать ведомость.
Князь медленно снял очки.
— Кто вам это сказал?
— Сам Чхеидзе.
— Старик всегда был упрям. Он не понимал, что иногда промедление обходится дороже любой ошибки.
— Он отказался подписывать документ без подтверждения получения груза.
— Возможно, и правильно сделал.
— Тогда почему его отстранили?
Церетели посмотрел на Давида с лёгким раздражением.
— Вы пытаетесь судить события прошлого по правилам сегодняшнего дня. В те месяцы всё менялось буквально ежедневно. Старые учреждения распадались, новые ещё не существовали. Люди принимали решения, которые казались необходимыми в тот момент.
— Это объясняет беспорядок, но не подделку документов.
Князь встал и прошёлся по кабинету.
— Вы хотите услышать, что я виновен? Что я вместе с Барамидзе и Месхи организовал хищение материалов? Не дождётесь. Я ничего не крал.
— Я пока не утверждал обратного.
— Но именно к этому вы ведёте.
Давид вынул из папки копию ведомости.
— Тогда объясните, почему в ней появилась пометка о вашем личном распоряжении.
Церетели внимательно прочитал документ.
— Это не моя подпись.
— Но пометка связана с вашим именем.
— Моё имя могли использовать без моего ведома.
— А почему вы столько лет поддерживали Месхи и Барамидзе?
Князь вернулся к креслу.
— Потому что они были полезными людьми. Месхи умел организовать поставки, Барамидзе разбирался в документах. В те времена городу требовались именно такие люди. Я не обязан был знать все их хозяйственные операции.
Давид положил рядом фотографию с изображением эмблемы.
— Этот знак использовался на печатях частной конторы?
— Да. Насколько помню, это был знак общества, которое занималось складскими и транспортными услугами.
— Кто им владел?
— Месхи.
— А вы?
Церетели посмотрел на него долгим взглядом.
— Я помогал ему получить первые разрешения. Тогда многие предприниматели обращались ко мне за содействием. Это не преступление.
— Согласен. Но если выяснится, что через эту контору исчезали материалы и деньги, придётся установить, кто получал выгоду.
Князь поднялся.
— На этом наш разговор закончен.
Давид тоже встал.
— Последний вопрос. Почему вы посылали людей к Чхеидзе и Варламу?
Лицо Церетели стало жёстким.
— Я не посылал никого.
— Тогда кто приходил к ним с серебряной тростью?
Князь посмотрел на свою трость.
— Многие люди пользуются подобными вещами, господин Давид.
— Но далеко не каждый носит такую же эмблему на одежде.
Церетели не ответил.
Давид направился к выходу. Уже в дверях князь произнёс:
— Молодой человек, вы слишком увлеклись чужими тайнами. Иногда лучше остановиться, пока ещё есть возможность.
— Я остановлюсь, когда закончу расследование.
— Надеюсь, вы понимаете цену своего упрямства.
Давид вышел из особняка, не оглядываясь.
На улице его ждал Ника. Они условились встретиться неподалёку, чтобы Давид не оставался один после визита.
— Ну что?
— Он подтвердил, что помогал Месхи получить разрешения, но отрицает участие в хищении.
— Значит, всё отрицает?
— Не всё. Он признал, что знал о частной конторе, поддерживал её и лично разговаривал с Чхеидзе. Но от ответственности за документы отказывается.
Ника посмотрел на особняк.
— Думаешь, он виновен?
— Думаю, у него есть причины бояться правды. Но этого недостаточно, чтобы назвать его преступником.
Они пошли по улице.
У перекрёстка Давид заметил знакомого человека. Это был тот самый служащий, который приходил к Чхеидзе в Кутаиси. Теперь он стоял возле закрытой лавки и разговаривал с незнакомцем.
Увидев Давида, он отвернулся и быстро пошёл в противоположную сторону.
— Это он, — сказал Давид.
Ника бросился следом, но незнакомец успел скрыться в узком переулке.
На земле возле лавки лежала небольшая бумажка. Давид поднял её.
Это была квитанция частной конторы Месхи. На ней значилась сумма, полученная за хранение железнодорожных материалов. Внизу стояла подпись, которую Давид уже видел в старых ведомостях.
Подпись Барамидзе.
Глава 60. Последняя проверка
В редакции Давид сразу передал квитанцию Георгию Арчиловичу. Юрист внимательно изучил её, затем положил рядом с накладной Орлова.
— Печать совпадает, — сказал он. — А вот подпись нужно проверить.
— Если она подлинная, это связывает Барамидзе с расчётами частной конторы.
— Да. Но сама по себе квитанция ещё не доказывает хищения. Она подтверждает получение денег за хранение материалов. Нужно установить, существовало ли такое хранение в действительности и куда затем направили груз.
— Можно проверить?
— Попробуем найти складские журналы.
На следующий день юрист получил заключение эксперта по подписи Варлама.
Результат оказался однозначным: подпись на спорной ведомости выполнена не Варламом Кикнадзе. Эксперт также отметил признаки намеренного подражания его почерку.
— Вот теперь у нас есть серьёзное доказательство, — сказал Давид.
Георгий Арчилович прочитал заключение ещё раз.
— Да. Но не спеши. Мы должны установить, кто подделал подпись. Иначе Барамидзе снова заявит, что документ составлен кем-то другим.
Вскоре выяснилось, что журнал выдачи архивных бланков за последние месяцы вёлся с нарушениями. Несколько листов отсутствовали, а одна запись была сделана другой рукой. Среди документов нашлась отметка о выдаче бланка Варлама сотруднику управления, который подчинялся непосредственно Барамидзе.
Давид встретился с этим служащим. Тот сначала отрицал всё, но после предъявления копий признался, что передал чистый бланк по распоряжению начальника.
— Я не знал, для чего он нужен, — оправдывался чиновник. — Мне сказали, что документ оформят позднее.
— Кто именно сказал?
— Барамидзе.
— Вы готовы повторить это официально?
Служащий испугался.
— Я потеряю работу.
— А если промолчите, другой человек может потерять свободу.
Чиновник опустил голову.
— Я подумаю.
Давид не стал на него давить. Он понимал, что страх перед начальством был не выдумкой. Но теперь у расследования появился ещё один важный свидетель.
В тот же вечер Барамидзе сам пришёл в редакцию.
Он выглядел усталым. На лице больше не было прежней уверенности.
— Я хочу поговорить без юриста, — сказал он.
— Можете говорить. Но если речь пойдёт о документах и официальных заявлениях, всё должно быть зафиксировано.
Барамидзе сел.
— Вы считаете, что я подделал подпись Варлама?
— Экспертиза установила, что подпись не его. Бланк был выдан вашему подчинённому. Вы можете объяснить, для чего?
Чиновник долго молчал.
— Мне приказали подготовить ведомость.
— Кто?
— Церетели.
Давид не перебивал.
— Он сказал, что нужно закрыть старую недостачу, которая обнаружилась при проверке. Я возражал, но он напомнил, что именно я отвечаю за документы управления. Потом предложил оформить всё так, будто Варлам подписал ведомость при передаче денег.
— Вы согласились?
— Да.
— Почему?
Барамидзе снял очки и протёр их платком.
— Потому что боялся. Церетели имел влияние, а я слишком долго был обязан ему своей должностью. Я убеждал себя, что это временная мера, что никто не пострадает. Но когда Варлама начали искать, всё стало слишком серьёзно.
— Вы знали, что его собираются задержать?
— Я не отдавал такого распоряжения. Но знал, что его хотят заставить признаться.
— Кто именно?
— Люди Церетели. Они использовали старые связи и помещение за управлением. Я не хотел знать подробностей.
Давид смотрел на него без сочувствия.
— Вы понимаете, что своими действиями сделали невиновного человека преступником?
— Понимаю.
— И готовы дать показания?
Барамидзе закрыл лицо руками.
— Готов. Но я хочу, чтобы вы поняли одну вещь. Я не был хозяином этой схемы. Я был её частью. И слишком поздно понял, что отступить уже невозможно.
— Это решит не газета, а следствие.
— Я знаю.
В кабинет вошёл Георгий Арчилович. Давид коротко пересказал разговор.
Юрист внимательно выслушал Барамидзе.
— Ваши показания должны быть оформлены немедленно. Но я предупреждаю: признание не освобождает вас от ответственности.
— Я не прошу освобождения.
— Тогда назовите всех, кто участвовал в подделке ведомости и задержании Варлама.
Барамидзе перечислил двух служащих управления и человека, который приходил к Чхеидзе в Кутаиси. Последнего он назвал Николаем Габуния. По его словам, тот много лет выполнял поручения Церетели и отвечал за неофициальные встречи.
— А сам Церетели? — спросил Давид.
— Он знал о подделке. Он же потребовал, чтобы Варлам подписал признание. Но денег из мастерской я ему не передавал.
— Тогда куда они исчезли?
Барамидзе посмотрел на юриста.
— Деньги из мастерской были использованы для покрытия старой недостачи. Я не знаю, кто получил их в конечном счёте. Но распоряжение шло через Месхи.
Георгий Арчилович записал его слова.
— Это важное признание. Теперь вы должны подтвердить его официально.
Барамидзе согласился.
Когда чиновник ушёл, Давид некоторое время сидел молча.
— Значит, всё-таки Церетели.
Юрист покачал головой.
— Мы установили, что он потребовал подделать ведомость и заставить Варлама признаться. Это серьёзно. Но вопрос о его личной выгоде и участии в первоначальной недостаче ещё требует проверки.
— А Месхи?
— Он признаёт участие в старых операциях. Барамидзе подтверждает его роль в передаче денег. Теперь необходимо сопоставить показания и документы.
Давид посмотрел на фотографию октября 1917 года.
Трое мужчин, стоявших возле склада, теперь уже не казались ему случайными знакомыми. Каждый из них сделал свой выбор. Один сохранил правду, другой много лет прятал её, третий пытался управлять последствиями чужих решений.
Но за этими тремя фамилиями стояли десятки людей, которым пришлось расплачиваться за чужую жадность и трусость.
Расследование подходило к концу. Однако прежде чем поставить последнюю точку, Давид хотел ещё раз поговорить с князем Георгием Церетели — теперь уже не как журналист с влиятельным человеком, а как человек с человеком, которому предстояло ответить за собственные поступки.
Глава 61. Человек за серебряной тростью
На следующий день Давид снова пришёл к князю Георгию Церетели. На этот раз он взял с собой Георгия Арчиловича. Юрист настоял на своём присутствии: разговор касался уже не только журналистского расследования, но и обстоятельств, которые могли стать предметом официального разбирательства.
Князь принял их в том же кабинете. Серебряная трость стояла возле письменного стола.
— Вижу, вы не оставили своего занятия, — произнёс Церетели, указывая гостям на кресла.
— Мы пришли не повторять прежний разговор, — ответил Давид. — Появились новые свидетельства.
— От Барамидзе?
— В том числе.
Церетели посмотрел на юриста.
— Вы, кажется, представляете интересы Варлама Кикнадзе?
— И слежу за тем, чтобы все заявления и доказательства были оформлены надлежащим образом, — спокойно ответил Георгий Арчилович. — В частности, мы располагаем заключением экспертизы, подтверждающим, что подпись Варлама на ведомости поддельная.
Князь не изменился в лице, но его пальцы слегка сжали подлокотник кресла.
— Я не имею отношения к почерковедческим заключениям.
— Зато имеете отношение к распоряжению, по которому был выдан чистый бланк, — сказал Давид. — Барамидзе подтвердил, что получил от вас указание оформить ведомость задним числом и представить Варлама человеком, принявшим деньги.
— Барамидзе спасает собственную шкуру.
— Возможно. Но его слова подтверждаются другими документами.
Давид положил на стол копию накладной Орлова, квитанцию конторы Месхи и выписку из старого журнала.
— В октябре 1917 года материалы, предназначенные железнодорожной мастерской, были переданы на временное хранение частной конторе. Подтверждения их дальнейшей доставки нет. Позже возникла недостача. Чхеидзе отказался подписать неполную ведомость. Затем его отстранили. Варлам оказался связан с конторой Месхи, поскольку выполнял поручения по передаче бумаг. А теперь его подпись использовали для оформления исчезнувших денег.
Церетели молчал.
— Мы хотим услышать вашу версию, — продолжил юрист. — Не газетную полемику, а объяснение по существу.
Князь медленно поднялся. Подошёл к окну и некоторое время смотрел на сад.
— Вы не представляете, что происходило тогда, — наконец произнёс он. — В городе не хватало топлива, продовольствия, рабочих рук. Железная дорога могла остановиться в любой момент. Старые распоряжения перестали действовать, новые учреждения не могли обеспечить даже элементарного порядка. Люди требовали перевозок, мастерские требовали материалов, а склады пустели.
— Это мы понимаем, — сказал Давид. — Но почему документы оформлялись неправильно?
— Потому что иногда груз нужно было отправить сегодня, а разрешение на него можно было получить только через неделю. Месхи имел связи с поставщиками. Он мог достать материалы, найти помещение, организовать перевозку. Я помогал ему, потому что считал, что это необходимо.
— А деньги?
Церетели повернулся.
— Я не получал денег из кассы мастерской.
— Но вы знали, что возникла недостача?
— Да.
— И вместо того чтобы провести проверку, потребовали оформить документы на Варлама?
Князь не ответил сразу.
— Когда обнаружили старую недостачу, Барамидзе сообщил мне, что её можно закрыть за счёт нынешних поступлений. Он уверял, что речь идёт о временном бухгалтерском исправлении. Я согласился.
— Вы знали, что подпись Варлама будет подделана?
— Я не отдавал такого распоряжения.
— Но знали, что Варлама собираются заставить признаться?
Церетели опустился в кресло.
— Когда он начал говорить о старых документах, я понял, что дело может выйти наружу. Я хотел остановить это прежде, чем оно разрушит всё управление.
— Поэтому его удерживали и били?
— Я не приказывал его избивать.
— Но вы знали о незаконном задержании?
Князь отвёл взгляд.
— Я знал, что с ним разговаривают. Не спрашивайте, почему я не остановил это сразу. Я боялся не только за себя. Если бы тогда началось публичное расследование, под угрозой оказалась бы работа всей железной дороги. Так я себе объяснял своё молчание.
Давид внимательно смотрел на него.
— А теперь вы продолжаете объяснять прошлое заботой об общем деле. Но почему же за эту заботу заплатили Варлам, Чхеидзе и другие люди?
— Я не оправдываюсь, — тихо произнёс Церетели. — По крайней мере, не перед вами.
Он снял со стола очки, положил их рядом с бумагами.
— Я не был человеком, который выносил деньги из кассы. Не я составлял поддельные накладные. Но я создал условия, в которых другие могли делать это, прикрываясь моим именем. И когда понял, что происходит, предпочёл сохранить влияние, а не остановить беззаконие.
Юрист чуть подался вперёд.
— Это серьёзное признание. Вы готовы повторить его официально?
Князь долго молчал.
— Готов.
— Тогда придётся назвать людей, которые выполняли ваши поручения.
— Назову.
— И объяснить, кто распорядился задержать Варлама.
Церетели посмотрел на Давида.
— Это был Николай Габуния. Он действовал по моему указанию. Я велел ему добиться, чтобы Варлам прекратил распространять сведения о старых операциях. Я не приказывал применять насилие, но ответственность за то, что произошло, лежит и на мне.
Давид не торопился записывать. Он понимал, что перед ним впервые говорил не влиятельный князь, привыкший распоряжаться людьми, а человек, которому пришлось столкнуться с последствиями собственных решений.
— А Месхи? — спросил юрист.
— Он знал о недостаче и участвовал в оформлении документов. Часть денег, поступивших из мастерской, была направлена его конторе в счёт старых обязательств. Я не могу утверждать, что он получил всю сумму или присвоил её себе. Это должен установить следователь.
— А Барамидзе?
— Он отвечал за финансовые документы. Он знал, что делает, и согласился подделать ведомость. Но без моего покровительства он бы не решился.
В кабинете стало тихо.
— Вы понимаете, что теперь ваша фамилия будет фигурировать в официальном деле? — спросил Георгий Арчилович.
— Понимаю.
Князь поднялся и подошёл к письменному столу. Из нижнего ящика он достал небольшую папку.
— Здесь копии нескольких распоряжений и переписка с Месхи. Я хранил их много лет. Не потому, что хотел когда-нибудь предъявить кому-то. Просто не решался уничтожить.
Он передал папку юристу.
— Оригиналы?
— Оригиналы остались в управлении. Но эти копии заверены моей подписью. Вы можете проверить их происхождение.
Георгий Арчилович принял папку.
— Мы передадим документы следствию.
Церетели кивнул.
Давид поднялся.
— Знаете, князь, я всё время пытался понять, почему человек с вашим положением так боялся одного упрямого служащего и одного помощника мастера.
— Потому что иногда самые неудобные свидетели — не те, у кого есть власть, а те, кому нечего терять, кроме собственной совести.
— Чхеидзе потерял должность. Варлам едва не потерял семью. А вы потеряли возможность сказать правду вовремя.
Князь ничего не ответил.
Когда Давид и юрист вышли на улицу, Георгий Арчилович раскрыл папку и посмотрел на верхний лист.
— Теперь дело действительно можно передавать следствию. Но окончательные выводы всё равно будут делать не мы.
— Согласен.
— И не забудь, — добавил юрист, — признание Церетели ещё не означает, что все его слова доказаны. Нужно сопоставить распоряжения, подписи и показания остальных.
Давид улыбнулся.
— Кажется, ты уже начинаешь говорить моими словами.
— Просто ты наконец научился слушать юриста.
Оба рассмеялись. Впервые за долгое время Давид почувствовал, что расследование перестало вращаться вокруг одной и той же тайны. Теперь у каждого поступка появилось имя, а у каждого имени — обязанность отвечать за сделанное.
Глава 62. Когда заканчивается молчание
Официальные показания Церетели были зарегистрированы через два дня. Вместе с ними следствие получило копии его переписки с Месхи и распоряжений, касавшихся передачи материалов в 1917 году.
Барамидзе подтвердил, что подделал ведомость с подписью Варлама по указанию князя. Он также признал, что деньги, исчезнувшие из кассы мастерской, были направлены на покрытие прежней недостачи, связанной с операциями частной конторы.
Арчил Месхи подтвердил получение части этих средств. По его словам, деньги предназначались для погашения задолженности за хранение и перевозку материалов, однако он не располагал документами, подтверждавшими законность всей суммы. Он признал, что согласился принять платеж, не потребовав полной сверки старых обязательств.
Следствие установило, что ни одна из этих операций не могла служить основанием для изъятия денег из кассы мастерской без соответствующего решения и подтверждающих документов. Ведомость с подписью Варлама была составлена позднее и использовалась для сокрытия незаконного перевода.
Николай Габуния был задержан после того, как двое служащих управления подтвердили его участие в незаконном удержании Варлама. Он отрицал применение насилия, но признал, что выполнял поручение Церетели и требовал от Кикнадзе подписать признание.
Варлама пригласили для повторного допроса. На этот раз он пришёл не один: рядом с ним сидел Георгий Арчилович.
— Я хочу рассказать всё, — сказал Варлам следователю. — Не только о том, чего не делал, но и о том, что делал раньше.
Он подробно рассказал о своих поручениях для конторы Месхи, о передаче конвертов и документов, о деньгах, которые получал за эту работу. Не пытался скрыть, что понимал сомнительный характер некоторых операций. Но ещё раз подтвердил: денег из кассы мастерской он не брал, ведомость не подписывал и распоряжений о переводе средств не получал.
Следователь внимательно выслушал его.
— Вы понимаете, что ваше прежнее участие в этих операциях также будет проверяться?
— Понимаю. Я готов отвечать за то, что действительно делал. Но не буду признавать то, чего не совершал.
Георгий Арчилович едва заметно кивнул.
В тот же вечер Варлам вернулся домой позднее обычного. Анна сидела у окна и штопала рубашку Левана. Мальчик уже спал.
— Ну как? — спросила она.
Варлам снял пальто и долго не мог найти слов.
— Я рассказал всё.
— Всё?
— Да. И про контору Месхи, и про деньги, которые мне платили за поручения. Не украл я их, Аня. Но должен был понять раньше, что не всё там чисто.
Анна отложила рубашку.
— Я ведь не только из-за денег боялась. Ты мог прийти домой и сказать: «Мне предложили работу, я не уверен, что поступаю правильно». Мы бы поговорили. Может, нашли бы другой выход.
— Знаю.
— А ты молчал. И когда всё раскрылось, мне пришлось узнавать о твоей жизни от посторонних людей.
Варлам сел напротив неё.
— Я боялся, что ты разочаруешься во мне. Думал, что смогу всё исправить и никто никогда не узнает.
— А получилось наоборот.
— Да.
Анна долго смотрела на мужа. В её глазах не было прежнего испуга, но доверие ещё не вернулось.
— Я не могу сразу забыть всё, что произошло, — сказала она. — И не хочу делать вид, будто ничего не было.
— Не прошу.
— Но если ты действительно решил больше не скрывать правду, начни с этого. Не заставляй меня снова догадываться, что происходит в твоей собственной семье.
Варлам протянул руку. Анна не отстранилась, хотя и не ответила на его жест сразу.
В этот момент из соседней комнаты вышел Леван. Он держал деревянного солдатика.
— Папа, ты теперь больше не уйдёшь?
Варлам посмотрел на сына.
— Нет, мальчик мой. Я буду дома.
— А тот человек с тростью больше не придёт?
Варлам не знал, что ответить.
— Надеюсь, не придёт. Но если кто-нибудь снова станет нас пугать, мы не будем молчать. Обратимся к тем, кто обязан нас защитить.
Леван подошёл и положил деревянного солдатика на стол.
— Тогда пусть он здесь постоит. Чтобы ты не забывал.
Варлам взял игрушку в ладони. На потёртой фигурке ещё сохранилась краска, а на одном боку виднелась старая трещина.
— Не забуду, сынок.
Через несколько дней Давид получил официальное уведомление: редакция приглашалась ознакомиться с результатами предварительной проверки и передать имеющиеся материалы в следственные органы. В документе отдельно указывалось, что заявление Барамидзе о клевете будет рассмотрено с учётом его собственных признаний и заключения экспертизы.
Редактор прочитал уведомление и положил его на стол.
— Значит, теперь можно писать итоговую статью.
— Можно. Но сначала я хочу поговорить с Чхеидзе.
— Зачем? Его показания уже есть.
— Потому что именно с него началась эта история. Он отказался подписывать ложную ведомость, потерял должность, прожил столько лет с этим грузом. Мне кажется, он заслужил узнать, что его слова наконец услышали.
Давид отправился в Кутаиси.
Григорий Леванович встретил его во дворе своего дома. За прошедшее время он заметно ослабел, но держался по-прежнему прямо.
— Значит, всё выяснилось? — спросил он.
— Не всё. Но главное установлено. Варлам не подписывал ведомость. Барамидзе признался в подделке. Месхи подтвердил получение денег. Церетели признал, что использовал своё влияние, чтобы скрыть старую недостачу и заставить свидетелей молчать.
Чхеидзе опустил голову.
— Долго же пришлось ждать.
— Вы не жалеете, что тогда отказались подписывать документ?
Старик усмехнулся.
— Молодой человек, я потерял должность, уважение начальства, привычную жизнь. Иногда думал: может, надо было поставить подпись и не связываться. Но потом вспоминал, что однажды я уже позволил себе маленькую неправду. Она могла стать большой, если бы я продолжил.
Он пригласил Давида в дом.
На столе лежала старая фотография. Три мужчины возле склада. Молодые, уверенные, ещё не знающие, сколько лет будет длиться их спор с собственной совестью.
— Орлова жаль, — сказал Чхеидзе. — Он ведь тоже мог промолчать. Но сохранил накладную. Соколов не побоялся написать о нарушениях. Каждый из них сделал то, что считал правильным.
— И вы сделали.
— Не знаю, достаточно ли этого. Но теперь хотя бы ясно, что правда не исчезла вместе с теми бумагами.
Перед отъездом Давид спросил:
— Что вы собираетесь делать дальше?
— Стареть, — ответил Чхеидзе с неожиданной улыбкой. — И больше не заниматься чужими ведомостями.
Они рассмеялись.
Вернувшись в Тифлис, Давид сел за письменный стол. Перед ним лежали документы, фотографии, свидетельские записи. Он мог бы написать громкую статью о князе, разоблачить влиятельных людей, перечислить все подробности их признаний. Но теперь ему хотелось другого.
Он начал с истории обычного железнодорожного рабочего, которого попытались сделать виновным в чужом преступлении. Затем рассказал о старом инженере, сохранившем накладную, о служащем, отказавшемся подписать ложный документ, о человеке, который слишком поздно решился признать свою ответственность.
В статье не было ни оправдания, ни мести. Там говорилось о том, как в смутные времена рушатся учреждения, как люди теряют привычные ориентиры и как легко оправдать неправильный поступок заботой об общем благе. Но также говорилось о том, что никакие обстоятельства не отменяют ответственности за судьбы других людей.
В конце Давид написал:
«История не всегда оставляет после себя ясные ответы. Иногда она сохраняет лишь обрывки документов, старые фотографии и человеческие воспоминания. Но если находятся люди, готовые свидетельствовать, прошлое перестаёт быть безмолвным. И тогда становится возможным не только установить виновных, но и вернуть доброе имя тем, кого несправедливо заставили нести чужую вину».
Он перечитал написанное и поставил точку.
За окном постепенно темнело. На улице зажигались фонари, возвращались домой рабочие, закрывались лавки. Город жил своей обычной жизнью, словно ничего особенного не произошло.
А Давид впервые за долгое время почувствовал, что может отложить бумаги и просто выйти на улицу, не думая о следующем свидетеле, новом тайнике или очередном исчезнувшем документе.
Но прежде чем закрыть папку, он ещё раз посмотрел на фотографию октября 1917 года.
Теперь она уже не была загадкой. Она стала свидетельством того, что даже спустя годы человек не может окончательно спрятаться за чужой подписью.
Глава 63. Право на правду
Статья Давида вышла в воскресном номере газеты. Редактор поставил её на первую полосу, но отказался от громкого заголовка, который предлагал один из сотрудников.
— Не будем превращать чужую беду в зрелище, — сказал он. — Достаточно того, что люди наконец узнают правду.
Заголовок был коротким: «Чужая подпись».
Газета разошлась быстрее обычного. Уже к полудню в редакцию стали звонить читатели. Одни благодарили за расследование, другие спрашивали, почему подобные истории столько лет оставались без внимания. Несколько бывших служащих железнодорожного управления обещали передать дополнительные сведения следствию.
Но Давида больше всего заинтересовало письмо, пришедшее без обратного адреса. Оно было написано аккуратным почерком и содержало всего несколько строк:
«Я знал Орлова. Он был честным человеком. Его не раз уговаривали уничтожить документы, но он говорил, что однажды кому-нибудь они понадобятся. Рад, что его старания не пропали даром».
Подписи не было.
Давид положил письмо в папку, но не стал искать автора. Возможно, человек просто хотел, чтобы память об Орлове не исчезла вместе с ним.
К концу недели следствие сообщило о первых официальных решениях. Барамидзе отстранили от должности на время разбирательства. Месхи обязали представить полную финансовую документацию своей конторы. В отношении Габуния началось отдельное расследование по факту незаконного удержания Варлама. Показания Церетели были приобщены к делу, а его участие в сокрытии недостачи предстояло оценить в установленном порядке.
Варлама официально освободили от подозрения в хищении денег из мастерской. Однако его прежние поручения для конторы Месхи оставались предметом проверки. Он не пытался избежать этого разговора и не требовал, чтобы прошлое забыли только потому, что нынешнее обвинение оказалось ложным.
Однажды Давид встретил его возле мастерской. Варлам стоял у открытых ворот и разговаривал с Сандро.
— Как дела? — спросил журналист.
— Работы много, — ответил Варлам. — Но теперь хотя бы можно работать спокойно.
Сандро похлопал его по плечу.
— Мастер сказал, что после проверки тебя вернут к прежним обязанностям. Только теперь, говорит, все документы будут проходить через несколько рук.
— И правильно, — заметил Варлам. — Одной подписи иногда хватает, чтобы испортить человеку жизнь.
Он помолчал и добавил:
— Анна постепенно отходит. Не сразу, конечно. Но вчера впервые сама заговорила со мной о будущем.
— Это хороший знак.
— Знаешь, Давид, раньше я думал, что главное — не потерять работу, не остаться без денег, не вызвать недовольство начальства. А теперь понимаю: если ради этого приходится каждый день бояться собственного прошлого, никакая работа не стоит такой цены.
Давид посмотрел на мастерскую. Рабочие заносили инструменты, возле ворот стояла повозка с материалами. Всё выглядело обыкновенно, почти буднично.
И всё же именно эта будничность казалась ему теперь особенно ценной.
— Ты ведь не собираешься уходить из мастерской? — спросил он.
— Нет. Я слишком долго здесь работал. И хочу, чтобы Леван видел: отец не убежал от своих ошибок, а постарался их исправить.
В тот вечер Давид зашёл к Варламу домой. Анна накрыла на стол, Леван показывал гостю деревянного солдатика, которому за последние дни успел приделать новую руку.
— Теперь он будет охранять наш дом, — объяснил мальчик.
— От кого?
— От плохих людей.
Давид улыбнулся.
— А если плохой человек однажды решит стать хорошим?
Леван задумался.
— Тогда пусть сначала перестанет делать плохое.
Анна засмеялась, а Варлам посмотрел на сына с такой нежностью, что Давид невольно отвернулся к окну.
Он знал, что некоторые раны не исчезают после одного признания. Доверие возвращается медленно, иногда годами. Но в этом доме уже не прятали правду друг от друга, и, возможно, именно с этого начиналось настоящее примирение.
Позднее, возвращаясь домой, Давид встретил Георгия Арчиловича. Юрист шёл по набережной, держа под мышкой папку.
— Всё закончилось? — спросил Давид.
— Нет. Следствие продолжается. Будут экспертизы, проверки, судебные заседания. Но основная картина теперь ясна.
— А Церетели?
— Он признал свою ответственность за давление на свидетелей и сокрытие нарушений. Однако окончательное решение по его действиям ещё впереди. Не надо торопить правосудие газетными приговорами.
— Я и не собираюсь.
Юрист остановился возле ограды.
— Знаешь, что меня больше всего удивило во всей этой истории?
— Что?
— Ты мог бы написать куда более громкий материал. У тебя были имена, влиятельные люди, старые документы, признания. Но ты всё время отказывался от простых обвинений, пока не появлялись доказательства.
— Я слишком хорошо знаю, что бывает, когда человека сначала объявляют виновным, а потом начинают искать основания.
— Именно поэтому я согласился помогать тебе.
Они некоторое время стояли молча.
Внизу, у воды, медленно двигалась лодка. На противоположном берегу зажигались окна. Город не спрашивал у людей, кто из них прав, кто виноват и сколько лет понадобилось, чтобы установить истину. Он просто продолжал жить.
— Я собираюсь написать ещё одну статью, — сказал Давид.
— О чём?
— О людях, которые не позволили документам исчезнуть. Об Орлове, Соколове, Чхеидзе. О тех, кто не получил ни наград, ни признания, но сохранил то, что оказалось важнее их собственной судьбы.
— Напиши. Только не делай из них святых. Они были обычными людьми.
— Именно такими я и хочу их показать.
На следующий день Давид пришёл в редакцию раньше всех. Он достал чистые листы и написал заголовок: «Те, кто не промолчал».
Работа шла медленно. Ему хотелось рассказать не только о поступках, но и о людях за ними. Орлов, который хранил старую накладную не ради будущей славы, а потому, что считал уничтожение документа нечестным. Соколов, который не побоялся передать сведения о нарушениях. Чхеидзе, который предпочёл потерять должность, но не поставить подпись под ложью.
И даже Варлам, который слишком поздно нашёл в себе мужество рассказать о собственных ошибках.
Давид понимал: нравственная правда редко бывает удобной. Она не делит всех людей на безупречных и безнадёжных. Но она требует, чтобы каждый отвечал за собственный выбор.
Когда статья была закончена, он отложил перо и посмотрел на часы. За окном начинался новый день.
Впервые за много месяцев Давид не чувствовал необходимости немедленно куда-то бежать. Он знал, что завтра снова придёт в редакцию, снова встретится с людьми, снова возьмётся за работу. Возможно, его ждут другие расследования, другие человеческие истории, другие непростые вопросы.
Но эта история закончилась.
Не потому, что все стали добрыми и справедливыми. Не потому, что прошлое можно было исправить одним признанием. Она закончилась потому, что ложь перестала быть единственной версией событий, а люди, которых пытались заставить молчать, получили возможность говорить.
Давид сложил бумаги в папку. На самой верхней странице лежала копия старой накладной Орлова. Он аккуратно вложил её между листами и закрыл папку.
За окном Тифлис просыпался. Где-то уже стучали колёса повозок, открывались двери лавок, раздавались голоса торговцев. Обычная жизнь возвращалась в свои привычные русла.
И Давид подумал, что, пожалуй, в этом и заключается одна из самых трудных человеческих обязанностей — не позволить несправедливости стать привычной частью повседневности.
Он вышел из редакции навстречу утру. На этот раз ему не нужно было оглядываться.
Эпилог
Спустя годы
Прошло несколько лет.
Тифлис изменился. На улицах появилось больше автомобилей, по вечерам ярче горели электрические фонари, а старые вывески постепенно уступали место новым. Город привыкал к другой жизни, хотя в его узких переулках по-прежнему сохранялись голоса прошлого.
Давид всё ещё работал в газете. За это время он написал немало статей, участвовал в нескольких расследованиях, познакомился с людьми, чьи судьбы могли бы стать основой для целых книг. Но папку с материалами о железнодорожной мастерской он не выбросил. Она лежала на дальней полке его шкафа, рядом с другими документами, которые напоминали о том, что однажды сделанное человеком не исчезает бесследно.
Однажды осенним утром в редакцию пришёл пожилой посетитель.
Давид не сразу узнал его. Перед ним стоял Варлам Кикнадзе. Он заметно поседел, но держался крепко. В руках у него была небольшая деревянная коробка.
— Здравствуй, Давид.
— Варлам! Вот уж кого не ожидал увидеть сегодня.
— Я по делу. Вернее, не совсем по делу.
Они пожали друг другу руки.
Варлам поставил коробку на стол и открыл её. Внутри лежал деревянный солдатик Левана — тот самый, с которым мальчик когда-то не расставался.
— Сын вырос, — сказал Варлам. — Теперь учится на инженера. Решил, что ему больше не нужен этот солдатик. А я подумал, что его надо оставить у тебя.
Давид взял игрушку в руки.
— Почему у меня?
— Потому что именно с него началась одна из наших самых трудных историй. Леван тогда был ребёнком, но первым понял, что нельзя заставлять человека отвечать за то, чего он не совершал.
Давид улыбнулся.
— Передай ему, что я рад за него. И что солдатик останется у меня.
Варлам некоторое время сидел молча, разглядывая редакцию.
— Анна передаёт привет. Мы с ней теперь редко вспоминаем те годы. Не потому, что забыли. Просто научились жить дальше.
— А мастерская?
— Работает. Я уже не помощник мастера, но иногда прихожу туда. Молодые спрашивают, почему я так придирчив к бумагам и подписям. Я им отвечаю: документ — это не просто лист. За ним всегда стоит чей-то труд, а иногда и чья-то судьба.
Давид посмотрел на него с уважением.
— Хорошие слова.
— Жизнь научила.
Когда Варлам ушёл, Давид поставил деревянного солдатика на полку рядом с фотографией Орлова, Соколова и Чхеидзе. Он долго смотрел на эти вещи, словно пытался услышать голоса людей, которых уже не было рядом.
В тот вечер он вышел на улицу и прошёлся по знакомой набережной. Над городом медленно опускались сумерки. В окнах зажигался свет, а с реки тянуло прохладой.
Давид подумал о том, как много в человеческой жизни зависит от одного решения: сказать правду или промолчать, помочь слабому или отвернуться, признать ошибку или всю жизнь прятаться за чужими словами.
Он не считал, что правда всегда приносит счастье. Иногда она разрушает привычный порядок, лишает человека покоя, заставляет заново взглянуть на собственную жизнь. Но без неё невозможно построить ничего прочного — ни семью, ни общество, ни будущее.
Он остановился у перил и посмотрел на огни противоположного берега.
Город жил. И в этой продолжающейся жизни было больше надежды, чем в любых громких обещаниях.
Давид поправил воротник пальто и пошёл домой.
Деревянный солдатик ждал его на полке.
А вместе с ним — память о людях, которые однажды не позволили чужой подписи заменить правду.
Авторское замечание
Исторические переломы редко укладываются в простые схемы, где одни люди оказываются безусловно правыми, а другие — исключительно виновными. За большими событиями всегда стоят человеческие судьбы, личные страхи, надежды, ошибки и решения, последствия которых порой обнаруживаются лишь спустя годы.
В романе «На изломе эпох» история железнодорожной мастерской и судьбы его героев стали художественным способом поговорить о более широких вопросах: о цене молчания, ответственности перед другими людьми, нравственном выборе и способности человека признать собственную неправоту.
События 1917–1924 годов в Грузии были временем сложных политических и общественных перемен. Они затронули людей разных национальностей, убеждений и социальных положений. Автор сознательно стремился избежать односторонних оценок и политических обвинений, показывая, что человеческое достоинство не определяется национальностью, происхождением или принадлежностью к той или иной стороне исторического противостояния.
Персонажи романа и основная детективная интрига являются художественным вымыслом. Историческая эпоха, её общественная атмосфера и реальные процессы служат основой повествования, однако сюжетные обстоятельства и частные судьбы не претендуют на документальное воспроизведение конкретного уголовного дела.
Мне хотелось показать, что история не заканчивается вместе с эпохой, в которой происходили события. Она продолжается в памяти людей, в семейных рассказах, в сохранённых письмах и документах, а главное — в нравственных уроках, которые каждое новое поколение извлекает из прошлого.
И если после прочтения этой книги читатель хотя бы однажды задумается о том, как легко чужая вина может стать чьей-то судьбой и как важно не отказываться от правды, значит, эта история написана не напрасно.


                / 23.10.2009 /