Два поэта, две судьбы

Девятое ноября соединило двух поэтов: день, в котором время словно истончается, как старый переплёт, и сквозь привычную сетку календаря проступают два лица, две судьбы, две гениальности, никогда не встречавшиеся, но странным образом связанные именно этой датой. Сегодня родился Велимир Хлебников — поэт, которого Осип Мандельштам назвал «каким-то идиотическим Эйнштейном», гражданином «всей истории, всей системы языка и поэзии». И в этот же день, тридцать три года спустя, в Париже, за два дня до конца войны, от испанского гриппа умер Гийом Аполлинер — «беспокойный и бесстрашный француз с русской кровью».

Что связывает их, кроме календарной симметрии? Внешне — почти ничего. Они жили в разных мирах, говорили на разных языках, и Роберт Чандлер, составивший двуязычную антологию их стихов, заметил с полным основанием: «Хотя Аполлинер и Хлебников никогда не встречались, их беспокойные инновации в поэтической форме имели много общего. Оба толкали поэзию к её пределу». Вот это «толкание к пределу» — быть может, и есть та общая и по отдельности гениальность, о которой хочется говорить без пафоса, но и без ложной скромности.

Хлебников был молчалив до немоты. Георгий Адамович вспоминал, что «слово (знаком) по отношению к Хлебникову не подходит»: «Хлебников был, вероятно, самым молчаливым человеком, который когда-либо существовал на земле. Он всегда молчал». И этот молчаливый человек создавал стихи, взрывавшие язык изнутри:
 «О, рассмейтесь, смехачи!
О, засмейтесь, смехачи!» — заклинание смехом, в котором корень слова становится самостоятельной вселенной. Его «Бобэоби пелись губы» — не набор звуков, а попытка записать лицо до того, как оно обрело имя, «вне протяжения». Он обращал человечество в часы и спрашивал, не вылетит ли из «времен полосы» война, «как ненужная ижица». И когда умирали кони — они дышали, когда умирали травы — сохли, когда умирали солнца — гасли, «когда умирают люди — поют песни». В этой последней строке, такой простой и такой окончательной, слышится не только Хлебников, но и вся та тишина, из которой он говорил.

Аполлинер, напротив, говорил громко, смеялся, любил хорошую кухню и хорошее вино. Наталья Гончарова вспоминала его «широкий» силуэт, «полную шею, мощный затылок», лицо, «слишком большое для его тела», с «очень длинным и прямым носом» и «ясными глазами». Илья Эренбург, впервые увидевший его в «Ротонде», был поражён тем, что этот поэт, поляк Вильгельм Костровицкий, родившийся в Риме, «походил на добродушного фламандца», и в нём была «восторженность», которую Эренбург потом встречал разве что у Незвала. В Аполлинере действительно смешалась кровь: его мать, Анжелика Костровицкая, была русской подданной, полькой, чей отец был вынужден покинуть родовое имение под Новогрудком после восстания 1863 года. Он гордился этим и писал, что в нём «смешалась кровь славянина и латинянина».
 И его «Мост Мирабо» — «Под мостом Мирабо тихо Сена течёт
И уносит нашу любовь…» — это та же самая река времени, которую Хлебников пытался обратить в часы, но только у Аполлинера она течёт неумолимо, и любовь уходит вместе с ней, и ночь приближается, и «пробил час», и «я остался, а день угас».

Их роднит не только хронологическая точка на карте года, но и сама природа дара: оба были художниками слова, для которых форма, звук и визуальный образ были неразделимы. Хлебников стал в Западной Европе предшественником сюрреализма и дадаизма, а Аполлинер сам ввёл термин «сюрреализм» и повлиял на кубизм и футуризм. Оба шли против течения, оба ломали привычный синтаксис, оба оставили после себя ощущение, что поэзия может быть чем-то большим, чем просто стихи. И оба умерли молодыми — Хлебников в тридцать шесть, Аполлинер в тридцать восемь, — оставив после себя ту странную пустоту, которую можно заполнить только чтением.

https://t.me/Musat71  ссылка на ТГ канал