В плену ослиной шкуры. Глава 8

ГЛАВА 8

— Шеф, что вы здесь делаете? — вздрогнула Оливия, увидев доктора Кайзера за компьютером.
В голове мелькнуло миллион мыслей. В одно мгновение Оливия вспомнила, что доктор Кайзер помогает многим иностранным врачам с трудоустройством, в том числе и русским. Вероятность, что он прочитал ее открытый текст и всё понял, была огромной. Услышав ее голос, доктор Кайзер неспешно обернулся.
— Приятного вечера, — заговорил он по-русски.
У Оливии сердце провалилось в желудок, и ее даже затошнило от досады и страха.
— Вы говорите по-русски? — стараясь звучать обыденно и просто, спросила Оливия.
— Да, а что, не заметно по мне? Я родился в Советском Союзе. Моя мама была чистокровная немка, а папа русский, — на лице Андреаса мелькнули тени приятных воспоминаний.
Оливия вдруг заметила, что он сидит в обычной водолазке и в спортивных штанах. На нем не было привычного белого халата и выглаженного воротничка. Возможно, именно неофициальная одежда придавала ему такой умиротворенный и домашний вид. Оливия никогда прежде не видела шефа таким простым и досягаемым, как сейчас. Он всегда носился мимо нее, как заведенный волчок, и Оливию, как и всех сотрудников, накрывал тихий ужас, когда он приступал к работе как анестезиолог. Сейчас же он сидел спокойно, никуда не спеша, ни о чём не заботясь. Оливии стало даже смешно от мысли, что доктор Кайзер оказывается, тоже человек. Оливия как будто в первый раз рассмотрела его лицо. Несмотря на густую проседь в волосах и мелкие морщины у глаз и рта, Андреас всё еще был очень красивым мужчиной. Синие глаза, уже лишенные юного глянца, выглядели чуть ли не матовыми, но от этого его взгляд становился лишь еще более притягательным.
— А вы что тут делаете в такое время? — спросил Андреас, подняв на нее синие глаза.
— Я… — запинаясь, начала Оливия. — Я тут решила чуть-чуть поработать.
Андреас покосился на горящий экран, откуда предательски выглядывала свеженаписанная глава. Оливия осторожно двинулась к компьютеру, желая свернуть окно.
— Не надо, — строго сказал Андреас. — Всё, что нужно, я уже успел прочитать.
— Понимаете, я… Дело в том, что у меня иногда бывают минуты творческого наплыва. В этом огромном городе ведь так легко быть одиноким, поэтому я иногда пишу свои мысли…
— Правда? — ухмыльнулся Андреас. — И вы от одиночества пишете диалоги Таи Воронковой с дедушкой Бернардом?
Оливия опустила глаза.
— Не совсем… — прошептала она.
Андреас поднялся со стула и деловито прислонился к приемной стойке.
— Я так понимаю, вы пишете книги? — сказал он. — По крайней мере, то, что я успел прочитать, очень похоже на книгу. Правда, у вас большие проблемы с расстановкой запятых.
Оливия нервно прыснула и кинулась оправдываться:
— О, я уже много раз пыталась разобраться, как и где нужно их ставить, но это так и осталось моей голубой мечтой.
— Сейчас не об этом идет речь, — голос Андреаса стал заметно жёстче. — Вы пишете книгу об этой клинике и о нашей сотруднице госпоже Воронковой. И при этом вы даже не потрудились изменить имена. Вы знаете, что это преступное дело? Вам ведь известно о политике конфиденциальности?
— Да. Я слышала об этом кое-что, — стараясь не показывать свою растерянность, ответила Оливия.
— И вы тем не менее пишете всё как есть.
Оливия нервно щелкнула костяшками пальцев, прямо как какая-нибудь двоечница у доски.
— Когда я только начала писать первые главы, я не рассчитывала, что из этого выйдет книга. Я просто начала писать и думала, что это будет как черновой вариант. Имена, названия городов и другие детали всегда можно успеть изменить. Я рассчитывала взять за основу произошедшие здесь события, а потом что-нибудь додумать.
— Но я вижу, что вы уже далеко не на первой главе, — цинично выплеснул Андреас.
— Я знаю… Но я бы не стала публиковать эту книгу, не спросив прежде разрешения у госпожи Воронковой.
— А как же я? Я ведь тоже там есть? Вас ведь, как и всех любопытных репортеров, привлекла история с украденными часами? А во всей этой истории я фигурирую не однажды. Мне интересно, как вы меня расписали?
— Только так, как о вас говорят сотрудники. Я пишу, основываясь на незначительные и короткие разговоры между сотрудниками. Они, как правило, несут в себе много искренности.
— И как же называют меня сотрудники за спиной?
Оливия покраснела и, опустив стыдливый взор, ничего не ответила. Не станет же она говорить шефу, что для сотрудников он как в попе ветер.
— То есть я так понимаю, вы специально устроились к нам на работу, чтобы выяснить, что же на самом деле произошло? — спросил Андреас. — Вас, как многих наших журналистов, распирает любопытство, почему Тая Воронкова осталась на свободе и где же эти украденные часы?
— Да, — честно призналась Оливия.
— И вы исподтишка отыскиваете информацию?
— Да.
— И как же вам это удается? Ведь, судя по тому, какой объем вы уже успели написать, у вас это неплохо получается.
В голосе Андреаса спало напряжение, и теперь он говорил с явной заинтересованностью.
— Вы не поверите, но мне для этого нужно прилагать минимум усилий. Всего-то и нужно — строить из себя иногда дуру, а иногда умную и услужливую леди. Люди, как правило, сами всё готовы рассказать. Потому что на самом деле всем есть что сказать по любому поводу и случаю. Ведь мы так устроены, что там хочется высказывать свое мнение, наивно рассчитывая на то, что оно как никогда правильное. А кроме того, каждый человек уверен, что у него неповторимая судьба, и готов рассказать об этом, стоит только немного расспросить его. Вот этим я и пользуюсь.

Андреас скрестил руки на груди и интригующе усмехнулся.

— И вы пишете о реальных людях и реальных событиях? — спросил он. — Зачем вам это нужно? У такого жанра очень мало поклонников. Сейчас все читают фэнтези, детективы, лёгкую эротику. Ваши книги не будут никого интересовать, так как вы отстаете от моды.

— Или, может быть, я ее как раз опережаю, — улыбнулась Оливия.

Андреас рассмеялся, и последние следы напряжения напрочь спали.

— Я не хочу писать о том, в чём мало разбираюсь и что не цепляет моё сознание, — сказала Оливия. — Меня уже спрашивал об этом один редактор. Он сказал, что я должна учитывать запросы публики. Мне немного жаль, что моё творчество не соответствует потребностям большинства читателей, но думаю, что будет честнее писать о том, что горит внутри на самом деле, а не вытягивать из себя искусственно то, в чём мало разбираюсь.

— То есть можно сказать, что в вас горит страсть писать об этой захолустной клинике и об этих дурацких украденных часах?

— Вы скромничаете, шеф. Клиника у вас довольно хорошая и во всём городе имеет высокий рейтинг. Может быть, потому история, произошедшая с вами, стала такой горячей новостью.

— И всё же почему вы пишете о скучной реальности? Вы могли бы создать новый жанр и стать популярной писательницей.

— Во мне горит желание писать о реальных людях, чья жизнь могла бы стать для кого-то уроком, а для кого-то отражением. Я думаю, людям важно знать, что они не одиноки в своих счастьях и бедах. Никто не показывает это явно, но на самом деле никто не хочет быть одиноким. В этом огромном пространстве важно быть уверенными, что мы кому-то нужны и что кто-то так же, как и мы, борется со своей болью. И если герои книг не какие-то инопланетяне со сверхспособностями, а обычные люди с реальными недостатками и внутренней борьбой, то разве это не поможет читателю лучше разобраться в себе? Это ведь всё равно что увидеть себя со стороны. На самом деле нет ничего нового под солнцем, и всё в жизни имеет цикличность. Об этом писал царь Соломон. Так что люди так или иначе преодолевают одинаковые трудности, хоть и тайно верят, что только им в жизни пришлось пережить небывалые препятствия и испытания.

— Вот как? То есть вы пишете для того, чтобы научить людей жизни? — с вызовом спросил Андреас.

— Я пишу для того, чтобы дать понять читателю, что он не одинок. И ему не нужно стыдиться того, что совсем не хочется быть одному. Я хочу поддержать отдельных людей. Сказать, что их дурные поступки нельзя оправдывать, но всё же их можно понять. Что есть истина, которая до облаков, и есть милость, которая до небес. И там, где заканчиваются истина, закон и правила, там начинается милость живого Бога, который, безусловно, существует и хочет прощать и восстанавливать.

— Это, конечно, всё интересно, но чем же вас зацепила именно эта история о госпоже Воронковой? Какой урок несет в себе эта книга?

Оливия присела на соседний стул и задумчиво посмотрела на уголок компьютера.

— Все вокруг знают, что Тая украла у вас часы, — начала Оливия. — Все знают, что это правда, и Тая сама это не отрицает. Но даже несмотря на наличие самого преступления, я уверена в том, что эта девушка не виновата. И чем больше я об этом пишу, тем сильнее в этом убеждаюсь.

— Вы хотите ее благородно оправдать?

— Нет. Я хочу сказать, что совершить преступление и быть виноватым — это не одно и то же.

— То есть если у нас добрые мотивы, то мы можем совершать преступления?

— Нет. Я говорю сейчас не о самой Тае, а о людях вокруг, которые винят ее во всём. Они смотрят слишком поверхностно и потому не видят всей сути.

— А вы видите?

— Да. Тая не воровка, вот что я вижу. Я бы хотела, чтобы это знали и другие, чтобы, прежде чем судить и отвергать ее, они могли знать правду. Поверят они в эту правду или нет, это уже другой вопрос.

— Почему это так вам важно? Вы всегда так яро заступаетесь за чужих людей ради своих книг?

— Мне это важно, — тихо ответила Оливия. — Именно это мне было важно много лет назад, когда мне так хотелось, чтобы за меня кто-нибудь вступился. Чтобы мне поверили, чтобы меня оправдали и помиловали.

— И у вас такого человека не нашлось? — понизив голос, осторожно спросил Андреас.

Глаза Оливии заполнила тоска.

— Почему же? — грустно улыбнулась она. — Нашелся один герой. Даже звали его как-то по-рыцарски: Артур. Он пошел против всех только ради того, чтобы поддержать меня. Чтобы только дать понять, что есть на свете он, который мне верит. Но не это было важно. Важно было то, что он принял меня еще до того, как понял, что я не виновата. Он был таким горячим борцом за справедливость, что его даже убили за это… Перед смертью он попросил меня сделать всё, чтобы не дать им меня сломать. Вы себе представить не можете, как мне хотелось умереть после того, как его не стало. Умереть от тоски и одиночества. Я даже несколько раз пыталась распрощаться с жизнью. Я делала попытку за попыткой, но из-за своей трусости не доводила дело до конца. От идеи распрощаться с жизнью я отказалась, когда однажды в Монголии в одной небольшой церквушке один монах сказал мне следующие слова: «Твоя жизнь стоит двух жизней. Если Артур с небес увидит, что ты проживаешь свои дни достойно, то он ни на минуту не пожалеет о том, что умер за тебя. Он бы сказал, что не зря умер ради такой яркой жизни, как твоя. В этом вся суть чистого Евангелия. Ведь наш Спаситель поступил именно так по отношению ко всему человечеству». Это были такие простые слова, но я в них поверила всем сердцем. На меня не снизошло озарение, и меня не ударило громом, чтобы я пафосно восстала из пепла. Всё стало меняться постепенно, шаг за шагом. Я начала с пользой проводить каждый свой день. И я не могу сказать наверняка, отчего и когда именно меня стали цеплять чужая боль и чужие страдания. Я остро реагирую, даже когда плачет ребенок. Потому что я чувствую, что даже этому несмышлёнышу важно быть принятым и понятым. Артур когда-то увидел это во мне. Он увидел, что я хочу быть принятой. Возможно, его жизнь и его характер стали течь во мне. Потому как чувствую, что я уже не могу смотреть на людей иначе. Я не хочу судить их, даже если они кажутся самыми откровенными негодяями. Я услышала о Тае Воронковой, находясь в Нидерландах. И меня снова посетило чувство, что люди должны знать правду о том, почему она это сделала, даже если она по каким-то причинам не может об этом рассказать. Она так же, как и все люди, имеет право быть хотя бы выслушанной. Вот почему я здесь и почему я пишу. Но я уверяю вас: я бы не стала публиковать книгу, не спросив у нее разрешения.

— И вы так уверены, что она согласилась бы?

— Самонадеянно, конечно, прозвучит, но да, я уверена. Я бы смогла найти слова, чтобы она дала согласие.

— Да, вы весьма самонадеянны, — ухмыльнулся Андреас. — А если я прямо сейчас возьму и уволю вас, а потом еще возьму и подам на вас в суд за то, что вы используете частную информацию в личных целях? Что тогда будет с вашей книгой и с вами?

Взгляд Оливии остро полоснул по его усталому лицу. Не нужно быть телепатом, чтобы понять, что Андреас настроен далеко не враждебно. Оливия выпрямила спину и рискнула высказать мысль, которая мгновенно промелькнула в ее голове. Оливия заметила, что обычно самые первые и неожиданные мысли чаще всего бывают верными.

— Если позволите, шеф, я скажу то, что думаю. Я думаю, что вы не уволите меня и не подадите на меня в суд. А еще я думаю, что вы-то как раз и поможете мне дописать эту книгу. Вы не меньше моего заинтересованы в том, чтобы все наконец узнали правду. Ведь так?

Лицо Андреаса какое-то время оставалось непроницаемым. Но потом он вымученно улыбнулся и произнес:

— Может быть, вы и правы. Шило в мешке сложно утаить, особенно когда этого совсем не хочется делать.

Оливия затаила дыхание. Сейчас всё решится. Нужно только выждать паузу, дать ему всё обдумать. Оливия смотрела на него, мысленно моля небеса о содействии.

— Однажды мой покойный дед сказал, что гордость человека — самый большой порок, который неизменно приведет к гибели сначала души, а потом и тела, — наконец нарушил тишину Андреас. — А знаете, почему он мне это сказал?

— Почему же?

— Потому что в молодости я был очень гордым человеком. Из-за своей гордости я много настрадался. Помню как сейчас, дед объяснил мне, что разница между смирением и гордыней заключается в элементарной способности признать свою ошибку и перестать упрямиться. Вся хитрость в том, что гордый человек внутри себя понимает, в чём он неправ. Он знает правду, ему открыта истина, но он не способен признать ее. Не способен наступить на собственное самолюбие и сказать, что был неправ. Другое дело, если бы человек просто не был способен отличить истину ото лжи и потому отстаивает свое ошибочное мнение. Это вовсе не гордыня, потому как такой человек искренне верит в то, о чём говорит вслух. Но это не обо мне сейчас. Я как раз из первой оперы. Я тот человек, который много лет назад совершил ошибку и внутри себя давно понял, что это было неправильно. Тем не менее я всегда упруго держал свою шею. Я твердил себе, что прав. Я уверял не других, а себя, что поступил так, как требовали обстоятельства. И когда я стал успешным врачом, то пытался заверить себя: это благодаря тому, что я принял верное решение тогда, много лет назад. Мне не нужно было доказывать кому-то, я хотел это доказать себе. Мне хотелось верить себе. И у меня даже как будто это получилось. В момент, когда я почти в это поверил и успокоился, правда вдруг так неожиданно меня настигла. Я не захотел смириться добровольно, поэтому обстоятельства меня настигли и сейчас вынуждают смириться. То есть признать свою неправоту. Я об этом думаю постоянно. Всё никак не придумаю, как же мне это сделать? И сейчас, глядя на вас, размышляю: может быть, вы и есть то, что мне сейчас нужно. Если вы уже без разрешения написали больше половины книги и обстоятельства вам содействовали в этом, то, может быть, всё так и должно быть. Наверное, я сейчас рассуждаю очень наивно, но именно такие у меня мысли. Вы правы, я хочу, чтобы все узнали правду. И я действительно не собираюсь подавать на вас в суд. Более того, я сам вам всё расскажу как есть. И сам поговорю с Таей, чтобы она дала согласие на публикацию книги.

Теперь настала очередь Оливии впасть в сомнения и цинично усмехаться.

— Почему вы так уверены в том, что у вас получится уговорить Таю? — спросила Оливия. — Насколько я знаю, именно Тая твёрдо хранила молчание во время следствия. Хотя она и признала свою вину, но говорить, зачем украла у вас деньги и часы, она ведь не стала. Еще я знаю, что ни часы, ни деньги вам так и не вернули.

— За это не беспокойтесь. Я так же, как и вы, могу смело заявить, что найду подходящие слова, чтобы получить ее согласие на публикацию.

Такой поворот стал для Оливии абсолютно неожиданным. Она никак не думала, что всё так обернется в ее пользу. Бросив на Андреаса взгляд, полный подозрения, она спросила:

— А зачем вам всё это?

Андреас рассмеялся.

— Хочу попасть в книгу. Всегда мечтал об этом, — сказал он.

— И всё же? — не поддержав его смех, продолжала спрашивать Оливия.

— Всего понемногу, уважаемая писательница, — притормозил ее Андреас. — Когда я расскажу, что же на самом деле произошло, вы поймете, зачем мне это нужно.

— Хорошо. Я вас слушаю.

Оливия придвинулась к столу и выхватила из органайзера карандаш. Затем достала из кармана маленький блокнот и внимательно уставилась на Андреаса.

Тот с удивлением поднял брови.

— Что, прямо сейчас?

— А что такого? Завтра суббота. Ночь длинная. От занятия по английскому вы меня всё равно уже отвлекли: я уже как минимум на полчаса опоздала. Так что ничего не остается, как усердно приступить к работе.

— Как вы себе это представляете? Вообще как это должно происходить?

Оливия пожала плечами.

— Определённых правил нет. Вы просто рассказываете, а я стараюсь запомнить и всё это представить в уме. Важные детали я буду записывать. Вот и всё. Только, если уж вы сами на это решились, то, пожалуйста, говорите правду.

— Может быть, лучше пойдём на кухню? Там как-то более уютно, и я не буду ощущать себя как на работе.

— Как вам удобно.

Они перебрались на кухню. Андреас заварил себе чай, а для Оливии кофе. Оливия снова с сожалением подумал о том, что хорошо бы уже завязывать с кофе, но делать это именно сейчас глупо: тут ведь сам шеф заварил кофе, как тут устоять?

Андреас уселся на мягкий диванчик, а Оливия осталась сидеть за столом. Не было никаких предисловий и долгих раздумий, а стоит ли вообще это дело начинать. Андреас словно сам боялся, что передумает, и поэтому сразу же начал с главного.

— Вы спросили, почему я так уверен, что смогу убедить Таю дать согласие на публикацию вашей книги? Ответ очень прост. Тая Воронкова — моя дочь.

У Оливии чуть было не выпал из рук карандаш. Она была готова к любому повороту, но не к такому. Открыв от изумления рот, она попыталась выдавить из себя хотя бы слово, но вместо этого вышло какое-то странное мычание.

— Вы бы сейчас себя видели, — слабо рассмеялся Андреас. — Наверное, я выглядел так же глупо, когда Тая в первый раз заявила мне, что она моя дочь.

— Как так получилось?.. — заикаясь, спросила Оливия.

— Что тут удивительного? Я ведь сам из Украины. Родился и вырос в Одессе. Моя мать чистокровная немка, а отец мой покойный, по фамилии Соколовский, жил когда-то в Целинограде. Там он и познакомился с мамой. После женитьбы они вместе переехали в Одессу, где я и родился.

— Вы Соколовский?

— Всё верно. От рождения я носил именно эту фамилию.

— А Тая Воронкова… — начала было Оливия.

— Вы ведь уже знаете, что фамилию Воронкова она унаследовала от своего отчима. Если бы она заявилась ко мне с фамилией, которая принадлежала ее матери Амалии Мельцер, я бы сразу догадался. В своей жизни я знал только одну девушку с фамилией Мельцер. Так что я бы ни с кем ее не спутал.

— То есть… Тая приехала сюда к вам? Она хотела, чтобы вы признали ее дочерью, чтобы она могла получить часть наследства? А вы, наверное, отказались, и поэтому она вас обворовала?

— Туго у вас с воображением. Хотя, признаться, я сначала тоже так подумал. Я долго не мог понять эту девушку. С самого первого дня она вызывала у меня подозрения. После первого собеседования я дал ей понять, что, скорее всего, у нас не будет вакансии для нее. Но она не остановилась. Это нужно было видеть, с каким рвением она обивала порог нашей клиники. И нужно же было ей нарваться на моего компаньона Фридхофа Майера… Фридхоф — добрейшей души человек. Тая так присела ему на уши, что он согласился взять ее в клинику под свою ответственность. Я в принципе был не сильно против, особенно когда из Украины пришло электронное письмо из той больницы, где Тая проходила интернатуру. Ее там так нахваливали, что сложно было отказать такому молодому и способному специалисту. Когда Тая начала у нас работать, она поначалу как будто намеренно меня избегала. Она даже не могла смотреть мне в глаза. Я не реагировал на ее странное поведение. Она бы даже не привлекла мое внимание, если бы Томас не вернулся из командировки раньше времени. Я обычно сразу замечаю, за кем мой сын ухлестывает. И тут тоже я начал замечать, что Томас стал слишком часто околачиваться рядом с Таей. Меня это не удивляло: Томас тот еще бабник. Но Тая своим странным поведением вызывала во мне противоречивые мысли…

Оливия оторвала голову от своего блокнота и спросила:

— Какое именно у нее было поведение? Вы можете привести хотя бы один конкретный пример?

— О, их много. Она часто околачивалась у моего кабинета, говоря, будто что-то ищет или забыла. И при этом всегда при встрече со мной опускала глаза и краснела. Иногда заходила ко мне в кабинет как будто по делам, а сама начинала как бы невзначай рассказывать, откуда она родом и каким тяжёлым было ее детство. Я всё думал, что Тая прибедняется — для того чтобы я повысил ей зарплату. А один раз я давал наркоз пятилетней девочке, а Тая мне ассистировала. И вдруг она стала задавать мне странные вопросы. Сначала спросила, хотел бы я иметь дочку. А потом начала рассказывать, что ее мама тяжело трудилась, чтобы Тая могла стать врачом. Я не мог понять, зачем она мне всё это говорит. Что она этим хочет сказать и чего добивается? Более всего меня пугал ее пронзительный взгляд. Мне казалось, что ее огромные глаза готовы меня проглотить. Только сейчас я понимаю, что выражал этот взор. Будь я немного догадливее, я бы уже давно понял, кто она такая. В ее глазах это было сто раз написано. А я со своим испорченным мышлением подозревал ее в каких-то мелочных и глупых желаниях. Я, наверное, уже привык крутиться в мире, где всем нужны только деньги да собственный комфорт. А Тая совсем другой человек. Поэтому ни мне, ни другим сотрудникам она не нравилась. Нам ведь часто не нравятся те люди, которые отличаются от большинства. Тая своим необычным поведением у всех вызывала то гнев, то подозрение. Медсестры любят разносить сплетни по углам, думая, что это делает их умнее остальных. Вот они и ходили рядом с ней, как коршуны, закатывали глаза, вздыхали, ворчали и шушукались за углом, что якобы к нам в клинику пожаловала инопланетянка, которая ничего не смыслит в анестезии. До меня эти слухи тоже доходили, но я к ним не прислушивался. Мне, признаться, совсем не до практиканток. Хотя меня всё же искренне изумляло и иногда даже раздражало то, что Тая в течение испытательного срока то убегала от меня, то нарочно пыталась завести со мной беседу. А когда я несколько раз проигнорировал ее, она стала встречаться с Томасом. Я никогда не встревал в любовные похождения сына. Он взрослый уже. Но тут мне стало прямо не по себе. Несколько раз я даже пытался строго запретить ему встречаться с Таей. Но от этого Томас еще сильнее разгорелся желанием быть с именно ней. И даже домой ее стал приводить, хотя раньше он ни одну подругу не приглашал. Короче, я до последнего не мог понять, что нужно от нас Томасом этой большеглазке. И даже уже в тюрьме, под строгим допросом, она всё смотрела на меня своими огромными серо-голубыми глазами и ничего не говорила. Смотрит, мигает ресницами, слёзы вытирает, но ничего не говорит. Вот такая она. И так бы и не призналась, если бы из Одессы не пришло письмо на адрес нашей клиники. Оно пришло от ее родной тети Ирины Мельцер. Чуть позже моя секретарша рассказала, что эта госпожа Мельцер постоянно бомбила рабочий телефон звонками и закидывала нас письмами. Как будто наша клиника — это собственный дом Воронковой. Сейчас я думаю, что Ирина это делала с намерением. Когда я увидел эту фамилию, тогда мне вдруг ударили в голову какие-то расплывчатые догадки. Я даже не помню, чем я думал в тот момент. Я знаю, что это делать противозаконно и нечестно, но я открыл письмо и прочитал его. Откуда и узнал, кто такая Тая Воронкова и зачем она пробралась ко мне в дом…

Андреас затих. Глаза его стали влажными, и он продолжил говорить очень подавленным голосом:

— Тая находилась под следствием. Узнав правду, я снова встретился с ней и рассказал, что прочел письмо Ирины Мельцер. Тая сначала долго молчала. Даже лица не могла на меня поднять. А потом вдруг встала с места и посмотрела на меня с такой болью и исступлением, что мне стало дурно. Знаете, что она мне сказала тогда? Она подошла ко мне вплотную и сказала: «В восемнадцать лет я работала по ночам санитаркой и училась в университете. Моя мама всегда мечтала иметь телевизор. И через год махания тряпками да швабрами в гнойной хирургии я купила нам телевизор. Мама всю жизнь работала на химическом заводе с тяжёлыми металлами, потому что там лучше платили. А тебя никогда не было в нашей жизни. Мы были друг у друга и были счастливы, хотя нам никто никогда не помогал. Мы знали больше радости от простых будней. Радовались маленькому цветному телевизору больше, чем ты и твой сын всей той роскоши, которая вас окружает. Я бы ни за что к тебе не приехала, если бы моя мама меня об этом перед смертью не попросила. Не думай, что мне от тебя что-то нужно. Я сделала это ради мамы, а не ради твоей вшивой жизни…»

— Так и сказала: «Вшивой жизни»? — переспросила Оливия после небольшой паузы.

— Да. Так и сказала. Амалия была тоже остра на язык. Если злилась на меня, то посылала в такие места, что даже отпетому чёрту не снилось. А ласково называла меня газированной соплей, — Андреас хихикнул. — Как сейчас помню. Если я вел себя как тюфяк и шел на поводу у родителей, то она так и говорила: «Фу ты, сопля газированная». Она как будто нарочно хотела казаться хуже, чем есть на самом деле. Именно этим Амалия отличалась от многих девушек, которые, напротив, старались произвести положительное впечатление на парней. Мне как-то раз рассказали, что однажды Амалия с жаром доказывала своим одногруппникам, что нужно думать в первую очередь о себе, и если нужно, то она, мол, не постыдится пойти на вранье или подлость ради того, чтобы отстоять собственное счастье и безопасность. А через пять минут, когда началось занятие, преподаватель открыл журнал и, осмотрев группу, обратился к ребятам с вопросом: «Вчера я читал лекцию, все были на ней?» Амалию даже никто еще спрашивал, а она тут же опустила голову и так покраснела, что сразу же стало ясно, кто отсутствовал на лекции. Преподаватель это заметил. «Мельцер, — обратился он к Амалии, — ты вчера была на моей лекции?» И тут Амалия, которая всего несколько минут назад драла собственное горло, доказывая, что нет ничего особенного в том, чтобы врать и идти на подлость, мгновенно стала пунцовой, как ошпаренный рак, и не смогла даже слова из себя выдавить. Преподаватель спросил ее еще раз, и она, глотая стыд, призналась, что отсутствовала. Вот такая она была смешная, эта Мельцер. Я был от нее без ума. Мы встречались с ней больше пяти лет. Я никогда до и никогда после не был так счастлив, как с ней. Нам было так весело вместе. С ней постоянно что-то приключалось. Она была безумной, страстной, смешной, наивной. А я, наоборот, всегда был холодным, уравновешенным и расчётливым. Мне казалось, что мы просто созданы друг для друга. Без нее вся моя юность прошла бы за учебниками, и мне даже нечего было бы вспомнить. А если бы меня не было у Амалии, то ее уже давно бы арестовали, до того она была безбашенной девушкой.

Оливия улыбнулась. Она слушала воспоминания Андреаса о его первой любви и в это же время строчила свои размышления о Тае: слишком сильно та напоминала свою мать. Когда приходят такие мысли, то нужно за ними поспевать, а иначе они растворяются в воздухе и иногда впитываются в умы других людей. Пока Оливия писала, ей живо представилась Тая, вокруг которой тоже всё время крутились какие-то слухи да сплетни. Всё это время, пока Оливия писала книгу, она часто слышала о Тае много нелестных отзывов. Уже потом Оливия пришла к заключению, что всё это было потому, что Тая была слишком неравнодушной ко всему происходившему. Она никогда не делала вид, что ей наплевать. Кстати, среди немецкоговорящих это было распространённое явление — делать вид, что им абсолютно насрать на всё. Даже если в душе они будут переживать, то на лице всё равно будет равнодушная маска, а голос будет пафосно произносить направо и налево любимое выражение, которое так и переводится с немецкого: «Мне насрать». Может быть, поступая так, они хотят казаться сильнее, но только выглядит это более чем жалко. Оливия заметила, что люди в разных странах с разным менталитетом объединяются именно этой жизненной философией и этим странным словом «насрать». Можно подумать, что все люди этой планеты только и делают что срут на всё подряд. На все неприятности, на политику, на чувства и мнение других людей. Короче, на всё, на что только можно насрать, а срать, как известно, можно на всё и без особого труда. Так что на свете осталось не так много людей, которые научились удерживать себя от разложения, не вестись на поводу у большинства и просто оставаться собой, даже если это порой стыдно и невыгодно. Вот этим Тая и отличалась от других людей. В то время, когда все подряд закатывали глаза и перешептывались за спиной у робкой практикантки Ли, Тая устроила целый скандал, рискуя потерять работу, так как находилась в то время на испытательном сроке. Точно так же она смело взяла на себя заботу о бедном старике Бернарде и выставила за дверь бессовестную Анку. Вместо того чтобы тоже плевать на всё и всех, она именно своим неравнодушием и решительностью была для многих как кость в горле. Таких людей не так много. Никто на самом деле не хочет быть костью в горле, поэтому каждый адаптируется, обтачивая свои острые углы, чтобы вписываться в общество. Может быть, поэтому почти все люди имеют одинаковую форму и до противного гладкую или даже скользкую поверхность…

— Вы меня слушаете? — ворвался в ее мысли Андреас.

— Конечно, — вернувшись на землю, ответила Оливия.

— О чём вы думали сейчас?

Оливия пожала плечами.

— О многом, — ответила она. — У меня часто одна мысль накладывается на другую. Но при этом я всё отлично слышу.

— Неужели? И вы сможете повторить всё, что я сказал только что?

— И не только повторить, — самодовольно усмехнулась Оливия. — Я еще и всё это смогу описать на бумаге.



«За окном снова стояла звонкая ночь. Такие волшебные и красивые ночи, наверное, бывают только в Одессе. Амалия безуспешно пыталась заглушить воспоминания о тех предыдущих ночах, когда она была рядом с Андреем Соколовским. Вот уже почти полгода, как они не виделись. Смешно было то, что Амалия сама решила порвать с ним, когда его родители так ее унизили. Она всего на месяц обиделась на Андрея так сильно, что думала, будто эта обида даст ей силы забыть его навсегда. Когда ей было так больно и тоскливо, Амалия была уверена, что ее любовь к Андрею прошла. Она даже говорила себе, что ей совсем не нужен такой сопливый мальчик, который во всём слушается своих родителей, а сам не может принять ни единого решения. Так она думала, когда в течение месяца не отвечала на его звонки и избегала встречи с ним. Но прошло еще две недели, и Амалия остыла. Все проблемы показались ей ничтожными по сравнению с желанием еще хотя бы раз увидеться с Соколовским. Но он почему-то больше ее не искал. Не было ни звонков, ни писем. Амалия не знала, как и через кого дать понять Андрею, что она его уже давно простила и ждет. Сама же пойти к нему она не решалась. Слишком уязвлено было ее самолюбие. Но однажды Амалия всё же нашла в себе смелость и пошла в общежитие, где жил Андрей. Через вахту ее легко пропустили, так как прежде она была там частой гостьей. В тот день вместо встречи с Андреем она долго простояла у закрытой двери, откуда доносились музыка, веселые голоса девчат и смех самого Андрея. Амалия долго и исступленно стучалась в эту дверь. Раз уж пошла на одно унижение, то что уж стыдиться очередного? Она до последнего отказывалась верить своим ушам. Дверь ей никто так и не открыл. Она бы так и простояла за закрытой дверью, как выброшенный котенок, если бы из соседней комнаты не вышел Сергей Воронков. И вместо встречи с Андреем Амалия выслушала в тот вечер жаркие признания в любви от Воронкова, на которые она так и не дала ответа. Она ушла домой и больше не делала попыток встретиться с Андреем. Вот так прошел еще месяц, а за ним другой. Амалия всё же надеялась, что Андрей придет с извинениями и она его простит, но прошло почти полгода, а он так и не объявился.

Амалия лежала в постели, уткнувшись лицом в простыню. В груди всё горело от ревности и ярости. Она сегодня узнала, что Соколовский скоро женится. Его родители нашли для него порядочную и достойную девушку из весьма благородной семьи. Говорят, эта девушка приехала с родителями из Швейцарии, чтобы познакомиться с Андреем. Какая честь! Как тут устоять? Богатая, хорошо воспитанная, умная, пожалуй, да еще и красивая, скорее всего. Амалия душила свои мысли и всё ждала, когда же боль утихнет. Но чем больше она старалась забыть обо всём, тем сильнее ее захватывала ненависть. Несколько дней Амалия была не в состоянии подняться с постели, не говоря уже о том, чтобы выйти из своей тесной комнаты в коммуналке. Горе медленно вводило ее в безумие. Временами она приходила в себя, но чаще всего лежала без сознания. Долгое время без пищи истощило все ее силы настолько, что Амалии порой было даже трудно дышать. Когда она приходила в себя, она понимала, что неизбежно движется к голодной смерти, но ничего не хотела предпринять.

После двухнедельной голодовки в ее дверь кто-то гулко забарабанил. Послышались голоса.

— Я точно знаю, что она там, — сказал голос сердобольной соседки. — Сегодня ночью и вчера тоже я слышала, как она тяжело вздыхает. Да и Томка из четвертой комнаты тоже говорит, что видела ее пару раз на кухне. Сказала, что неделю назад Амалия вышла из спальни как призрак, худая и бледная. Она набрала воды в бутылку и снова заперлась в спальне.

— И на работу она тоже не ходит, — подхватил уже чей-то мужской голос. — Обувь ее как лежала, так и лежит нетронутая. К нам несколько раз звонили с завода.

— Амалия! — громко позвал звонкий женский голос.

Амалия вздрогнула. В этом голосе она узнала голос родной сестры. Ирина жила в Киеве с отцом, а Амалия осталась жить в Одессе с матерью. Несмотря на громкий развод родителей, девочки остались близки, хоть и жили порознь. Ирина воспитывалась с мачехой, которая оказалась на редкость доброй женщиной. Так что можно сказать, что Ирина росла в полноценной семье, окруженная вниманием и любовью, чего совсем нельзя было сказать об Амалии. Мать Амалии умерла через десять лет после развода, и потому девушке пришлось выживать из последних сил. Амалия и Ирина были абсолютно разными людьми, но это только сильнее скрепляло их дружбу. Когда у Ирины несколько раз подряд не задались отношения с парнями, Амалия, пропуская лекции в университете, мчалась к сестре, чтобы просто утешить ее и выслушать. Ирина всегда поступала так же. Вот почему она и в этот раз помчалась в Одессу сразу же, как только ей поступил тревожный звонок от соседей Амалии.

— Амалия! — снова позвала Ирина. — Открой! Это я, Ирина! Я знаю, что ты там. Открой. Нам нужно поговорить.

Из глаз Амалии просочились тонкие капли. Уже три дня она ничего не пила и потому, ощутив влагу на своих щеках, почувствовала нестерпимую жажду. Преодолевая слабость и боль в мышцах, Амалия поднялась с кровати и побрела к двери, как шатающийся призрак. И как только дверь открылась, она рухнула прямо за порог.

Когда Амалия открыла глаза, то уже лежала в светлой прибранной палате. Обостренным от голода обонянием она ощутила едкий запах хлорки и лекарств. К ее правой руке была подсоединена капельница. Над головой висел перевернутый вниз пузырек с прозрачной жидкостью. Рядом на стуле в самом неудобном положении посапывала Ирина. Белый халат сполз с ее плеча, открыв сгорбленную спину.

— Ира, — тихо позвала Амалия.

Сестра тут же вздрогнула и пришла в себя. Как только они встретились взглядом, Ирина припала к ее кровати и беззвучно зарыдала. Амалия тоже плакала, хотя на это у нее совсем не было сил. Ирина что-то говорила ей, но Амалия уже ее не слышала. Сейчас только Амалия стала понимать, что всё еще жива и в своем уме.

— Как ты могла так поступить всего лишь из-за какого-то парня? — сказала Ирина, когда слёзы поутихли.

Амалия вымученно улыбнулась.

— Разве он какой-то? — ответила Амалия.

— Любой мужчина — это всего лишь какой-то мужчина. И не надо говорить, что твой Соколовский особенный. Знаю я этих особенных. Вон их сколько у меня было. Но если из-за каждого вот так доводить себя до голодной смерти, то так никаких нервов не хватит.

— В этом-то вся и беда, что у тебя парни меняются легко, как перчатки, а у меня был только он, и никого до него. Все эти пять лет мы были вместе. Он столько раз клялся, что не бросит меня. Ревновал так, что никому не давал ко мне приблизиться. Я была уверена, что мы поженимся. И что в итоге?..

— Что в итоге? — цинично всплеснула руками Ирина. — Ничего особенного. У тебя просто открылись на него глаза, и ты поняла, что он такой же кобель, как и все. Хотя нет. Он не просто кобель, он еще и бесхребетный тюфяк, который идет на поводу у своих родителей, как пятилетний мальчишка. Зачем тебе такой? Ты должна радоваться, что он женится на другой. Пусть едет в свою Швейцарию и другой девушке мотает нервы. Ты только представь, что было бы, если бы он сдержал свое обещание и женился на тебе. Тебе бы пришлось заодно выйти замуж за всю его долбанутую родню-интеллигенцию. Они бы тебе все мозги в решето превратили. Даже в постель бы к вам лезли и давали советы. А такой тюфяк, как этот Соколовский, безусловно, к ним прислушивался бы. Нужен тебе такой геморрой? Правильно, не нужен.

Амалия слабо рассмеялась. Ирина всегда могла подобрать такие слова, от которых любое горе уже не казалось таким уж мрачным.

— А мне теперь что делать? — вздохнула Амалия.

— Что делать? О чём ты говоришь? У тебя впереди еще такое светлое будущее! Ты забудешь этого Соколовского. На кой чёрт он нам сдался? Пусть женится и уматывает поскорее. Кстати, когда у него свадьба?

— Какое сегодня число?

— Тринадцатое мая.

— Через четыре дня.

Взгляд Амалии снова потух.

— Хватит думать об этом, — строго скомандовала Ирина. — Меня сюда отпустили только на два дня. Так что мы эти два дня будем веселиться. Чтобы я не пожалела, что прогуляла два дня сессии. Но для начала тебе нужно поесть как следует. А потом мы пойдем гулять по городу. Я куплю тебе что-нибудь утешительное. Папа как раз получил премию и дал мне денег на дорогу, чтобы мы с тобой могли поразвлечься.

— Я даже голову поднять не могу. Как я пойду гулять?

Ирина поморщилась.

— Что ты такое говоришь? Не выдумывай. Организм у тебя молодой, и проблем со здоровьем у тебя нет. Так врач сказала. Ты была просто истощена. Сейчас тебе прокапают глюкозу, а потом будешь есть мой слизистый бульон.

— Только не это! — взмолилась Амалия. — Меня же стошнит.

— Ничего страшного. Потерпишь. В следующий раз зато сто раз подумаешь, прежде чем голодать из-за какого-то мужика.

Ирина свое слово сдержала: она как следует накормила Амалию слизистым бульоном на рисовом отваре, и уже вечером они смогли выйти на прогулку в город. Амалии было еще сложно передвигать ноги. Солнечный свет казался ей слишком ярким, а запахи вокруг — чрезмерно сильными. Даже в самый теплый майский день ее пробивал холод, до того она отощала. Сначала они отправились гулять по центру города. Ирине хотелось заглянуть в каждый вещевой магазинчик.

— Я тебе всё равно что-нибудь сегодня куплю, — зудела под ухо Амалии Ирина. — Так что лучше ты выбери, а иначе куплю тебе какую-нибудь дребедень, и тебе будет жалко моих потраченных денег.

Они спустились на набережную и купили по рожку с мороженым. Амалия даже половину не смогла осилить, настолько приторным казалось ей это мороженое. Ирина побранила сестру и в один присест доела за ней весь рожок. Двигаясь вдоль набережной, они случайно наткнулись на небольшую палатку с сувенирами. Таких палаток было пруд пруди, но внимание Амалии привлек продавец. Он никого не зазывал, не горланил на весь берег, рекламируя туристам свой товар. Это был полуседой старик с такими чёрными потухшими глазами, что поверхность его зрачков выглядела матовой, и от этого взгляд казался каким-то искусственным. В эту же самую минуту Ирина отлучилась к соседнему прилавку, где, как пожар, рвались к небу красочные шёлковые платки. Морской воздух наполнял блестящую тонкую ткань, раздувая ее во все стороны, от чего эти платки действительно становились похожими на пятнистые языки пламени.

— Иди, я тебя догоню, — сказала Амалия, когда Ирина запищала от восторга.

Как только Ирина кинулась рассматривать пятнистый шелк, Амалия подошла к черноглазому старику.

— Здравствуйте, — поздоровалась Амалия. — Что у вас тут есть интересного?

Продавец нехотя встал и указал рукой на мелкие сувениры.

— Магнитики, зонты, расписные тарелки, горшки, — сказал он без особого энтузиазма.

Голос его звучал до того низко, что Амалии пришлось напрягать слух, чтобы разобрать его слова.

— Есть еще старинные предметы, — он указал рукой на прилавок позади себя. — Тут есть шарманки, настенные и настольные часы, самовары, ну и так далее. Будете что-нибудь брать?

По его интонации Амалия поняла, что он не особо горит желанием ее обслуживать.

— Я бы хотела купить что-нибудь на память, — сказала она.

— Себе?

Амалия замотала головой.

— Нет, — едва слышно ответила она. — Одному давнему другу. У него скоро свадьба, и мне бы хотелось подарить ему что-то особенное. Что-нибудь такое, чтобы он запомнил на всю жизнь.

Бледные сухие губы Амалии дрогнули.

Старик почесал затылок и осмотрел свой прилавок.

— Даже не знаю, что вам предложить. Подарите ему какую-нибудь старинную шкатулку. Или шарманку, — он усмехнулся. — Или… Я даже не знаю… Можно вот эти настольные часы со шкатулкой и шарманкой одновременно. Правда, шарманка там уже не работает. Но у этих часов есть интересная особенность. Они останавливаются в тот момент, когда человек, который первым их завел после предыдущей остановки, уходит в мир иной. По крайней мере, в нашей семье в это поверили после нескольких случаев. А может быть, это были просто совпадения.

— Это как? — спросила Амалия.

— А вот так. Сам не знаю. Раньше они принадлежали моей бабушке. Тикали себе тихо на столе. А как бабушка умерла, так они и остановились. Потом их завел мой отец, и почти в тот же вечер они перестали ходить, а отца убили, когда он возвращался с работы. После него никто эти часы не заводил. Слишком все были напуганы глупым суеверием. Так они и лежали у нас в сарае. Хотя зачем я вам это всё рассказываю? Вы теперь их точно не купите.

На лицо Амалии опустилась тень.

— Это как раз то, что мне нужно, — сказала она. — Вы могли бы мне их показать поближе?

Продавец протянул ей часы. С виду это были самые обыкновенные настольные часы размером как обычная книга. На круглом циферблате вырисовывался странный пугающий узор. Рама на них шла длинной аркой, напоминающей лавровый полувенец. Каждый листок был покрыт старой позолотой. Сверху торчал рычажок в виде тонкой веточки. Амалия покрутила ветку, сделав несколько оборотов, и часы издали жуткие звуки. Вот что имел в виду старик, когда говорил, что там встроенная музыкальная шкатулка, но она уже давно сломана. Опорой для часов служил выдвижной ларчик, из дверцы которого торчал маленький ключ. Амалия покрутила часы в руках. На обратной стороне там, где располагался ларчик, виднелись маленькие отверстия, больше похожие на специально проделанные дыры, выстроенные в аккуратную фигуру.

— А это что? — полюбопытствовала Амалия.

Старик вытянул шею и посмотрел на оборотную сторону часов.

— Это созвездие Лиры. Мой дед пробил эти дыры для бабушки. Он рассказывал, что это созвездие сопровождает влюбленных, где бы они ни находились.

Амалия прижала к себе часы и твердо сказала:

— Я покупаю их.

Не успел старик назвать цену, как примчалась Ирина и принялась тянуть Амалию за локоть, вереща, как трещотка:

— Пойдем, я тебе там такой платок нашла! Ты будешь в восторге!

— Нет, — остановила ее Амалия. — Подожди. Я хочу вот эти часы.

— Ты что? Они же старые. Пойдем, я куплю тебе новые.

— Я хочу именно их, — твердо заявила Амалия.

Ирина посмотрела на нее и, разведя руками, воскликнула:

— А я еще боялась, что куплю тебе какую-нибудь дребедень!

— Купи мне эти часы. Я буду тебе очень благодарна.

Ирина беспомощно вздохнула. Ей ничего не оставалось, как просто согласиться на странный каприз сестры. Ирина купила Амалии эти часы и на следующий день вечерним поездом умчалась в Киев. На прощание Амалия пообещала сестре больше никогда не лить слёз по какому бы то ни было мужику. Амалия сама ощущала, что в ней не осталось больше слёз по Соколовскому. Единственное чувство, которое ее наполняло по отношению к Андрею, было совсем далеко от любви.

Амалия исполнила свое обещание. Оно больше не пролила ни единой слезинки по Андрею. Хотя за день до его свадьбы она подкараулила его у дома, и когда машина Андрея завернула за угол улицы, Амалия чуть было не кинулась ему под колеса. Андрей был страшно напуган, когда увидел перед собой бледное и исхудалое лицо Амалии. Ничего не говоря, он посадил ее в машину и поехал в лес. Когда-то, будучи студентами, они проводили здесь много времени. Именно в этой гуще сомкнувшихся со всех сторон деревьев Андрей в первый раз и поцеловал Амалию. Когда теперь она неожиданно снова оказалась рядом с ним, Андрея машинально потянуло именно в этот лес, на их любимое место.

— Почему ты исчезла и не отвечала на мои звонки? — первое, что спросил Андрей, когда они вышли из машины.

Амалия пристально смотрела него, словно пыталась просканировать. Андрею было сложно прочесть что-либо в ее глазах. В первый раз она смотрела на него так, будто они никогда не были близки.

— Твои родители меня обидели, и я расстроилась, — наконец ответила Амалия голосом, лишенным всяких эмоций.

— Я звонил тебе, ходил к тебе на работу. Расспросил всех твоих друзей. Как ты могла так долго скрываться? Где ты скрывалась всё это время?

— Если захотеть, то всего можно добиться. Видимо, я очень хотела от тебя спрятаться.

— И как? Получилось?

— Нет. Как раз когда ты перестал искать меня, я вдруг поняла, что без тебя не могу жить. Но, видимо, я уже поздно это поняла. Когда всего через полтора месяца я постучалась в дверь твоей общаги, у тебя там было очень весело, и твоими страданиями по мне даже близко не пахло. А я стояла и продолжала стучать, наивно отказываясь верить в то, что тебе так хорошо без меня. На мой голос любезно вышел твой друг Воронков и сказал, что ты там не один. После этого я и перестала искать встречи с тобой.

Андрей опустил глаза и пробормотал:

— Тогда не было ничего серьезного. Я много пил, и мой сосед по комнате постоянно водил в комнату девчат. Ты ведь его знаешь.

— Так несерьезно, что через полгода после нашего расставания ты уже собрался жениться на другой?

Голос Амалии оставался безэмоциональным.

— Нет, — Андрей умоляюще взглянул на нее. — Всё было не так. Я действительно всё это время страдал по тебе. Те девочки в общежитии… Они ничего не значат. Я думал, что ты навсегда бросила меня, и поэтому я стал пить и гулять. Во мне как будто всё хорошее умерло, после того как ты ушла. А потом родители пригласили в гости друга семьи из Швейцарии — профессора Кайзера. Тот приехал с дочкой Сабриной. Я подозреваю, что мои родители изначально задумали женить меня на Сабрине Кайзер. Мне было тогда абсолютно всё равно. Я был разбит и всё еще страдал по тебе. Мне было уже всё равно, как сложится моя жизнь. Как ни странно, профессору Кайзеру я понравился, и он даже как будто торопился поскорее сделать меня своим зятем. Я не пытался произвести на них особое впечатление. А потом оказалось, что именно этим я и понравился профессору и его дочке. Профессор пообещал мне золотые горы. Сказал, что устроит меня в Швейцарии в самую лучшую клинику…

— Поэтому ты решил больше по мне не горевать, — перебила его Амалия.

— Нет. Всё не так. Ты же понимаешь… Я всегда тебя любил и всегда буду любить.

— Даже сейчас? Даже сейчас любишь меня, а не Сабрину?

Во взгляде Амалии сверкнул холодный насмешливый огонек.

Андрей это заметил и всё же с горячностью ответил:

— Да. Я и сейчас тебя люблю.

— Тогда не женись. Вот я здесь, и я готова тебя за всё простить. Не женись на Сабрине. Давай будем жить вместе, как и мечтали. Пусть не богато, зато вместе.

— Без позволения родителей?

— Да. Мы ведь взрослые люди.

Андрей опустил голову и замялся.

— И что будет потом?

— А что будет? Мы будем работать. Я на заводе. А ты в городской больнице. А потом у нас будут дети.

— Ты будешь работать на заводе и получать гроши. А я буду работать в клинике, где нет условий и элементарных препаратов. Там, где мой ум точно деградирует, и я всю жизнь буду жалеть, что не реализовал свой потенциал.

— А что, у тебя такой большой потенциал, что Украины для него не хватит?

— Не смейся. Ты ведь знаешь, каково приходится врачам здесь. Чтобы прокормить тебя и наших детей, мне придется работать на две ставки, а в конце жизни выйти на жалкую пенсию, которой будет хватать лишь на то, чтобы оплатить счета за свет и газ.

— То есть, чтобы не получать пенсию, которой можно оплатить только свет и газ, ты готов жениться на Сабрине Кайзер?

— Я знаю, что тебе сейчас больно. Мне тоже нелегко.

— Значит, ты свадьбу не отменишь, — упавшим голосом произнесла Амалия. — А вообще, если так подумать, то ты прав. Любовь любовью, а всё же на одной только любви далеко не уедешь. Я думаю, что могу тебя понять. А что? Ты прав. Все преподаватели в один голос кричали, что ты одаренный студент. Они уверены, что у тебя должно быть великое будущее. Все профессора от тебя были в восторге, а студенты постоянно списывали у тебя конспекты. У тебя светлая голова. Так ведь? Зачем такой светлой голове пропадать в такой глуши? Всё равно тебе в нашей стране не дадут развиться, а там, в Швейцарии, с богатым тестем и любящей женой, у тебя будет всё, о чём мечтаешь. Ведь так?

— Хватит, Амалия.

Амалия умолкла и вплотную подошла к Андрею.

— Когда я шла сюда, — сказала Амалия шепотом, — я и не думала тебя отговаривать от свадьбы. Не знаю, что на меня нашло. Я пришла ведь просто тебя поздравить и пожелать тебе счастья в семейной жизни. На свадьбу ведь ты меня всё равно не пригласил.

Амалия прижалась щекой к его груди, и Андрей, как прежде, крепко заключил ее в объятия.

— Будем прощаться? — спросила Амалия, вдыхая его запах.

— Прости меня, — сказал Андрей, зарыдав как мальчишка.

— Что ты? Всё хорошо. Давай просто попрощаемся как следует.

Амалия подняла голову, как тогда, в семнадцать лет, когда Андрей подарил ей самый первый поцелуй. В тот день было всё так же, только поцелуи были жарче, а слова нежнее.

Когда всё закончилось, Амалия положила голову ему на грудь и тихо прошептала:

— У меня есть для тебя свадебный подарок.

— Какой подарок? — лениво пробормотал Андрей.

— Он в машине. Тебе понравится.

— Принести?

— Нет. Не надо. Когда будем ехать обратно, я тебе его отдам.

— Хорошо.

— Обещай, что будешь хранить его рядом с собой.

— Обещаю.

— Ты даже не спросишь, что это?

— Что это?

— Это часы.

— Часы?

— Да. Странные часы со странной особенностью. Они будут работать до тех пор, пока тот, кто их изначально завел, живет на этом свете.

— Как странно. А если они остановятся?

— Значит, меня уже нет в живых. Так, по крайней мере, ты будешь знать, всё ли со мной в порядке.

— Но ведь там может просто сесть батарейка.

— Это механические часы.

— Тогда я буду заводить их регулярно, чтобы с тобой всё было в порядке.

— Там еще есть шкатулка. Там будет мой главный подарок. Но ключ я оставлю у себя.

— А как же я узнаю, что там лежит?

— А зачем тебе знать? Ты просто имей в виду, что там лежит моё главное пожелание на твой брак. Там моё тебе благословение. Пусть тебя всегда волнует, что же там лежит. Пока тебя это волнует, ты всегда будешь вспоминать меня и думать обо мне.

— Тогда я буду ждать, когда мы встретимся вновь, чтобы ты могла открыть эту шкатулку сама.

Амалия подняла на него глаза и с твердой уверенностью сказала:

— Нет. Ты не будешь искать встреч со мной. Я это знаю.

— А ты?

— И я не буду. Но пока эти часы будут у тебя, а ключ у меня, я всегда буду о тебе думать. Я уверена, что просто не смогу это забыть.

— Значит, я точно не буду открывать шкатулку, чтобы ты меня не забывала.

— Ты уверен, что так этого хочешь?

— Да.

— Тогда это твой выбор. Знай только, что я давала тебе шанс передумать».