Чивас

Посвящается коту Чивасу, реальному персонажу из моей жизни.
Чивас был котом. Бездомным питерским котом, абсолютно чёрным, угольно-бархатным, без единого случайного пятнышка, будто вырезанным из самой сердцевины петроградской ночи. Он родился в сыром подвале дома на окраине, где пахло ржавыми трубами, старыми книгами и землёй. Там же он вырос, и школу жизни — ту, где преподают голод, холод и смерть, — заканчивал тоже местную, подвальную. Мама кошка, едва успев выкормить потомство, ушла, забрав с собой всех братьев и сестёр Чиваса. Ушла из жизни, освободив жизненное пространство для него. Видимо, в предпоследнем своём воплощении он набедокурил что-то капитальное, слишком дерзкое, чтобы быть так наказанным. Однако, будучи бесспорным, хоть и строптивым, любимцем Судьбы, вместе с карой он получил и колоссальное преимущество — право пронести через врата забвения всю свою харизму, накопленную за череду жизней, в полном, неразбавленном объёме.
В тот день Чивас, как тень, проскользнул в зияющую пасть подъезда, не удостоив вниманием визгливую тираду бабки у лифта: «А ну брысь отсюда, сатанинское отродье!». Он затаился в известном ему закоулке под лестницей, где пахло пылью и сыростью. Дождавшись, пока человеческое стадо разбредается по своим каменным норам, унося с собой запахи улицы и усталости, Чивас вышел из укрытия. Он втянул воздух, и его черный, чуть влажный нос задрожал, анализируя вселенную запахов. Первый этаж был скуден. Резкая вонь лекарств, затхлость одиночества, привкус подгорелой каши и дешевых, резиновых сосисок. Душа не лежала. Пришлось, распушив от брезгливости хвост, тащиться на второй. А вот там было изобилие. Двери сразу двух квартир источали обещание. Чивас, прикрыв глаза, мгновение постоял на распутье, будто взвешивая не только запахи, но и ауры, после чего уверенно свернул налево, к тому порогу, откуда тянуло дымкой воспоминаний о море.
Ольга Сергеевна варила уху из сёмги. Процесс был сакрален и находился под строгим контролем старшей сестры Марины, наблюдавшей через экран телефона из далёкого, заснеженного Мурманска. Огромная серебристая рыбья голова с тусклым, потусторонним глазом уже извлеклась из бульона и покоилась на тарелке, как трофей.
— Ну, что там? — раздался из телефона голос, хрипловатый от северных ветров и трубочного табака. В молодости Марина трудилась коком на сейнере в Баренцевом море. Не сильно женское занятие.
— Да варится, Марина, всё нормально. Кусочки закинула.
— Покажи.
Ольга Сергеевна покорно поднесла телефон к клубящемуся котлу.
— Что так сильно кипит? Убавь! Это тебе не щи!
— Вот контролёр на мою голову…
— Да! А то сваришь ерунду! — последние три года Марина была шеф-поваром в шикарном рыбном ресторане. Так что она собаку съела на этом деле. Морскую.
И в этот момент, нарушая тишину кухонного ритуала, из-под двери донеслось: «Мяу!». Но это было не просто «мяу». Это был звук низкий, сочный, полный такой неподдельной, вселенской скорби и в то же время — неотразимой требовательности, что его услышал, кажется, весь подъезд, до самых чердачных стропил.
— Ого, — Ольга Сергеевна, застыла с поварёшкой в руке.
— Что там? — встрепенулась Марина.
— Да кот… орет. Так… с душой. Пойду посмотрю.
Дверь открылась. Перед Чивасом двери открывались всегда. Но он, существо древней, негласной вежливости, никогда не входил без молчаливого разрешения. Он сидел на холодной бетонной площадке, поджав лапы и хвост, и смотрел на женщину. Нет, не глазами — двумя кусками колотого изумруда, в которых плавали тайны всех питерских подворотен.
— Ничего себе у нас гости… Ты глянь, Марина, — женщина навела камеру на тёмного пришельца.
— Ух ты… Красавец какой. Покорми, что ли. Наверное, жрать хочет.
Чивас, получив санкцию, вошёл степенно, с достоинством кардинала, входящего к королю на аудиенцию. Обнюхал прихожую для проформы, отметив запах старого паркета и ладана, и быстрым, бесшумным шагом направился на кухню. Там он сел в углу, на том самом месте, где падал луч заходящего солнца и откуда был прекрасный вид на рыбину, и замер в ожидании. Как будто он всегда тут и был.
— Ну, чего стоишь? — прикрикнула Марина на сестру. — Животина с голоду пухнет. Давай корми. Рыбья голова, наверное, уже остыла.
— Что, прям всю голову ему?
— Оля, не тупи. Конечно, всю. Видишь? Глаз с неё не сводит.
Чивас ел. Не жрал, а именно ел — неторопливо, аккуратно, с паузами, как гурман, разбирающий сложное блюдо. Казалось, на нём невидимая салфетка, а в лапах — крошечные нож и вилка. Он обглодал каждую кость, съел хрусталик холодного глаза, вылизал плавники. Наевшись, тщательно вымыл морду чёрной лапой, запрыгнул на стул, свернулся там в идеально круглый, пушистый калачик и заснул с чистотой совестью.
Все два часа, пока кот спал, Ольга Сергеевна ходила на цыпочках. Даже с сестрой говорила шёпотом, в который прокрадывался смешок.
«Не, ну ты видела? Каков, а? Я думала, он сейчас попросит зубочистку».
«А я думаю, он не простой. Может, родственник тому самому… коту Бегемоту».
«Ага… Похоже. Только наш… настоящий».
Проснувшись, кот потянулся так, что каждый мускул под чёрной шкуркой играл волной. Мягко спрыгнув на пол, он подошёл к входной двери и сел, уставившись на щель под ней.
— Тебя выпустить? — тихо спросила Ольга Сергеевна, — Может, останешься?
Кот сидел недвижимо. Только его изумрудные глаза светились в полумраке прихожей. В них читалась не просьба, а решение. Она приоткрыла дверь. Чивас бесшумно выскользнул, как тень, и растворился в темноте лестничной клетки.
Дом ему понравился. Он стал приходить примерно дважды в неделю, всегда в один и тот же час, будто сверяясь с внутренним, неведомым таймером. Где и чем он питался всё остальное время, оставалось тайной. Хотя нетрудно было догадаться, что Ольга Сергеевна была далеко не единственной его кормилицей в этом бесконечном, щедром на взрослых одиноких женщин, городе.
Она забила морозилку минтаем и варила его к каждому его визиту. Иногда он ждал, пока рыба остынет до нужной, достойной его, температуры, но съедал всегда всё — целиком, с хребтом, плавниками и головой с пустыми глазницами.

— Забери его, — уговаривала Марина. — Только помыть надо. Хотя не знаю, как это с ним провернуть…
После долгих раздумий сёстры решили: надо сходить в зоомагазин и спросить. И купить всё сразу — перчатки, когтерезку, шампунь для самых пушистых и самых гордых.
Ольга Сергеевна наконец решилась. Дождалась, когда Чивас, насытившись, завалится спать на свой стул в кухне. Надела толстые, почти рыцарские перчатки. Взяла его — он был удивительно лёгким для своего размера — и опустила в таз с тёплой водой.
Он оцепенел. Не от страха, нет. От величайшего, немыслимого предательства. Он пытался вырваться, но перчатки были непробиваемы. Кусаться, царапаться — бессмысленно. На мгновение он затих, поняв, что смертельной угрозы нет, всего лишь унизительная процедура. Его намыливали несколько раз странно пахнущей субстанцией, после чего поливали водой из ковшика. Вода попадала в нос и уши, но больше всего страдали усы. Однако кульминацией ада стало другое. Женщина взяла в руки фен, и ревущий, пышущий жаром, зверь обрушил на него своё дыхание. Это было слишком. Это переходило все границы кошачьего и вселенского договора.
Он вырвался. Не убежал, не спрятался. Отпрыгнул на метр, сел на пол и посмотрел на Ольгу Сергеевну. Во взгляде не было злобы. Там была ледяная, бездонная пустота разочарования. «Я тебе доверял. Я считал этот порог безопасным. А ты… ты меня помыла, ещё и с мылом. И феном сушила». Он вышел в прихожую. Ольга Сергеевна распахнула перед ним дверь, и Чивас исчез в подъезде, не оглянувшись.
Он больше не приходил. Ольга Сергеевна ждала. Часы складывались в дни, дни в недели, недели в месяцы. Ставила миску с минтаем на лестничную площадку — еда заветривалась и грустнела. Потом искала, расклеивая по дворам объявления с кричащим «ПРОПАЛ ЧЁРНЫЙ КОТ!». Откликов не было. Город, поглотивший его, хранил равнодушное молчание.
А произошло вот что. Через пару дней после помывки, поздно вечером, Чивас двигался в сторону того самого дома. Инстинкт, привычка или смутная тоска гнали его обратно — кто знает. На пустынной улице позади него заурчал мотор автомобиля, свет фар выхватил из тьмы его стройный, чёрный силуэт. Испуганный резким светом, он метнулся через дорогу — стремительно, наперерез, как все кошки и коты.
Визг тормозов разорвал ночную тишину. Дверь машины распахнулась, и оттуда вывалился человек. Его голос, хриплый от выпитого и ярости, взметнулся к мокрому небу:
— Чёрт! Ну почему сейчас?! Сука, почему ты сейчас мне дорогу перебежал, тварь?! Где ты, чёрный кот?!
Чивас, по своему гордому обычаю, не побежал. Он сел у обочины, на границе света и тьмы, и обернулся. Его изумрудные глаза холодно и безразлично отразили свет фар.
Человек, увидев этот парящий во тьме взгляд, в бешенстве крикнул:
— Арчи! Фас!
Из машины выпрыгнул здоровенный, приземистый пёс. Два прыжка — и челюсти, пахнущие дешёвым кормом и злобой, сомкнулись на тонкой чёрной шее с хрустом, который был слышен только ему.
А рано утром дворник, старик с потухшим взглядом, нашёл его. Тело лежало в рыжей луже у забора, неестественно маленькое и лёгкое, словно пустая шкурка.
«Опять собаки… — беззвучно прошептал он, тяжело наклоняясь. — Домашний, поди, вон чистенький какой… Жалко».

Он завернул его в старую газету, пестревшую заголовками о далёких войнах, и отнёс под липу в углу двора. Выкопал ямку и опустил туда маленький свёрток.
«Спи, бедолага, — пробормотал он, закидывая землю. — В следующей жизни повезёт больше. Или не повезёт… Кто вас знает, чёрных».
А под липой, казалось, ещё долго витал тонкий, едва уловимый дух — смесь рыбы, влажного питерского кирпича и непоколебимой, гордой независимости. Независимости, которую не смыть водой и не задавить зубами. Которая просто ушла в тень, чтобы выждать и возродиться вновь.