Откуда пошла старая вера казаков-2
Вступление от передачи «Сары о кичкоу!»
Мы продолжаем от имени историко-информационной передачи «Сары о кичкоу!» полемический историко-религиозный материал епископа Казачьей Поместной Церкви (КПЦ) Ария (Брагина) об истории взаимоотношений Великой Степи с Русью, о казачьей истории и о казачьих особенностях христианства. Материал, как мы уверены, будет явно воспринят неоднозначно, а в некоторых местах даже резко отрицательно.
К тому же опять мы можем видеть в этой части работы такое утверждение: «…народ Чингиз-хана говорил на языке скифо-алан, и именно поэтому персу Рашид ад-Дину было поручено Газан-ханом написать уникальную историческую летопись этого народа – потому что ираноязычный перс Рашид ад-Дин прекрасно понимал язык этого народа». То есть, опять утверждается иранское происхождение скифов, что наглядно опровергается в книге, где этот вопрос детально рассматривается (см. А. Дзиковицкий. «Казаки. Осознание себя. Этническое возрождение. Казачьи основы», Гл. 1. «Казачьи предки: тюрки, а не иранцы!», г. Екатеринбург, Издательские решения, 2019 г.).
Публикация статьи епископа Ария предполагает, конечно, возможность прочитавшим как согласиться с автором, так и возразить ему. Поэтому мы предлагаем нашим подписчикам изложить свои впечатления от прочитанного. И, если комментарии на текст епископа Ария будут аргументированными, понятными и корректными в отношении автора и комментариев будет достаточно много, в одной из следующих передач «Сары о кичкоу!» под общим названием «Казаки и Вера» мы их, собрав воедино, опубликуем.
Часть 2. Брак и семья у казачьих предков.
Место религии в империи Чингиз-хана
Среди половцев было распространено многожёнство, что преемственно передалось и казакам. В случае смерти отца его сыновья женились на «мачехах», т.е. жёнах отца, кроме собственной матери; в случае смерти сына отец брал в жёны его жену (свою сноху), или же она становилась законной женой деверя (брата мужа), которую он обязан был содержать, причём чувства здесь роли не играли. Когда кто из них умирал, не имевши детей со своею женою, то брат или отец должен был взять за себя оставшуюся вдову, дабы сделать детей умершему. Чем ещё это можно объяснить, как не знанием о существовании телегонии?
Аналогичным образом, если жених не справлялся со своей задачей в первую брачную ночь, его на брачном ложе мог заменить брат или отец. Так наши предки гарантировали, что ребёнок будет принадлежать к их роду, если невеста забеременеет сразу при лишении девственности. Этот известный в родовом обществе обычай левирата служил укреплению рода: женщины должны были рожать и способствовать росту численности рода своего мужа, тем более что за жену платили выкуп (калым). У бедняков же многожёнство часто заменялось многомужеством: братья, не имевшие возможности обзавестись отдельными жёнами, вскладчину брали одну общую жену.
Римско-католическая церковь, отвергнув многожёнство, продолжала, однако, при заключении браков учитывать степень родства. Так, например, папа Евгений III, расторгая в 1153 г. союз ставшего в 1152 г. королём Германии Фридриха I Барбароссы (1122-1190) и Аделы Фобургской, руководствовался тем, что супруги находились в недопустимой для брака 7-й степени кровной близости – 4:3 (1), так как их общим предком был Генрих III (1016-1056) – король Германии с 1039 г. и император Священной Римской империи германской нации с 1046 г.
На Руси запрет на близкородственные браки, согласно принятым византийским церковным канонам, также соблюдался довольно строго. Допустимой для брака между женихом и невестой считалась 8-я степень родства. Однако во внутридинастических браках князей Рюриковичей в XII веке позволительной являлась 7-я степень, то есть браки между троюродными дядями (тётями) и племянницами (племянниками). Именно такими были точно установленные семейные альянсы русских князей с начала XII в., связанные с династическими браками семьи Владимiра Мономаха. Во второй половине XII в. мы имеем примеры родственных альянсов в 6-й степени, что связано с деятельностью Рюрика Ростиславича, выдавшего двух своих дочерей за их троюродных братьев. Однако для Рюриковичей на протяжении поколений именно седьмая степень родства остаётся наиболее близко допустимой в браках.(2) Есть только один подтверждённый летописью пример брачного союза между находившимися в четвёртой степени родства.(3)
Свидетельство «династической щепетильности» обнаруживается в летописном рассказе о смерти волынского князя Владимiра Васильковича (ум. 10 декабря 1289 г.). Не имевший потомков мужского пола князь передал свои владения и поручил заботу над вдовой и приёмной дочерью своему двоюродному брату – луцкому князю Мстиславу Даниловичу (ум. 1291 г.), а тот подтвердил обязательства крестным целованием.
Возмущение византийской церкви, господствовавшей на Руси, вызывали не последовательные женитьбы одного и того же мужчины, а параллельные браки двух представителей одного семейства на двух представителях другого (братьев из дома А на сёстрах из дома Б, вдовца на вдове, а его сына на её дочери и т.п.). Примером подобного брака является двойной брак двух Викпертов, отца и сына, гройчских графов (по замку Гройч в Тюрингии), с вдовой волынского и туровского князя Ярополка Изяславича (ум. 22 ноября 1086 г.) Кунигундой фон Орламюнде и её дочерью.(4)
Осуждение браков братьев, «поемлющих в замужество двух сестёр», присутствует у «отцов церкви» в 23-м, 78-м и 87-м правилах Василия Великого, а также в 19-м правиле Св. Апостолов. Один из упрёков, также выдвигавшихся в русской полемической литературе против «латинян», состоит в том, что на Западе овдовевший мужчина берёт в жёны сестру своей покойной супруги: «Еже две сестреници поимати мужеви, поимъ бо первую, то по смрьти тоя пакы поимает сестру ея». Эта претензия присутствует в послании митрополита Никифора к Владимiру Мономаху.(5) Аналогичные обвинения содержатся в «Стязании с латиной» у Феодосия Печерского.
В дохристианских обществах исторически сложились механизмы, обезпечивавшие функционирование семейных отношений в динамике. Неожиданная смерть человека, бездетность пары и другие испытания судьбы ломали привычный уклад жизни, поэтому возникали системы «подстраховки», позволявшие сохранять существующий статус даже в случае значительной утраты. Особенно это касалось зависимых лиц – жены, детей, стареющих родителей, благополучие которых без покровителя оказывалось под вопросом.
В рамках племенной структуры вождь племени (князь, конунг, король, хан) считался олицетворением своего народа, а поскольку племя воспринимало себя как кровнородственное объединение, вождь был «старшим родственником» всех членов своего племени. Поэтому он наследовал выморочное имущество любого из них, если у покойника не было достаточно близких родичей-наследников. По такому же принципу вождь становился покровителем любой соплеменницы, если у неё не осталось никого после смерти отца, мужа или брата. Счёт родства кончался седьмой степенью, но при отсутствии достаточно близких родственников оставался ещё «старший родственник» всех мужчин и покровитель всех женщин племени – вождь (князь).(6)
Левират (право или даже обязанность взять в жёны вдову умершего брата), закреплённый в Ветхом Завете (Втор 25:5-10), обеспечивал место женщины и её детей в роду покойного мужа, решал вопросы наследования и помогал избежать раздела имущества. Близкие функции выполнял сорорат (т.е. право мужчины-вдовца на какую-либо женщину из рода умершей жены): дети покойницы оставались под женской опекой, а её родственники и супруг избегали имущественных конфликтов вокруг приданого/выкупа за невесту.
В процессе христианизации, которая сопровождалась самой значительной по масштабу «революцией» семьи, указанные практики пришли в противоречие с каноническим правом и должны были исчезнуть. Однако проблемы, решению которых служили левират, сорорат и другие подобные традиции, сохранялись и даже приобретали новую актуальность. В европейской династической истории Средних веков и раннего Нового времени нередки случаи, когда по политическим причинам брат неожиданно умершего жениха брал в жёны его невесту. Имеются даже случаи женитьбы на вдове брата (прямо запрещённой каноническим правом). Так, английский король Генрих VIII (1509-1547) взял в жёны вдову своего брата, принца Уэльского Артура, Екатерину Арагонскую, причём и духовенство, и родители Екатерины оправдали этот союз, учитывая его политическую необходимость.
Однако для русской княжеской династии после её христианизации обычаи левирата стали абсолютно неприемлемыми. Характерный пример даёт Плано Карпини. В 1245 г. был убит безудельный князь Андрей Мстиславич по обвинению в краже татарских табунов, видимо, на границе Посемья с половецкой степью, и дальнейшей их продаже. Когда к золотоордынскому правителю приехал младший брат Андрея с вдовой убитого с намерением упросить не отнимать у них землю, Батый сказал отроку, чтобы он взял себе в жёны жену родного брата своего, а женщине приказал «поять его в мужья согласно обычаю». «Тот сказал в ответ, что лучше желает быть убитым, чем поступить вопреки закону». Но Батый «тем не менее передал её ему, хотя оба отказывались, насколько могли, их обоих повели на ложе, и плачущего и кричащего отрока положили на неё и принудили их одинаково совокупиться сочетанием не условным, а полным».(7)
Очевидно, что на Руси к этому времени христианское понимание брака утвердилось достаточно прочно для того, чтобы сделать обращение к дохристианским практикам невозможным. Это при том, что обычаи многожёнства русов IX-X веков описаны как иностранными историками, так и русскими летописями. У других европейских народов этого не было.
Однако христианство никогда не было единым, и в различных своих ответвлениях, как мы видели, продолжает сохранять те или иные дохристианские традиции. Так, многожёнство в наибольшей степени поддерживается, помимо язычества, исламом и несторианством. Язычники просто следуют естественному закону природы, который им говорит, что обязанностью мужа и жены является умножение рода, и потому нужно иметь больше детей со многими жёнами, нежели только с одной. Мусульмане и несториане принуждаются к многожёнству своим законом, который поставляет наиглавнейшую задачу человека в прославлении Творца, из чего следует, что чем больше может человек родить детей, тем больше исполняет ту обязанность, для которой сотворён, что прямо ведёт к многожёнству.
Половцы исповедовали христианство несторианского толка с элементами язычества – как впоследствии и вольные казаки южнорусских степей и Сибири. В условиях дефицита женщин при освоении новых земель поставка их крупных партий самими же казаками из уже освоенных районов, продажа их и многожёнство являлись наиболее правильной стратегией, вполне оправдывавшей себя. Женщины доставались не всем желающим проходимцам и авантюристам, а наиболее состоятельным и сознательным казакам, настроенным на создание семьи и продолжение рода. При этом жена являлась собственностью мужа, которую он имел право за непослушание наказать и плетью по мягкому месту, а если это не помогало, и она продолжала «выносить мозг» своему супругу, то есть оказывалась непригодной для нормальной семейной жизни, то такую ненужную жену он мог продать другому казаку, но уже не в качестве жены, а в качестве ясырки, или вывести для продажи на базар. Но это были исключительные случаи, так как женщины в то время ещё не были развращены пресловутым «равноправием» и законодательной дискриминацией мужчин, как в наше время.
Такое отношение казаков к «женскому вопросу», очень неодобрявшееся церковью и царским правительством, вскоре принесло свои плоды. Если в начале XVII века основой формирования казачьего населения Сибири были как вольно прибывавшие казаки, так и принудительно переселяемые правительством служилые казаки, то уже в конце столетия основным фактором увеличения казачьего населения здесь стал естественный прирост.
Сибирь завоёвывали и осваивали казаки-староверы, принёсшие туда вместе с собой в политическом отношении казачью вольницу. Вступление на службу правительству мало отражалось на их вольной жизни; казаков отправляли в экспедиции, давая полную свободу действий. Настоящая их казачья жизнь начиналась в поисках землицы. А там они ничем не были связаны: никто не мог их контролировать. Казачья жизнь во время походов поэтому имела все признаки вольной.
В вероисповедном отношении также никто не препятствовал свободному исповеданию всевозможных расхождений с христианской ортодоксией, накопившихся с эпохи Крещения Руси и усилившихся за 200 лет пребывания под «татарским игом». Так продолжалось до конца XVII века, когда до староверов-несториан на окраинах складывавшегося Московского государства дошли и правительственный контроль с гнётом податей, и церковная власть с епископиями и приходами. Поэтому старая вера и множество древних обычаев стали символом той вольной жизни, которая прекратилась с появлением «москалей».
Что же конкретно отличало старую веру казаков от греческого христианства Московской митрополии? Дело в том, что это так называемое христианство во всех его ветвях ориентировано на «спасение душ» человеческих и в конечном счёте на «чаяние воскресения мертвых и жизни будущаго века», как гласит Никео-Цареградский Символ веры, принятый, согласно официальной версии истории, на Втором Вселенском Соборе в 381 г. Тогда же «вселенской» церковью был отвергнут хилиазм – вера в возможность построения тысячелетнего совершенного Царства Божия на несовершенной греховной Земле усилиями самих людей в Божьем водительстве, когда будут дружить не только отдельные люди, но и целые народы, «и перекуют мечи свои на орала, и копья свои – на серпы: не поднимет народ на народ меча, и не будут более учиться воевать» (Ис. 2:4).
Заметьте, что хилиазм был отвергнут не Христом, а церковью через три с половиной сотни лет после прихода Христа. Божий же Промысел относительно всей земной жизни людей состоял (и состоит) в единой общей конечной цели – в построении общества социальной справедливости – Царства Божия на Земле: «Ищите же прежде Царства Божия и правды Его, и это всё приложится вам» (Мф. 6:33). Этому и учил своих последователей иудейский раввин Исус, проповедовавший Слово Божие евреям в синагогах, – праведной жизни на земле в гармонии с природой и человеческим обществом, а не разрушению божественного земного устроения и собственной среды обитания в надежде на «спасение» своих душ на «том свете». Именно в этом состояла изначальная задача христианства согласно учению Исуса Христа, извращённому впоследствии Вселенскими Соборами, как это и предвидел Исус: «Долго ещё людей будут обманывать моим учением, и будут за это войны и возмущения. И будет большое беззаконие, и будет мало любви. Но когда истинное учение распространится во всех людях, тогда будет конец зла и соблазнов».(8)
Можно ли построить на земле Царство Божие? Христос говорил: «Царствие Божие внутрь вас есть» (Лк. 17: 21) и «с сего времени Царствие Божие благовествуется, и каждый усилием [воли] входит в него» (Лк. 16: 16). – Но церкви имени Христа назвали это «ересью» и дали этой «ереси» название «хилиазм» (греч.) и «милленаризм» (лат.), тем самым отвергнув учение Христа. Это не означает, что Исус вводил людей в заблуждение. Это означает, что оставленное им истинное было изолгано, сокрыто и стало недоступно народам, попавшим в сферу влияния официальной церкви.
Воплотить идею Исуса Христа о построении Царства Божия на земле попытался, как это ни парадоксально, Чингиз-хан, при построении своей всемiрной империи сделавший первые шаги в этом направлении. Объяснение этому феномену дал персидский историк XIII века Джувейни, и с ним трудно не согласиться. «Поскольку Чингисхан не был приверженцем никакой веры и не следовал никакому исповеданию, то он не проявлял нетерпимости и предпочтения одной религии другой и не превозносил одних над другими; наоборот, он почитал и чтил учёных и благочестивых людей всех религиозных толков, считая такое поведение залогом обретения Царствия Божия. И так же, как он с почтением взирал на мусульман, так миловал и христиан, и идолопоклонников».(9)
Попутно заметим, что персидский историк Рашид ад-Дин (1247–1318) обозначал народ Чингиз-хана термином «мугул», но переводчик почему-то везде превращает его в «монгол» и лишь в одном месте в скобках указывает его авторское звучание: «Эти племена монголов состоят из двух отделов: монгол[мугул]-дарлекины и монгол[мугул]-нируны».(10) А кто доказал, что народ, живший в Монголии в XIII веке, и народ, который сегодня носит название «монголы» – это один и тот же этнос? Вот, например, исследовательница Зарина Эдуардовна Джиоева доказала, что народ Чингиз-хана говорил на языке скифо-алан, и именно поэтому персу Рашид ад-Дину было поручено Газан-ханом написать уникальную историческую летопись этого народа – потому что ираноязычный перс Рашид ад-Дин прекрасно понимал язык этого народа. По этой же причине слово «монгол» на современном монгольском языке лишено какого-либо смысла. А вот слово «мугул» (мугэ – семя) на аланском языке соответствует понятию «порода».(11) Важно также отметить, что знаменитый венецианец Марко Поло (1254-1324), 17 лет состоявший на службе у хана Хубилая, для обозначения страны проживания татар (мугулов) использовал термин «Могул».(12) Поэтому, употребляя термин «мугулы» вместо «монголы», мы тем самым в дальнейшем избегаем путаницы и ассоциации европеоидных бородачей Чингиз-хана с современными монголоидными, безбородыми и монголоязычными халха-монголами.
Мугулы были внутренне, т.е. природно, весьма демократичны, и потому они блюли установленные Чингиз-ханом законы, что называется, автоматически, а не только из-за страха наказания. В XIII веке, когда они ворвались на мiровую сцену, там господствовали совершенно дикие нравы межрелигиозной, межэтнической, межгосударственной, межкультурной и прочей нетерпимости, вражды и нескончаемых кровавых войн – всех против всех по самым разным «швам различий». Установив единое законодательство в огромной империи, т.е. добившись диктата главного принципа демократии – верховенства закона, Чингиз-хан установил и второй принцип демократического сожительства в той мiровой и злобной «коммуналке» – принцип равноправия языков, верований, культур и цивилизаций. Впервые в условиях звериного средневековья!
Чингиз-хан предупреждал об опасности доверять «мiровым религиям». Он догадывался острым чутьём своим об их неискренности, а то и лживости, он видел их мгновенно звереющий фанатизм в борьбе за паству, поэтому до конца дней своих подчёркивал свою равноудалённость от этих «мiровых» глашатаев справедливости. И ныне сверхудивительно, что находятся «лидеры», причём поликонфессиональных стран, истово молящиеся в храмах – перед телекамерами. От огромной набожности или ума эта демонстрация религиозности лидера светского государства или от отсутствия оных? – это тоже интереснейший вопрос, вытекающий из концепции равноудалённости. Можно ли сим образом единять разнородное общество, расчленённое по религиям, нациям, расам, языкам, богатству, готовое вцепиться в глотку друг другу в последней или очередной смертельной схватке за свою «мову» или «веру», или иную «правду-матку»?
Чингиз-хан первым в мiре заявил главный принцип светского государства – «отделение церкви от государства». Уже с первых государств мiра религия была служанкой власти вождей-диктаторов, королей, шахов (а иногда и на первых ролях, как в Европе римский папа Урбан II инициировал крестовые походы против мусульман), добиваясь вовсе не духовных ценностей, а чисто материальных: латифундий, концессий, «злата-серебра» любыми способами, казня своих оппонентов методами, которые не снились гитлеровцам или полпотовцам.
Симпатии у народов исторически имели лишь те священники, которые подвергались как раз гонениям в лоне своих же церквей как критики-еретики. Чингиз-хан понимал это и требовал, чтобы никакая религия, свободно проповедуя догматы своим паствам, не вмешивалась в политику государственной власти. Это выдающееся в условиях тёмного средневековья творческое новшество Чингиз-хана стало ныне мiровым правилом в демократических странах. Но в целом ряде отсталых регионов, не освободившихся от религиозно-мифологической матрицы сознания, церковники по-прежнему держат в цепях страха это рабско-стадное сознание масс и властных групп. И именно в таких социумах «консолидация масс» происходит не за гуманные идеалы равноправия и демократии, а единением толп «против врагов». Там мозговая элита в лице власти и церкви периодически «единяет нацию», подбрасывая образ нового «врага».
Чингиз-хан же учил обладателей власти уважать все религии, но при этом не выказывать ни в коем случае предпочтения какой-либо из них, дабы не допустить межрелигиозного противостояния. Глубоко лживо мнение, что Чингиз-хан по языческому невежеству своему чтил всех богов подряд. Ошибочно также и широко распространённое мнение о том, что мугулы, да и сам Чингиз-хан, поклонялись Тэнгри (Небу) и всевозможным духам стихий, а часть их исповедовала бон – разновидность ламаизма.
Следующие слова Льва Николаеича Гумилёва (1912-1992) свидетельствуют об обратном: «А монгольская “чёрная вера”, служители и главы которой в тяжёлые годы были опорой Чингисхана, была хотя и не упразднена, но весьма ограничена в своих возможностях. Глава монгольской церкви, прорицатель Кокочу, попытался было влиять на государственные дела и собирать людей, переманивая их даже от царевичей. Что ж, его пригласили в ханскую ставку и там переломили хребет, после чего его сторонники “присмирели”. Ограничение “чёрной веры”, конечно, не означало, что несторианство стало или хотя бы получило шанс стать государственной религией. Но зато несториане получили доступ к государственным должностям, и, следовательно, возможность направлять политику новорождённой империи».(13)
Сбор сведений о религиях мiра в империи Менгел Олыс («Вечный Удел») служил прагматическим целям, помогая великому хану выстраивать политику по отношению к различным странам, а религиозные миссии часто совмещались с дипломатическими, разведывательными и военными задачами.(14) Так, в 1254 г. накануне Пятидесятницы состоялся диспут при дворе Менгу, в котором участвовали монах-минорит Гильом де Рубрук, популярные в Центральной Азии несториане, манихеи, буддисты и сарацины.
Убедительность аргументов Рубрука, его перевес в споре с буддистом, однако, не привели к практическим результатам: каган в итоге так и не стал христианином. По мнению странствующего монаха, для эффективности ему не хватило умения творить знамения, подобно Моисею. Однако верховный правитель мугулов не собирался стеснять себя рамками конкретного вероучения, несмотря на то, что и несториане, и мусульмане, и буддисты считали его своим приверженцем. В 1258 г. религиозные дебаты между даосами и буддистами устроил младший брат Менгу, Хубилай.(15)
Формальное предпочтение представителям одной из религий или даже личное обращение кого-то из Чингизидов не приводило к ликвидации мугульского имперского ритуала. В задачи политики мугулов входило не только подчинение территорий, но и приобретение благосклонности новых божеств. Подобно тому, как в политической сфере верховная власть кагана не упраздняла полномочия местных правителей, требуя от них лояльности, так и мугульская «чёрная вера» не предусматривала искоренения конкурентных культов, лишь приобщая их к системе общегосударственных обрядов и празднеств.(16) Религиозные споры для повелителей степной империи служили не столько богословским целям, сколько задачам реальной политики, дипломатии и разведки.
К сожалению, уже первые Чингизиды, вопреки заповедям Чингиз-хана, стали приобщаться к мiровым религиям. И в Золотой Орде отступление правящей элиты от заповедей Чингиз-хана привело к её исламизации и в конечном итоге к распаду. А ведь всё могло быть иначе.
Источники к части 2.
1. Назаренко, А. «Кодекс Гертруды» после Гертруды: судьба книги на династических перекрёстках XII в. – Polystoria. Цари, святые, мифотворцы в средневековой Европе. М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2016, с. 132-133.
2. Абуков, С.Н. Седьмая степень родства во внутридинастических браках Рюриковичей в XII веке. – Самарский научный вестник, 2016, № 4 (17), с. 98–101.
3. Литвинова А.Ф., Успенский Ф.Б. «Сватьством обуемшеся…»: дозволенное и недозволенное свойств; в княжесих браках 40–60-х годов XII в. – Древняя Русь. Вопросы медиевистики. М.: Индрик, 2013, № 2 (52), с. 27.
4. Назаренко А. Указ. соч., с. 124-126.
5. Послания митрополита Никифора. М.: Институт философии РАН, 2000, с. 99.
6. Модзелевский К. Зарождение государства в общине: князь в глазах соплеменников. – Древняя Русь и средневековая Европа: возникновение государств. Материалы конференции. М.: Ин-т всеобщей истории РАН, 2012, с. 169.
7. Путешествия в восточные страны Плано Карпини и Рубрука. М.: Географгиз, 1957, с. 29-30.
8. Толстой, Л.Н. Полное собрание сочинений. Т. 24. Произведения 1800–1884. Соединение и перевод четырёх
Евангелий. М.: Гослитиздат, 1957, с. 657.
9. Джувейни, Ата-Мелик. Чингисхан. История Завоевателя Мира. Перевод с англ. Е.Е. Харитоновой. М.: Магистр-Пресс, 2004, с. 20.
10. Рашид ад-Дин. Сборник летописей. Т. I, кн. 1. Пер. с персидского Л.А. Хетагурова. М.-Л.: АН СССР, 1952, с. 152.
11. Джиоева, З.Э. Скифо-Аланская генеалогия рода Чингис-хана. – Вопросы истории, 2019, № 7, с. 103.
12. Поло, Марко. Путешествие. Пер. со старофранц. И.П. Минаева. Улан-Удэ: Изд-во Бурятского госуниверситета, 2015, с. 56, 220.
13. Гумилёв Л.Н. Поиски вымышленного царства (Легенда о «государстве пресвитера Иоанна»). М.: Наука, 1970, с. 175.
14. Юрченко, А.Г. Элита Монгольской империи: время праздников, время казней. СПб.: Евразия, 2013, с. 288-298.
15. Россаби, М. Золотой век империи монголов. Жизнь и эпоха. Пер. С.В. Иванова. СПб.: Евразия, 2009, с. 71-80.
16. Юрченко, А.Г. Хан Узбек: между империей и исламом. Структуры повседневности. СПб., 2012, с. 27, 31.
Свидетельство о публикации №226110901823