Закат капитализма

И я когда-то был молодой. Мне в окошко светила луна.
Какая, чёрт побери, луна? Я учился когда-то в Коряжском Тракторном институте, который на радиостанции «Голос Америки» называли танковым колледжем. На вечернем факультете.
Надо сказать, была тогда такая мода. Слушать радиостанцию «Голос Америки». И я слушал. На коротких волнах. Честно сказать, ни черта интересного я там никогда не слышал, но  товарищам боялся в этом признаться. Чтоб дураком не прослыть.

Вы спрашиваете, почему на вечернем. Ну, тут всё просто. Не потому, что был я сирота, и мне кушать было нечего. Всё не так уныло. Это было в те года, когда у кур росли рога.
Ой, куда-то меня не туда занесло.... Ну да ладно...

Так вот, было так. Вот решил если кто поступать на учёбу в институт. Кто экзамены сдал, тот становился студентом. А кто потупее, и не сдал на дневной, тот ехал восвояси, дожидаться повестки в армию. А если кто потупее, но непременно хотел стать студентом, тот проходил вторую абитуриентскую стадию, то бишь, сдавал экзамены на вечерний факультет. Где конкурс был 0,9 человека на место, а потому на экзаменах немножечко сквозь пальцы на тебя смотрели. А если кто совсем тупой, и не смог сдать на вечерний, но уж очень-очень хотелось стать студентом, тот сдавал экзамены на заочный факультет. Ну, это такая форма обучения, которая была востребована в определённых кругах. Например, работал человек прорабом. А хотел работать главным инженером строительного треста. А для этого нужно было две вещи. В коммунистическую партию вступить, и иметь диплом о высшем образовании. Первое-то было довольно легко, налил членам партии по стакану, и они рекомендуют тебя в свою партию. А вот второе потруднее. В советское время дипломы на колхозном рынке не продавались. Но для таких бедолаг была заочная форма обучения. Усекли?

Ну, дело молодое, захаживал я и в общежитие тракторное. Попить портвейна с друзьями. Которые не такие тупые, как я, и сдали на дневное... И захаживал в то же самое общежитие один чувачок с заочного факультета. Я с ним портвейнов не пивал, но на морду знал. Приехал он  к нам в Коряжск он то ли с Бердичева, то ли с самого Чернобыля. Сдавши, с большими потугами, и с ещё большим упорством  третью абитуриентскую стадию, был зачислен на заочное отделение нашего славного, по выражению вражеских голосов, танкового колледжа. И поступил учеником токаря на завод сельхозмашин. Он постарше был, было это годами шестью или восемью раньше, но учился он, то ли на втором, то ли на третьем курсе. За эти семь или восемь лет он получил третий разряд токаря, и дошёл, или почти дошёл до курса научного коммунизма. Жил он на квартире у бабки Мани на улице Третья линия. Звали его Юра Дудок.

Рассказывали, что он писал в тетрадку об сорока восьми листах альтернативную рафинированную теорию научного коммунизма. Якобы, правильный марксизм. В отличие от неправильного, который преподавали простодушным студентам. Ну, графоманов в стране хватало, чего скрывать. Но чтоб вот так, поставить себя в один ряд не с Пушкиным, а с Марксом, это было редкостью. Сам я ту тетрадку не видел, но мне как-то за портвейном о ней по секрету кто-то  рассказал. Так вот, этот неприметный, в общем-то, Дудок с друзьями, запирался в комнате, и что-то там шушукались. А вот за портвейном, или за чаем, того не знаю. Склонен считать, что за портвейном. Потому что там и девица с ними частенько была.

И вот, в суровую зимнюю сессию Юра Дудок схватил, как обычно, три двойки. Но, вместо того, чтобы, как обычно делал в таких случаях, оформить академический отпуск, он бросил зачётку на пол, и заявил декану, что доценты с кандидатами преследуют его за правду. То есть, за то, что он думает не так, как они, доценты и кандидаты. Особенно, сильно различаются их взгляды на по интегральное счисление и марксизм-ленинизм. Да и на сопромат тоже. И что он этого больше терпеть не намерен. А в знак протеста пойдёт пешком в Саратов. И пошёл!

Если кто бывал на железнодорожных станциях, тот знает, что кругом стоят и висят плакаты типа «Хождение по путям запрещено!». Не знаю, как сейчас, а тогда за этим добросовестно бдили. За хождением, то бишь. Это расценивалось примерно как злостное хулиганство. Не успел Юра дойти до следующей остановочной платформы, как был задержан бдительными работниками железной дороги, и передан в надёжные руки железнодорожной милиции.
Те, ясное дело, спросили, куда же ты, доходяга направляешься. И получив странный ответ, «куда, куда, в глушь, в Саратов, в знак протеста», отправили на освидетельствование в психоневрологический диспансер. Сообщив, как предписывали милицейские инструкции, на сельхоззавод и в Тракторный институт.

На заводе, по обычаю, моментально издали приказ о лишении тринадцатой зарплаты. В вузе же, вызвали на ковёр его немногочисленных друзей. Расспросили с пристрастием, и те, услышав, что Дудка взяли менты, наложили в штаны, покаявшись, что читали треклятую тетрадку. И, едва выйдя за дверь, даже не подмывшись, наперегонки побежали каяться в Коряжскую контору КГБ.

Тем временем осмотрев Дудка врачи-психиатры поставили диагноз «симулянт», и выписали. Едва Дудок осмотрелся по сторонам, соображая, в какой стороне находится Саратов, как к нему подошли двое в пыжиковых шапках, и предложили подвезти.

У них, которые в пыжиковых шапках, тоже ведь существует пятилетний план поимки хулиганов и бандитов. А признавайся, говорят, это ты разбил станционный фонарь? - Я. А свергнуть власть тоже ты хотел? - Тоже я. В общем, дали ему семь лет колонии. И другим, которые в портки в деканате наложили, тоже дали лет по нескольку.

Ходили слухи, что сдал их гораздо раньше один будущий лауреат, по совместительству, секретный сотрудник, и тоже графоман. И они уже были под колпаком. Ещё до того, как в деканате в штаны наложили. Может, он так и было. Но не все тому верили. Как же так, один из главных советских диссидентов, и вдруг стукач!.. Тогда ещё книжек того графомана не читали, а потому не знали, что он сам в своей книжке подробно описал, как его завербовали в стукачи. Под погонялом Штиль.

Известно, в лагерях не жисть, а темень тьмущая. Один мужик по секрету рассказывал: «Кругом ужасное к нам отношение, и очень странные поползновения».  Со временем наш Дудок пообтесался, был душевно принят старожилами, лексикон тамошний усвоил. Да так хорошо, что потом в своей книжке тамошним лексиконом и шпарил, как будто с грудного возраста его знал. Хотя, может и знал...
Да, друзья! Дудок не оставил графоманство. Напротив, освободившись, настрогал новую тетрадку. Правда, Марксом уже себя не воображал, видать, отсидка на пользу пошла.

В книжке той рассказал о своих эротических фантазиях, о суровом быте лагерей. Ну и вспомнил, как учился на заочном в невыносимом Коряжске.

Оцените, как виртуозно овладел Дудок лагерным лексиконом:
«Это было узкое вытянутое помещение со скамейкой, парашей и лампочкой». 
«Вывели, раздели, тщательно ошмонали».
Далеко не каждый поймёт. Но уголовники поймут. Полагаю, очередной графоманский опус Дудка и предназначен не коммунистам, а уголовникам. Сразу видно, они ему куда милее.

Охотно делится Дудок своими эротическими мечтами:
« ...дед изнасиловал собственную шестилетнюю внучку, а в объяснение своего поступка заявил: «Как это так: всю жизнь прожить – и шестилетней не попробовать?»
...любящий папаша предлагает своему ничего не разумеющему младенцу вместо соски кое-что другое».

И щедро делится собственным опытом:
«В уголовных лагерях вместо женщины используют запряженную лошадь. Скотина привыкает и уже сама останавливается в уединенном месте, ждет».

Это, скажу вам, не рафинированный марксизм-ленинизм, который занимал Дудка в прежней жизни.
Пригодились Дудку и навыки учёбы в Тракторном институте.

«Кто бы мог подумать, что вместо женщины можно использовать… муху!  Тут, правда, требуется инженерный ум. Влюбленный забирается в ванну с водой, обрывает у своей возлюбленной крылышки, усаживает ее на торчащий из воды кончик, и несчастное насекомое ползает по этому островку, щекоча своего владыку».
Так сладострастно описывает Дудок свой лагерный досуг.
Впрочем, и из детства ему вспоминалось, в лагерях чего только не вспомнишь... Вот такое было его детство.
«Переполненные советские квартиры возбуждают в детях ранний мучительный интерес к интимной жизни взрослых. Бесквартирная молодежь превращает общежития и парки в гнезда разврата. Мальчишки бегают по ночам подсматривать из-за кустов». 

Так, в мечтах и грёзах тянулись лагерные дни. К удовлетворению Дудка, конец срока оказался столь же неизбежным, как крах капитализма. Освободившись, Дудок забыл про своё желание идти пешком в Саратов. Вместо этого он уехал в тёплую страну, где много таких же мечтателей, как он, правильных, а не каких-то там, советских коммунистов. И где все эротические мечты сбываются. Там и написал вторую в своей жизни тетрадку, подрабатывая иногда ремонтом тракторов.