Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещен и влечет установленную законодательством ответственность.
Предновогодние хлопоты
Моей жене Елене посвящается
«И чего только в этом Питере нет! — С увлечением крикнул младший, — окромя отца с матерью всё есть!»
«Окромя этого, братец ты мой, всё находится», — наставительно порешил старший.
Ф. М. Достоевский. «Преступление и наказание»
«Мрачная это была история, одна из тех мрачных и мучительных историй, которые так часто и неприметно, почти таинственно скрываются под тяжёлым петербургским небом, в тёмных, потаённых закоулках огромного города, среди взбалмошного кипения жизни, тупого эгоизма, сталкивающихся интересов, угрюмого разврата, сокровенных преступлений; среди всего этого кромешного ада бессмысленной и ненормальной жизни»
Ф.М.Достоевский «Униженные и
оскорблённые»
Мне сто раз, среди этого тумана, задавалась странная, но навязчивая грёза: «А что, как разлетится этот туман и уйдёт кверху, не уйдёт ли с ним вместе весь этот гнилой, склизлый город, подымется с туманом и исчезнет как дым, и останется прежнее финское болото, а посреди его, пожалуй, для красы, бронзовый всадник на жарко дышащем, загнанном коне?»
Ф. М. Достоевский «Подросток»
I
Декабрь пришёл с неожиданными оттепелями вперемешку с шальными снегопадами, ночными заморозками и резкими дневными потеплениями. За две недели до Нового года ночью прошёл снег, парализовавший к утру дорожные артерии мегаполиса, которые и без вмешательства погоды уже давно страдали от переизбытка транспорта.
Дорожные службы, как всегда, оказались не готовы к погодным выкрутасам: техники не хватало, дороги расчищались медленно, неизбежные пробки рассосались лишь к полудню. Посыпанные буроватым песком с солью дороги покрылись грязной жижей, скрыв коварных врагов автомобилистов ямы и колдобины. Днём снег расчищали только на остановках общественного транспорта, на дорогах его временно сгребали к обочинам. Эти грязные отвалы вывозились ночью. К ночи температура воздуха упала. Заветрило. С серых небес изредка срывалось колючее крошево.
Погодные метания, однако, никак не повлияли на предновогоднюю атмосферу. Город начал готовиться к празднику загодя, ещё в ноябре — встречать собирались год знаменательный, — последний год тысячелетия.
Проспекты украсились неисчислимыми перетяжками с мигающими композициями из разноцветных лампочек; на озябшие голые деревца накинули мигающие сотнями разноцветных огоньков новомодные неоновые паутинки, в витринах магазинов засверкали разноцветными гирляндами искусственные ёлки разного калибра; по устоявшейся традиции на пустынных питерских площадях установили и украсили новогодние ели.
Фасады зданий осветились гирляндами, призывно манила покупателя назойливая реклама со страстными обещаниями Новогодних и Рождественских скидок, прилавки магазинов ломились от товаров и продуктов. Товарное изобилие поддерживалось непрекращающимся притоком из «окна», прорубленного 300 лет назад основателем этого каменного исполина Петром Великим. Оттуда же, из этого «окна», с западным сквозняком влетело в город гладенькое обтекаемое словцо «миллениум». Оно моментально обжилось и тут же стало нещадно эксплуатироваться неугомонной торгашеской ратью.
Бесчисленное количество магазинов, универмагов, универсамов, торговых центров, рынков, кафе, баров, клубов, ресторанов, торговых павильонов на автобусных остановках, моментально среагировали и прилепили к своим фасадам и витринам это новое для восприимчивого русского уха слово, надеясь, что миллениум ознаменуется невиданным объёмом продаж. Воротилы игорного бизнеса и престижные клубы выставили у входов на расцвеченные неоном помосты автомобили, обещая в новогоднюю ночь своим посетителям щекочущий нервы розыгрыш дорогих иномарок и дивные развлекательные программы с участием наших и западных звёзд эстрады.
Город интенсивно готовился к празднику. У людей начались обычные предновогодние хлопоты чему ни погода, ни широко обсуждаемые страшилки о компьютерном конце света никак не могли помешать
1. Денисов Игорь Николаевич
У ярко освещённого торгового павильона с мигающей неоновой надписью «С Новым Годом!» Денисов остановился. Выключая зажигание, бросил взгляд на светящийся циферблат автомобильных часов, устало отмечая: «Начало второго».
На пустынном и тихом проспекте, уличные фонари тускло горели через один. Плоды вчерашнего снегопада ещё не убрали, отвалы снега бугрились у края дороги; снегоуборочная машина с включённой мигалкой работала у дворца Кшесинской, загребая его в своё чрево железными, «крабьими» лапами. Шпиль Петропавловского Собора, проткнул морозную стынь, спрятав ангела в молочной зыбкой пелене.
Осторожно перебираясь по чьим-то глубоким следам через грязный снежный вал, Денисов всё же зачерпнул снега в кроссовки. У входа в павильон он обстучал ноги и вошёл в магазин, шутливо проговорив:
— Доброй ночи и здравия кормильцам.
«Кормильцев» было двое: охранник в камуфляжной армейской куртке, молоденький, короткостриженный, со смешным чубчиком, торчащим вверх и продавщица. Паренёк сидел на табурете у входной двери с книгой. Он закрыл её, сонно глянул на посетителя, но Денисов успел прочитать название: книга в яркой глянцевой обложке называлась «Бандитский Петербург».
Читала и продавщица. Она закрыла книгу, подошла к прилавку. Денисов не мог не узнать в этом толстом томе ярко красного цвета книгу из двухтомника Маяковского, изданного в советское время. В его книжном шкафу стоял точно такой же двухтомник, купленный по талону, за сданные в приёмный пункт сорок килограммов макулатуры — была такая акция в СССР.
«Отрадное зрелище новейших времён, — отметил он. — Молоденький человечек читает не нынешних модных, скороспелых сочинителей, книжками которых сейчас завалены полки магазинов».
И тут же он вспомнил, что в его недавнее ночное посещение этого магазина, эта же девушка держала в руках томик Пастернака. И ещё ему подумалось, что читать сейчас Маяковского и Пастернака всё равно, что поминать их добрым словом.
Несколько раз ему доводилось ночью заезжать в этот круглосуточный магазинчик, когда он оказывался на Петроградской стороне, и девушка узнала его, улыбнулась приветливо.
— И вам доброй ночи от лица нашей избы-читальни. Джентльменский набор полуночного ковбоя: пачка «Примы» и «Сникерс»?
«Какая остроглазая и приметливая», — испытывая удовольствие от того, что девушка его узнала, подумал Денисов и рассмеялся.
— В точку. Что-то разыгрался аппетит.
— В таких случаях полагается сникерснуть, — обыграла девушка фразу из телевизионного «сникерсного» рекламного ролика, начатую им.
— И при этом желательно не тормозить, — улыбаясь, поставил точку в спонтанно возникшем джемсейшене Денисов. — Дороги сегодня скользкие.
Невидимая нить симпатии протянулась между юной продавщицей-книгочеей и этим немолодым уже мужчиной с удивительно чистыми голубыми глазами, в ладно сидящей на нём куртке с меховым воротником, потёртых джинсах и бейсболке, из-под которой выбивались длинные седоватые волосы.
Так иногда случается в жизни, когда незнакомые люди, только глянув друг другу в глаза, перекинувшись парой стандартных фраз, сближаются и притягиваются невидимыми нитями. И при этом для них вовсе не обязательно дальнейшее развитие отношений — всё вполне может оставаться в одних и тех же пределах, ограничиваясь парой стандартных приветливых слов, улыбкой, взглядом, кивком головы. Но глаза этих людей непременно оживают при встрече, в них, утомлённых рутиной ежедневных обычных дел, от простого приветливого кивка головой проявляется внезапный живой блеск. Такие встречи имеют для них какое-то необъяснимое значение и нужность, и ни помеха этим невидимым отношениям ни возраст, ни цвет кожи, ни одежда, ни социальный статус.
Когда-то в далёком и безмятежном ленинградском детстве, родители послали Денисова за хлебом, шёл ему тогда десятый год. В магазине была толчея и длиннющая очередь в одну кассу, которая обслуживала все отделы. Покупатели почему-то были сильно раздражены и необычайно шумливы, его бесцеремонно затёрли в очереди, на растерявшегося мальчика никто не обращал внимания. Кассирша, молодая красивая женщина, неожиданно привстав со своего «капитанского мостика», оглядела торговый зал и их глаза встретились. Она улыбнулась, а он, покраснев, ответил ей растерянной улыбкой.
— Деточка, что же ты там стоишь на задворках, как казанская сирота? — сказала она нарочито громко. — Ну-ка, проходи-ка к окошку. У нас тут сегодня народ собрался страшно культурный, но, кажется, слегка близорукий. Проходи, проходи вперёд, малыш, затёрли, понимаешь, килечку балтийскую.
Шумливая очередь притихла. Головы повернулись к стушевавшемуся Денисову, люди невольно разулыбались, а какой-то мужчина в спецовке, от которого пахло бензином, подтолкнул его, грубовато брякнув:
—Давай, пацан, топай к кассе. Подфартило тебе сегодня на хороших людей.
Много лет ходил Денисов в этот магазин мальчиком, подростком, студентом, женатым мужчиной с седеющими висками. На его глазах, кассирша из молодой женщины превратилась в зрелую даму, после в сухонькую, аккуратненькую, следящую за своим обликом старушку, похожую на добрую фею. И всегда они улыбались друг другу, будто какая-то тайна была между ними, и сердце Денисова щемило, когда он видел, как угасает это прекрасное лицо, как неумолимое и жестокое время забирает его молодость и красоту.
Однажды летом, вернувшись домой с юга после трёхнедельного отпуска, он зашёл в магазин и не увидел её на своём рабочем месте, вместо неё за кассой сидела молодая и бойкая девушка. Не появилась она и в последующие дни. Он поинтересовался у уборщицы, которая работала в этом магазине ещё с тех пор, когда он был старшеклассником, о причинах отсутствия кассира, и та, вытерев платком выступившие слёзы, сказала, что Вера Петровна две недели назад умерла.
Он продолжал ходить в этот магазин, в котором всё для него теперь стало будничным, обыкновенным, но каждый раз подходя к кассе, он видел эту женщину, остро ощущая, что она, ушедшая навсегда из этого мира, была частицей и его жизни — жизни, оставшейся в прошлом, исчезнувшей безвозвратно. И горестный голос в его голове каждый раз тихо говорил горькие, но неизбежные слова: «Царствие вам Небесное, дорогой человек…».
— — —
Девушка положила на прилавок «Сникерс» и сигареты.
— Спасибо. Спокойной вам смены, — улыбнулся Денисов.
— Вот это точно нам бы не помешало. Отморозки активизировались перед праздниками. Заезжайте ещё. А если без шуток, то погода сегодня, в самом деле, нелётная. Люди весь день падали, машины бились, так что осторожней и удачи вам на дорогах, — сказала девушка.
Денисов пошёл к выходу. Тяжёлую дверь за собой он прикрыл осторожно, чтобы не разбудить охранника. Книга лежала у него на коленях, голову он безвольно уронил на грудь.
«Совсем ещё дети, — думал он, идя к машине, — не спят ночами, улучшая благосостояние хозяина этого магазина, скорей всего, представителя какой-нибудь южной суверенной республики и наверняка владельца не одной такой торговой точки. Страна заступила на вахту в двадцатичетырёхчасовое рабство, — торговля не терпит простоев! Вместо того, что бы ночью спать, массы людей вкалывают на лавочника, чужого дядю, а дядя этот вывозит капиталы к себе на родину, выплачивая продавцам им же назначенную зарплату, которую он может уменьшить, задержать или даже выгнать работника, не заплатив ему положенное. Чиновничьей сволочи, «крапивному семени», как назвал их Мельников-Печерский, пасущейся у таких хлебных мест, он, конечно же, «отстёгивает» положенную мзду. Вся эта предательская властная братия — та же торгашня, только торгует она законами и своим нетрудовым доходам находит достойное применение. У большинства из них, конечно же, имеется свой бизнес, а рычагов для выкачивания денег у них много, и при этом их «неподкупность» всё время дорожает. А наёмные работники таких вот магазинчиков отнесут свои жалкие, так называемые зарплаты, в другие магазины, истратят их на самые необходимые вещи. На их деньги не то, что бизнес открыть — выжить бы. А как нам красочно расписывали гайдаровские кидалы будущую эру равных возможностей! Какими обольщали золотыми посулами! Слова серебряны, посулы золотые, а впереди — Божья воля! Лучше не сказать».
Он опять зачерпнул в обувь снега, перешагивая через завал. Просевшее сиденье жалобно под ним скрипнуло, спинка сиденья неестественно сильно отклонилась назад. Попытка отрегулировать положение спинки, придать ей стойкое вертикальное положение ничего не дала: она, поскрипывая, упрямо уходила своей левой частью назад.
«Так долго не проездишь, кресло может и на пассажира завалиться. Это пора исправить. Скорей всего нужны будут сварочные работы», — с досадой прошептал он и включил передачу.
Звякнув разболтанной крестовиной, машина тронулась по разбитой улице, переползая и покачиваясь, как утка, через трамвайные пути. Лихой водитель на прогнившем «Москвиче» с ревущим глушителем обогнал его. Не уступив дорогу автобусу, заверещав тормозами, он повернул налево к Троицкому мосту. «Камикадзе», — покачал головой Денисов.
На обочине перед Троицким мостом неожиданно возникли две девушки в ярких оранжевых куртках, они отчаянно махали руками. Денисов сбросил скорость до минимума, чтобы не обрызгать их грязным снегом, плавно остановился рядом с ними, перегнувшись, открыл правую дверь. Одна из девушек просунула голову в салон.
— Домой. Вы поедешь? — спросила она
Рассмотрев девушку, он рассмеялся.
— Если вам на родину, то у меня, девушка, нет загранпаспорта, да и бензина не хватит. А вам куда, собственно?
Девушка повернулась к подруге, что-то спросила у неё на звонком быстром языке, та что-то быстро залопотала в ответ. Слова прозвенели, как монеты, ссыпаемые в пустую кружку. Выслушав звонкую тираду подруги, девушка сказала:
— Там человек на лошадь. Там дом… близка, близка.
— К Медному Всаднику?
— Нет, нет! Большой человек на лошадь, не Медный садник.
— Девушка, знаете, сколько в моём городе «больших людей» на больших лошадях? — Денисов опять невольно рассмеялся. — Вот вам на выбор ближайшие места с серьёзными мужчинами на лошадях: Мраморный дворец, Исаакиевская площадь, Инженерный замок. Выбирайте.
Хлопнув растерянно ресницами, девушка вдруг радостно выпалила:
— «Аврора»! Там «Аврора» есть!
— «Аврора»? Так, так, так, горячее, — удивлённо поднял брови Денисов. — Но рядом с крейсером вроде нет пока никаких конных скульптур.
— «Аврора»! — повторила девушка быстро. — Там близка дом.
— «Аврора» — так «Аврора», — покачал головой Денисов. — Садитесь, это совсем рядом. Проедем к легендарному крейсеру, выстрел которого услышали не только угнетённые народы царской России, но и народы всего земного шара, может даже вселенной. Уже отрадно, что ориентир у вас «человек на лошади», а не львы у входа. Тут бы нам пришлось поплутать, этот зверь особливо уважаем в нашем городе.
Девушки уселись в машину. Та, что говорила по-русски села впереди. Денисов глянул в зеркало заднего вида: пустынный Каменоостровский проспект дружелюбно перемаргивался жёлтыми светофорами, и он, нарушив правила, повернул налево на Петровскую набережную. Красочная реклама у трапа трёхмачтовой каравеллы-ресторана, пришвартованной к набережной, предлагала встретить с комфортом новогоднюю ночь, у причала ждали клиентов таксисты.
— Что ж вы в такую погоду ночью, гуляете по незнакомому городу? Вы на время-то давно смотрели? — спросил Денисов, постучав пальцем по автомобильным часам.
— Ресторан. Свадьба, — сделав ударение на последней «а», поняла его и ответила девушка.
— Свадьба? Свадьба — это хорошо…
— Карошо, свадьба, — согласилась девушка, кивая головой.
— Нужно было хотя бы записать трудный русский адрес, г-мм, с человеком на лошади. Вы из Китая?
— Ханой. Мы из Ханой, — ответила девушка и радостно воскликнула, махнув рукой.— Вот «Аврора»! Теперь мост, там мост!
— Мост вижу, «Аврору» тоже, мужик на коне по всему прячется в трюме, — хмыкнул Денисов.
Он въехал на Сампсониевский мост и тут девушки затараторили одновременно и радостно на родном языке, а девушка на переднем сиденье вскрикнула:
— Вот! Человек на лошадь!
Денисов недоумевающе повертел головой, и тут до него дошло: весь торец высотки, стоящей за мостом, занимал отлично подсвеченный здоровенный рекламный плакат, на котором мужественный ковбой в джинсах усмирял бунтующего коня — это была реклама сигарет «Мальборо». Справа, на торце здания гостиницы, сиял ещё один плакат: холёный молодец в кожаном пиджаке предлагал насладиться «Мартини».
«Символы миллениума — «Мальборо» и «Мартини»», — чуть не расхохотался Денисов и ему тут же вспомнился весёлый советский фильм «Джентльмены удачи», и тот замечательный эпизод в нём, в котором герои фильма разыскивают в Москве нужное место, оказавшееся памятником Лермонтову по ориентиру «…там мужик в пиджаке, а рядом дерево».
— Д-а-а, — протянул он, — а ведь и, правда, человек на коне. Большой американский мужик на большом американском коне. Теперь-то куда?
— Налева, налева, — дуэтом пропели дуэтом.
— Налево у нас будет маленькая улица Астраханская, дорогие вы мои, — поворачивая в проулок, — сказал Денисов.
— Астарханьскайя, Астарханьскайя, — эхом отозвались девушки, а сидевшая впереди, добавила, — здесь, здесь.
Денисов остановился у старого неопрятного дома с тёмными подъездами. Девушка на переднем сиденье протянула ему сторублёвку.
— Это много будет, на рубль всего проехали, дорогие гости города.
— Нет многа. Спасиба, спасиба, карашо, — ответила девушка, повторив, улыбаясь, — спасиба, спасиба.
— Что ж, и вам спасибо. Ну, надо же! Человек на лошади, — не сдержался и рассмеялся Денисов.
Кладя деньги за солнцезащитный козырёк, улыбаясь, он наблюдал, как его пассажирки смеясь чему-то, резво бежали к подъезду. «Человек на лошади», — рассмеялся он опять, трогаясь.
Он решил ехать домой, но не поехал по пустынной набережной, которую только что пересёк, хотя по ней можно было, никуда не сворачивая в это время суток, с ветерком домчать до дома, а поехал к центру города, в надежде подхватить попутного пассажира: там шансов на это было больше.
Любуясь ярко освещённым Михайловским замком, он переехал Пантелеймоновский мост, свернул на Фонтанку и увидел двух мужчин, один из них голосовал. Он остановился.
Мужчины, один безусый, другой — усатый, оба в дорогих дублёнках и одинаковых ондатровых шапках, были удивительно похожи, явное родство выпирало из них. Безусый, открыв дверь машины, с заметным кавказским акцентом спросил:
— Шеф, отвезёшь человека в Московский район?
— Человека я всегда отвезу с удовольствием, но Московский район большой, — сказал Денисов, — куда именно?
—На улицу Ленсовета.
— А точнее?
— Ближе к «Звёздной». Да вы не бойтесь, мы нормальные люди. За двести рублей ничего будет?
Денисов не ответил. Он бросил взгляд на часы, думая о том, что вернётся домой, если сейчас возьмёт пассажира, уже после двух часов ночи. Безусый приняв его раздумье за колебание, быстро проговорил:
— Двести пятьдесят…
И за двести рублей было вполне «ничего» — Денисов приглашающе кивнул.
— А я и не боюсь. Поехали.
Безусый полез в карман.
— Очень прошу, шеф, до подъезда только. До подъезда довезёте человека? Хорошо, да? Это брат мой старший, он в гости приехал, понимаете? Очень прошу вас, до подъезда довезите, — просительно проговорил он, протягивая деньги.
— Конечно, довезу. Какие проблемы? — пожал плечами Денисов.
—Только никого не берите больше. Очень прошу, хорошо?
— Это я вам точно могу гарантировать.
— Один секунд, — извиняюще произнёс безусый.
Прикрыв дверь машины, он обнял усатого. Некоторое время они так стояли, обнявшись, похлопывая друг друга по спине. Затем, стали жать руки, громко говоря по-азербайджански. Денисов хорошо отличал этот язык от других кавказских языков: первые полгода армейской службы ему довелось провести на окраине Баку в посёлке Патамдар.
Когда казалось, что братья уже закончили прощаться, младший вдруг схватил старшего за руку и опять принялся что-то ему горячо говорить с просительным и укоризненным видом, периодически показывая рукой на дом, напротив которого они стояли.
Усатый, мягко улыбаясь, отрицательно качал головой, иногда отвечал, несколько раз произнеся громко слово «аэропорт». Наконец они ещё раз обнялись. Кряхтя, усатый уселся в машину, сказав: «Здравствуй, дорогой».
Но на этом затянувшееся прощание, увы, не закончилось. Провожающий брат открыл дверь, просунул голову в салон. Он так долго и укоризненно что-то говорил, что старший брат не выдержал и с шутливой строгостью ответил ему на русском:
— Слушай, брат, хватит, да? Что ты меня, как девушку провожаешь! Человека тоже задерживаешь. Всё, Сулейман, всё! Иди спать, аривидерчи, чао, бамбино, сорри! Доеду — сразу тебе позвоню.
Но и это не подействовало. Беспокойный младший брат, обратился к Денисову с жалостливо-просительным выражением лица:
— Друг, очень тебя прошу, довези до подъезда. Это брат мой старший, понимаешь, да? Очень, тебя, прошу.
— Сулик, там перекопали, ты же знаешь. Ещё скажи, чтобы меня человек на четвёртый этаж довёз, — расхохотался усатый.
— Тогда близко пусть остановит от подъезда, — не унялся младший брат.
— Хорошо, хорошо, но давайте всё-таки уже поедем, — сказал Денисов, — время поджимает.
— А знаешь, что, Тельман, — сказал вдруг младший, — я с тобой поеду! А назад меня водитель привезёт. Шеф, назад привезёшь, да? Я ещё заплачу…
— Иди домой, Сулик, — расхохотался усач, шутливо вытолкал брата и закрыл дверь машины. Говорил он почти без акцента.
Поглядывая в зеркало заднего вида, Денисов тронулся. Младший брат стоял и смотрел вслед удаляющемуся автомобилю.
— Вы извините нас, пожалуйста, — повернулся к нему пассажир, — мы немного выпили. Это брат мой младший (Денисов едва сдержал смех, чуть не сказав, что он это уже понял), он в Питере давно живёт, а я сейчас в Минске. Мы родом из Ленкорани. Знаете, нет? От нас до Ирана всего сорок километров. Красивое место — субтропики, мандарины, фейхоа, инжир, море, рыба. Помидоры, знаете какие у нас? Лучшие в мире! Последнее время редко с братом видимся, жизнь такая быстрая пошла. («Что быстрая, то — быстрая», — внутренне согласился с пассажиром Денисов). Времени встречаться, совсем нет. Вот встретились... знаете, у нас родственные отношения очень сильные. Брат такой стол открыл, — пассажир первый раз нарушил лексику русского языка, сказав не «накрыл стол», а «открыл». Я утром в Минск улетаю, он меня уговаривал остаться у него, а я у среднего брата остановился на Ленсовета, от его дома до аэропорта близко. Самолёт рано улетает, надо поспать немного. В Минске прямо с аэропорта поеду на работу. У вас можно курить?
«Если сейчас закурю, то это будет четырнадцатая сигарета за день. Почти полтора часа уже не курил. Вот, надо же! По Павловской теории рефлексов, пассажир напомнил мне о сигаретах и сразу дико курить захотелось! Нет, потерплю, пожалуй», — решил Денисов.
Уже месяца два он пытался бросить курить по методике уменьшения количества выкуренных сигарет за день. Нынешняя его норма была десять сигарет, но он её периодически жестоко нарушал.
— Курите, курите, — кивнул он головой, — я сам курящий.
Пассажир достал пачку «Парламента».
— Форточку немного открою?
— Будьте, как дома, — Денисов вставил в магнитофон кассету. Джордж Бенсон рассыпав по струнам гитары изящнейшую каденцию в унисон со своим необыкновенным фальцетом, запел свою «коронку» — «This Masquerade».
Пассажир аккуратно стряхнул пепел в пепельницу. Сигаретный дымок, приятно щекотал вздрогнувшие ноздри Денисова, желание закурить стало невыносимым. Тяжело вздохнув, он ругнув себя: «Слабак», достал из пачки, лежащей в боксе под магнитофоном сигарету. Пассажир услужливо щёлкнул зажигалкой, пропиликавшей первые такты из диксиленда «Когда святые маршируют». Денисов прикурил и с наслаждением затянулся, кивком головы поблагодарив его.
— Я богатый. У меня ещё два брата есть, самые младшие. Один в Москве, другой дома в Ленкорани отцу помогает, дай Бог ему здоровья. У нас в Азербайджане с работой сейчас не очень. В Баку ещё, куда не шло, а в районах плохо. Выживают, кто как может. У моего отца дом, огород, сад, корова, куры, козы. Младшему брату работы хватает. Мы, конечно, с братьями, тоже им помогаем. Родители у нас святое, знаете — говорил его пассажир, периодически поворачиваясь к нему.
Денисов курил, слушал пассажира, поглядывая на него, зная по опыту, что говорливость, вызванная горячительными напитками, теплом в машине и мягким креслом, иногда вполне может закончиться крепким сном, из которого вывести заснувшего иногда бывает довольно затруднительно. Но пассажир вёл себя вполне адекватно, хотя и распространял по салону винные пары; пепел он стряхивал точно в пепельницу, не фамильярничал, не «тыкал» и не важничал.
Денисову не раз доводилось возить людей в разной степени подпития, с разными «бзиками» и видами поведения. Встречались хамы и молчуны, надоедливые болтуны, лезшие с глупыми разговорами, не редкостью были надменные брюзжащие снобы, выказывающие полное презрение к водителю, всем недовольные; не обходилось без пьяненьких весельчаков, утомлявшие россказнями, бестактными анекдотами, нередко случались и сразу «отрубающиеся» пассажиры. Таких приходилось будить и порой довольно бесцеремонно. Случались пассажиры, которые после пробуждения, начинали утверждать, что они уже расплатились. Худшими из пьяненьких пассажиров Денисов считал «политиканов» — эти могли утомить похлеще пьяных женщин и весельчаков со скабрёзными анекдотами.
Невский был пустынен, у клубов на приколе выстроились такси. У дверей отеля отдыхал длиннющий белоснежный лимузин с его логотипом на кузове, ожидающий именитых гостей этого роскошного храма комфорта.
Пассажир раздражённо кивнул головой в сторону отеля.
— Видите, как богато жить стали? Казино, клубы, иномарки, бары, рестораны, супермаркеты. Всё есть, одного только нет…
Он аккуратно затушил сигарету, помолчал. Глядя печально в окно, продолжил скомкано и торопливо:
— Может, я старый стал, да? Не знаю. Всё, как-то не так... не так, понимаете? Только дети радуют и жалко их, знаете. Что дальше у них в жизни будет? Они теперь какие-то не такие. Мы, знаете, другие были. Взрослых уважали, слушали их, не спорили, хлеб на землю не кидали. Теперь дети чересчур свободные. Может хорошо, а может и не очень. Если у ребёнка телевизор папа, что хорошего из ребёнка выйдет, да? Молодым хорошо. Смеются. А что молодым не смеяться, да? Молодые всегда смеются. Они ещё не знают, что жизнь быстрая, думают, что всегда молодыми будут. По улице идёшь — люди мало улыбаются. Ладно, бедные люди, да? У них голова всегда болит: детей накормить, за квартиру заплатить, ботинки починить, когда улыбаться? Я в торговле кручусь, не с бедными людьми общаюсь, они тоже редко улыбаются. Всё у них есть: дома, квартиры, машины, деньги, за границу отдыхать ездят. Они тоже не радуются. Это цифры, понимаете, цифры! В голове у них, знаете, цифры крутятся, стучат, жить нормально не дают! Понимаете? Честное слово, мне иногда кажется, что я слышу, как у человека в голове калькулятор стучит! Вы брата моего видели, да? Он меня провожал. Я пять дней здесь был, хороший товар ему из Белоруссии поставил, сам не бедно живу, не миллионер, могу и больше зарабатывать. Не хочу. Голова будет болеть, спать плохо буду. Семья не голодает, у нас всё есть, а туда (он поднял глаза вверх), сами знаете, ничего с собой не заберёшь. Я пять дней с братом общался, а он всё думает, думает, думает, если даже улыбается — глаза невесёлые, не живые, понимаете? Я ему анекдот хороший — он смеётся. Э-э-э, не так смеётся, я вижу, да! Нет, не так. Он вид делает, что ему смешно, а сам в это время другое думает: у него в голове калькулятор щелкает, мешает смеяться нормально!
Всё-таки пассажира немного развезло. Говорить он стал немного сумбурно, в его вполне приличной русской речи проявлялись заметные оттенки азербайджанского говора, он делал паузы, жестикулировал.
Поворачивая из крайнего правого ряда на Лиговский проспект, Денисову не удалось уйти влево: его нахально подрезал «Фольксваген», шедший слева от него. Он резво «нырнул» вправо и остановился у тротуара, рядом с голосовавшим мужчиной с чемоданом в руке.
— Вай! Что он делает, ишак?! — вскрикнул пассажир.
— Борьба за выживание. Конкуренция. Деньги сильно нужны человеку. Решил меня опередить, боялся, что я заберу потенциального клиента, — ответил Денисов.
Ему пришлось резко затормозить и остановиться, чтобы ни ткнуться в задний бампер нахального «Фольксвагена». Но и подать немного назад, чтобы продолжить движение не удалось: сзади его машину поджал старенький «Москвич», ставший в очередь за клиентом.
К машине Денисова быстро подошла женщина в стёганом пальто и в нелепой высокой лисьей шапке. Она нагнулась к приоткрытому окошку, простужено спросив у его пассажира:
— Комната нужна?
Недоумевающе посмотрев на неё, тот повернулся к Денисову.
— Она, что хочет?
Женщина сообразив, что обратилась не по адресу отошла от машины к троице таких же, как она, немолодых, неброско одетых женщин. Водитель «Фольксвагена», не сговорившись с клиентом, обиженно стартовал, взревев дырявым глушителем.
— Она, что хотела? — переспросил пассажир.
Выкручивая руль влево, Денисов бросил:
— Квартиру или комнату сдать, может ещё чего.
Ему опять захотелось курить, но он пересилил себя. В шее возникла пульсирующая боль. Он повертел головой, думая, что после того, как он подвёз девушек вьетнамок, нужно было ехать домой, усталость уже тогда давала о себе знать.
Поёрзав в кресле, пассажир огорчённо покачал головой.
— Вот видите, эта женщина тоже не спит, ей деньги нужны. Деньги, деньги, деньги — шайтан их придумал. Может, у неё ребёнок больной или муж инвалид, да? А вы? Между прочим, не молодой уже человек тоже не спите, халтурите ночью, да? Магазины тоже работают, продавцы не спят, таксисты не спят, охранники не спят — это жизнь? Когда человеку смеяться? Я про брата говорил вам. Спросил его: если всё, что у тебя есть в деньги перевести, ну, всё, понимаете, квартиру, хорошая квартира, не халам-балам — на Фонтанке, машины — у него две легковые, ещё «Газель», три продуктовые точки в городе, склад есть для опта. Сколько у тебя, спрашиваю, налички выйдет? Клянусь, честное слово, так слышно стало, как у него в голове калькулятор сильно, сильно стал стучать! Так сильно стучал! (Денисов невольно улыбнулся). Сумму очень приличную назвал. Э-э-э, не приличную — отличную! Чего не радуешься тогда, говорю ему? Ты, когда в Ленинград первый раз приехал, у тебя два чемодана гвоздик на продажу было, зато ты песни каждый день пел и смеялся от души. Э-э-э, говорит, брат, что это вспоминать — прошло это уже, теперь другое.
«Какая польза человеку, если он приобретёт весь мир, а душе своей навредит?» — прозвучала в голове Денисова фраза из Евангелия.
Пассажир опять закурил. Он сидел нахохлившись и хмурился. Денисов моргнул фарами медленно бредущему через проспект худому, легко одетому мужчине без головного убора, с длинными до плеч волнистыми седыми волосами, припорошёнными снегом, но тот не прибавил шага. Что-то, пришёптывая, нелепо размахивая руками, он резко остановился на середине проспекта, после двинулся к трамвайным путям. Денисов притормозил и объехал его справа, думая, что Родион Раскольников — вот так же руками размахивал, бродя по улицам Петербурга.
— Пьяный, да? Этот тоже, что думает, куда идёт? Зачем не спит? По улицам ходит ночью, зачем? — экспрессивно воскликнул пассажир. — Почему не спят, по городу ночью ходят? Полгорода не спит. Которые ночью работают — это ясно, другие так просто ходят. Ходят, как знаете, когда человек больной — у него болит, он спать не может, ходит, ходит, ходит. Все ходят, ходят, бегают. Эй, друг, перекур сделай, да! Подумай, зачем бегаешь. Аллах с неба смотрит, расстраивается: что это за Олимпийские игры?! Туда бегут, сюда… бегал, бегал, потом устал бегать и умер. Всё! Конец фильма. Зачем бегал? Город… это... как сказать правильно... жадный он, да? Сам не спит и других гоняет. Гоняет, гоняет людей, думать не даёт, на небо не даёт смотреть, все бегут в асфальт смотрят. А под асфальтом что? Канализация! Канализация, брат, понимаешь? Я иногда так думаю, что в деревне людям лучше, чем в городе. Там жизнь труднее, зато вкуснее. В супермаркет за молоком не ходят, да? Корова молоко даёт. Зелень, фрукты, овощи свои, хлеб, масло сами делают. Всё без химии, да? Долго жить будешь. Там человек весь день работает, устаёт, и спать рано ложится. Ночью ему по улице ходить не надо. Он, что лунатик? Утром рано уже хлеб печь надо, корову доить, дрова, воду принести. Клянусь Аллахом, ещё год, другой — уеду в деревню жить! — с огорчённым лицом заключил он и замолчал.
«Вот, пожалуйста, человек другой культуры, языка и религии, а его размышления будут близки и понятны многим людям, понятны они и мне. Который раз я возвращаюсь к мысли, что человек не одинок в мире в своих размышлениях и мироощущении. У Толстого в «Войне и мире» есть яркий эпизод, когда встречаются француз маршал Даву и пленённый Пьер Безухов. Толстой пишет, что они смотрели они друг на друга всего несколько секунд, но между ними неожиданно установились человеческие отношении без отношения к войне, пленению и суду. Они оба в эту минуту смутно прочувствовали множество вещей, понимая, что они дети человечества, братья. И мой пассажир, говоря о беге по кругу, круглосуточном тщетном, суетном и бессмысленном бдение горожан, о пытке неутихающим стуком клавиш калькулятора, абсолютно прав. И так многие думают. Люди всё видят и вообщем-то понимают, то общее, негативное, демоническое, что происходит вокруг них. Не все высказаться могут ясно, но на подсознательном уровне чувствуют пустоту, бессодержательность разладных времён. Заглянуть чуть-чуть вперёд, массе, конечно, не дано, а бег по кругу под аккомпанемент калькулятора, не даёт возможности, как выразился мой пассажир «на небо посмотреть». Гнетущая, чёрная, неосознанная мысль о тщете этого бега запрятана в тёмных чуланах, завалена хламом забот, праздного существования, глупых идей, навязчивых фобий, кривых и вредных представлений. Она иногда проявляется, создавая неприятное тоскливое и подавленное состояние духа и страх. Это неприятно и большинство старается быстрее загнать её опять в чулан», — думалось Денисову и вдруг, как в магнитофонной записи в его голове прокрутился родной голос покойного отца, который часто наставлял его, говоря:
«Никогда не считай простых людей за туземцев, которым нужно что-то объяснять жестами. Говори на родном, близком тебе языке, так, как ты говоришь всегда. Выражай мысли своими словами, без иностранных терминов, не бойся, что тебя не поймут. Тебя поймут — русский язык красочный, богат оттенками, мелизмами. Иностранцы, приезжавшие в Россию в 18-м веке, поражались тому, что простые неграмотные люди, понимали их очень быстро. Не пытайся придумывать какие-то облегчённые формы в разговоре, так можно запутаться. Когда говорят о насущном и близком сердцам людей, народы всегда понимают друг друга, люди не одиноки в мире, их многое связывает».
— Недавно я читал в газете про одну девушку из благополучной Америки, выросшую в золотой колыбельке у родителей миллионеров, — заговорил Денисов, внутренне улыбнувшись дорогому воспоминанию об отце. — У неё было всё, о чём только могут мечтать люди. И вот она решила провести свои каникулы в Африке. Приехала в Эфиопию или в Сомали, не помню точно, и там увидела деточек-скелетиков, которых их истощённые чёрные матери кормят грудью-пустышкой, похожей на высохшую чёрную лепёшку. Что-то щёлкнуло в головке американочки, и её срочно пришлось везти обратно в Штаты, но не домой, а прямиком в психиатрическую клинику:— не выдержала увиденного ужаса тонкая мозговая оболочка бедной девочки. Она будто оказалась в реальном фильме-ужасов. Девчонка думала до этого, что народ — это разносчик пиццы, улыбчивый почтальон, официанты, добрые исполнительные слуги в их особняке. Вот и тот длинноволосый человек, которого мы только что видели… кто знает, что с ним произошло. С человеком всякое может произойти, когда его представления об окружающем его мире неожиданно резко перевернутся, и он из цветного неожиданно станет миром чёрно-белым. Возможно и у этого человека сработало реле под воздействием неких жутких картинок, потрясших его сущность. Вы, вот, ведь заметили, как люди и мир изменились под воздействием проклятого «калькулятора». Когда жизнь страны неожиданно резко изменилась, людей ушедших в себя или потерявших ориентиры, заблудившихся во времени, заметно прибавилось. Всем пришлось проходить через нежданные испытания, болезненную ломку, а не все к этому оказались готовы, после относительно спокойного бытия в их уничтоженной стране СССР. Переворот — слово говорящее, не правда ли?! Только так можно назвать то, что у нас произошло. Переворот во всём — кавардак в головах, человек не успевает ухватить всего, всё так быстро меняется, рушатся мечты, планы, судьбы. А люди устали безмерно от бесконечных изменений жизни, а сколько их случилось в стране за вообщем-то короткий исторический срок! Лес рубят, а щепки, как всегда, в людей летят. Вы недавно сказали, что вам кажется, что время убыстрилось. И я с вами согласен, есть ощущение, есть, что оно заспешило. Но, наверное, это мы чувствуем с вами, люди пожившие. Молодёжь, конечно же, воспринимает всё проще и легче. Хотя у многих и «крышу» реально сносит, как сейчас стали говорить. А у людей вопросы, вопросы, вопросы: как жить, как не потерять себя, как остаться человеком, куда идти? Решений много, но какое выбрать — задача трудная, каверзная, мучительная. К сожалению и с горечью я должен сказать, что нашим новым властителям не грозит такой нервный срыв, как той бедной девочке из благополучной Америки. В их каменных головах, реле, которое заведует тонкими вещами, давно перегорело, перегорело от вечной калькуляции, как верно вы подметили, а на людей им глубоко плевать. Людей потерянных, обманутых, изломанных, болезненно воспринимающих новую явь, сейчас много, а в Петербурге, наверно, больше где-либо, сам город наш такой… с тонкой мозговой оболочкой.
Денисов замолчал, не сказал вслух, но подумал, что и Раскольниковы бродят с топором под курткой, и Мармеладовы с Шатовыми, и Мышкины со Свидригайловыми, Каракозовы с Желябовыми, и Смердяковы с Верховенскими.
Проехали Московские Ворота. Проспект, густо увешанный гирляндами из разноцветных меняющих цвет лампочек, был пустынен. Под фонарным столбом голосовала женщина в коротковатом красном пальто и белых ботфортах
— Возьмём её, я скоро выйду, а вы ещё заработаете, да? Вам это не помешает, — сказал пассажир, но Денисов не остановился.
— Ваш брат не рекомендовал. Да ей это и не нужно, она, так сказать, тоже работает. В ночную смену вышла.
— Где работает? — удивлённо посмотрел на него пассажир.
— Здесь на асфальте. Совершеннолетняя проститутка.
— Ай, Аллах, ты, что говоришь?! — взлетели вверх брови пассажира.
От волнения он перешёл на «ты»
— Шутишь, да? Солидная женщина, не похожа на… таких. Не может быть!
— Почему же не может быть? Я вовсе не шучу. Солидная индивидуалка, ночная бабочка, с обсыпавшейся пыльцой, его величество калькулятор щёлкает всюду. Щёлкает он и у неё.
— Вай, мама! Иншаалла, — мир перевернулся, — расстроенный азербайджанец, хлопнул себя по лбу.
Когда Денисов только начал «таксовать» и не имел ещё опыта в извозном деле, эта самая немолодая женщина, в этом же красном пальто как-то остановила его в конце Лиговского проспекта. Предполагая, что это очередной пассажир, он остановился. Сев на переднее сиденье, она повернулась к нему, «обворожительно» улыбнувшись: «Отдохнуть не желаете»? Несколько мгновений он ошарашенно «расшифровывал» слова пассажирки, а когда до него дошёл смысл её предложения, остановил машину. Кинув ему: «Удачи на дорогах», она вышла из машины и заняла позицию под очередным фонарным столбом. Позже он часто видел её в разных местах города, по всему, несмотря на возраст на неё имелся спрос, поскольку она не сходила с тропы сомнительных утех.
— Что за работа такая? — нервно передёрнулся пассажир. — Плохо, когда такая работа! Харам! Это грех по-нашему. Она же женщина, да? Мать, да? И она тоже ночью не спит — работает. Работает она! Тоже, понимаешь, работу себе нашла. Вы хорошо говорили, что мир поменялся, и люди не знают, как теперь жить. Это я понимаю. Так всегда было: королям, падишахам с визирями, президентам и министрам на людей всегда наплевать. Э-э-э, так всегда было, просто мы теперь на своей шкуре сами всё чувствуем, мы же раньше в спокойной стране жили, ночью спали, днём работали. Что получается, когда порядка нет? Бардак, да? Вы хорошо, друг, говорили, я думаю, что вы писатель или художник, да?
— В настоящее время водитель. Бомбила, — рассмеялся Денисов.
— Это я понимаю, понимаю, понимаю, — закивал головой пассажир, — это халтура, я понимаю. Я сам халтурил на машине, когда деньги сильно нужны были. Но вы же в жизни другим занимались раньше, да?
Денисов промолчал.
— Понимаю, понимаю, дорогой, неприятно об этом говорить. Но разве халтурить по ночам для вас хорошая работа? Вот для вас тоже всё в жизни изменилось, в плохую сторону, да? Я много думаю, думаю, думаю, почему всё стало так? Люди не верят никому, прячутся в своих квартирах, в глаза стараются не смотреть, не здороваются. Мне, знаете, показалось, что даже брат мой мне не очень верит. Так обидно, знаете, на сердце как-то больно, — торопливо проговорил пассажир.
Денисов ответил не сразу. Он чувствовал, что его пассажир чистосердечен, задаётся не праздными вопросами, а теми, что на самом деле бередят его душу, не дают ему покоя, что это не блажь подвыпившего человека, испытывающего горячечную до зуда потребность выговориться.
— Тема эта большая, — ответил Денисов, помолчав. — Нам бы с вами оказаться в купе поезда Санкт-Петербург — Баку и там, коротая ночи, поговорить по душам. Переворот, я об этом говорил уже, оказался с поворотом на дорогу с указателем «Деньги!». Поворачивай и жми на педаль — правил на этой дороге нет! Но это мысль совсем не здравая, она отрывается от базовых идей и ценностей, она оторвана от проверенных вековых догм. А догма — это обобщённый материал о человеке, но создана для всех и проверена временем. Мысль стяжателя, вора, грабителя, мелка и нет в ней широты и глубины обобщений. И она перечёркивает вековую базу человеческих наработок, которые собраны и вашем в Коране и в нашей Библии. В обеих книгах есть порицание стяжательству, постулаты о том, что с умножением богатств, умножатся и скорби, понимаете? И вы, кстати, об этом своими словами высказались, мол, живу неплохо, мог бы больше зарабатывать, но тогда спать стану плохо, то есть вы на опасном скользком вираже благоразумно «притормаживаете». Но можно ли поверить, что нынешние властные грабители скорбят, хапая миллион за миллионом? Соблазн растёт, блеск золота ослепляет, парализует волю, не даёт остановиться. Но ведь правдой является и то, что у человека может быть всё для счастья, но он вовсе не становится от этого счастливым. Человек должен знать, что его жизнь имеет смысл, а не жить ради химеры под названием деньги, впрочем, не стоит жить и ради любых других химер. А времена… у народа на самом деле не бывает лёгких времён и вы это тоже говорили. Пробегают века, приходят и уходят цари, президенты, властители, меняются внешние виды жизни, одежда, нравы, средства общения и передвижения, законы, обычаи, общественные строи, а вечная Книга, говорит: «Бывало, скажут о чём-то: смотри, — это новость! А уж было оно в веках, что прошли до нас». И ещё там сказано, что человек властвует над человеком во вред ему. Мы немного пожили в счастливом застое, но застой воды непременно приводит к образованию болота, в котором под корягами таится и плодится зло и оно ждёт своего часа. И оно дождалось, выползло из застойного болота, показало когти и зубы. Я думаю, мы сейчас живём в переходном возрасте нашей страны, культуры, мировоззрения, может быть даже цивилизации или, возможно, её смерти. А в переходном возрасте, понимаете, всегда сплошные метания и страдания, вспомните хотя бы себя мальчишкой четырнадцатилетним…
— Да, что же вы делаете! — вскрикнул он, резко бросая машину влево: справа, с улицы Бассейной, чего он никак не ожидал, ведь он ехал по главной дороге, визжа шинами, резво выскакивали на проспект две иномарки с включенными фарами дальнего света.
— Уф-ф-ф! — выдохнул Денисов, вытирая выступивший пот со лба.
— Ишаки безбашенные! — сказал пассажир, добавив что-то цветастое на родном языке, экспрессивно взмахнув рукой. — Гонки устроили! Сами убьются — ладно. Они же могут ещё с собой других взять.
Он закрыл глаза и расслаблено откинулся головой на подголовник.
— Э-э-э, брат, правильно ты говоришь. Хорошее тоже есть, только, знаешь, хорошее время долго не бывает, оно всегда маленькое, в детстве только. Как сказать, не знаю... знаешь, у каждого человека есть своё личное счастливое время, понимаешь? Личное! Человек его никогда не забудет. Помнит и улыбается. Всегда помнит. У меня сейчас хорошее время, да? Только, когда каждый день шашлык и плов кушаешь, вспоминаешь после, какие сосиски в столовой вкусные были. Знаешь, когда моё время счастливое было? Когда я в Ленинграде учился в «Техноложке». Девушка была Лена. Леночка! Ай, Лена-Леночка-Лейла-джан, где ты, теперь принцесса моя, пери моя?! Мы пожениться хотели — это 74 год был, только от родителей я скрывал всё. Боялся! Родители мои по-старому жили, обычаи наши соблюдали; мама по-русски вообще не говорила, отец из своего города за всю жизнь никуда не выезжал. Честное слово, они не националисты. Нет! Но они это не понимают, что можно в семью жену не «нашу», не азербайджанку, привести, у нас в роду такого никогда не было. Но сказать мне пришлось. Когда сказал, мать волосы стала на голове рвать, кричала на всю улицу, что убьёт себя, если я на русской женюсь. Отец молчал, но он тоже против был. Я решил их обмануть, чтобы не переживали, вид сделал, что согласен с ними, мне их жалко было. Думал с Леной в Питере тихо поженимся, а дальше, как будет — так будет, а потом испугался. Испугался, что родителей обижу, стал тянуть время, вилять, откладывать свадьбу. Женщины знаете, как чувствуют обман? Они, как говорится, спинным мозгом чувствуют, о чём мужчина молчит. Пришлось ей рассказать про родителей. И всё! Она, знаешь, какая была? В лицо всё прямо говорила! Сказала, что я трус и не люблю её, что у нас счастливой жизни не будет. Русские правильно говорят — «отрезала». Она меня отрезала от себя. Лена стихи любила, она мне тогда сказала: «Ведь храбрость, пожалуй, в любви нужна не меньше, чем в космосе или в бою!» У неё принцип был только «да», или «нет», она никогда не меняла своих решений, а я струсил. Э-эх, стал, дурак, ей говорить, давай подождём, окончим институт. Ещё хуже сделал — всё совсем испортил! Когда в Питер теперь приезжаю, сердце всегда болит! По улице иду, вспоминаю: здесь в кафе с Леной ходили, здесь у моста с ней целовались, здесь гуляли… не вернёшь это...
Он открыл глаза, улыбнулся печально, поглядел в окно, помолчал и продолжил:
— Я русских люблю. Спокойный, сильный, не злой народ. Если бы на Лене тогда женился, думаю, хорошая у меня жена была бы и мать наших детей. Мужчина должен сам решать, что ему делать. Причём здесь обычаи?! Что с матерью всю жизнь жить? Мать мне в Ленкорани невесту нашла из хорошей богатой семьи, обручение сделали. А я закипел, разозлился на неё, на отца, на себя, за то, что Лену обманул, и сказал всем — нет! В Питер улетел, хотел с Леной помириться, но она меня предателем назвала и выгнала. Служил в Белоруссии, там остался, женился на белоруске. Матери ничего не сказал. Она плакала, ругала меня, с невесткой долго не разговаривала, а теперь, извините, внуков своих, — их трое, — в попу целует. Да, что сделал, не исправить... правильно вы говорили, что решения трудно принимать. Не туда повернёшь, долго будешь потом дорогу искать. И всё равно, то время для меня останется самым лучшим, хотя в кармане не всегда рубль был.
Он неожиданно рассмеялся, повернулся к Денисову.
— Я сейчас подумал: может, коммунисты тоже вашу Библию читали? Знали, что от больших денег у людей крышу сносит, поэтому зарплаты маленькие платили? А?
Денисов кивнул, улыбаясь.
— Кое-кто читал. У нас народ был любознательный и грамотный, самая читающая страна... Только Библию в магазинах не продавали, она сказкой вредной считалась. Между тем, учение о светлом коммунистическом рае, тоже своего рода религией было, с богом Лениным, а его адепты входили в свою единую церковь или в секту, скорей. Со службами, то бишь, съездами, обрядами и посвящениями на манер крещения, например приёмом в пионеры, исповедь требовалась у проштрафившихся и даже мощи свои были на Красной Площади. И моральный аспект хитро решили. Помните, «Моральный кодекс строителя коммунизма»? Приспособили под себя библейские заповеди, постулаты проверенные веками. Да, что я вам рассказываю, вы же жили в те времена. А вот и он, кстати, идол коммунизма, стоит у бывшего коммунистического храма, — кивнул Денисов в сторону монументального памятника Ленину, — стоит себе, Аникушиным сотворённый. Народ у нас весёлый, иронией спасается. Знаете, как этот памятник ленинградцы окрестили?
Пассажир качнул отрицательно головой.
— Пенальти! — рассмеялся Денисов.
— Пенальти? Почему пенальти?
— Обратите внимание на позу футбольного арбитра, назначающего пенальти. Ильич указывает на асфальт рукой, как судья на одиннадцатиметровую отметку.
Пассажир расхохотался.
— Вай! Точно! Слушай, очень похоже! А у нас в Азербайджане свалили все его памятники, Кирова, Шаумяна и других тоже.
Он периодически говорил то на «ты», то на «вы».
Сорвался шальной снег. Денисов включил дворники и перестроился в левый ряд, остановился, дожидаясь разрешительной стрелки на светофоре.
Пассажир наклонился к стеклу, радостно воскликнул, тыча пальцем в окно:
— Ну, заяц, погоди! Попались, да?! Посмотри.
Денисов посмотрел туда, куда показывал его пассажир. На правой стороне проспекта стояли те самые лихие иномарки нагло подрезавшие его на перекрёстке. Спереди и сзади они были поджаты машинами ДПС с включёнными мигалками. Трёх гаишников окружила весёлая компания парней и девушек, одетых очень легко для зимы. Парни были в рубашках, девушки в мини юбках и коротких топиках, они приплясывали около гаишников, липли к ним, жестикулируя и пританцовывая от холода.
— Бр-р-р! — передёрнуло Денисова. — На улице не меньше семи-восьми градусов. А ребятам кажется, что они на пляже во Флориде. Хорошо же безумцы приняли на грудь, «градус свободы», по-всему, зашкаливает.
Гаишники повели водителей в свою машину, а компания осталась рядом со своими машинами. Вели они себя развязно: гоготали, обнимались, пили из бутылок и банок.
Загорелась стрелка светофора и Денисов повернул налево. Пассажир, вывернув голову, наблюдал за компанией, до тех пор, пока это было возможно и отрезюмировал:
— Отмажуться. Они, что не знали, что так гонять по городу нельзя, что гаишников пока не отменили, да? Гуляли, потом решили покататься по городу, деньги есть, значит, калькуляторы работают. Сколько на ресторан, сколько на девушек, сколько на гаишников знают. А у гаишников тоже калькуляторы щёлкают — хорошие «клиенты» попались. Сейчас направо поверните, уже совсем немного осталась.
Откинувшись на сиденье, он закрыл глаза и замолчал.
Дорога была разбитой. Приходилось лавировать, выезжая на трамвайные пути, но коварной колдобины всё же избежать не удалось. Машину подбросило, пассажир открыл глаза, сонно осмотрелся, вздохнул устало.
— Направо поверните, хрущёвку видите? Здесь, здесь, — добавил он раздражённо, указывая на разрытую траншею и заснеженные насыпи земли:
— Как будто специально, когда я приезжаю, здесь перекапывают. Два раза приезжал в этом году и получал такой подарок.
— Может просто забыли сразу закопать? — рассмеялся Денисов. — Должен быть другой заезд, я вашему брату обещал до подъезда довезти. Давайте попробуем как-нибудь другим путём заехать.
— Нет, с той стороны долго идти. Не волнуйтесь, я маленький? Тут все люди за гаражами ходят. Обойду. Хорошего человека встретил, у которого калькулятор в голове не щёлкает, приятно было говорить с вами, знаете.
— Щёлкает, щёлкает, и у меня щёлкает. Если бы не щёлкал, ездил бы я по ночам? — улыбнулся Денисов.
— Это другой калькулятор — не вредный. Вы хороший человек, честно говорю, хорошо с вами поговорили. Сейчас редко так бывает, что бы с людьми так поговорить. Меня Тельман зовут. Желаю вам всего самого хорошего, а вашей семье всех благ. Если будете в Минске, мало ли, вот вам моя визитка — я там не последний человек.
Он положил «визитку» рядом с магнитофоном, улыбаясь, протянул руку. Денисов крепко и с удовольствием её пожал.
Он не уехал сразу. Включил дальний свет, чтобы осветить путь Тельману, наблюдая в запотевшее окно, как тот попытался перелезть через бугор земли, поскользнулся, не осилив препятствие, и что-то шепча, двинулся к гаражам. У первого гаража он остановился, повернулся, махнул рукой на прощанье.
Когда он скрылся за гаражами, Денисов, пробуксовав в снегу, тронулся. Проехав квартал, прижался к обочине, достал все деньги, заработанные сегодня, пересчитал, и приятно удивился — «улов» сегодня был приличный. Две пятидесятирублёвки он положил в нагрудный карман куртки — на гаишников: техосмотра не было, а за его отсутствие обычно приходилось платить, остальные деньги уложил в бумажник. У него ещё были деньги: тысяча рублей лежала в заднем кармане брюк — это была «заначка» на непредвиденные расходы.
Шея опять заныла. Он прибрал звук магнитофона, откинул спинку кресла, закрыл глаза. Шепча: «Пять, десять минут», расслабленно вытянулся, заложив руки за голову. В голове стоял неясный шум, сумбурно замелькали какие-то лица, несущиеся с немыслимой скоростью машины, дома, мосты, каналы, мигающие светофоры. Через пару минут «картинка» медленно настроилась: проявились родные лица жены и сына. «Мария... Егорушка... любимые», — дрогнуло в улыбке лицо. Дремотное состояние охватило его, сработало утомление дня, но не уходило непонятное, стойкое чувство тревоги. Отключаясь, он подумал о том, что не выполнил просьбу брата Тельмана, что нужно было всё же поискать объезд и довезти Тельмана до противоположного торца дома. Он задремал. Тревога не исчезла.
— Максим, Эдик, Лана —
Выйдя из подъезда, Максим огляделся и присвистнул. Услышав ответный посвист из-за ряда металлических гаражей, он пошёл на этот сигнал, сгорбившись и прихрамывая. Обойдя крайний гараж, остановился, простужено просипев:
— Где вы, сучьи дети, заныкались?
Из промежутка между двумя гаражами высунулись Эдик и Лана.
—Чё так долго-то, Макс? Мы чуть в снеговиков тут не превратились. Блин, такой «колотун» сегодня, ещё и ветер! Взял? — Эдик, приплясывая, растирал ухо.
— А тебе очень хотелось, чтобы взял, да?!— Максим опустил на снег пакет, который был у него в руке. — Облом. Весь мир против нас. Вы это ощущаете или всё ещё думаете о жратве, куреве и герыче?
— Чё делать-то теперь, Макс? — спросила Лана.
— Утопиться в Неве. Готовьте гробы, ходячие мертвецы, облом, — процедил Максим сквозь зубы.
Вид у него был озлобленный. Он кривил лицо, часто и быстро почёсывал то шею, то лицо, то подбородок, будто кто-то его покусывал.
— Облом, облом, облом, — простонав, повторил он, присаживаясь на корточки. — Надо было тебя, Эдусик-долбусик, послать, чтобы ты послушал эту рожу козлиную. Убил бы гада. Барин, тварина! Глядя в его сучьи глаза, мне пришлось с подхалимским видом выслушать лекцию на тему «ничто не вечно под луною», а так хотелось в рожу эту прыщавую дать. Мы, коллеги, оказывается, народ недостойный доверия и уважения, потенциальные клиенты ментовки и морга. А у него бизнес, ему выручку утром деньгами сдавать нужно, а не фотоаппаратами ворованными. Прикиньте — выручку! Владелец ночного супермаркета, блин. Сидит, тварина вмазанный, с тёлкой шампанское посасывает. Собачья жизнь, дауны вы мои конца двадцатого века. Собачья.
Проговорил он это с отрешённым видом с закрытыми глазами, безвольно опустив голову, потирая ладонью висок, будто говорил сам с собой. Невнятно пробормотав: «Голова моя, голова», он поднял горсть снега и растёр им лоб.
— Жрать дико хочется, Макс, — плаксиво проныла Лана, — и холодно, блин.
На ногах у неё были лёгкие кроссовки, она подрагивала от холода.
— Как же вы меня, твари, достали! — Максим встал, злобно выругался и ударил девушку кулаком в плечо. — Жрать она хочет, холодно ей! Нету бабла, дура, нету. Я доходчиво объясняю, или тебе в рыло дать, чтобы ты заткнулась? Иногда мне кажется, что вы с Эдиком инопланетяне и у вас ломок не бывает. Вы всё время только и ноете и талдычите о жрачке и сигаретах.
Он вытащил из пакета фотоаппарат — это был «Кодак», задумчиво повертев его в руках, выругался и неожиданно размахнулся и швырнул его через крыши гаражей. Звука падения не последовало — аппарат где-то мягко провалился в сугроб.
— Псих! — вскинувшись, прошипел Эдик. — Это ж дорогая штука, можно было продать ещё, если не здесь, то в другом месте или в комиссионку сдать.
— Беги быстрей. Найди и продай — все деньги твои. Ничего не хочу — сдохнуть, сдохнуть хочу. Сдохнуть прямо здесь, чтобы не видеть ваши рожи тупые! — яростно проговорил Максим, сжимая голову руками. — Как же земля носит таких баранов! Повторно объясняю для тупиц: иностранцы свято верят в закон и в полицию. Сто процентов хозяин этого фотика, со своей верой в закон уже, наверное, сходил в нашу родную ментовку, ещё и паспорт этого аппарата предъявил. Помнишь, что машина с финскими номерами была, кретин? Хочешь встретить ночью ментовской патруль с такой бомбой на руках? Когда глянут на твои вены, вспомнят и про разбитое стекло машины, и убийство африканского студента из Кении, а заодно и государственный переворот в Буркуна-Фасо припишут. На себя в зеркало глянь, уродец, ты даже на владельца копеечной «мыльницы» не тянешь.
— А чё, в натуре, убили негра? — потрясываясь спросила Лана.
— И ещё шесть корейцев, дура, — рявкнул Макс и застонал, — кретинка конченная. В узлы меня скручивает, коленку тупым сверлом сверлит. Сдохнуть, сдохнуть, сдохнуть.
Со стоном, обхватив голову ладонями, шепча сквозь зубы: «Сдохнуть, сдохнуть, сдохнуть», он повернулся к друзьям спиной и стал мочиться с болезненной гримасой на лице, говоря:
— А знаете, почему я с вами ещё говорю? Чтобы удостовериться, что я ещё живой. Не доставайте меня, я могу взорваться.
— Чё нам теперь замерзать, что ли? Надо было фотоаппарат не выкидывать, можно было им расплатиться с водилой. Вечно у тебя закидоны, — недовольно пробурчал Эдик.
— Заткнись, дебил сообразительный, в рожу сейчас получишь, — сказал Максим и неожиданно, вытянувшись и напрягшись, прошипел, прикладывая палец к губам: «Тихо, уроды! Тихо, я сказал!».
Застёгивая джинсы, он протиснулся в промежуток между гаражами, высунул голову. Наблюдая за подъехавшей к торцу дома машиной, он шёпотом комментировал свои наблюдения, подрагивая всем телом, то ли от холода, то ли от возбуждения:
— Чувак из машины вышел, прощается с водилой. Если он в этот дом, то ему через траншею не перебраться. Придётся ему кружным путём пойти, то есть, между гаражами. Сейчас все так ходят, видите, как здесь снег протоптан. Как сука, ломает, как крутит! Я, наверное, сейчас своё дерьмо съел бы, если бы знал, что это поможет».
Он пнул ногой торчащую из снега трубу, нагнулся, расшатал и вытащил её из-под снега. Почёсываясь и продолжая наблюдать из своего укрытия за человеком, вышедшим из машины, он быстро и нервно говорил:
— Холодно. Нормальные люди зимой в перчатках ходят. Значит так, если этот кент сюда пойдёт, я попытаюсь его вырубить, мне уже всё по барабану. А ты Эдос-слабоумный, меня подстрахуешь. Возьми кирпич под ногой. Бери, бери, вонючка, поможешь, если силы меня оставят и я потеряю сознание… или сдохну прямо здесь…
Тельман, а это был он, попытался перелезть через бугор, не смог и двинулся, как и предполагал Максим в проезд между гаражами.
Максим перестал дрожать, бросил, не поворачиваясь к Эдику:
— Бьёшь клиента по тыкве, если что-то не так пойдёт. Тихо, твари, он идёт.
Эдик согласно кивнул головой, взгляд у него был затравленный, глаза бегали. Максим опустил трубу к ноге, поменялся местами с Ланой, стал в нише у самого её края, слегка высунув голову, чтобы видеть жертву. Эдик позади него жарко дышал ему в шею. Ощущая нечистое дыхание товарища по несчастью, Максима накрыл мощный прилив злобы и отвращения. Ему захотелось развернуться и начать бить Эдика трубой. Заскрипев зубами, он больно толкнул его локтем в бок, прошипев: «Зубы чистить нужно и мыться. Воняешь, как кабан».
Выйдя в проезд между гаражами, Тельман остановился, оглядевшись, расстегнул брюки. Справив нужду, обтёр руки снегом и сделал роковые для себя шаги. Как только он оказался у проёма между гаражами, в котором притаилась нечистая компания, Максим выскочил и замахнулся трубой.
В удар он попытался вложить всю свою злобу на окружающий мир, который был сейчас виновником всех его страданий. Но, когда он замахивался, Тельман испуганно повернулся к нему. С широко раскрытыми глазами он вскинул руки, закрывая голову.
Удар пришёлся в лоб, раскинул слабый щит из рук, принявших удар на себя. Он не закричал, а только слабо вскрикнул: «Вай, мама!» Несколько секунд он непонимающе смотрел на дрожащего, опустившего трубу Максима, потом огненный шар у него в голове разлетелся в клочья, мир объяла крутящаяся темень, ноги подогнулись.
Максим выругался и вскинул руку для второго удара, но ему не пришлось этого сделать: Тельман, осев, мягко упал на спину, нелепо раскинув руки в стороны. Эдик стоял, замерев, с кирпичом в руке, с неестественно вытаращенными глазами, свободной рукой растирая ухо.
Лана первой нарушила молчание, спросила, высунув голову из проёма.
— Ну, чё там? Уже?
Максима охватила дрожь. Он отбросил трубу, согревая ладони дыханием, нагнулся к неподвижно лежащему Тельману.
— Редкостный же ты сучара, Эдик. Обосрался от страха, да? Я же сказал тебе бить, если что, — сказал он, не оборачиваясь к Эдику.
— А когда мне бить-то его было? Он же от твоего шикарного удара сразу вырубился, — вывернулся, хохотнув, Эдик.
Он отбросил кирпич и стал рядом с Максимом. Лана вышла из ниши.
— Он, чё копыта откинул или отключился? Блин, а курить, как охота. Пацаны, а это, кажется, «чурка» усатый, — с любопытством разглядывая лежащего, прогундосила она.
—Усатый «чурка» получил по тыкве от Макса придурка, — пробормотал Максим, опустился на колено и расстегнул дублёнку Тельмана. Он вытащил из внутреннего кармана пиджака пузатый бумажник, открыл его и, достав из него стопку российских денег, присвистнул. Пустой бумажник полетел в снег, скомканные деньги перекочевали в карман джинсов; из другого кармана пиджака он извлёк пачку стодолларовых купюр, перетянутую резинкой. На мгновение застыв, ошарашенно разглядывая деньги, он порывисто вскинул руку с деньгами вверх.
— Yes! Неисчислимы милости твои, Господи. Наконец-то ты услышал мои молитвы, а этому хачу просто не повезло сегодня.
Сунув доллары в карман куртки, он споро обшарил все карманы, забрал сигареты и зажигалку, документы отшвырнул в сторону. Лана с Эдиком оцепенело наблюдали за его действиями. С тревогой озираясь, Эдик тихо пробормотал:
— Уходить надо, Макс.
— Тут ты, сучара, голову включаешь, — задумчиво разглядывая залитое кровью и покрывающееся снежинками лицо Тельмана, — сказал Максим и повернулся к товарищам спиной.
Ничего им не сказав, неожиданно быстрым и уверенным шагом он пошёл, но не к проспекту, где можно было остановить машину, а вглубь жилого массива. Эдик с Ланой, недоуменно переглянувшись, бросились его догонять. Догнав, пристроились за его спиной.
Максим шёл дворами, напряжённо наморщив лоб, колено не болело, он перестал почёсываться, ломка куда-то улетучилась. Но она никуда не делись — это было обманчивое состояние, возникшее оттого, что реле в голове переключило векторы его внутреннего эмоционального состояния, притушив ненадолго страдания.
Вид у него был сосредоточенный и спокойный, в голове лихорадочно прокручивались варианты дальнейших действий. Чувствительное реле самосохранения наркомана, подпитываемое вечным током подозрительности, страха и абсолютного безверия включилось, подавая ему тревожные, беспокоящие и усиливающиеся сигналы о какой-то будущей неминуемой опасности. В этот раз катализатором этого усиливающегося тревожного состояния были деньги в его карманах, они его несказанно радовали, но и «жгли», став источником беспокойства.
Он прекрасно осознавал, что деньги, и при этом такие большие, вполне могут принести наркоману неприятные сюрпризы. Не в пример своим бестолковым и нечасто «включающих» головы подельников, он не утратил способности размышлять, делать выводы, принимать решения, иногда неожиданные и решительные, а сейчас был именно тот случай, когда нужно было принимать решение. Но возбуждение и сумбур в голове не давали ему прийти, а сопевшие за его спиной неразлучники Лана и Эдик нервировали, не давая сосредоточиться и начинали бесить.
После затянувшейся длительной полосы безденежья, полуголодной жизни, заставлявшей идти на криминальные подвиги, утомительных и мучительных рысканий в поисках наркотического зелья, высвечивался новый, благодатный вектор движения, обещавший при правильном раскладе и удачном стечении обстоятельств относительно длительный период благополучной жизни. Но сейчас ему требовалось остаться на время одному без своих беспокойных занудных коллег, чтобы успокоиться и обдумать ситуацию. Привыкший с ними не церемониться, он резко остановился. Оглядев заискивающе заглядывающих ему в лицо Эдика и Лану, он достал из кармана российские деньги, и протянул Эдику пять купюры: три по пятьсот рублей и две сотенные.
— Назначаю тебя временно исполняющим обязанности командарма, поскольку Лана может быть только санитаркой. Задача наисложнейшая и ответственная: ло;вите «тачку» и едете до метро «Звёздной». Ждёте меня там, где автобусы на Колпино останавливаются. Там куча ночных магазинов. Жратвы какой-нибудь купите, сигарет, а я подкачу минут через двадцать.
Эдик ошарашенно заморгал глазами.
—Ты чё, Макс? Я в непонятках…
— Это твоё обычное состояние. Приказ начальника — закон для подчинённых, — произнёс Максим сухо.
Он потёр правый бок, чувствуя, как со спины, в него медленно просачиваются злые горячие щупальца, предвестники боли.
— Я понял, понял. А чего мы не вместе-то? — говорил Эдик, абсолютно не надеясь на правдивый ответ. Спросил на всякий случай, будучи совершенно уверенным, что Максима он теперь долго не увидит. Такую ситуацию он представлял себе совершенно реально, потому что сам бы, скорей всего, поступил бы именно так: не моргнув глазом «кинул» бы товарищей, он привык так поступать. Он никому давно не верил, этому способствовала угарная жизнь наркомана и немалый стаж бесконтрольной, загульной жизни, искривлённая психика и окружение, в котором все беззастенчиво врали, кидали друг друга и обворовывали.
— Человеку иногда требуется остаться одному, говорили мудрецы, сейчас для меня наступил именно такой момент. Сказал расходимся, — значит расходимся. Не доставай меня, Эдичка. Ты же знаешь, что когда мне плохо, я и убить могу, а мне сейчас плохо, — Максим начинал заводиться.
Эдик это почувствовал, он хорошо знал взрывной норов коллеги. Приступ дичайшей злобы и зависти затапливал его гнилое нутро, но он, сдерживаясь, проныл фальшиво-угодливым тоном:
— Ну, хорошо, хорошо, понял, понял, сигарет-то, Макс, подкинь
Максим дал подельникам по сигарете, щёлкнул зажигалкой, пропищавшей «Когда Святые маршируют», закурил сам.
— Прикольная зажигалка, — хихикнула Лана.
Бросив быстрый взгляд на не предвещавший ничего хорошего оскал Максима, она ничего не стала спрашивать: получить ещё один болезненный удар в плечо или в лицо не хотелось. Эдик же попытался, впрочем, безо всякой надежды на успех, ещё раз «пробить» Максима, хотя бы по-малому.
— Подкинь ещё пару рубликов. Продуктов побольше возьмём...
— Шакалишь. Сребролюбие — порок. Что ж ты такой пёсоголовый? Ты, чё в поход собрался, а рюкзак дома забыл? Перебьёшься. Банковать буду я, а ты должен мне хвостиком махать и благодарно поскуливать, — жёстко оборвал его Максим. — Ну, что стали? Валите! Всё, всё — разбегаемся. Место встречи изменить нельзя.
Эдик, потоптавшись на месте, попросил:
— Подкинь ещё пару сигарет.
— Ку;пите. В пачке три сигареты осталось, — раздражённо бросил Максим, и не оборачиваясь, пошёл по заснеженному тротуару.
— Пошли, пошли, подруга, — Эдик зло дёрнул за рукав Лану, оторопело провожающую взглядом быстро удаляющуюся фигуру Максима.
Оглядываясь, они двинулись к шоссе. Оглянувшись в очередной раз, и уже не увидев Максима, Эдик сказал:
— Ну, чё, Лануся, гульнём на деньги нашего щедрого спонсора? Теперь мы не скоро его увидим.
— Почему не увидим? Ты чего Макса парафинишь-то?
— Да зачем мы ему нужны теперь? Ты видела, какой у него пресс баксов?
— Он, что, кинет нас?
— Нет, он нам откроет счета в банке, а сам отъедет срочно в тёплые края, поправлять подорванное здоровье, открыточку нам пришлёт, поздравит с Новым Годом. Дура! Башка дырявая, — зло рявкнул Эдик и смачно «выстрелил» ноздрёй, закрыв одну большим пальцем.
— Так, чё? — Лана остановилась.
— Та не чё, дура! — толкнул он её в плечо, — едем к «Звёздной». Хрен разберёт нашего прибабахнутого «библиотекаря». Он, кажется, совсем слетел с катушек от счастья. Подождём его там.
Злоба на Максима, гнетущий приступ отчаяния и паники, дикий взрыв ломки, страх перед реально замаячившей полосой очередного этапа безденежья, а значит и физических страданий, ввели Эдика в ступор, парализовали способность размышлять. Но никакого решения в голову не приходило, да и не могло прийти: клетки мозга давно объединились в одну большую, разбухшую желейную субстанцию, которая питалась «лекарством», а «голодать» она не могла и не желала. Все её желания фокусировались только в этой точке приложения, всё остальное было прикладным, побочным. Тело выполняло присущие ему функции и без «лекарства», но без него оно было второстепенным придатком, находящимся на иждивении жадной клетки, от «сытости» которой зависели его рабские ощущения, физические, эмоциональные, психологические и чувственные. Отсюда и цель была одна: возвращать однажды приобретённые сладостные ощущения, иллюзорные и кратковременные. Дегенеративное состояние согласия с пресловутым принципом «цель — оправдывает средства» давно уже стало руководящей матрицей. Все здравые размышления, тормозящие этот революционно-инфернальный постулат он исчерпал ещё в ранней юности, крепко сдружившись с ничегонеделанием, враньём, жадным стремлением к «удовольствиям». Совесть — барометр нравственного здоровья человека, давным-давно «рассосалась», а освободившееся место заняла наглая, изворотливая, беспринципная фурия, потакающая и оправдывающая его любые гнусные желания и действия.
Лана что-то безумолку ему говорила, но он ничего не слышал. Его била дрожь, злые мысли плясали в голове, болезненно сталкиваясь, все они исходили из одного центра — из обиды на мир, несправедливый, жестокий к нему и ненависти к Максиму. Деструкция стремительно прогрессировала.
— — —
Но в этот раз Эдик действий собрата по шприцу не угадал. Да, горячечная мысль «свалить» от своих нерадивых коллег явилась Максиму первой, она овладела им в тот миг, когда в его руках оказались деньги Тельмана. Но трезвое: «Куда сваливать?! Сил-то совсем нет, нужно бы для начала «поправиться», ночь продержаться, да утра дождаться, заставило отложить это решение.
Он лихорадочно прокручивал в голове варианты своих дальнейших действий. Раздумывая, он всё время возвращался к разумной мысли о том, что деньги будут целее, если их разделить, припрятав большую часть. С этой мыслью он соглашался, но вопрос оставался открытым, поскольку это требовалось сделать прежде, чем он окажется на пустынном ночном проспекте, где всегда имелась возможность нарваться на рыскающие по ночам милицейские патрули и обыск.
С болезненным ужасом он представлял себе не обязательную, но реальную возможность такой встречи, которая вполне могла бы закончиться простейшим и грубым отъёмом денег, или препровождением в отделение милиции для выяснения личности, что предполагало раздевание, при котором обнаружились бы безобразно проколотые вены.
Впрочем, кисло усмехаясь, думал он и о том, что и препровождение в отделение вовсе не исключает отъёма денег стражами порядка, а кроме всего в «кутузке» могут продержать неопределённое количество времени, что в его нынешнем состоянии было бы смерти подобно. Не откидывал он и того, что товарищи в погонах легко могут «приплюсовать» ему какое-нибудь зависшее у них преступление. И его затрясло, когда он подумал о том, что по горячим следам может открыться и сегодняшний его «подвиг».
Но кроме всего он с тоской думал ещё и о том, что если даже «пронесёт», и он с деньгами благополучно доберётся до квартиры Эдика, в которой он с некоторых пор обретается, то проблем меньше не станет. Спокойной жизни после этого можно было не ждать, так как Эдик (тварь, ублюдок, Павлик Морозов, выкидыш!), непременно где-то проговорится, ну, а когда об этих деньгах узнает какая-то часть наркотического сообщества, постоянно безденежная, голодная, хитрая и смышлёная, с богатым набором всяких «прокидок», это может стать бомбой замедленного действия. Мысли многих коллег по цеху начнут работать в этом случае в одном направлении: как прибрать к рукам свалившееся на голову их удачливого товарища «наследство», или в лучшем случае, как подкатиться к нему, чтобы быть некоторое время на халяву при кайфе. Не откидывал он и того, что его могут убить: иллюзий в отношении сообщества он не испытывал. Он окончательно решил, что нужно найти сейчас и здесь временное хранилище, схрон для большей части денег в долларах.
Погружённый в эти мысли, забыв на время про больное колено, он шёл, не останавливаясь, опустив голову, будто знал конечный пункт пути. Вокруг высились немые и тёмные старые пятиэтажки, неожиданно перед ним выросла детская площадка с горкой, качелями и крытой беседкой. Он остановился, зашёл в неё, обессиленно присел на скамью и жадно закурил.
«Анестезия», наступившая в связи с эмоциональной встряской и ликованием по поводу обретения денег, оказалась кратковременной: ломка, жадная и беспощадная спутница наркомана, вернулась, и с утроенной силой принялась за свою разрушительную работу. Застонав, он прикурил от недокуренной сигареты ещё одну, и раскачиваясь и подрагивая, прошептал: «У меня ощущение, что я уже никогда не смогу встать с этой скамейки. Прикольно будет, если в этой беседке утром найдут мой замёрзший труп, а в карманах кучу денег, которых хватит на мои похороны по высшему разряду в лакированном гробу с бронзовыми застёжками и шикарные поминки. Но реальнее, Макс, совсем другое: санитары радостно прикарманят твои денежки, а тебя кинут в морг рядом с замёрзшими бомжами. Решай проблему, Макс, решай. Надо что-то делать».
Он прикурил от докуренной ещё одну и погрузился в думы, иногда начиная невнятно проговаривать свои мысли вслух.
— Максим —
К пиву Максим пристрастился лет с двенадцати. Доводилось ему пробовать и водку, и вино, курить начал ещё раньше — с одиннадцати, «травку» попробовал в тринадцать. В их дворе на Обводном канале рядом с Лиговским проспектом некоторые ребята начинали курить и раньше. Это было время, когда страну начинало трясти. У руля страны стоял хитрый и скользкий, как угорь, ставропольский комбайнёр с юридическим образованием, коммунист с сатанинской отметиной на лысине Горбачёв. С жаром, путая склонения, он манил людей «социализмом с человеческим лицом», призывал страну перестроиться.
Народ устало пытался, но стройных колон не наблюдалось. Движение масс было вялым и хаотичным, шагали не в ногу, хотя по привычке и голосовали «за». Надвигался раздрай, развал и хаос, ужаса которого никто ещё не мог предвидеть. Думали, что это очередная, начатая сверху ломка устоев, и она незаметно сойдёт, усохнет, как все предыдущие начинания «партии миллионов», а над страной опять будет сиять мирное социалистическое небо в крупную клеточку: сколько их было в стране этих ломок: революция, войны, коллективизация, стахановское движение, борьба с кулачеством, с мещанством, шпиономания, схватка с религией — «опиумом для народа», хрущёвская «кукурузная лихорадка», борьба с врачами-вредителями, космополитами, поднимание целины, борьба со стилягами и прогульщиками, был даже период «разгибания» саксофонов, когда джаз приравняли к инструменту буржуазной идеологии.
«Травкой» Максима угостили друзья. Первое знакомство с ней подействовало на него ужасно: он рвал долго и болезненно, перед глазами вспыхивали яркие взрывы-вспышки, на время он потерял координацию движений, ничего не понимал. Дело происходило в подвале, в котором гуртовалась их уличная компания. Над ним посмеялись, дали выпить пива и чуть позже угостили ещё одним «косяком». В этот раз организм безоговорочно принял отраву.
Он испытал блаженство и сладостные дремотные галлюцинации. В этой же компании вскоре он узнал и другие удовольствия: в их кругу были и доступные девчушки-хохотушки, уже приученные к разврату.
Дистанцию от конопли к маку он пробежал спринтерски, уколовшись в свой пятнадцатый день рождения. Организм принял новый яд безоговорочно. И началась новая жизнь с её непредсказуемыми изломами, вечной маетой и заботой о наркотике; мощеничеством и аферами, ломками и «приходами», мыканием по разным углам большого города, изворачиванием, подличаньем, воровством, конспирацией.
Вынужденный перерыв в гибельном занятии случился лишь раз, когда он попал за воровство в колонию для несовершеннолетних. Он с товарищами «очистил» квартиру парня из их же круга. Лошок был из обеспеченной семьи, сам же и навёл друзей на квартиру своих родителей. Посадили четверых, сына своего партийные родители «отмазали».
В колонии Максим акклиматизировался быстро. На свободе он уже успел получить неплохую теоретическую базу о житье-бытье в колониях, учителями были старшие кореша, успевшие побывать там. Опыт общения с ранее сидевшими ребятами давал ему некоторое преимущество перед теми пацанами, которые залетели сюда случайно по-глупости, по стечению обстоятельств. Он сразу и бесповоротно прибился к блатным, быстро пообтёрся и даже наработал авторитет: помогла уличная закалка, необыкновенная изворотливость, хорошо «подвешенный» язык, артистичность, не прошли даром занятия в школьной театральной студии.
В общей массе малолетних преступников из малообеспеченных и неблагополучных семей, не отягощённых интеллектом и запасом полезных знаний, он, конечно же, обязан был выделиться — выручала начитанность. Он не утратил привычки к чтению, которую ему привила мать, учительница младших классов, а на случавшихся редких хмельных «посиделках» Максим красочно живоописывал товарищам по несчастью истории из прочитанных им книг, сыпал анекдотами, стихами, за что получил лестное, но не претендующее на блатную «красивость», прозвище «библиотекарь».
Выход на свободу не стал для него толчком к исправлению. Городские, повзрослевшие дружки-повесы, встретили его радушно и уважительно, «подогрели» дозой, деньгами. И понесло, понесло его на рифы в дырявой лодке без весел, закружило в смертельных водоворотах, швыряло и било о скалы, несло к водопаду, над которым в водяной пыли глохли предсмертные крики тысяч молодых русских юношей и девушек.
До «залёта» в колонию, довольно долгое время ему удавалось умело обманывать мать, когда же, в связи с арестом, всё открылось — это стало для неё тяжелейшим ударом. Будь жив его отец, может быть, всё было бы иначе, но он погиб, когда Максиму было восемь лет, а все тяготы жизни легли на плечи матери, ей пришлось одной поднимать двенадцатилетнюю дочь и сына. В какой-то момент она утеряла контроль, не увидела начавшегося падения сына, который очень ловко научился вывёртываться, врать с невинными глазами.
Неадекватное порой поведение сына она списывала на подростковый возраст, на гормональные всплески. Какие-то смутные подозрения возникали, но до въедливого расследования дело у неё не дошло — борьба за выживание отнимала много сил и времени. Когда же он вернулся из колонии, воспитательная работа стала пустым звуком, очень скоро он бессовестно ограбил семью: унёс золотые украшения и скромные денежные запасы. Он практически перестал жить дома, а появляясь, вёл себя нагло и агрессивно. К этому времени их дом расселили. Мать, бабушка и сестра переехали в отдельную квартиру на Гражданку, матери удалось «выбить» для сына комнату в малонаселённой коммуналке в центре города.
В своём новом жилье он почти не жил, скитался по приятелям и вскоре стал комнату сдавать. Постоянное безденежье заставило его обменять свою четырнадцатиметровую комнату на меньшую с доплатой, вырученные деньги, само собой, он быстро «прогудел», а вскоре продал и эту комнату. Сейчас он жил в двухкомнатной квартире Эдика на улице Бадаева в Весёлом посёлке. К матери он давно не наведывался и не звонил, там стало тесно: сестра с мужем и двумя детьми жила с матерью, бабушка лежала парализованная.
Многолетний стаж общения с героином непременно оставляет свой отпечаток на человеке. Люди без поддержки близких, из необеспеченных семей в короткие сроки могут стать маргиналами, отдавая свою волю и жизнь наркотику, становясь его рабами. Максиму же, несмотря на немалый наркотический стаж, оставаясь в своём гнилом кругу, «болея» и живя общими интересами с коллегами по несчастью, удавалось не скатиться до уровня Эдика и Ланы. Он не растерял способности размышлять, пытался в общении с людьми выглядеть пристойно, и это у него получалось, хотя опытный глаз по многим внешним признакам легко был способен определить его «болезнь».
До четвёртого класса он был круглым отличником и страстным книгочеем. По окончании четвёртого класса в летние каникулы, он зачарованно «проглотил» несколько толстых книг среди них «Всадник без головы», «Два капитана», несколько книг Жюля Верна. Эта привычка к чтению, основательно привитая ему матерью в детские годы, не пропала и после, когда он ступил на смертельный путь. Он по-прежнему любил читать, мог размышлять о прочитанном, причём правильно оценивал идею, смыслы, отличал хорошую литературу от пустой и «левой». С удовольствием мог в определённых обстоятельствах полезно «рисануться» знаниями, умело бравировать ими и это часто помогало ему в сложных ситуациях.
Жизнь среди людей вынуждает наркомана хотя бы по «вершкам» быть в курсе событий в мире и обществе, уметь поддерживать разговор, входить в доверительные отношения с людьми, вести себя так, чтобы не «проколоться». Этого наркоман всегда боится, хотя напускает на себя независимый и здравый вид.
В отличие от многих своих коллег, Максиму не составляло труда поддерживать вполне здравый разговор с незнакомыми людьми на многие темы. Он интересовался жизнью города, слушал музыку и продолжал читать. Читал много и всё, что попадалось под руку. В грязных квартирах, в которых ему приходилось коротать время с «коллегами», он находил какую-нибудь книгу и погружался в неё, забыв обо всём происходящим рядом с ним. Но это происходило с ним только тогда, когда было «лекарство», без него он становился другим человеком.
В критические дни, в отсутствии наркотика, ему было не до чтения, наркотик был ключом, открывающим ему дверь к другим мирам, под ним раскрывались и расширялись горизонты, обложенные чёрными тучами реального мира. Горизонты эти были иллюзорны, но они стали его прибежищем, домом, за дверью которого был калейдоскопически меняющийся, всегда неожиданный, никогда не повторяющийся, бездонный и магнетический мир грёз.
Его нынешние товарищи по несчастью Эдик и Лана, уже давно вели растительный образ существования, в команде он был непререкаемым лидером. Держал он их в крепкой узде, полностью подмяв под себя. Его раздутое самомнение требовало власти, и он её жёстко установил. К Эдику он давно испытывал презрение, временами ненависть, Лана в его глазах была недоразвитым, потерянным и жалким существом.
— — —
Пока он сидел и размышлял, сигареты были выкурены. Машинально комкая пустую пачку, он неожиданно вспомнил, что когда он мальчишкой начинал курить, то прятал сигареты в «продухах» — вентиляционных отверстиях подвалов дома, в котором жил, и эти его схроны никем и ни разу не были обнаружены. «Вот и временное решение из далёкого детства», — прошептал он, вставая со скамьи.
Долго искать место для тайника ему не пришлось. На цоколе дома, напротив детского сада, он увидел искомые вентиляционные отверстия. Присев у одного из них, он поднял валяющийся рядом силикатный кирпич и сунул его внутрь. Кирпич, будто кто-то рассчитал его размер, лёг точно в отверстие. Он протолкнул его в глубину, сунул руку в отверстие, нащупал кирпич и пробормотал: «Почти банковская ячейка». Достав из кармана пачку долларов, озираясь, дрожащими руками он пересчитал деньги. Тридцать тысяч долларов! Таких денег ему никогда не доводилось держать в руках. В куртке у него был полиэтиленовый пакет, в него он замотал доллары. Воровато оглядываясь, он вложил пакет в отверстие и закрыл его ещё одним куском кирпича, после пересчитал российские деньги. Пятьдесят восемь тысяч новенькими купюрами по пятьсот рублей и несколько сотенных купюр с пятидесятками подняли настроение. Три тысячи, и сотни с пятидесятками, он отложил на всякий «пожарный», в задний карман джинсов. Оставшиеся деньги спрятал во внутренний карман куртки, закрывающийся на замок, с тоской думая о том, что и эти деньги будет обидно потерять, если, что-то пойдёт по плохому сценарию, но всё же лучше потерять меньшее, чем всё.
Неожиданно его охватил липкий страх и гнетущее сомнение в том, что он поступает правильно. Он заколебался. Стал успокаивать себя тем, что вероятность обнаружить его схрон мизерна. «Кому это нужно, бродить в мороз вокруг дома и заглядывать в отверстия фундамента?» — думал он, но никак не мог уйти от своего тайника. Сомнение в правильности своих действий совсем его не покидало. Он мёрз, устал, сильно болел бок, ему остро требовалась «поправка» и он пытался убедить себя в том, что сможет придумать более надёжный способ уберечь деньги после того, как «поправиться» и отдохнёт.
Ну, а пока, другого выхода он не видел: встреча с милицией ничего хорошего ему не обещала, его вид в нынешнем его состоянии, даже без проверки исколотых рук и ног, кричал о его амплуа. Он подошёл к торцу дома, запомнил номер, огляделся и двинулся к шоссе.
Посыпал мелкий и частый снег. «Это хорошо. Заметёт следы», — прошептал он, оглядываясь. Его потрясывало от холода, думая о завтрашнем дне решил, что первым делом обязан обезопасить себя и улучшить свой облик, съездить на рынок и приодеться. Купить кожаную утеплённую куртку, хорошие ботинки, свитер и шапку с ушами, дезодорант, а после уже спокойно проехать с ревизией к своей «банковской ячейке».
События последнего получаса немного его отвлекли от ломки, но когда он вышел на шоссе, его опять стало крутить. Холодный ветер забирался под тонкую куртку, он мёрз, ныло колено, опять зачесалось лицо, дышалось тяжело, сердце куда-то периодически укатывалось.
— Нина Фёдоровна Чернова —
Нина Фёдоровна не могла заснуть. Давление прыгало, не помогали ни корвалол, ни таблетки пустырника, ни папазол с дибазолом. Не спал и старенький пёс, спаниель по кличке Ушастик. Лёжа на коврике у дивана, на котором маялась его хозяйка, он поглядывал на неё грустными добрыми глазами, будто что-то хотел ей сказать.
Нина Фёдоровна тяжело опустила ноги на ковёр, пёс приподнял голову.
— Сейчас пройдёмся с тобой, может, тогда и сон нагуляем, дружочек, — сказала она собаке. — Ночка морозная, снежок тихий сыплет, самое время нам с тобой прогуляться, Ушастик. Глотнём кислорода, ночью это в нашем стольном граде ещё возможно. Господи, как же хочется дожить до лета, окунуться в зелёную тишину леса, вдохнуть аромат флоксов и шиповника! Доживу ли? Как думаешь, Ушастик, доживём?
Пёс встал и завилял хвостом. Нина Фёдоровна не стала переодеваться, она только надела шерстяные гамаши, а поверх тёплого халата накинула стёганое пальто. Надев сапоги, шарф и шапку, сказала нетерпеливо поскуливающему псу:
— Пойдём, старичок ты мой милый.
Как только они вышли из подъезда, пёс, отбежав к углу дома, и справив нужду, принюхиваясь, повертел головой и резво рванул в проезд между гаражами.
— Куда? — попыталась удержать собаку Нина Фёдоровна, но её и след простыл.
С удовольствием, вдохнув морозный воздух, она побрела за Ушастиком, но он неожиданно выскочил из-за гаражей, сел у ног хозяйки, и повиливая хвостом, уставился ей в глаза.
— Ну, что, миленький, случилось что-то? — она ласково потрепала его по холке.
Ушастик рыкнув негромко, стремглав бросился в проезд, Нина Фёдоровна побрела за ним. Ушастик сидел к ней спиной и периодически оглядывался на идущую к нему хозяйку. Она подошла ближе, увидела лежащего на снегу Тельмана, всплеснула руками, вскрикнув: «Царица Небесная! Ещё один замёрз»! Но человек, которого она приняла за бомжа, был одет в дорогую дублёнку, рядом валяется ондатровая шапка, а на руке светился циферблат часов.
Медсестра с сорокалетним стажем, не раздумывая, опустилась на одно колено, приложила пальцы к шее Тельмана, и через несколько секунд лицо её осветилось улыбкой: «Жив!». Она бережно приподняла его голову, подложила под неё шапку, увидев кровь на лице, прошептала: «Кажется, какие-то мерзавцы «помогли» человеку не дойти до дома».
Запахнув на Тельмане дублёнку, приказав собаке сидеть, она торопливо вернулась домой, не раздеваясь, прошла в комнату к телефону. Вызвать «Скорую» оказалось не просто. Когда же она, наконец, дозвонилась, диспетчер, лениво позёвывая, стала задавать всякие ненужные вопросы. Поведение диспетчера, её вальяжность, вывели Нину Фёдоровну из себя и она строгим голосом потребовала назвать свою фамилию, пообещав, что не оставит этого дела, будет жаловаться, и непременно проконтролирует ситуацию. Женщина раздражённо пообещала, что машина будет, но не раньше, чем через двадцать минут. Захватив из дома старое верблюжье одеяло, Нина Фёдоровна выбежала во двор, укрыла Тельмана, и стала дожидаться «скорую».
Машина приехала минут через пятнадцать и Нине Фёдоровне пришлось подгонять врача и санитара с водителем, объясняя им, что промедление опасно, дорога каждая секунда, что человек этот, по всему, уже давно здесь лежит.
Санитар с водителем, с явным неудовольствием уложили Тельмана на носилки, и чертыхаясь, понесли к машине. Нина Фёдоровна проводила врача до машины, узнала, куда отвезут пострадавшего, фамилию врача, сказав той, что непременно позвонит, чтобы узнать о состоянии мужчины. Врач, женщина лет пятидесяти, слушала её, кривя лицо, а, уже садясь в машину, раздражённо бросила:
— Чего вы так печётесь об этом усаче? Он по виду один из тех, кто дурит горожан на рынках, девушек наших портит и наркоту продаёт детям. Вам не приходит в голову такое?
— Пока мне приходит в голову только одно: врач обязан спасать пострадавших и не рассуждать о том, с каким цветом кожи люди имеют право на врачебную помощь, — вспыхнув, ответила Нина Фёдоровна.
— Рудименты социалистического интернационализма. Хорошо, что вы не видели, как такие вот усачи палками гнали мою мать с отцом из солнечного Таджикистана, — ответила врач, — хотя о чём это я? Мы русские, общеизвестно, народ жалостливый и не мстительный.
Нина Фёдоровна внимательно вгляделась в усталое лицо женщины.
— Может быть, миленькая моя, поэтому и не сгинули мы в тартарары до сих пор. И не сгинем, если в сердцах жалость будем беречь для всего живого. Кстати, об «усачах». Что-то мы неблагодарные как-то забывать стали, что они нас во время войны в своих краях приняли милосердно и благодаря этому столько людей наших выжили и не умерли от голода.
Врач устало вздохнула.
— Попробовали бы они тогда, при той власти не принять. Силу они уважают. Когда мы ослабели, они и показали в полной мере свой «интернационализм», а будем ослабевать и дальше, нам и в родном доме покажут этот самый «интернационализм». Да, ладно, чего уж там — проехали. Не болейте, добрая вы душа, прощайте.
В эту ночь Нина Фёдоровна так и не уснула. Только в восьмом часу утра она решилась выпить таблетку седуксена, которым старалась не злоупотреблять, и забылась в тяжёлой дрёме.
Заснул и пёс на полу рядом с диваном. Ушастику снился дачный посёлок в Сосново, где он со своей хозяйкой проводил каждое лето. Снились кошки и собаки соседей дачников, озеро, по берегу которого он любил бегать. А Нине Фёдоровне опять снился сон, что стал часто сниться в последнее время.
Ей снилась она сама, десятилетней девочкой в обтрёпанной каракулевой шубке, крестом перевязанной поверх неё шерстяной шалью, в валеночках и платке. Она видела себя стоящей у буржуйки, а её мать худая, с измождённым мертвенно-бледным лицом, на котором выделялись большие впавшие глаза с чёрными подглазьями, растапливала печь книгами, говоря с ней глухим, потерявшим жизненную силу голосом.
Бросая в печь очередную книгу, мать вначале смотрела на название книги, и коротко рассказывала девочке её содержание. Когда же попадалась книга, которую она не читала, внимательно рассматривала обложку, будто хотела запомнить название и говорила: «А эту книгу, доченька, мы непременно после войны с тобой прочтём, а сейчас мы ей скажем большое спасибо, что она спасает нас и попросим у неё прощения за то, что делаем ей больно».
Мама не дожила до снятия блокады. Она тихо умерла во сне. Отец девочки Ниночки погиб, освобождая Варшаву от фашистов.
— Максим, Эдик, Лана —
К шоссе Максим вышел, озираясь и нервничая. Он лихорадочно пытался вспомнить, где поблизости в этом районе можно купить зелья. Вспомнил, что совсем недавно брал героин на Кузнецовской, и он был довольно приличного качества. Увидев приближающуюся машину, поднял руку.
Денисов остановился, перегнувшись, открыл правую дверь заблокированную кнопкой. Быстро оглядев пассажира, спросил первым:
— Куда тебе, парень?
— Мне бы до «Звёздной», уважаемый. Заберём моих товарищей, а после, если вы располагаете временем, хотелось бы проехать до Кузнецовской — это всё здесь, в этом районе. Плачу двести, обстоятельства, к сожалению, форс-мажорные и, знаете, трагичные: у моего друга только что умерла мать, надо как-то поддержать человека, — он инвалид, один в квартире, — сочинял Максим с совершенно серьёзным и печальным выражением лица.
Думая: «Что ж, придётся работать, раз сегодня мне так фартит. Деньги сейчас перед праздниками лишними не будут», Денисов бросил взгляд на часы и кивнул.
— Садись.
Максим быстро уселся, сказав спохватываясь:
— Простите, пожалуйста, даже поздороваться забыл.
Он суетливо залез в карман, достал деньги.
—Вот, возьмите, пожалуйста.
Денисов искоса глянул на него. Вежливость пассажира показалась ему чрезмерно густоватой, а объяснение совсем необязательных подробных личных обстоятельств, излишним для такого простого дела, как наём машины. Но он отбросил эти мысли, списав это на естественное волнение и стрессовое состояние пассажира. Однако неотчётливое состояние настороженности и недоверия к пассажиру не покинуло его.
Через несколько минут Денисов уже был на месте. Максим попросил остановить у освещённого торгового павильона за его стёклами он увидел своих товарищей.
— Замечательно! Вырождающийся прайд в сборе и поедает мертвечину. Шевелитесь, животные. В машине ведите себя культурно, сидеть тихо, не лыбиться, не блатовать, не курить и не забудьте вежливо поздороваться с водителем. Мы едем к товарищу инвалиду, у него только что умерла мать. Ясно? — проговорил он быстро
—Ясно, — быстро ответил Эдик, опешив от того, что Максим всё же появился, и сразу же начав подозревать его в каких-то новых коварных задумках.
—А у кого мать умерла? — удивлённо спросила Лана, прожёвывая бутерброд. — Классные у них тут бургеры. Хочешь, Макс?
—У Пушкина с Лермонтовым, — хохотнул нервно Эдик, подобострастно заглядывая в глаза Максиму.
—Макс, мы тут хавчика набрали, сигарет, сока в пачках вкусного. Хочешь глотнуть? — сказала Лана.
Максим озлился.
— Зажрись и запейся! Поправиться бы. Повторяю, скорбите в машине и сопите в две дырочки. И не забудьте, идиоты, поздороваться.
На выходе из магазина Лана тихо спросила у Эдика:
—А кто умер-то?
Эдик ничего не ответил ей в этот раз, он, молча, шёл за Максимом. Садясь в машину, Эдик с Ланой вежливо поздоровались с Денисовым. Максим, с отчуждённым видом уселся на переднее сиденье.
У Парка Победы стояли несколько машин с включёнными «аварийками» и две машины ДПС. Гаишник, стоящий чуть поодаль, поднял жезл и Денисов остановился.
Неспешно подойдя к машине, молодой лейтенант козырнул, вяло и невнятно представился. Быстро просмотрев документы, вернул их, заглянул в салон и спросил запросто, как старого знакомого:
— Бомбишь, отец?
Подавив усмешку, Денисов пожал плечами:
— А что делать? Деньги всем нужны перед праздником.
— Эт, точно. Деньги всем нужны, миллениум на носу, — сказал гаишник и добавил, — техосмотр, пора бы уже сделать, отец. Ехай аккуратно, держи дистанцию, скользко, мама не горюй.
Бросив быстрый взгляд на Максима, сидевшего с каменным лицом, Денисов тронулся. Это спокойствие далось Максиму тяжело. Когда к машине подошёл гаишник, у него началась дичайшая паника, он решил, что уже всё обнаружилось, началась облава, от того так много остановленных машин. Еле сдерживая охватившую его дрожь, бледно улыбнувшись, он сказал, когда они тронулись:
— Гаишник, какой-то необычный и добренький, видать уже хорошо хапнул и хорошо поужинал. У них всегда есть за что придраться. Я уже десять лет за рулём, но что-то такие добрые менты мне ещё не попадались. Обычно при встрече с ними приходиться доставать бумажник и делиться денежными знаками.
— Всякие встречаются, — пожал плечами Денисов и глянул в зеркало: пассажиры на заднем сиденье дремали.
Слова давались Максиму тяжело, ему казалось, что язык распух, отяжелел и потерял подвижность, бок прожигала боль, а водитель почему-то был ему неприятен, нервировал своей невозмутимостью и спокойствием, он с трудом сдерживался, чтобы не нагрубить ему. И сам себе он становился противен за своё жалкое актёрство за то, что в который раз приходиться говорить и делать не то, что хочешь, а то, что нужно в данной ситуации. Да и денег стало жаль: хватило бы и рублей сто пятьдесят (лоху этому!), думал он сейчас раздражённо.
Поглядывая на спидометр, он мысленно подгонял Денисова, но тот ни разу не превысил скорость городской езды: ехал ровно, со скоростью 50–60 км в час. Размеренная езда, однако, не помешала доехать до места по свободным улицам довольно быстро. По просьбе Максима он свернул в Яковлевский переулок. Когда Максим, обернувшись назад, сказал: «Подъём, ребята», Эдик с Ланой быстро открыли глаза, будто и не спали вовсе. Бормоча слова благодарности, вылезли из машины, а Максим, повернувшись к Денисову, посмотрел, наконец, ему в глаза, глухо пробормотав:
— Громадное вам спасибо, вы нас выручили. Удачи на дорогах.
Их глаза встретились и тут Денисов, чувствовавший с самого начала какое-то неясное сомнение в искренности своего пассажира и глубоко спрятанную фальшь, ясно ощутил мощную волну отчуждения исходящую от него: эти глаза, несмотря на доброжелательные пожелания и слова благодарности, были злы и неподвижны, лицо болезненно кривилось.
Максим вышел из машины, едва сдержав стон. Провожая взглядом быстро удаляющиеся задние фонари машины, он неожиданно с досадой на себя осознал, что выбрал неудачный сценарий с несуществующим товарищем инвалидом, у которого умерла мать. Ведь можно было безо всяких слезоточивых легенд просто и делово договориться с водителем о поездке в разные места (в конце-концов «бомбилы» для этого и существуют), заплатить обговоренную сумму и спокойно, обтяпав все дела, не отпуская машину доехать до дома. Теперь же опять придётся останавливать очередную машину, что-то объяснять водителю, оглядываться по сторонам в страхе от того, что можно нарваться на милицию с карманами, в которых теперь будут лежать не только деньги, но и наркотики. В горле пересохло, чувствуя дичайшую усталость и опустошённость, он остановился.
— Дай попить, Лана, — попросил он, тяжело дыша,
Лана услужливо протянула ему пачку сока. Максим пил долго и жадно, пробормотав. выкинув пачку:
— Второй круг ада. Опять перед каждым штопаным гондоном водилой придётся Ваньку ломать. Правду говорят, что не в деньгах счастье.
Вид у него был жалкий, постаревший и поникший. Компания поплелась за ним, Максим уже еле шёл — больное колено не гнулось, ногу он волочил, боль в правом боку становилась нестерпимой.
Денисов Игорь Николаевич
Денисов выехал на Московский проспект. Некоторое время он размышлял о своих странных пассажирах, анализировал их поведение, склоняясь к мысли, что троица несомненно имеет отношение к околокриминальному мирку, а парень на переднем сидении явный лидер этой компании. Ему не раз уже приходилось возить тёмные компании уголовников, наркоманов, аферистов, скользких типов из разряда подпольных деятелей.
Деньгами эта категория пассажиров никогда не сорила, платили всегда по минимуму, частенько запудривали мозги ради того, чтобы попробовать прокатиться на халяву. Лексика и манера речи у них была примерно одинаковая: какая-то гнусавость в голосе и ещё странная сонливость. Такую сонливость Денисов прозвал иронически «высокомерная дрёма», в общении с этими типажами у него всегда возникало ощущение, что они как бы снисходят с ним для беседы, а разговаривая, усиленно думают в это время о чём-то своём. Впрочем, набравшись опыта, он близко подошёл к разгадке такого поведения, решив, что большинство таких типажей находились под воздействием наркотиков.
Глянув на часы и прошептав: «Домой», он решил, что подвезёт последнего клиента, только, если это будет ему по пути.
Перед «Московскими Воротами» он остановил невысокому тучному мужчине без головного убора. Неторопливо подойдя к машине, он открыл дверь, просунул в салон короткостриженную голову и бесцветным, лишённым живого тембра голосом, спросил:
— На Ваську поедем?
— А куда конкретно? — Денисов сразу решил, что на Васильевский остров он поедет только в его часть близкую к центру города. Ехать на окраины острова совсем не хотелось.
—Да тут рядом, сразу за мостом. Начало восьмой линии, — мужчина буравил его тяжёлым пристальным взглядом, — но могу дать, только «полташку». Я — не олигарх.
— Садитесь, неолигарх, — пригласил его кивком головы Денисов, быстро прикинув, что маршрут подходящий, после он с «ветерком» долетит домой по пустынным ночью набережным.
Мужчина тяжело занёс грузное тело в машину, «буржуазный» живот сильно выпирал из-под обтягивающей его залоснившейся куртки из искусственной замши явно ему маловатой. Плюхнувшись в кресло, он недовольно крякнул и заёрзал, усаживаясь поудобнее.
— Что у тебя с креслом-то? — недовольно буркнул он.
«Ещё один «господинчик», — решил Денисов, но сказал, пожав плечами:
— Машине ажник двенадцать лет. В нашем климате это многовато для такой железяки, — пожал он плечами.
— За машиной смотреть нужно, — возразил пассажир, пожевав губами. — Давно бы поменял кресло. На «разборках» валяются на любой вкус. Не бесплатно, чай, «бомбишь», всяко «пятихатка» за вахту набегает, а? Жаба душит поменять кресло для комфорта клиента?
Глянув быстро на пассажира, смотревшего набычившись в лобовое стекло, и усмешливо подумав: «Какое богатство персонажей и типажей на дорогах моего родного града»! — Денисов ответил спокойно, не реагируя на явную грубость пассажира:
—А смысл? Бедолажку, скоро уже саму на «разборку» сдавать придётся. По моим наблюдениям к весне может развалиться, а на разборке за неё дадут пять-шесть тысяч, не больше. Рублей, разумеется.
Пассажир ничего не возразил на это, только опять пожевал тонкими бескровными губами. В машину вместе с ним проник пикантный купаж из запаха пота и чеснока. Ещё раз, искоса взглянув на него, Денисов, попытался прикинуть к какой категории клиентов в его негласном реестре, можно было бы отнести этого типа. Под категорию «отсидевшей» публики он никак не подходил: такие габариты в тюрьмах тают быстро и восстанавливаются нескоро. К тому же большинство его клиентов из «отсидевших», которых доводилось ему возить, хотя и не стеснялись в выражениях, но явной грубости и панибратства в отношении водителя никогда себе не позволяли, что называется за «метлой» следили, могли, конечно, по делу ввернуть крепкое словцо и от «фени» не отказывались. Большинство таких пассажиров совсем не скрывали своего прошлого, охотно беседовали, не ловча, не скрывая своих манер, и жадно интересовались теперешней жизнью.
Встречались, конечно, среди них и «фрукты» — любители запудривать мозги, да так красиво могли это делать, что правду от фантазии трудно было отличить, но такие типы больше относились к категории мелких пронырливых аферистов, которые были не силах совладать с горячим желанием трепаться, усыплять бдительность водителя, чтобы прокатиться за его счёт. И ещё, у недавно отсидевшего люда был отличительный признак: цвет лица. Он у людей, проведших годы в духоте и тесноте, без нормального питания, был специфичный, бледно-сероватый — «лагерный загар», как сказал ему однажды один из таких пассажиров. У теперешнего пассажира цвет лица был вполне здоровый.
Денисов глянул на его руки, сложенные на выпуклом животе, удивительно маленькие и пухлые для такого грузного мужчины, думая: «А ручки-то к труду не привыкшие, а сам дядечка килограмм под сто потянет. К «новым» людям пассажир тоже не подходит: нет телефона, по которому сев в машину, такие господа сразу начинают без умолку говорить, употребляя неизменные фразы вроде выражений: ты где? я еду в тачке… что купить? и тому подобный словесный сор. Нет и пресловутой барсетки, символа деятельного и предприимчивого российского человека конца двадцатого века, да и одежонка у него, как у чёрта, посещавшего Ивана Фёдоровича Карамазова, вид которого мой дорогой Фёдор Михайлович Достоевский остроумно охарактеризовал, как «вид порядочности, при весьма слабых карманных средствах».
Пассажир тем временем, бесцеремонно взял его пачку сигарет и, хмыкнув, бросил её на место, проговорив:
— Экономист, «Приму» куришь. Пещерный век. На фильтрованные не хватает? Хреново работаешь, кореш.
Денисов непроизвольно про себя срифмовал: «Ерунду ты порешь».
А пассажир достал из кармана куртки пачку «Мальборо», протянул её величественным жестом.
— Закуривай фирму, не стесняйся.
Устало вздохнув, Денисов ответил, что сейчас не хочет, с раздражением думая: «Простота — хуже воровства. Хамство и бесцеремонность тут, по всему, обязательный атрибут общения».
— А я закурю, — пожал плечами пассажир, включил автомобильную зажигалку, прикурил, по-хозяйски постучал зажигалкой о пепельницу, вставил её обратно в гнездо и, откинулся головой на подголовник, выпуская дым в приоткрытое окно.
«Хамо сапиенс обыкновенный». А не «кидала» ли он своеобычный? Да и питерский ли он? Наши питерские кидалы — само воплощение вежливости, кидают с нежностью, говорят только на «вы», а этот человек-ребус усиленно «тыкает», показывая свою необыкновенную крутость, — думал, начиная нервничать Денисов.
И словно угадав его мысли, пассажир спросил, лениво потягиваясь:
— А что ж ты денег-то не спрашиваешь, бомбила? Я ведь могу выйти, где мне надо и слинять. Что, заговорённый? Не кидали ещё, или новобранец? Я сам бомбила со стажем, в свободное время на своей тачке бродяжничал, а так, вообще, на КамАЗе в «дальняк» ходил. В антракте сейчас — на год лишили прав, сволочи. Скоро верну права и по-новой закружу.
«Вот и разрешился ребус! «Водила» большегруза со стажем, разъелся без работы сидючи на пиве шипучем у телевизора, забыли ручки пухлые, что такое водительская доля. Известно, что в этом профсоюзе любят словесные фигуры, почерпнутые не из стихов Северянина, люди там грубоватые, бывалые, хотя этот чересчур уж бывалый. И «бывалость» его уж больно показная, с бравированием даже», — отметил Денисов, расслабляясь, и сказал:
— Количество кидал, уважаемый коллега, за время вашего вынужденного антракта не уменьшилось, а даже в связи удорожанием жизни несколько выросло. Для мелких воришек и доморощенных мошенников районного масштаба, пасшихся на ниве похищения госсобственности, все лазейки капиталистическое государство перекрыло в связи с наступившим царством частной собственности. Народного же добра теперь нет — есть святая, неприкасаемая и охраняемая частная собственность. Но остались ещё мы — самодеятельные таксисты-халтурщики, а это та ниша, где аферист ещё может показать мастер-класс. И хотя наша деятельность, в принципе, законом не запрещена, но и законной её, согласитесь, тоже нельзя назвать. Значит, мы с ними, с кидалами, как бы по одну сторону баррикад, а со своими, — они так думают, — можно не церемониться. Мы же не пойдём жаловаться в органы, мол, помогите, товарищи дорогие, кидают гады? Чувствуешь, конечно, себя не важно, когда какой-нибудь тип с невинными глазами для того чтобы доехать из пункта А в пункт Б заговаривает тебе зубы, считая тебя полным идиотом, предполагает всучить тебе крупную фальшивую купюру, желая при этом получить сдачу полновесными деньгами. Кидают, коллега, кидают. Это Штирлиц в кино мог рассчитывать свои комбинации на много ходов вперёд, а тут такое разнообразие методов кидания, обольщения, наглости и артистизма, такие чувства и эмоции, что даже Штирлиц непременно бы лопухнулся, если бы надумал заняться частным извозом в Питере. Артистов много у нас талантливых.
— Кидал мочим, — буркнул тип угрюмо. — Я их, лично, мочил и мочить буду. Надо ехать? Без вопросов! Деньги на бочку и вперёд. Нету денег? Твои проблемы — шагай ногами. Наглеешь? Получи в рыло.
— Деньги, конечно, можно взять вперёд, — сказал Денисов, — но где гарантия того, что какой-нибудь клиент из безбашенных оторвил, в конце пути не экспроприирует свои деньги назад, а заодно и кровные деньги водителя, приставив к горлу нож или револьвер? Народ у нас изобретательный.
На это пассажир ничего не возразил. С мрачным видом он пожевал губами и, указывая рукой на мигающую огнями витрину круглосуточного магазина, бросил:
— Тормозни. Пивка возьму. Что-то глотку сушит.
Денисов остановился, решив «Брошу. Такой наглец не пропадёт. Доберётся — не в степи завьюженной находится, не инвалид и не старец беспомощный».
И опять, будто считав его мысли, пассажир залез в карман и, усмехаясь, протянул деньги.
—Держи. Не ровен час до инфаркта доведёшь себя, переживать будешь, что я слиняю, а это вредно, переживать.
Денисов покраснел и не нашёлся, что ответить. Он быстро сунул деньги за солнцезащитный козырёк, под усмешливым взглядом наглеца и неожиданно успокоился. Не потому, что тип оплатил проезд, а потому что уверился в том, что не стоит нервничать, надо перетерпеть, благо ехать недалеко.
Тип вернулся с бутылкой крепкого пива «Балтика №9», коротко приказав: «Поехали», сделал большой глоток и, подавив отрыжку, бросил недовольно:
— Испортили пиво, суки. Сначала делали нормальное. Попили мы его с напарником, когда возили в Мурманск и Архангельск. То было пиво, а сейчас так, — бодяга со спиртяшкой.
Впереди, прямо посередине дороги, в раздумье приостановилась крупная крыса с отвисшим до асфальта брюшком. Увидел её и пассажир, резиновое его лицо оживилось. Он привстал с кресла.
— Крысятина-шушарятина! Дави, дави, падлу!
Денисов плавно увёл машину влево.
—Ты чего? Она ж брюхатая! — с недоумением в лице повернулся к нему тип. — Знаешь, сколько она шушарят может принести? И пять и десять, а растут они, твари, как грибы. Блин, как они меня доставали в нашей старой хавире на Синопской! Сядет, падла, у мусорного ведра и зырит на меня наглыми зенками! Цирк! Швырнёшь хлебной коркой в неё, а она — цап! сидит и жрёт, зараза. Ночью под полом грызутся, стонут, пищат, спать не дают. Раз наводнение было, вода по полу, так эти твари на столе нашем спасались, штук двадцать на столе сидело. Дед рассказывал, что когда коммуняки церковь морскую взорвали, то крысы бежали такой толпой, что все разбегались. Фильм ужаса, в натуре. И травили мы их, цементом со стёклами дыры заделывали, жаренными на масле пробками подкармливали тварей. Беспонтово! Пришлось войну им объявить. Смастерил я гарпун из старого бильярдного кия, на конце присобачил стальной заточенный напильник, папаня покойный мне на заводе сварганил. Мочил я тварей конкретно! И, прикинь, сдрейфили, тварюги! Ушли от нас. Прибью, бывало, гадину, она завизжит, на гарпуне извивается, визжит, пока не сдохнет. И в этот момент под полом возня крысиной кодлы сразу прекращается. Слушают, твари. Понимают, что к чему! Это ж такие хитроумные твари, у них, как у людей, против силы они не прут, уважают силу. Кодлой смелыми становятся. Ненавижу крыс, с детства ненавижу.
«Так ты ещё и садюга», — проговорил про себя Денисов.
Пассажир приоткрыл стекло и вышвырнул бутылку, она попала в столб и разлетелась искрящимися брызгами.
Денисов не выдержал.
— Слушай, это-то зачем? С головой не дружишь? Говорил, что водитель, а сам бутылки битые под колёса коллегам подбрасываешь. Город чужой тебе, неолигарх?
— Ничего страшного, — брякнул нагло наглец и зевнул.
Обозвав его про себя «повелителем крыс», Денисов устало покачал головой и ничего больше не сказал, понимая, что взывать к разуму этого беспардонного типа дело бесполезное, хотя очень хотелось осадить за его чересчур вольное поведение.
Он остановился на красный свет перед площадью у метро «Технологический институт». На островке безопасности был сооружён ярко освещённый макет старинной городской заставы, внутри неё установили манекенов в военной форме 18-го века.
— Изгаляются, блин, денег девать некуда, лучше бы пенсию и зарплату людям прибавили. Тут-то, конечно, вариант — сотню потратили, миллион в карман положили. Дуй прямо до Садовой, потом уходи влево на Римского-Корсакова, мимо Мариинки выскочишь на Поцелуев мост, тут тебе Площадь Труда. Через Неву перескочишь и налево, потом направо, на восьмую линию. За поворотом станешь у дома с доской, — проговорил пассажир, позёвывая.
«О, это неуёмное и страстное желание питерцев непременно показать знание своего города. С советских времён остались у многих эти позывы, недаром же тогда была у нас популярной фраза: «Знай и люби свой город». Правда эта любовь для многих приезжих боком иногда выходит. Могли такой маршрут приезжему подсказать «краеведы» доморощенные, что люди потом полдня плутают по городу в поисках нужной улицы», — невольно улыбнувшись, подумал Денисов и спросил:
— Дом с доской, где живал первый председатель ВЧК товарищ Урицкий?
— В Питере тех досок ... каждому французу по доске, — неопределённо ответил пассажир, откинул голову на подголовник и закрыл глаза.
До Поцелуева моста ехали, молча, но на мосту Денисову пришлось резко затормозить: трое юношей и две девушки перегородили проезд, взявшись за руки. Одна из девушек подбежала к водительской двери, безумная улыбка блуждала на её лице.
—Дядечка, дядечка, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, дядечка, отвезите нас на Пионерку, — затараторила она заплетающимся языком, приплясывая.
— Пожалуйста, уйди с дороги, племянница, — сказал Денисов.
— Ну, пожалуйста, ну, пожалуйста, что люди такими жадными стали? Есть же сзади место, — плаксиво заныла девушка.
Один из парней, пошатываясь, тоже подошёл к машине, но с правой стороны.
Пассажир открыл глаза.
— А ну, отвалили, ублюдки! Сейчас выйду, посворачиваю головы на бок, уроды. Ты, Труфальдино из Бергамо, отвалил от машины! — гаркнул он, приоткрыв дверь.
— Запевай нашу, пацаны! — выкрикнул парень у машины и сам заголосил первым, пьяно и фальшиво: «We are a champions».
— Всё достали, чемпионы, — пассажир приоткрыл дверь машины, собираясь выйти, но Денисов, глянув в зеркало, придержал его за руку: он увидел приближающийся сзади милицейский УАЗ с включённой мигалкой, видимо кто-то уже успел позвонить в милицию.
— Появляются, когда не надо. Кайф обломали. Без ментов разобрался бы с этими паскудами, настучал бы по харям, — с недовольным лицом захлопнул дверь пассажир.
Из милицейской машины резво выскочили два дюжих милиционера. Как нашкодивших мальчишек, они схватили двух парней за воротники, третий перебежал через мост. Девушка сама пошла за своими товарищами, а та, что стояла у машины, вцепилась в боковое зеркало. Милиционерам пришлось отдирать её от машины. Она плакала, ругалась и всё время пыталась сесть на асфальт, когда её тащили к машине.
— Любимый город может спать спокойно, — пробормотал Денисов, трогаясь.
— Ты на Восьмую-то не забудь повернуть, — опять смачно зевнул пассажир.
Он оживился. Не докурив сигарету, выбросил её в окно, заёрзал на кресле, заложив руки за голову, потянулся, разминая спину, с хрустом повертел шеей. Когда переехали Неву и свернули в линию, приказал:
— Т-пп-р-ру. Приехали. Деньги-то я тебе отдал?
— Отдал, отдал, — натянуто улыбнулся Денисов.
— Это хорошо. За всё платить нужно, — приоткрывая дверь, протянул пассажир. Он опустил левую руку в карман и в следующее мгновенье Денисов увидел в его руке пистолет, который он вжал ему в бок. На лбу пассажира выступили капельки пота, рука подрагивала.
— Не дёргайся, могу нажать на курок. Ключи из замка вытащил и бросил себе в ноги, — бурно дыша, просипел он.
Денисов оторопело смотрел на него. «Интуиции иногда нужно доверять» — проговорил укоризненный голос в голове, — был же момент, когда она тебе говорила, что нужно бросить этого наглеца. Ведь нашёптывала же она тебе это решение, ведь было же в салоне машины отрицательно заряженное поле!»
— Ключи на пол, лопатник на «торпедо», — пассажир дышал прерывисто, голос осип, капли пота выступили на лбу.
Быстрой пенной волной нарастающий гневом протест заставил Денисова сжаться пружиной, закипая он чуть было не последовал мысли, в этот момент ставшей доминирующей: локтем правой руки со всей дури нанести удар в челюсть грабителя, а после видно будет, как дело пойдёт. И он, напрягшись, чуть было не поддался этому позыву, но другая мысль, острая и горячая, обожгла его, заставив откатиться волну возмущения, забиться прерывисто и гулко сердцу и остановила его.
«Мария! Егор! Как они будут без меня, если негодяй нечаянно нажмёт на курок?» — жарко полыхнуло в голове, и он, успокаиваясь, вынув ключи из замка, уронил их на пол, достал из кармана бумажник, положил его на приборную доску со словами:
— Примета плохая – в руки деньги ночью давать, прихода не будет.
Грабитель, не сводя с него глаз, жадно цапнул бумажник правой рукой, сунул его в боковой карман куртки.
— Полташку мою за козырьком прислал…
— Да ты, батенька, педант-сребролюбец! Это тебя непременно погубит. Никогда ты не станешь олигархом. Твоё место на паперти и мыться нужно чаще, — выдохнул Денисов с отвращением.
Тип хищно выхватил деньги, произнеся глухо:
— А теперь сиди тихо, шутник, и не рыпайся, тогда у тебя всё хорошо будет.
Не сводя с него глаз, направив пистолет в его сторону, он вылез из машины. Через мгновенье с необычайной прытью он исчез в тёмной подворотне.
Денисов смотрел в тёмный проём арки, в которой скрылся грабитель, думая: «Двор, конечно, проходной и, наверное, можно до пятой или даже до второй линии дойти. Коля Осадчий как-то много лет назад говорил, что он дворами дошёл до двадцатой линии». Он, посмотрел на пачку сигарет и руки его предательски задрожали.
Он выкурил сигарету жадно и сразу закурил вторую. После откинулся на сиденье, полежал несколько минут с закрытыми глазами, думая о случившемся, начиная понимать, что негодяй вёл себя агрессивно специально, нагнетал атмосферу, создавал психологическое давление на него, чтобы сформировать о себе представление крутого, абсолютно решительного, готового на всё мужика. Думалось: «Опять двадцать пять — интеллигентская робость, боязнь обидеть человека. Тебе голос подсказывал, громко в голове звучало, когда этот тип пошёл за пивом — «дёргай» от него! Это город, каменные джунгли, нужно быть решительней»
С опозданием вспомнились инструкции соседа, опытного «бомбилы», который объяснял ему основные принципы работы водителя, ставшего на путь нелегального таксиста. Кроме многих тонкостей этого дела, он советовал действовать решительно, если возникает какое-то подозрение в отношении клиента. При любой возможности, говорил он, нужно, если это можно сделать, бросать его и уезжать. При этом не нужно дёргаться, нервничать, стесняться и совеститься: Питер город обжитой, в нём тысячи машин и тысячи «бомбил», на улице пассажир не останется — подберут и подвезут. Город не трасса и не просёлок, не пропадёт такой клиент, ещё и сам может удачно нарваться на водителя-оторвилу, который его надолго дисциплинирует. А если уж «попал», то не переживай — издержки производства неминуемы.
Денисов открыл глаза, взгляд его упал на иконку Казанской Божьей Матери. Он долго с нежностью смотрел на неё, успокаиваясь, и, наконец, улыбнулся, прошептав: «Потерял — не плачь, нашёл — не радуйся. Это просто деньги, бумажки, просто радужные бумажки, которыми мы оплачиваем товары и услуги. Ты едешь домой живой и невредимый к своим родным людям, самым дорогим и любимым. Домой, домой, домой».
Он завёл машину и неожиданно рассмеялся: «Жадность фраера сгубила. Вот ведь какой народ у нас мудрый, на каждый случай у него есть поговорка. Говоришь, Денисов, раз попёрло, работать нужно? Вот и поработал. Будешь умнее в следующий раз».
Ехал он споро, не думая о маршруте. Вёл его какой-то невидимый навигатор, вёл по местам любимым, знаковым, хорошо знакомым с детских лет. С необычайной жадностью и удовольствием смотрел он сейчас на спящий, присыпанный чистым снегом, отдыхающий от дневной суеты родной город. И успокаивался, впитывая глазами тысячу раз виденные памятные, дорогие сердцу места, овеянные духом истории, легенд и преданий, в который раз восхищаясь видами родного города.
О местах, мимо которых он сейчас проезжал, он мог бы столько рассказать! И это были не только части истории его города, но и часть его жизни. В его голове сейчас будто чуткий датчик включался, когда он проезжал рядом со знаменательными хожеными-перехоженными им местами родного города, вспышка срабатывала в голове: «Мост Лейтенанта Шмидта! Манеж! Медный Всадник! Эрмитаж! Суворовская площадь! Летний Сад! Михайловский замок! Фонтанка! Литейный проспект — Некрасов, Достоевский, Иосиф Бродский ходили по нему! Таврический Сад! Суворовский проспект, мой любимый мост-красавец — Мост Петра Великого!»
Кому-то, может быть, эти названия ничего не говорили, и не трогали струны сердца, кому-то много раз виденное приелось, давно стало обыденным, но он всегда, снова и снова любовался имперским нарядом города, смотрел не глазами туриста, у которого есть пара-тройка часов на осмотр достопримечательностей, а глазами хозяйскими, внимательными и любящими; огорчался, замечая неполадки: обвалившуюся штукатурку, облупившуюся краску, горы неубранного мусора, покосившиеся, осыпающиеся балконы, раздолбаные трамвайные пути, неухоженные тротуары, бесцеремонную, навязчивую новомодную рекламу, не месту прилепившуюся на знаменитых фасадах, новые несуразные вкрапления в привычный глазу хорошо продуманный ландшафт, с претензионными «архитектурными излишествами», которых становилось всё больше и больше.
И он прекрасно понимал, что нужны огромные деньги, план, продуманная политика и воля городского начальства, нужны люди, знающие историю своего города, любящие его, для того, что бы идя вперёд, разумно сломать старое, отслужившее, не имеющее исторической ценности, оставив всё самое питерское, то, что составляет неповторимый облик города, который создавали великие зодчие и мастера. Но он хорошо понимал и другое: время сейчас глумливое — финансовые интересы непременно восторжествуют: торгашеская рать не упустит возможности урвать своё, а примеры последних лет говорили ему именно о развитии такого сценария, потому что руководители и политики города отдали жадным и корыстным людям принимать решения, которые должны были принимать только они сами.
Давно не ремонтированный латаный-перелатаный Новочеркасский проспект таил под грязным снегом и ледяными надолбами опасные ямы, открытые люки. Хорошо знавший это, Денисов снизил скорость, лавировал, выбирая более-менее безопасные куски дороги.
«Егорушка, Машенька, дорогие мои люди! Как же я вас люблю! Господи, не остави моих родных, помилуй моих самых близких людей», — шептали его губы, и сердце забилось чаще, а душа умягчилась и весь прошедший день, с его тяготами, усталостью и неприятностями забылся, когда он подумал о том, что совсем скоро будет дома, рядом с самыми родными людьми.
Когда он припарковался у подъезда дома и поднял глаза на светящееся окно своей квартиры, он точно знал, что сейчас непременно отдёрнется занавеска на кухонном окне и в заиндевевшем стекле появится прекрасное лицо любимой, которая уже давно отличала звук мотора его «несравненного» автомобиля от других машин. Да, что там жена! Кошка Нюся и та уже всегда бежала к двери, когда он приезжал. Так оно и сейчас произошло: занавеска отдёрнулась и он, улыбаясь, помахал рукой Марии.
Дверь его квартиры была чуть приоткрыта. Он тихо вошёл в тёмную прихожую и сразу очутился в объятиях жены, у ног которой вертела пышным хвостом Нюся. Уткнувшись в её тёплую шею Марии, ощущая пульсацию артерии и запах лаванды от родного тела, он нежно целовал её, Мария поглаживала его по спине. Наконец она отодвинулась от него, поцеловала в губы, и покачав головой, произнесла:
— Как же ты, парень, пропах табаком.
— Не вели казнить, боярыня, вели миловать, — снимая куртку, улыбнулся Денисов. — Каюсь. Норму сегодня перевыполнил.
— Норму! Ты же обещал, Игорь. И, пожалуйста, включай мозги: уже в который раз пейджер забываешь дома. Каково мне, дорогой, так долго не слышать твой замечательный рокочущий баритон? Чего только в голову не приходит.
— Да, да, пейджер. Неужели уже склероз подступает? А сигареты… такая это зараза, я стараюсь, Машенька. Дозу уменьшаю, уменьшаю, сойду, в конце концов, на «нет». В один прекрасный день — раз! и я уже не курящий.
— Сам-то веришь ты, в то, что несёшь? В «один прекрасный день», раз — и не курящий! Прекрасный день может не наступить, а настоящий инфаркт после микроинфаркта вполне реален. Бросать нужно сразу. Дать обет и бросить, а то и, в самом деле, Господи помилуй, на «нет» можно сойти.
— А стресс? Сразу бросать нельзя. Такие подвиги тоже, знаешь, к хорошему не приводят, — хитро улыбаясь, сказал Денисов, снимая обувь и надевая тапочки.
Мария покачала головой.
— Спасательные круги разбрасываешь вокруг себя, дорогой. А что так поздно приехал? Уже, между прочим, почти четыре.
— Да клиентов было море — предновогодние хлопоты.
— Какие же, интересно, у твоих клиентов предновогодние хлопоты после полуночи? — усмехнулась Мария. — Умывайся, и на кухню. Хлопоты у них, надо же, предновогодние.
Неожиданно она посмотрела на него пристально, голос её дрогнул.
— Игорь, а ничего не случилось? Ну-ка, посмотри мне в глаза.
Он посмотрел ей в глаза, изображая недоумение пожал плечами.
— Нет. Ничего не случилось, пришлось сегодня поездить, от клиентов отбоя не было.
— Ты, пожалуйста, больше так не делай, нужно быть собраннее, я о пейджере.
Она хрустнула пальцами, глянула на него каким-то жалким взглядом, всхлипнула.
— Ты, знаешь, около часа назад, больно-прибольно кольнуло у меня сердце. Какая-то суетливость, нервозность охватила, всё из рук валилось. Егор спал, я вязала в этот момент. В голове, как стук большого барабана: «Игорь, Игорь, Игорь». Я — к иконам, молилась за тебя, молилась горячо, прямо-таки не просила, а требовала у Пречистой, чтобы она тебя защитила. И вот до твоего приезда всё о тебе молилась, так мне страшно было. Такие ужасные мысли в голову лезли, мешали молиться, так тяжело молитвы из меня выходили, сбивалась несколько раз, начинала сначала…
Денисов проглотил комок, подступивший к горлу, обнял жену, горячая волна нежности залила сердце. Он погладил её по волосам.
— Родная…
Лицо Марии осветилось. Они всё ещё стояли в прихожей, она говорила почему-то шёпотом:
— Весь вечер у нас была Полина. Она теперь часто к нам приходит. Недавно купила машину и лихо гоняет на ней. Сидела долго с Егором, они слушали музыку, она рассказывала ему о нынешней городской жизни. У неё, знаешь, острый глаз и такое, знаешь, инверсионное мышление. А как она ловко пародирует нынешних телевизионных звёзд, всю эту телебредятину — это нужно видеть! Егору очень хорошо, когда она приходит, он ведь с ней с первого класса учился, а с восьмого они за одной партой сидели. Кстати, она ещё не замужем, живёт с мамой. Когда она ушла, я читала ему «По ком звонит колокол» Хема. Мы решили всего его перечитать, недавно о нём была очень интересная передача по ящику, после этого захотелось его перечитать, Егору очень нравиться Хемингуэй. У сынули так сильно развиты лицевые мышцы, столько эмоций на лице, когда я читаю, видно, как он осмысливает, сопереживает. И самое главное! Господи! Я же тебе самое главное до сих пор не рассказала! Не знаю, не знаю, может мне показалось, может это материализуются мои материнские страстные желания выдать неочевидное за желаемое?! Но мне, Игорёк… нет, не показалось — это было, было, было, он два раза пошевелил пальцами правой руки!
— Боже мой, неужели это, наконец, произошло! — воскликнул Денисов.
— Да, да, он явственно пошевелил пальцами правой руки, причём сделал это, как будто намеренно. Он при этом улыбался, как бы говоря мне: смотри, я это делаю, я пока ещё не могу говорить, но я уже оживаю! Я тут же позвонила Валентину Ярославовичу, и он сказал, что это вполне возможно, так, как у Егора в последнее время отмечается улучшение всех жизненных показателей и прогресс весьма существенный. Дай Бог ему здоровья, он с первых дней такое человеческое участие принимает в судьбе Егора. Сказал, что завтра непременно заглянeт к нам.
— Эта новость самая прекрасная из всех новостей, какие я слышал за последние пятьдесят четыре года, — сказал Денисов, целую раскрасневшуюся жену.
— Да, что это я мужа дорогого в прихожей разговорами кормлю? Иди мой руки, Игорёк, я покормить тебя должна, — всплеснула руками Мария, чмокнула его в щёку и ушла на кухню.
Денисов нагнулся, погладил кошку, трущуюся о ногу, потрепал её за ушами. После ванной, заглянув на кухню, бросил жене: «Я к Егору», и тихо открыв дверь комнаты сына, вошёл в неё на цыпочках.
Сын лежал на металлической кровати, снабжённой разными рычажками, головная часть которой была слегка приподнята. Бледное лицо его было спокойно. Под одеялом проступало худое тело, руки безжизненно лежали вдоль тела.
Денисов бесшумно подошёл к кровати. Наклонился, хотел поцеловать сына, но передумал, испугавшись, что разбудит его. Вдруг ему показалось, что Егор не дышит. Ужас ледяным панцирем мгновенно сковал его. Он судорожно вдохнул в себя воздух, но выдохнуть его не смог. Сердце заколотилось вразнобой, то пропадая куда-то, то возникая, частыми не ритмичными ударами, которые создавали болезненное жжение в груди.
В глазах потемнело и охватила противная слабость. Страшная мысль, что сын тихо умер, пока они с женой разговаривали в прихожей, прожгла его насквозь. Он хотел закричать, позвать Марию, но не закричал, а с колотящимся сердцем наклонился к лицу сына, и тут Егор улыбнулся во сне и почмокал губами.
Панцирь ужаса звонкими кусками льда просыпался с застывшего Денисова. Он весь как-то обмяк, выдохнул, наконец. В висках у него стучало, шумело в ушах, оглядываясь на сына, он тихо вышел из комнаты, оставив дверь приоткрытой. Пройдя на кухню и перекрестившись на иконы, он сел за стол, улыбаясь.
— Что Бог нам послал на ужин или точнее сказать на ранний завтрак?
Мария поставила перед ним тарелку с дымящейся гречкой, подвинула поближе к нему винегрет и вазочку с маслинами, внимательно посмотрев на него.
— Игорь, может тебе трудно поститься? Ведь ты работаешь — это не шутка, крутить баранку постольку часов, а ты что-то уж очень бледен. Главное, Игорь, скорее, пост духовный, стараться не попускать мысли дерзкие, молиться, жить с именем Бога. Вполне можно тебе обойтись на первый раз постами в пятницу и в среду. А очиститься полностью только в последнюю неделю поста. Давай, я тебе быстро колбасы поджарю твоей любимой «Краковской».
Денисов густо посолил гречку крупной солью, и с удовольствием поглощая разваристую, дымящуюся вкусную массу, сказал с полным ртом:
— Я себя отлично чувствую и живот убывать стал, ты заметила? Обувь легко надевать стало. У меня сегодня один пассажир был моложе меня лет на двадцать, я его сразу Гаргантюа прозвал, с животом был, как у женщины на восьмом месяце беременности. И он так гордо его нёс, понимаешь, как какое-то сокровище. Может он, конечно, считает свой живот признаком хорошего здоровья и благополучия, но на лицо было явные признаки неумеренного объедания. И отдышка у него была ужасная, после того как ему удалось залезть в мою консервную банку. Хотя, что это, я несчастный, такое домысливаю? Прости меня, Господи! Может у человека заболевание какое-то, а из-за этого полнота. Вот видишь, Машенька, до чего язык может довести? Взял, возможно, и наговорил на человека… не хорошо, осудил.
Мария слушала Денисова, улыбаясь. За окном шёл редкий снег, долгая зимняя петербуржская ночь лениво продвигалась в серое морозное декабрьское утро.
Глава 2. Калинцев
Толпа выдавила его из вагона и увлекаемый суетливой и плотной массой людей, он был вынесен на платформу станции, где людской поток стал быстро распадаться на множество ручейков и рассасываться. Пропустив спешащих людей, он закинул тяжёлую сумку за плечо и неторопливо зашагал к выходу, почувствовав, наконец, внезапно навалившуюся усталость.
Сегодняшний рабочий день был невероятно тяжёлым, однако пролетел на удивление быстро. За весь день выдалось только несколько коротких перерывов на быстрые перекуры и обед, на который ушло не более пятнадцати минут. Машины подкатывали к погрузочной платформе одна за другой, даже очередь скопилась, чего обычно не наблюдалось. Торговцы готовились к долгим новогодним праздникам основательно, запасаясь продуктами впрок, в надежде на ажиотажную предпраздничную торговлю.
Отгружали ходовые американские «ножки Буша» и куриные деликатесы из Америки, кур, утку, индейку из Франции, Китая и Бразилии, говядину из Польши, Аргентины и Украины, огромные туши свиней-мутантов из Дании, распиленные пополам, рыбу неисчислимых наименований, замороженную до состояния звонких сосулек, ящики с овощной заморозкой. День был ветреный и холодный, а в необъятном и сыром бетонном чреве хладокомбината, из которого выгружались все эти заморские яства, было ещё холоднее.
К пяти часам вечера, когда работали уже при свете прожекторов, а машин стало меньше, удавалось иногда передохнуть. В седьмом часу наступило затишье, и старший смены сообщил, что погрузок больше не будет, но посоветовал не «расслабляться», так как этой ночью возможна разгрузка вагонов с мясом. Под «расслабляться» подразумевалось «не употреблять», хотя сам старший смены, по всему, уже успел основательно «расслабиться». Грузчики не возражали — ночная переработка оплачивалась.
Вскоре появился ещё один начальник и выдал зарплату. Калинцев получил в конверте двенадцать тысяч, расписавшись в ведомости за восемь с половиной. Чуть позже произошло ещё одно приятное событие. В их комнатушку вошёл солидный мужчина со смеющимися глазами, которого он не знал, а грузчики при его появлении дружно встали. С ним вошёл в комнату здоровяк с объёмистой сумкой в руке.
Начальственный гость, сам немалых габаритов, достал из куртки бумажник, вытащил из него тоненькую пачку долларов, пересчитал, слюнявя пальцы, и протянул их бригадиру со словами:
— Премия к Новому Году. Всем по пятьдесят американских рублей — «бугру» сотня. В пакете жратва и водяра. Разговейтесь немного, сегодня, кажись, Рождество католическое. Есть среди вас католики?
С немым вопросом на лицах, озираясь по сторонам в поисках незримых католиков, грузчики дружно зашумели: «Нету, нету», а молдаванин Самсон, туговатый на ухо, и оттого всегда говоривший громко, обиженно сказал: «Мы не алкоголики», вызвав неподдельный взрыв хохота. Рассмеялся и «благотворитель», проговорив с лукавым прищуром:
— Католики-не алкоголики, можете разговеться, только не очень, я ясно выражаюсь?
Грузчики одновременно шумно выдохнув, расслабились, кивая головами, загудели что-то невнятное.
— То-то, — ухмыльнулся благодетель и ушёл.
Бригадир выложил из пакета на стол две бутылки водки, колбасу, головку сыра, две баночки красной икры, банку грибов и огурчиков, две буханки Бородинского хлеба, растворимый кофе и два блока сигарет «Пётр I».
Выложив всё это на стол, он с сожалением в лице цыкнул зубом, но глаза его при этом хитро блестели.
— Думал я, что хоть сегодня мы передохнём, но при таком закусе великий грех не промочить горло. За католиков-то, за братьев наших меньших, как не выпить. Да тут, собственно, и пить-то — по напёрсточку. Так что, Витюля, вари твой знаменитый казацкий шулюм из заграничной куры, раз приходится сегодня тормозиться, — сказал он.
Виктор, крепкий парень с редкими оспинками на обветренном лице и треснувшими губами, сказал:
— Дык, у меня уже всё давно готово. Только кура у нас сегодня французская, навару не даст, постноватый шулюм получится. У нас на Ставрополье «шулюм» готовят с баранинкой жирнючей. Но на нет и суда нет, будем есть куру.
Он почесал затылок и весело рассмеялся:
— Кура! Чего это питерские хорошую птицу курицу, курой-то обзывают? Вроде курвы выходит.
Рассмеялись питерские и не питерские. Не «питерских» было пятеро: два брата близнеца богатырского телосложения из Молдовы, русский парень из Узбекистана, недавно переехавший в Россию, ставропольчанин Виктор, занимающийся стряпнёй, и сам Калинцев.
Бригадир, оглядывая стол, сказал:
— Не забыл традицию наш босс, «подогрел» Иван Лукич тружеников — жива старая школа. Ну, давайте, пока курва, кхе-кхе, французская варится, чуток глотнём для сугрева и перекусим.
Водка закончилась быстро. Уже собирались послать гонца в магазин, но неожиданно случилось ещё одно явление в виде человека с пакетом в руке. Все стали дружно и шумно его обнимать и приветствовать, а он, не мешкая, достал из пакета три бутылки водки, стеклянную трёхлитровую банку, в которой плотно жались три гигантских огурца, не без помощи Девида Копперфильда, видимо, просунутые в неё, и шмат желтоватого сала. Это был грузчик, которого подменял Калинцев. Он три месяца не работал, восстанавливаясь после перелома ноги.
Неожиданный приход коллеги, создавал неопределённость в дальнейшей судьбе Калинцева. Он расстроился, но вида не подал. Несмотря на радужное настроение, царящее за столом, бригадир, однако, заметил его несколько поникший вид. Он наклонился к нему и тихо проговорил: «Не парься, Володя, не парься. Я тут с начальством перетёр уже. Двенадцатый апостол нам не помешает, сам знаешь, апостолы наши грешные частенько в запой уходят, работа-то у нас не мёд, нервная. После Нового Года будешь работать постоянно — это железно. А с тебя, Володя, между прочим, причитается. Аттестацию ты у нас, брат, успешно прошёл, а вот прописочку-то ещё не получал, — за тобой «поляна». Накроешь, когда выйдешь на работу после Нового Года. Между прочим, Володя, из-за твоей упёртости, я «попал» на пятьдесят «баксов».
Калинцев удивлённо поднял брови.
— Объясняю. Мы тут на новеньких, — их тут много перебывало, да не все выжили, — спорим. Иуд и сачков мы, знаешь, не жалуем. Вешать на осинах не вешаем, но окоротить способны, — продолжил бригадир. — Мы тут на новеньких тотализатор устраиваем. Ставки на тебя крутые были в этот раз — по пятьдесят баксов. А «угадал» тебя только один наш Витёк ставропольский, поставил на зеро, так сказать, стоял на том, что не свалишь ты с такой работёнки интеллигентской вообще. Хотя весь коллектив считал, не обижайся, Володь, что ты стопроцентный «ботаник», к тому же совсем не Шварценегер. Больше недели никто тебе не давал. Думали, обматерит наш патлатый очкарик весь белый свет, плюнет и свалит к жёнушке на диван. Лично я тебе три дня всего определил. Знаешь, тут некоторые, хе-хе, даже думали, что ты с «прибабахом»: шепчешь чего-то всё время, улыбаешься, как дурик. Мы тут институтов, брат, не кончали, но на руки твои сразу обратили внимание: рука у тебя не рабочая — про потерянные пальцы не спрашиваю, такое с каждым может приключиться. Короче, пролетела бригада, а наш интеллигент Володя выдюжил.
Калинцев разулыбался. Он вспомнил, что действительно, пять месяцев назад, в первые дни работы в бригаде, после очередного перекура ему казалось, что встать он уже не сможет, а если и встанет, то непременно упадёт — такая тяжесть наваливалась от этих бесконечных погрузок-разгрузок. Но он принуждал себя вставать и улыбаться. Способ, который он применил для того, чтобы выдюжить, он заимствовал из недавно прочитанного им рассказа Варлаама Шаламова «Выходной день». В нём автор, рассказывая о нечеловеческих лагерных тяготах, вспоминал верующего заключённого Замятина, который сам для себя во спасение служил Литургию Иоанна Златоуста, для самого же автора рассказа спасением были стихи чужие и любимые, которые бережно хранила его память. Он твердил их про себя, как спасительные молитвы.
Никто, конечно, не знал, что поднимая очередной ящик с куриными деликатесами или с овощной заморозкой, Калинцев читает про себя стихи своих любимых поэтов. Отменная память доставала из кладовой десятки любимых стихотворений. Они бережно хранились в залежах горьких и трагичных, радостных и трогательных воспоминаний прежней счастливой и безмятежной жизни. Иногда он забывался и губы его начинали беззвучно пришёптывать в унисон со звучавшими в голове стихами, а на лице появлялась тихая улыбка. И это удивительным образом помогало ему преодолевать тяготы однообразной тяжкой работы! Она в такие моменты становилась действием вторичным — положительные эмоции вытесняли рутинные мысли, отвлекали от работы. И он довольно скоро втянулся в работу, перестал «подгонять» время, как это было с ним вначале, когда он не мог дождаться конца смены, появился автоматизм, исчезла ненужная суетливость.
Трудней было другое. С первого дня и долгое время, он кожей ощущал напряжённость, настороженность, заметный пригляд за ним коллег по работе. Замечая этот настороженный пригляд, он, внутренне улыбаясь, думал, что вот так, наверное, наблюдали рабочие лесопилки за новичком Кристмасом в любимом его романе Фолькнера «Свет в августе. Это «рассосалось» не сразу, но, в конце концов, отношения с коллегами заметно умягчились и он почувствовал перемену в атмосфере.
Но была и проверка на «вшивость». Чувствовать себя сообщником незаконных действий было неприятно, но он жёстко был поставлен перед фактом, и ясно было, что его мгновенно отторгнут, если он, хоть как-то, в чём-то выразит своё несогласие или возмущение.
Однажды во время разгрузки вагонов, он увидел, как здоровяк Самсон, «уронил» коробку куриных окорочков в проём между грузовиком и железнодорожной платформой и совершенно спокойно пошёл за следующей коробкой, будто ничего и не произошло, — метод видимо был проверенный. Узрев в первый раз «исчезающую коробку», он невольно бросил взгляд на бригадира. Но тот, наблюдая за разгрузкой, конечно же, видел исчезающую коробку, вечная сигарета будто прилипла к углу его жёсткого рта, бесстрастный взгляд из-под козырька бейсболки был спокоен. Ясно было и то, что эти коробки под вагонами не залёживались.
Коробка кур или куриных окорочков из пяти вагонов-рефрижераторов — песчинка на пляже. Учитываемая, наверное, боссами крупных поставок в графе «что упало, то пропало», но и древний народный постулат «не пойман — не вор», конечно же, работал исправно, никто его не отменял.
Конечно, торговые воротилы знают, что воровство не искоренить, но от таких мизерных потерь их запредельные барыши абсолютно не страдали, хотя, наверное, пойманных на воровстве, примерно наказали бы. Но ничего такого за время его работы в бригаде не произошло.
Грузчики-старожилы часто вспоминали «золотые дни» до августовского дефолта 1998 года. Тогда весь куриный ассортимент закупался в Америке по копеечным ценам, навар у воротил был прекрасный, продажи били рекорды, зарплату платили высокую и в валюте. Но после дефолта зарплаты резко скукожились, контроль и учёт усилился. Ящики с деликатесами, думал Калинцев, слушая коллег, конечно же, исчезали и в сладкие времена, как исчезают при новых экономических условиях. Заводились и разговоры о хозяевах этого бизнеса, но тут мнение бригады было единодушным: коммерсы — крысы и воры. Вагонами и пароходами покупают товар за «бугром» оптом и за бесценок, а народу втюхивают втридорога.
О судьбе «исчезающих коробок» Калинцев мог строить только догадки, но, то ли чувствуя его негативный настрой к воровству, то ли по каким-то другим причинам, попыток присоединить его к преступной деятельности не последовало. И хотя, по-всему, его приняли в коллектив, но полностью он к «дому» не пришёлся, ощущение, что он остаётся для всех «белой костью» он чувствовал кожей. Такое статус-кво, по всему, устраивало всех, в том числе и Калинцева, который сказал себе: «Швейцария крепка в нейтралитете», но чувство, что долго он здесь не задержится, жило в нём.
В комнату заглянул пошатывающийся учётчик и весело сказал:
— Отбой, богатыри. Можно уже не нормировать водяру, на сегодня привоз отменяется. Начальство вам выделило новогодний паёк, кое-какие куриные деликатесы. Самсон, иди, получи.
Бригадир сказал Калинцеву, что он может ехать домой, пообещав связаться с ним после новогодних праздников. Когда разлили последнюю бутылку, Калинцев совсем не почувствовал опьянения, хотя давно уже столько много не пил. То ли закуска была отличной: ставропольчанин Виктор каждому подал по глубокой миске горячего куриного бульона, заправленного картошкой, луком и большими кусками курицы, то ли он окреп от физической работы, то ли корм в коня пришёлся, как говорят в народе.
Но в метро его всё же немного сморило, что было немудрено — в вагоне была жуткая давка и духота. Присесть ему удалось уже на своей ветке, он закрыл отяжелевшие веки, перед глазами сумбурно побежали быстро сменяющиеся кадры прошедшего дня. Неумолимо тянуло в сон, но он, пересилив себя, попытался выстроить план на долгие новогодние каникулы и неожиданно подумал, что нужно не забыть поздравить с Новым годом соседа, по чьей протекции он работает на хладокомбинате. Ему ярко вспомнилось, при каких странных обстоятельствах он познакомился с ним.
Сосед этот появился в доме, зимой прошлого года. Двор сразу принялся горячо обсуждать это событие. Этот «новый русский», — так сразу негласно прозвали его во дворе, — откупил на третьем этаже парадной, в которой жил Калинцев, две двухкомнатные квартиры и объединил их в одну. Работа по переустройству квартиры кипела. Аврально с третьего этажа вынесли хлам, оставшийся от прежних хозяев; выкидывали двери, батареи, демонтировали окна, место которых очень быстро заняли дорогие новомодные стеклопакеты «под дерево» с зеркальными стёклами. Над входной дверью в парадную появилась лампа вспышка, она ярко вспыхивала на несколько секунд мертвенно-белым светом, когда кто-нибудь входил в подъезд — установленная видеокамера работала синхронно с лампой. Ремонт был закончен ударными темпами. После целую недели две завозили мебель, а у парадной появились две машины: «Мерседес» нового жильца с личным водителем и «Мазда» его жены.
В квартиру вселился сам этот «новый русский» — красивый и породистый мужчина чуть старше пятидесяти, его жена, яркая брюнетка, выглядевшая гораздо моложе своего мужа, дочь лет шестнадцати, — «вылитая» мать, такая же чернявая и большеглазая, и большая овчарка.
Жильцы этого старого дома, построенного за несколько лет до революции, приняли новых соседей настороженно. Тихо судачили, ожидая от новых жильцов высокомерия, напыщенности и агрессивности: в их дом уже вселились несколько семей, разбогатевших в смутные времена развала страны, живших изолированно, высокомерно глядящих на островки жития обедневших ленинградцев, которых история к концу века выкинула на свою обочину. Однако новые жильцы не чурались соседей. Они здоровались с людьми приветливо, не было в них надменности, спеси и грубости и лёд охлаждения растопился, не успев окрепнуть.
Соседка Калинцева по этажу, Нина Суходольская — мать шестерых детей, из которых один ребёнок был лежачий инвалид, вечно бегающая в поисках денег, чтобы свести концы с концами, успела даже занять денег, и при этом весьма приличную сумму, у жены нового жильца.
Но вот водитель нового соседа Калинцева, молодой, лупатый и белобрысый парень лет двадцати пяти, пришёлся, как говорится, не ко двору. Вначале он некрасиво «подвинул» от подъезда машину, жившего здесь на первом этаже старожила дома пенсионера Силантьева, «копейка» которого парковалась на постоянном месте у окна его квартиры, наверное, со времён Московской Олимпиады. Это произошло следующим образом. Силантьев заехал во двор и увидел, что на его месте стоит «Мерседес», в котором сидит парень и читает журнал. Он не стал шуметь, а вежливо сказал парню, что это его место, здесь-де, под своим окном, он постоянно и давно ставит машину. Водитель, не выходя из машины, обозвал старика рухлядью, «посоветовал» больше не беспокоить его и зарубить у себя на носу, что с сегодняшнего дня на этом месте всегда будет стоять его машина.
Силантьев, старик хитроватый, тёртый и язвительный, выяснять отношения не стал, правильно оценил ситуацию, прикинулся «шлангом», сообразив, что себе может дороже выйти качать права с таким наглецом. С издевательским видом поклонившись парню, он ёрнически произнёс: «Ничего не попишешь. Я подвинусь. Ваша взяла, господин хороший, буржуйскую власть нужно уважать».
Свою машину он стал ставить на новом месте, но каждый раз, встречая парня, кланялся ему низко и говорил с притворным благодушием: «Многие вам лета, уважаемый. Сибирского вам здравия, финансового благополучия и африканской половой силы». Тот, ощериваясь, кривил лицо и ничего не отвечал старику. Один раз только процедил сквозь зубы: «Добазаришься, старый пень».
Стычку старика с водителем видел почти весь двор. Было воскресенье, дети играли во дворе, многие вышли посидеть на лавочках, у велосипедного клуба находящегося в этом же дворе собрались юные велосипедисты. Следующая выходка парня заставила двор содрогнуться. Всеобщая любимица двора, добрейшая дворняга Найда, которую подкармливали все, посмела помочиться на колесо только что вымытого «Мерседеса». На её беду водитель был в машине. Добродушно повиливающая хвостом собака получила страшный пинок под зад. Как ошпаренная, визжа, она бежала со двора.
Какая-то старушка решила повоспитовать парня, но он, махнув на неё рукой, сплюнул и уселся в машину. Вскоре произошёл ещё один инцидент, — на этого крутого водителя «нарвался» бомж, забредший во двор в поисках пустых бутылок и банок. Он схватил бродягу за шиворот, вывел за арку и швырнул на асфальт. Мнение о водителе нового жильца сформировалось окончательное: дебил, опасный для окружающих тип. Простые обыватели, пережившие в родном городе вакханалию диких девяностых, до сих пор испытывали к таким типам страх и неприязнь.
Единственным человеком во дворе, который сам «наехал» на беспардонного наглеца была соседка Калинцевых бесстрашная Нина Суходольская и, что удивительно, он спасовал перед ней. Как-то в воскресный день, когда вся линия перед парадной была заставлена машинами, водитель припарковался чуть ли не вплотную к входной двери. Нина не смогла проехать в парадную с громоздкой инвалидной коляской. Она постучала в окно машины, и когда водитель открыл его, грубовато отрубила:
—Ты чего тут расколбасился, как у себя дома? Смотри, покарябаем твою красавицу и гроша с нас не выжмешь, даже и не надейся на это. У нас деньги обычно кончаются к ужину, понял, чавеле?
Парень с удивлением глянул на женщину, на ребёнка в инвалидной коляске, и, молча, сдвинулся на полметра правее.
Непредвиденная стычка с этим ухарем-водилой, стала для Калинцева поводом для знакомства с новым соседом. Была прекрасная сухая погода, весь день светило солнце, вечер был тёплым, безветренным и он собрался прогуляться с внуком. На прогулку с собой они всегда брали свою старенькую собачонку Линду. Обычно они гуляли по Конногвардейскому бульвару или по Мойке, иногда ходили к Адмиралтейству.
Когда он, выходя из парадной, потянул на себя тяжёлую входную дверь, то лицом к лицу оказался с этим парнем. По простой житейской логике тому бы пропустить такую громоздкую компанию: справа от Калинцева стоял его внук, слева повизгивала от нетерпения собака, однако этого не произошло. Парень раздражённо процедил:
— Чё встал, в натуре, как истукан? Дай пройти, ботаник.
Калинцев опешил от неожиданности, но тут же вспыхнул.
— Придержи-ка коней, агроном. Хамить будешь в своём колхозе. Отвали с прохода.
— Чё, ты вякнул?! — наглец протянул руку с раскрытой пятернёй к его лицу, но Калинцев резко ударил его по руке, отбросив её в сторону.
— То, что ты слышал, деточка. Руки мыть нужно, отвалил в сторону, я сказал.
— Ну, ты достал, достал ты меня. Давай, давай, выходи, поговорим, — тип сделал шаг назад, но видно было, что он озадачен и такого оборота событий совсем не ожидал.
Калинцев чуть заколебался. Он не испугался, уступать не собирался, была у него и уличная боевая закваска и семь лет занятий боксом, но рядом был ребёнок, собачонка и завяжись драка, кто-то мог пострадать…
— Ну, чё зассал? — хохотнул нервно парень.
Кинув ему быстрое: «Не убегай никуда, дурилка», Калинцев нагнулся к внуку и сказал ему негромко:
— Возьми Линдочку, и пройдите на детскую площадку.
Алёша послушно взял поводок, посмотрел уничтожающе на хама и, поджав губки, звонко заступился за деда:
—А ты, дядя, дурак. Не кричи на моего деда.
Алёша не успел уйти: кто-то сзади, тронул Калинцева за плечо, отодвинул его, произнеся вежливо: «Пардон» — и тут же громко и гневно выкрикнул:
— Это ещё, что такое, Антон? Опять? Дай людям пройти, дубина. Кому сказано?! И в машину! В машину, я сказал!
Калинцев с удивлением глянул на мужчину в дорогом костюме. Ему было чуть за пятьдесят, под короткой стрижкой, почти под «ноль», на макушке отчётливо вырисовывалась намечающаяся лысина. Модную бороду, больше похожую на двухнедельную щетинку, обильно посеребрила седина, от него пахнуло терпким парфюмом.
Бросив презрительный взгляд на Калинцева и недовольный на мужчину, поигрывая желваками, парень круто повернулся, и подойдя к машине, закурил
— Я сказал в машину! — требовательно и резко повторил мужчина, водитель, раздражённо глянув на него, сел в машину.
Мужчина протянул руку Калинцеву:
— Марголин Дмитрий Яковлевич, ваш новый сосед с третьего этажа, я вас несколько раз видел…
Калинцев механически пожал руку, негромко представившись. Он ещё был взволнован, напряжение от стычки не прошло. Сосед же, внимательно глядя в его покрасневшее лицо, сказал:
— Бога ради простите.
Калинцев взял за руку Алёшу.
— Вас-то за что? Извините, мне надо идти.
Сосед придержал его за локоть.
— Я приношу вам извинения за своего водителя, он сам, по всему, не способен извинятся. Черт знает, что за человек! В элементарных ситуациях, когда этого совсем не требуется, лезет напролом, прёт буром, а спрашивается, зачем? Я ему много раз говорил, что он нарвётся, я это прогнозировал. И, честно говоря, рад, что он, наконец, встретил отпор. Хотя... (мужчина понизил голос, наклонился к уху Калинцева), объяснение этим его бзикам у меня лично есть, думаю, что это связанно с тем, что ему пришлось побывать в Чечне... но не буду об этом говорить. Короче психика искривлена, не все от этого отходят быстро. Надеюсь, что он придёт в себя, разберётся с собой... но при всём этом водитель он экстра-класса, хорошо разбирается в машинах, не пьёт и не загуливает…
Калинцев смотрел на соседа с нескрываемым недоумением, неприятно озадаченный тем, что человек, с которым он говорит первый раз в жизни, так пространно отчитывается о своём хаме водителя, вываливая поток ненужных нюансов, а тот вдруг осёкся, стушевался, пробормотав:
— Впрочем, извините ещё раз.
Они стояли близко друг от друга, и Калинцев, наконец, почувствовал, что от него довольно сильно разит спиртным. «Фарисейство какое-то. Развезло господина. На разговоры с народом потянуло буржуя. С какой стати я должен выслушивать эти психоаналитические речи о плохом парне, но хорошем водителе? Бред какой-то! Чечня, не Чечня — нужно, наверное, человеком оставаться?» — думал он с раздражением и, глядя усмешливо в глаза соседа, сказал:
— Так он ненормальный ваш водитель? Тогда это многое объясняет. Будь я на вашем месте, прямо сегодня его и уволил бы, водителей хороших и в здравом уме немало. В следующий раз, этот доблестный герой войны может изувечить какого-нибудь человека, который за себя постоять не в силах, вы и тогда станете говорить в его оправдание, что он хороший водитель? Его вообще-то пора к психиатру сводить, может, ещё вылечить можно. Впрочем, случай очень, очень запущенный.
Брови мужчины взлетели вверх, он вспыхнул, пристально глянул на него, но тут же обмяк, сокрушённо качнул головой, нервно ослабив узел галстука.
— Я не хотел вас обидеть. Знаете, я сегодня праздную день рождения, немного расслабился. Гости только что разошлись, вышел из дома в радужном состоянии, а тут … опять двадцать пять — Антон! Всегда он должен всё испортить, повезло мне с родственником. Всё верно, всё верно. Согласен, достоинство и отвага против наглости, да? Да, да — это всегда побеждает. Это так, это так...
Калинцев поскучнел лицом, дёрнулся.
— Я вас поздравляю…
— Ещё минуту, Владимир, — пьяненькая расслабленность соседа куда-то улетучилась, перед ним было совершенно трезвое лицо, с пытливым и серьёзным лицом.
— А вы машину водите? — прозвучал неожиданный вопрос.
Калинцев неохотно ответил, что водительский стаж у него более двадцати лет, но он уже несколько лет не водил машину. Марголин, глядя на его изуродованную кисть, произнёс неопределённо и задумчиво:
— Это ничего. Это дело наживное. Водитель с таким стажем, сев за руль, быстро входит в форму. Это не праздное любопытство, скоро мне, видимо, придётся искать нового водителя. Идеально было бы жить с водителем в одном подъезде. На пенсию, по всему, вам ещё рановато, вы работаете?
Калинцев про себя ехидно отметил: «Вот они бизнесмены! Никогда не забывают о выгоде».
Как-то соседу ловко удалось его разговорить, хотя он совсем не жаждал сейчас общения. Пришлось сказать, что он не питерец, по профессии музыкант, эту стезю забросил, в данный момент временно не работает. А когда Марголин узнал, что он сухумчанин, то очень обрадовался, говорил о том, что Сухуми для него знаковое место — там он познакомился со своей женой, что у него масса хороших друзей в Абхазии. Ещё раз извинившись, он сказал:
— Предполагаю, что вы с семьёй оказались в Питере, после известных событий августа 1992 года — это печально. Мне ехать надо, Владимир, рад был знакомству с вами. Ещё увидимся… а с работой я вам обязательно помогу.
Калинцев не придал этому разговору большого значения, решив, что через час этот подвыпивший, чужой ему человек, барин, живущий в совсем другом измерении, человек из касты победителей, забудет об этом разговоре, но уже на следующий день Марголин позвонил в дверь, оставил свою визитку и попросил позвонить ему после обеда. Калинцев позвонил, и сосед предложил ему работу. Денежная сторона предложения устраивала, он согласился. Правда, добираться до нового места работы было сложновато: хладокомбинат находился за городом, сначала нужно было доехать на метро до станции Рыбацкое, а после на автобусе до посёлка, где и находился хладокомбинат.
Когда он вошёл в отдел кадров и смущённо сказал: «Я от Марголина», ему не стали задавать никаких вопросов, выдали спецодежду, объяснили, что ему придётся делать и он приступил к работе, понятно было, что слово Марголина имеет здесь вес. К работе он приступил с тяжёлым сердцем.
После короткого собеседования его определили в учётчики. Во время погрузок и разгрузок он должен был контролировать этот процесс, вести учёт, проверять накладные, отчитываться перед начальством. Через пару часов такой работы душа его забастовала против «чернильного» труда. А когда на третий день работы, в отделе кадров ему недвусмысленно намекнули, что было бы неплохо, если он станет докладывать о случаях хищения продукции, он затосковал окончательно. Никогда в своей жизни он не хотел заниматься руководящей, а уж тем более какой-то надзирательной работой. Даже за эти три дня он острейше прочувствовал со стороны бригады грузчиков неприкрытое отторжение и настороженность. В таких условиях работать ему расхотелось. Позже он узнал, что человек, прежде работавший в его должности, был избит грузчиками за наушничество, после чего уволился.
Тянуть он не стал и уже вечером зашёл в отдел кадров и сказал, что не справляется с этой работой и попросил перевести его на любую другую работу не связанную с бумажной волокитой. Это вызвало явное неудовольствие у начальства, ему сказали, что работая учётчиком, он имел шанс на продвижение по службе, но просьбу его удовлетворили. Так он оказался в бригаде грузчиков в той самой, которой руководил всего три дня, значительно, между прочим, потеряв в зарплате. И работа эта оказалась временной, ему объяснили, что он занимает место находящегося в больнице грузчика.
Он позвонил Марголину и сказал ему об этом, на что тот, рассмеявшись, ответил: «Я в курсе. Мне уже звонил заместитель директора и рассказал, что мой протеже Владимир оказался настоящим аскетом и флагеллантом, отказался от руководящей тёплой должности и решил истязать себя. Но если тебе так будет лучше, то здесь и говорить не о чем — вольному воля. Я догадываюсь отчего ты так поступил, по мне — это тебе в «плюс». Имей в виду, что я думаю о другой, более достойной работе для тебя, держи в голове, что это работа временная. Скоро мне нужен будет водитель. Антона я переведу на другую машину — это решённое дело ближайшего времени».
«Ничего себе? — возмутился про себя Калинцев. — Меня не спрашивают, хочу ли я возить занудного вельможу. Привык повелевать. Важная шишка, — мы уже с ним на «ты», оказывается».
Он не знал, что такое флагеллант, и спросил у всезнайки жены, а, узнав, вспыхнул, разозлился, сказав рассмеявшейся Людмиле:
— Умники. Потаскали бы денёк-другой ледяные коробки, нафлагеллантились, сразу бы умничать перестали. Торгаши, черти хитроумные, стукачом меня сделать хотели. И кличку бы мне соответствующую дали бы — Аскет, если бы я подписался в Павлики Морозовы.
Калинцев уходил на работу утром затемно, возвращался поздними вечерами, случались авральные недели с ночными выгрузками, когда по несколько дней он не приезжал домой. У грузчиков для таких случаев имелась тёплая комната с раскладушками, их бесплатно кормили в столовой, а за ночную переработку приплачивали. С Марголиным они не встречались, а водитель соседа не задирался, при встрече с Калинцевым отворачивался, кривя лицо, демонстративно сплёвывая в сторону.
— — —
В подземном переходе было пустынно, у стены стояли музыканты. Бледная девушка в шерстяном пончо, потёртых джинсах, с нечистыми длинными волосами, и в стоптанных сапогах, играла на флейте. Её партнёр, такой же бледный и длинноволосый, с шерстяной лентой, перетягивающей лоб и с серьгой в ухе, аккомпанировал на гитаре. Перед ними лежал открытый гитарный футляр, в котором блестела россыпь мелочи. Дуэт, играл классическую босанову «Твоей улыбки тень».
Калинцев непроизвольно остановился. Дуэт был слабенький. Девушка играла мелодию прямолинейно без мелизмов и ритмических джазовых вывертов, раз за разом повторяя мелодию, совершенно ничего в ней не меняя и не украшая. Гитарист аккомпанировал не лучшим образом. Простыми аккордами без специфичных для джазовых мелодий замен, с одним и тем же ритмическим рисунком. В одном месте он настойчиво брал вместо мажорного минорный аккорд. Проиграв мелодию два раза, дуэт замедлил темп, девушка сыграла короткую простенькую каденцию, финальный аккорд на несколько секунд повис в бетонной пустоте перехода.
Калинцев пошевелил пальцами левой руки, мысленно проигрывая совсем другую каденцию, изящную, богатую полутонами и мелизмами. Музыканты застенчиво смотрели на него. Он вздрогнул, посмотрел на свою изуродованную левую руку, на которой не было мизинца и безымянного пальца: вместо первых фаланг торчали два скруглённых буро-красноватых обрубка, засмущался и полез в карман. Нагнувшись, положил в футляр пятьдесят рублей и поблагодарил музыкантов.
«Сухуми, Сухуми, Сухуми», — завертелось у него в голове, стало вдруг жарко, болезненно застучало в висках. Он опять посмотрел на свою руку, думая: «Мог бы и без башки остаться. Зачем-то Господь тебя пожалел».
2.Калинцевы. Сухуми. Август 1992 года.
Август 1992-го был жарким. Курортный сезон был в разгаре. Все было, как обычно: одуряюще пахли цветущие магнолии, цвели камелии, по ночам летали светлячки, в прибрежных кафе на жаровнях в раскалённом песке варили в маленьких турочках ароматный кофе, пляжи были забиты отдыхающими, вечерами в ресторанах не было мест, по набережной бродили толпы разморённых жарой отдыхающих. Казалось, за августом, как всегда, придёт сентябрь, а с ним и всегдашний знаменитый «бархатный сезон», но этого не случилось. Сам сентябрь, конечно же, пришёл, но с ним в духоту разомлевшего курортного города ворвались танки. Запах кофе, хачапури и вина на целый год изжил дым, стойкий запах пороха и смерти. Войну почему-то назвали «мандариновой», хотя враждующие стороны ими не кидались, а убивали друг-друга из всех видов боевого оружия.
С началом войны семье пришлось укрываться в подвале своего дома и им повезло: дом находился в низине, мины и снаряды с рёвом пролетали над их домом. Домам соседей, расположенных на пригорке повезло меньше, снаряды из орудий грузинской армии, расположившейся на левом берегу реки Гумиста, за которой был сам город Сухуми — долетали до них, а раздел враждующих сторон как раз и проходил по этой реке.
Уже поспел инжир, висели тяжёлые грозди винограда, падала на землю переспевшая алыча, цвели магнолии и розы, но никто не собирал фрукты, не давил вино, не гнал чачу, у людей была теперь одна забота — спасти свои жизни.
Люди надеялись, что конфликт будет недолгим. Верили, что он вот-вот закончится и Россия, большой осколок разваливающегося СССР, стукнув, наконец, решительно кулаком по столу, прекратит кровопролитие. Но, к сожалению, в 1992 году у новых властей России были дела поважней: шла жесточайшая подковёрная политическая борьба, был заведён механизм беспримерного по своим масштабам передела государственной собственности. Жадные и ловкие аферисты потирали потные руки, разрабатывая хитроумные воровские схемы прикарманивания ставшего вдруг бесхозным народного добра. Им было не до смятенного кровавыми событиями народа.
Пальцы Калинцев потерял в середине сентября, когда ночью вышел за водой. Набрав воды в пластиковую канистру, он собирался уже идти назад в подвал, когда услышал быстро нарастающий вой, и вслед за этим ночь осветила вспышка, прогрохотал взрыв. Временно оглохнув, не почувствовав боли, он побежал к подвалу, неся в руке продырявленную осколками канистру, из которой струйками бежала вода. В горячке он не понял, что произошло, не было и той дикой боли, которая пришла после. Короткое недоумение от истошного вскрика тёщи: «Володичка!» и выражения ужаса на лицах жены, дочери и тестя закончилось, когда он глянул, наконец, на руку с висящими на лоскутах кожи пальцами. Его накрыло горячей пульсирующей волной боли, лица родных поплыли перед глазами. Соседка-медсестра сделала противошоковый укол, обработала рану, отрезала уже ненужные фаланги.
Ему не удалось проведать могилы родителей на левой стороне Гумисты, военные действия были в горячей фазе, и представилась неожиданная возможность уехать. С сердцем полным горечи, тоски и отчаяния уезжала семья из родного дома. Сборы были недолги. Много с собой взять было невозможно, российские солдаты не разрешали этого. Весь багаж семьи уместился в семь сумок, взяли с собой, что смогли, самое необходимое: носильные вещи, белье. Денег было немного, у жены Калинцева были неплохие золотые украшения, взяли иконы, серебряные изделия, всё это довольно скоро перекочевало в питерские ломбарды. На грузовиках в сопровождении БТРа и танка их довезли до Адлера.
Пришлось бросить всё, что невозможно было увезти. В доме осталась музыкальная аппаратура, коллекция грампластинок и записей, любовно собираемая Калинцевым много лет, хорошая библиотека. Людмила, не смогла сдержаться, взяла с собой несколько книг, самых любимых. Бросили инструменты, бытовую технику, ковры, посуду, которой так гордилась его жена. Машину, старую, но ухоженную «шестёрку», сразу экспроприировали ополченцы, заявив, что в военное время она им нужнее. Калинцев никогда не узнает судьбу своих музыкальных инструментов: ресторан, в котором он работал, находился далеко за городом на грузинской стороне, в нём остались неплохой усилитель, хорошая гитара. Тёща сходила к соседу абхазцу Хуте, и сказал ему, что бы он забрал из её дома всё, что ему нужно, пока это не забрали другие.
Дом! Как он скучал за ним! Последние годы перед войной он работал в лучших ресторанах Сухуми. Халтурные заработки были высокими, щедро сорили деньгами широко гуляющие местные хлебосолы: нувориши, торгаши, цеховики, предприимчивые аферисты, воры, ответственные советские работники и местная «знать» — уважаемые люди города.
Вдвоём с тестем они пристроили просторную веранду с разноцветными стёклами, заднюю часть дома сломали и увеличили площадь дома, достроив новые стены, построили баню и новую кухню в отдельном строении. Вдоль веранды жена Калинцева, высадила плетучую розу, называемую здесь «Огонёк». Роза, прижившись, разрослась, оплела веранду и цвела алыми сочными гроздьями, восхищая проходивших по улице отдыхающих из расположенного совсем рядом дома отдыха «Мимозовая Роща».
Под старой алычой, оплетённой виноградом «Изабелла», из года в год дававшего хороший урожай, Калинцев соорудил крепкие скамьи со спинками и стол. Вдоль забора из металлической сетки высадили кусты вечнозелёного лавра, того самого, который в российских городах продают расфасованным в пакетики и многие люди представить себе не могут, что эти деревца растут в субтропиках, как в России какой-нибудь простецкий ивняк и никто на него не обращает внимания, а если вдруг лаврушка (как её нежно здесь зовут), будет нужна хозяйке, она не идёт за ней в магазин, а просто подходит и срывает листья с куста.
Ещё был сад ухоженный и плодоносящий. Весной он оживал. Одуряющее зацветали мандарины и апельсины и лимон, цвёл гранат, с толстенькими и сочными цветами, будто вылепленными из алого воска, цвели экзотические фейхоа и мушмула, яблоки, груши, алыча, слива. 15 цветущих соток, — феерическое зрелище, — картина торжества природы и жизни! За овощами на рынок ходить не приходилось — кормил огород; княжеством Людмилы был цветник, которому она отдавала всё своё свободное время.
— — —
На выходе из перехода Калинцев остановился у павильона с видеопродукцией, кассетами и дисками. Покупать он ничего не собирался, но ноги сами остановились — старые привязанности не пропадают вдруг.
Продавец, молоденький парнишка с крашеными ярко-жёлтыми волосами, с серьгой в ухе, немного понаблюдав за ним, дежурно улыбался:
— Вам помочь?
Калинцев отрицательно покачал головой, усмехаясь внутренне: «Чем же ты помочь мне можешь, мальчик?»
Продавец, помолчав, напомнил о себе:
— Есть свежие записи Хулио Иглесиаса и Шуфутинского.
«Неужели я уже стал похож на почитателя Шуфутинского? Юноша видимо считает себя величайшим психологом. Моментально определяет статус и привязанности покупателей на какой-то свой особый проницательный лад. И откуда все эти нынешние продавцы выдрали эти противные и пошлые фразы: «Вам помочь?» и «Что для вас?»» Как же они меня раздражают! Не поверит он мне, если я скажу ему, что даже бесплатно не возьму диски этих, так называемых нынешних звёзд. Сейчас он, уверен, станет упорно навязывать мне всякую бездарную дребедень, предлагая именно то, что вызывает у меня отторжение и неприятие», — вежливо улыбаясь, думал Калинцев.
— Дружище, давай, горячего испанского мачо с приятным для русского уха именем Хулио, оставим на растерзание восторженным дамочкам бальзаковского возраста, а Шуфутинского отдадим пацанам, у которых наколки сделаны не в салонах тату. Я ещё посмотрю. У вас такой замечательный ассортимент. Не возражаешь? — сказал он.
Парень скис. Вздохнув, сел на стул.Калинцев рассматривал витрину, которая ломилась от ничего незначащих для него незнакомых имён. Группы с идиотскими названиями вроде «Ногу свело» «Мумий Тролль», «Несчастный случай», «Чай вдвоём», ни о чём ему не говорили. Не меньше было и известных фамилий популярных советских исполнителей, перекочевавших без потерь из советского времени во времена демократические, тут же присоседились разные бесфамильные певицы и певцы, расплодившиеся, как грибы после дождя усилиями ловких и предприимчивых продюсеров.
На душе потеплело, когда он перешёл к обширному стенду с записями «динозавров» рока и джаза, которые были ему дороги в его прошлой и благополучной жизни. Когда он собрался уходить, затосковавший и заскучавший продавец, мимо павильона которого, пробегали равнодушные люди, опять подал голос:
— Выбрали что-нибудь? Из новенького советую вам взять Розенбаума или Михаила Звездинского с хитом «Поручик Голицын», очень хорошие певцы.
Калинцев разозлился: «Вот же доставала глупенький! За кого ж ты меня, парень принимаешь? Протестировать тебя что ли, как когда-то я тестировал кассиров пригородных электричек? Хотя, заранее предвижу результаты этого тестирования».
После окончания музучилища его распределили в музыкальную школу, до которой приходилось добираться электричкой. Ездить было выгоднее, покупая месячный проездной билет, что он и делал. В билет кассир вписывал фамилию пассажира, не спрашивая документов, и Калинцев с совершенно серьёзным лицом из месяца в месяц, называл пожилым кассирам фамилии, именитых западных музыкантов. Кассиры удивлялись странным фамилиям, но вписывали их в проездной. За короткое время он побывал Джоном Ленноном и Элвисом Пресли, Джимми Хендриксом и Блекмором, Эриком Клептоном и Ринго Старом, ни разу не проколовшись.
Поправив очки, он с благодушным выражением лица сказал продавцу:
— Знаешь, я меломан и коллекционер со стажем и не могу пройти мимо музыкальных магазинов не остановившись. Обычно весь «свежак» мне присылают из столицы мои хорошие друзья, которые имеют доступ к самым последним музыкальным новинкам. Но и в Питере я иногда покупаю музыку, если что-нибудь засветиться стоящее на витринах. Позавчера звонил в Москву и мне сказали, что сейчас вышли записи целой когорты новых исполнителей весьма куртуазного направления. Обещали мне скоро прислать, ну, я и остановился, подумав: чем Северная столица хуже Первопрестольной? Может и у нас уже зашевелились предприимчивые менеджеры. Правда, ведь?
Продавец слушал его, раскрыв рот. Он быстро кивнул головой.
— Да вы назовите, что вас интересует. У нас обновление товара каждые три дня. Я запишу, хозяин найдёт всё, что вас интересует, — пробормотал он.
«Несмышлёныш ты мой. Я назову, назову, ты сам напросился. Начну, пожалуй, с известных всему миру советских футболистов», — усмехаясь про себя, решил Калинцев и поднял удивлённо брови.
— Ах, вот так даже?! Каждые три дня? Круто. Хотелось бы что-нибудь новенькое получить. Так записывай: Эдуард Стрельцов…
Продавец, почёсывая затылок, медленно записывал в тетрадь.
— Галимзян Хусаинов…
Так и подмывало назвать фамилию легендарного советского вратаря Льва Яшина, но он поосторожничал: можно было проколоться, уж слишком громкое было это имя. С футболистов он перешёл на писателей.
— Маркес Гарсиа Габриэлович…
— Чё-то знакомое имя, — сопя, сказал продавец.
— Ещё бы! Шикарный диск «Десять лет одиночества». Миллионные тиражи. На битловском «Aplle» пишется.
— Пока не было, — продавец почему-то обиженно поджал губы.
Записал парень и «музыкантов» Сашу Чёрного, Пастернака, Марию Кюри-Склодовскую и Михаила Врубеля. Писал он медленно, переспрашивая, шевеля губами. Калинцев чуть не назвал фамилию Кастанеда, но вовремя сообразил, что эту фамилию парень мог знать: слишком громко это скандальное имя пропагандировалось среди продвинутой молодёжи, интересующейся «расширением сознания». Парень оживился только тогда, когда он назвал имя Альфонс Доде. Непонятные ассоциации, в которых ключевым словом было, наверное, слово «альфонс», вызвали у него пошловатую ухмылку. Он хмыкнул:
—Из этой серии есть Боря Моисеев, Сергей Пенкин и этот беззубый … как его Шура.
Калинцев еле сдержался, чтобы не расхохотаться. Он подмигнул парню.
— Какие люди в Голливуде! Мы-то с тобой ведь мужики с нормальной ориентацией, не наши это артисты, брат. Ну, пожалуй, всё. Дня через три зайти?
Парень почесал затылок.
— Лучше через неделю. Хозяин обязательно достанет эти записи.
— Договорились, — улыбнулся Калинцев. — Кстати, с наступающим тебя, дружище.
— Спасибо, и вас тоже, — ответил парень и повернулся к подошедшему покупателю, спросившему громко:
— «Ногу свело» есть?
— А как же! — расцвёл продавец.
Отходя от павильона, Калинцев тихо шептал: «Ногу свело, зубы свинтило, живот скрючило, уши завернулись винтом, стошнило портвейном».
Но уже через минуту ему стало стыдно за этот бесцеремонный «развод» парнишки. «В конце концов, в чём его вина? — размышлял он. — Изо дня в день, уже почти десять лет идёт промывка мозгов, людей оболванивали и сбивали с толка. За это время выросло ещё одно «потерянное поколение». Вот что у нас точно лучше всего могут делать, так это плодить потерянные поколения. Время, в котором жили наши отцы, в котором рос я и мои ровесники, изо дня в день представляли и представляют временем изуверским, страшным, тираническим, серым, «совковым», людей из прошлого рисуют убогими, неприхотливыми рабами. В неприготовленные для мыслей головёнки впихивают всякую белиберду и чушь, прославляя пошлость, убогость людей, успевших заскочить на подножку демократического экспресса, давящего, не раздумывая, всех, кто думает иначе, чем они, — счастливчики, сделавшие «правильный» выбор. Вот и результат: не знают ребята ничего о гениях прошлого, о великих гуманистах, зато знают, что сказала вчера, какая-нибудь телевизионная дива или хамоватый радиоведущий и, о... Боже, ведь верят сказанному бреду, часто зловредному! Мы читали писателей, которых я называл этому парню, худо-бедно историю знали и не только свою, от кино не отставали, об искусстве спорили до одурения. Страну свою любили, но при этом оставались детьми своего века, ходили с длинными патлами, слушали джаз, рок, авангард, обсуждали премьеры отличных фильмов маститых режиссёров и наших и забугорных, были в курсе политических, культурных, спортивных дел в мире, болели за страну всегда, когда она участвовала в каких-нибудь соревнованиях, конкурсах. И теперь вот такие парнишки-выкидыши выбрасываются в мир торгашей. Образование? Куча коммерческих институтов выпускающих менеджеров узкой специализации, которые, не устроившись работать, идут работать продавцами, курьерами. Зато появились так называемая клика «хозяев», которые вполне обходятся калькулятором вместо образования. Они пополняют товарами свои магазины по принципу экономической целесообразности, а продавцу нужно только знать что-то общее о продаваемом товаре и постараться его сбыть. В принципе, паренёк этот, может завтра уйти от этого хозяина и пойти работать в другой магазин, где торгуют холодильниками, парфюмерией или бельём и там тоже не нужно быть эрудитом, надо уметь улыбаться и иметь понятие о предмете продаж. Это кругом так. Вечером можно пойти «культурно» обогатиться: сходить в клуб, хозяин которого так же озабочен экономической целесообразностью не только активного сбыта горячительных напитков, но и тем, какие музыканты и артисты будут у него выступать, на кого прёт общая масса народа. А артисты и их продюсеры озабоченны гонорарами и потому в массе своей присутствует усреднённость. Артисты веселят публику самым ходовым товаром: пошлыми хитами быстрого приготовления, в которых вместо стихов тексты, а вместо музыки — ритм, вводящий в транс. Как там мой любимый двойной тёзка Маяковский говорил, кажется, «Капитал — его препохабие?» Экономическая загибаловка души и сердца и ложный, кривой посыл мировоззрения, ведущий в тупик. Да и вообще, пандемонизмом неким попахивает, верует народ чёрт знает во что, преклоняются перед нетопырями и бесенятами всех мастей. А хотят-то господа властители одного: вывести покорное, бездуховное, не рефлексирующее, жвачное стадо. Зачистка мозгов повсеместна, стирание прежних нравственных и поведенческих установок. И получается ведь у них, получается, взращивать бездумноголового потребителя. И ещё… мой Владимир Владимирович Маяковский сказал подходящее случаю: «Думалось: в хорах архангелова хорала Бог, ограбленный, идёт карать; а улица присела и заорала: «Идёмте жрать!» Во рту умерших слов разлагаются трупики, только два живут, жирея — «сволочь» и ещё какое-то, кажется — «борщ» ...»
— — —
На Невском проспекте он не сразу почувствовал холод. С жадностью закурив, он шёл бодрым шагом, любуясь ярким праздничным нарядом парадной артерии города. Шумел плотный поток машин, подъезжающие автобусы и троллейбусы народ брал штурмом. Оценив обстановку, он решил идти пешком, до площади Труда отсюда было не больше получаса быстрой ходьбы. Оказалось, что прогуливаться в тонкой куртке и совсем не зимних туфлях холодновато.
«Придётся всё же сесть в троллейбус. Потерплю давку», — решил он и перешёл проспект.
Он стал в очередь к дверям подошедшего троллейбуса, и подталкиваемый напористой толпой, втиснулся вовнутрь. Сзади поднажали и продавили его к середине. У него сразу запотели очки, некоторое время он ничего не видел. Какая-то старушка больно толкнула его в бок, проскрипев: «Сумку снимать надо с плеча. Понаехало тут лимиты». «Почему она решила, что я лимита? Ведь это словечко давно из употребления исчезло и совсем не актуально в теперешние времена», — удивился он, пытаясь выпрямиться, но его сдавили с двух сторон.
На подъезде к следующей остановке, за его спиной раздался голос с грузинским акцентом:
— Друг, выходишь, нет?
Калинцев вытянулся, подался вправо, чтобы дать спросившему пройти. Протискиваясь, тот посмотрел ему в лицо, улыбнулся:
— Слушай, как в бане здесь, да? Совсем дышать невозможно.
Это был гладко выбритый кавказец в ондатровой шапке, бросилось в глаза отсутствие мочки уха. Он продвинулся к двери, Калинцев смотрел ему вслед. Голос был знакомый, он почти уверился в том, что это, непременно, должен быть грузин или мингрел, а судя по говору, сухумчанин. Двери троллейбуса захлопнулись. Пригнув голову, Калинцев смотрел в окно, но ничего не увидел, мелькали лишь расплывчатые силуэты за запотевшими окнами набиравшего скорость троллейбуса.
«Где-то я его видел. Хотя, может, и ошибаюсь. Среди грузин так много похожих лиц», — думал он, пытаясь прогнуть спину назад: сзади на него навалилась задремавшая, необъятных размеров женщина, от которой несло потом и спиртным.
— Дато —
Калинцев действительно был знаком с этим человеком, известным сухумским вором-карманником по кличке «Кефаль». Кличка эта закрепилась за ним за его ловкость и, так сказать, рыбью скользкость. Работал он практически без ошибок, и ему довольно долгое время удавалось успешно ускользать от милиции. Звали его Дато Габуния. Учился он «ремеслу» с детства, учителями у него были профессионалы своего дела.
В Питере он осел в начале1995-ого года. Незадолго до «мандариновой» войны он всё же залетел в тюрьму и досиживал свой срок в городе Рустави. В августе девяносто второго, когда ему оставалось сидеть ещё пару лет, тюремное начальство предложило ему повоевать за свободу Грузии, и он без раздумий согласился — на свободе всё лучше, чем в зоне, а воевать — это как жизнь покажет.
В Сухуми полуворовская шарага вошла с оружием в руках быстро, но победоносной войны, увы, не получилось. Осесть в родном городе Дато и его соратникам пришлось на целый год: абхазы не сложили оружия, не задрожали от страха при виде, наспех созданной грузинской гвардии и, в конце концов, не без помощи России, прогнали из республики.
Дато бежал вместе со всеми. Развесёлая жизнь с пьянками, наркотиками, грабежами, насилием и карточной игрой закончилась. Он оказался в переполненном беженцами Тбилиси, где его промысел совсем не приветствовался, да и толку от воровства было мало: народ здесь обнищал до крайности. Дато не представлял свою жизнь без денег. Сколько он себя помнил, всегда был при них, а уж голодать, ходить в старье и тем более работать — это был совсем не его стиль жизни.
Он добрался до Питера, где по слухам, обжилось множество его земляков, а жизнь была посытней и повольготней. В городе, в самом деле, оказалось немало его земляков из Абхазии, приехавших сюда за лучшей долей. Пристраивались, кто, как мог, в основном это была торговля: кавказцы умеют торговать и «подмазывать» чинуш, хорошо знают, что торговля быстро возвращает затраты. Кому-то удалось устроиться работать по специальности, у кого-то были родственники в Питере, кто-то таксовал, люди с деньгами открывали свои дела. Многие его земляки промышляли «очисткой» чужих машин, карманов и квартир. Большая часть этого землячества давно «сидела» на наркоте, краденые автомобильные магнитофоны, телефоны, деньги из похищенных барсеток уходили на дозу.
А 1995 год для Питера, как и для всей страны, был годом, проходящим под знаком готтентотской морали. При общей прострации власти, которая сама лихорадочно занялась воровством, город наводнили «тамбовцы», «казанцы», чеченцы, дагестанцы. Шёл кровавый и жестокий передел собственности, в банды и сообщества сбивались по этническому и земляческому принципу. Оглядевшись, Дато мудро решил остаться в стороне. Коллективные противоправные действия были ему не по душе: во-первых, за групповые действия давали бо;льшие срока, во-вторых, подчиняться строгим правилам сообщества, — а он был вольной птицей, сибаритом, из тех, кто терпеть не мог «ходить в табуне».
Себя он считал мастером своего дела, испытывал некую гордость за свою профессию, считая её элитным видом криминала и даже некоторым родом искусства. Он был одним из последних могикан этого дела. Правда, его способ добычи пропитания, при новейших, современных и наглых способах отъёма денег у граждан и государства, выглядел, конечно, диким анахронизмом, но ничего другого делать Дато не умел.
Впрочем, его «специальность» всегда становится востребованной в смутные времена истории. Странным образом в раздрайные времена неожиданно всегда возрождаются давно забытые виды жизни: на вокзалах и улицах появляются бездомные детки, у мусорных баков вырастают фигуры бородатых бездомных, города наполняются массами приезжего люда, ширится бесчисленное количество «толкучек», на которых идёт мен и продажа домашней утвари, всего, что имеет хоть какою-то нужность; появляются воровские «малины», воры-карманники, конспиративные бордели, проститутки на панелях, наркотические притоны, говорливые политические выскочки вроде Собчака, которые всегда на виду, новая жирующая «знать», бароны, графы, вооружённые грабители, бандиты, «кидалы» всех мастей, уличные рулетки, «напёрсточники», гадалки, экстрасенсы, «потомственные» колдуны и лекари, юродивые и «святые», сектанты, язычники, сатанисты, липовые финансовые учреждения — зло пробуждается от спячки, выползает из подвалов и отхожих мест. Безвластие — прекрасный бульон для него.
Дато был хитёр, ловок, изворотлив и артистичен. Как рыба в воде чувствовал он себя на рынках, ярмарках, праздниках — везде, где собирались большие массы людей. Здесь он легко находил свой «корм» в карманах и сумках праздношатающихся и легко ускользал от милиции, оправдывая своё скользкое прозвище.
В транспорте он работал редко — это был особый вид работы, более рискованный: могли скрутить и без милиции сами люди, да и денег больших простые люди в общественном транспорте не возили. Он работал в транспорте лишь тогда, когда дела шли из рук вон плохо.
«Отдохнуть» на нарах ему довелось два раза: первый раз по молодости его взял с поличным знаменитый в городе майор Квициния. Сыщик от Бога этот майор, переодеваясь в гражданскую одежду, ездил в общественном транспорте, безошибочно выявлял карманников, очищая на некоторое время город от их присутствия. К отсидке внутренне Дато был готов, зная, что без неё авторитета полного не получить. Эта отсидка была в какой-то мере для него полезной — он был принят в сообщество, добился популярности и авторитетности, правда, потерял мочку уха — откусил один коллега, во время жестокой разборки.
Второй раз, незадолго до «мандариновой войны», он попал на нары «за одному бабу». Так он сам объяснял сокамерникам, которые на свой вечный вопрос новобранцам: «За что посадили?» обычно с усмешкой ждут от новенького один тот же банальный и вечный ответ: «Да, ни за что, суки повязали!»
Дело, конечно, было не только в «одному бабу», но французское выражение «шерше ля фам» стало в этот раз исходной точкой неприятных для Дато последствий: именно роман с дородной и пылкой москвичкой, женщиной не первой молодости, закончился для него дурным эпилогом.
Пару дней он безумно сорил деньгами на свою пассию, широко гуляя в кабаках. Поистратившись, занял денег у друзей, но и эти деньги быстро убежали, а на профессиональной ниве ему в эти дни не везло: в сумках отдыхающих были суммы, совершенно ничтожные для вора, привыкшего жить широко, да и «столичная штучка» успела ему уже изрядно надоесть. В очередную ночь любви он выгреб из её сумочки крупную сумму денег, драгоценности и ускользнул из постели обессиленной матроны, крепко спавшей после горячих любовных утех и неумеренного приёма горячительных напитков, посчитав, ничтоже сумняшися, что за полученное удовольствие дама обязана платить.
Такой финал курортных романов случался здесь нередко. Дамочки-самочки приезжали на курорт не без денег и не только позагорать и укрепить здоровье, а местные ушлые и горячие «хлопцы» хладнокровно и с удовольствием околпачивали приезжих дурочек. Некоторые наивные дамы обращались в милицию, но дождаться какого-то результата в деле им практически никогда не удавалось: отпуск скоротечен, а оставаться и ждать, когда выловят вора, дело нерентабельное. Замужним же женщинам, попавшим в такие истории, афишировать свои проколы было и вовсе не с руки.
Пострадавшие дамы уезжали, а их заявления зависали безо всякой перспективы на успех. Милиция не занималась этими делами, тянула время, отписывалась заверениями о том, что активно ищет преступников, но своих земляков мужчин им было жалко, здесь существовало негласное и единое мнение: белые «сучки» приезжают сюда развлечься, вешаются на наших мужиков, вот и нарываются.
Ограбленная Дато дамочка, однако, хотя и была мужней женой, громко расшумелась, сразу же написала заявление в милицию. Итог расследования мог бы быть обычным для этих мест, но в этот раз всё вышло иначе. Ее муж, большой начальник в МВД СССР, был старше своей супруги лет на двадцать, борьба с преступным миром отнимала у него много времени и сил, и он периодически отпускал супругу на «вольные хлеба». Не удовлетворившись только заявлением в милицию, женщина, знавшая эту систему не понаслышке, — всё-таки жена милиционера, — позвонила мужу. Тот связался со своим другом в КГБ республики Абхазии и уже всего-то через два дня Дато коротал ночи и дни в изоляторе. Правда, драгоценностей и денег у него уже не было: накануне ареста он всё проиграл в карты.
В Питере Дато обжился быстро. Деньги здесь у людей водились и без «работы» он не остался. Напряжённость создавала частая проверка документов бдительной милицией. Трения с ней решались деньгами, но дыру в его бюджете противоправные действия стражей порядка, создавали немалую. Дато жил в Питере без регистрации, его собственный паспорт, изъятый при аресте в Сухуми, был утерян. Нынешний паспорт, ещё советский, с тбилисской пропиской, он украл, но кавказец на фотографии выглядел родным братом Дато и номер проходил.
Но однажды ему повезло. Он вырезал из сумки бумажник с деньгами, паспортом и водительским удостоверением. Повезло ему несказанно! Он мог с восторгом воскликнуть: «Все люди братья, все мы от Адама!», потому что владелец паспорта и прав, гражданин армянской национальности Адамян Нерсес, оказался такого же возраста, как и он, был, опять же, похож на него, и к тому же, о счастье! — в паспорте стоял штамп с питерской пропиской. Теперь милиционерам, после проверки документов, оставалось только козырять карманнику и уголовнику со стажем.
Прикопив деньжат, он купил приличную на вид «копейку», хозяин выписал ему доверенность и он спокойно на ней ездил. По вечерам выезжал на проспекты города — не для наживы, а для знакомств с женщинами. Денег он с приглянувшихся дам за проезд не брал, играя роль галантного кавалера, и такие знакомства частенько заканчивались недолгими связями. Он мог себе сказать, что на этом этапе его жизнь удалась. Через некоторое время он разрешил и жилищную проблему, сойдясь с сорокалетней разведённой женщиной. Она жила с дочерью в изолированной двухкомнатной квартире на улице Галерной с ванной и туалетом. Когда-то здесь была коммуналка, но после смерти соседа женщине удалось приватизировать его комнату.
Новой своей сожительнице Дато говорил, что был женат на питерской женщине, от которой у него есть ребёнок. Сам он, мол, свободный предприниматель, занимается мелким посредническим бизнесом, имеет с этого небольшой, но надёжный процент.
Как это ни странно, жили они с Надей, так звали его подругу, мирно и без ссор. Муж Надежды пьяница и дебошир погиб в пьяной драке и дочь ей приходилось поднимать одной. Дато надо было где-то обретаться, он дорожил этой связью, старался вести себя достойно. В душе жалел эту тихую, сохранившую стать и красоту женщину. Он покупал в дом продукты, одежду Наде и её дочери, оплачивал коммунальные услуги, баловал сожительницу парфюмерией, шампанским, сладостями и фруктами. По мужской части он был вполне дееспособен, с ним Надя опять почувствовала себя женщиной, — прежний её муж года за два до смерти перестал выполнять супружеские обязанности: кроме «стакана» его ничего уже не интересовало.
— — —
Выйдя из троллейбуса, Дато отошёл от остановки и открыл бумажник, умыкнутый им из сумки Калинцева. В нём сиротливо приютились купюра в пятьдесят долларов и две российские пятисотенные купюры. Бумажник он швырнул в урну, деньги небрежно сунул в задний карман брюк. Растирая ухо без мочки, — оно у него быстро замерзало на морозе, — бормоча по-грузински: «Вуай ме! Как эта зима уже, я её маму, меня достала! Как люди здесь живут вообще?! Когда она кончится? Она никогда не кончится, да?» — он направился к дверям кафе погреться и пропустить пару стаканчиков коньяка.
— — —
Выпитое Калинцевым немалое количество спиртного давало о себе знать пересохшим горлом и жаждой. Он купил в ларьке «Сникерс» для внука и раскошелился на бутылку пива. Тяжёлая сумка оттягивала плечо, он снял её и поставил на скамейку, решив передохнуть.
Окидывая рассеянным взглядом пустынный и тихий Конногвардейский бульвар, он с удовольствием выпил пиво быстрыми и жадными глотками, а когда взялся за ремень сумки, то увидел в ней, наконец, косой разрез, из которого торчала подкладка. Уже понимая, что бумажника там не будет, но внутренне ещё надеясь на чудо, он сунул руку в разрез: пятьдесят долларов и тысяча рублей, в которых были его пот, мозоли и долгие часы изнурительной тяжкой работы испарились! Он расслабленно присел на скамейку.
У него уже был подобный печальный опыт расставания с деньгами, когда ему разрезали сумку на одном из питерских рынков, с тех пор он по мудрому наущению тёщи всегда делил деньги на несколько частей и носил их в разных местах одежды.
Но в этот раз он пренебрёг осторожностью, видимо, сказалось обильное возлияние на работе. Зарплату он положил в нагрудный карман рубашки, а бумажник с неприкосновенной «заначкой», безрассудно засунул во внешнее отделение сумки. В раздутой от упаковок с куриными грудками сумке он вырисовывался заманчиво и рельефно, как на рентгеновском снимке, что называется, сам просился в «добрые» руки.
Калинцев закурил, и тут, в голове ослепительной вспышкой в темноте, полыхнуло: «Дато! Дато! «Кефаль»! Землячок-карманник! Он отчётливо вспомнил колоритного кавказца с грузинским акцентом в троллейбусе, его хрипловатый голос и ухо без мочки.
«Дато! Дато! Это мистика! Нашёл меня и где — в Питере! Кольнуло же, кольнуло в сердце, когда я его услышал! Интересно, он меня узнал или я так сильно изменился, что меня уже не узнать? — думал он расстроено, быстро прикидывая, как ему теперь распределить оставшиеся деньги и продержаться на плаву за время долгих новогодних выходных. Он весь ушёл в свои невесёлые подсчёты и неожиданно мысли его скакнули туда в родной край на несколько лет назад.
Калинцевы. Сухуми — 1988 год.
Это было в конце июля в самый разгар курортного сезона. Он тогда работал в загородном экзотическом ресторане Эшера, что по-абхазски означает пещера. Ресторан, в самом деле, находился в небольшом ущелье, посреди него протекала хилая речушка, стороны которой соединялись ажурным мостиком. Гости ресторана отдыхали в вырубленных в стенах ущелья гротах-кабинках. Музыканты ублажали публику со сцены-ракушки, так же вырубленной в скалистой стене ущелья. Даже летом здесь было холодно, по скалам всегда стекали тонюсенькие ручейки воды, поэтому употребляли здесь, чтобы согреться, много.
В тот день здесь шиковал Дато Габуния. Калинцев и раньше видел его и знал о роде его деятельности: Сухуми — городок небольшой, молва работает быстро. Дато тогда было лет сорок, он следил за собой, всегда хорошо одевался, смотрелся, как успешный коммерсант или ответственный советский работник, и подумать было нельзя, что это специалист по очистке чужих карманов.
Дато комфортно расположился с двумя статными девицами, на голову выше его, в гроте напротив сцены для оркестрантов. Он был в эйфории от такого подарка судьбы: две красавицы — вах-вах-вах! — хохлушки — кровь с молоком! Стол его был уставлен бутылками шампанского, официантки несколько раз за вечер меняли на его столе тарелки, поднося новые яства. Дато швырял деньгами, постоянно заказывал модные тогда украинские песни «Черемшину» и «Червону руту», требуя, чтобы музыканты непременно объявляли, что эти песни звучат для девушек из солнечного Киева. Одна из девиц, подпив, стала пялить глаза на Калинцева, и даже, улыбаясь многозначительно, поднимать фужер за него, смело подмаргивая. Одним словом, «клеилась» совсем откровенно, абсолютно не понимая, что это не приветствуется на Кавказе, если ты с мужчиной.
У такой масти, как ворюги и всякие блатные-цветные, даже когда они в сильном подпитии, всё всегда в порядке с «навигацией» — жизнь учит их «головой вертеть». Дато, естественно, быстро заметил манёвры пьяненькой киевлянки. Он отозвал Калинцева в сторону (видимо, по просьбе девицы), и предложил ему присоединиться к ним, а после ресторана продолжить вечер в его доме. Калинцев вежливо отказался, сказав, что ему непременно нужно быть дома. Дато такой ответ вполне удовлетворил: он, вообще-то, планировал, что этой ночью после таких трат, он имеет полное право на то, чтобы его «обслужили» обе девицы.
Неизвестно, что сказал Дато влюбчивой девице, после разговора с Калинцевым, но она «закипела» и в конце вечера принялась кидать в музыкантов бокалы и тарелки. Дато приходилось, улыбаясь, усмирять вулканизующую праведным гневом гостью из Киева. Калинцев уехал домой во втором часу ночи и он, конечно же, не знал, чем закончился для девушек их загул. А закончился он для них трагически. Но не в эту ночь, а чуть позже.
После «Эшеры» девушкам захотелось догулять, и Дато повёз их на Сухумскую гору, где на вершине, у самой телебашни, был ресторан, в народе прозванный почему-то фуникулёром, хотя никакого фуникулёра на горе не было. Там произошло то, чего Дато совсем не ожидал, хотя всегда был готов к проявлениям людского коварства и ко всяким гнилым штучкам — девицы от него сбежали! Киевлянки «продинамили» хлебосольного, галантного и щедрого кавказского джигита и вора! Сбежали с какими-то модными молодыми ребятами из Ленинграда.
Дато кипел от ярости. Горское его самолюбие было болезненно уязвлено: какие-то шалавы «кинули» его, «кинули» хитрого и ловкого вора, как последнего фраера, и смылись с сопливыми пацанами! Обида крепко усугублялась ещё и тем, что основательно «пострадал» его бумажник.
Оставить этот акт позора без возмездия он не мог. Найти девиц в своём городе для него не составляло труда, помешать этому мог только их стремительный отъезд. Но, к своему несчастью, киевлянки совершенно не представляли себе, каковой может быть месть горячего кавказца, и самоуверенно остались в городе.
Куда идёт народ в жару на морском курорте? Дато быстро нашёл девиц на одном из пляжей. Мастер перевоплощений, он немного погоношился в притворно-фальшивом гневе, перед досмерти испугавшимися девицами, но плавно и с достоинством съехал к великодушию и благородству собственной натуры. Мягко пожурив киевлянок, мол, так делать всё же некрасиво, шутливо развил тему: «чего-де по пьянке не бывает», притворился обиженным, но лояльным к шалостям джентльменом, (чего обиду держать — жизнь есть жизнь), и предложил закрепить «мировую» прямо сейчас бокалом шампанского и чашечкой кофе, в каком-нибудь близлежащем кафе на берегу моря и разойтись.
Дурочки клюнули на «халяву», — жарко было в тот день, — чего не выпить холодного шампанского? У пляжа Дато ждала нанятая им для поисков машина. Но когда они выехали на какие-то просёлки, девушки сообразили, что их дела плохи и запротестовали. Дато вытащил пистолет и, надавав обеим девушкам пощёчин, пообещал пристрелить их прямо сейчас и выбросить в ущелье.
Он завёз девушек на горное пастбище. Вдвоём с водителем они избили, изнасиловали их и уехали, оставив киевлянок пастухам. Шестеро «голодных» пастухов и беззубый хозяин дома на этом горном плато пользовались девушками целый месяц, держа их в сарае со скотом, а после ночью вывели одичавших, оборванных, истерзанных, грязных, потерявших человеческий вид девушек на шоссе, где к утру их подобрала милицейская машина.
— — —
Калинцев устало потёр лоб. Он думал о деньгах, предстоящих тратах и неожиданно усмехнулся: «А ведь Дато в тот вечер в «Эшере», гуляя с отмороженными девицами из Киева, нашвырял нам почти тысячу рублей. Это, на всякий случай, пять зарплат простого советского инженера, а у нашего квинтета вышло навара по двести рублей на брата. Большой же круг во времени пришлось совершить части этих денег, чтобы вновь вернуться в карман ворюги. Удивительно! Столько лет прошло с тех пор, всё так круто изменилось: другая страна, я в городе Достоевского и Блока, а Дато чудесным образом оказывается здесь же, в одном троллейбусе со мной, чтобы вытащить мой бумажник! Вот вам и теория вероятностей, а скорее, невероятностей. Деньги, правда, другие. Тогда двести рублей были очень хорошими деньгами, магнитофон можно было купить на них. Прости уж, Дато, я не виноват в том, что не удалось тебе вернуть мою полную долю — инфляции и деноминации не я придумал. Да, город Достоевского, какой Петербург без него? Он называл его «самым умышленным городом». Привораживающий к себе каменный исполин, в нём обязаны происходить мистические встречи. Иногда мне думается, что тени героев его книг, которые жили здесь, любили, страдали, бедствовали, молились, развратничали, умирали, совершали подлости и благородные поступки, ещё живут под сводами тёмных арок старых домов, ходят бестелесными тенями по его улицам в колышущейся сырой и туманной пелене...»
Он закурил, немного успокоился. К соседней скамейке подходила, пошатываясь, молоденькая девчонка лет пятнадцати-шестнадцати с бутылкой пива в руке. Дойдя до скамейки, она плюхнулась на неё, выругавшись громко и грязно. Глотнув из бутылки, поставила её на снег. Ругаясь, долго чиркала зажигалкой, пытаясь прикурить, швырнула, в конце концов, и сигарету, и зажигалку на землю, обессиленно откинулась на спинку скамьи, закрыла глаза и затихла. Но неожиданно она стала громко смеяться и раскачиваться на скамейке всем телом, кажется, она ничего не видела вокруг себя и была в полной прострации.
Калинцев хотел встать и уйти, но что-то, какие-то неясные мысли его удержали на скамейке. В голове роились смутные ассоциации, связанные с Петербургом, этим бульваром, пьяной девушкой, которая в этих неожиданных и неясных пока ассоциациях была привязана к этому пустынному бульвару, с какими-то личными смутными воспоминаниями из далёкого прошлого.
И в голове проявилось: «Петербург! Тени героев Достоевского! Конногвардейский бульвар, совсем рядом Николаевский мост и Васильевский остров. Не это ли место описывал Достоевский в моём любимом романе «Преступление и наказание?» Не здесь ли Родион Раскольников, идя по К-му бульвару к своему приятелю Разумихину встретил пьяную девчонку и хотел её спасти от сексуально озабоченного прохиндея? В книге ясно указано, что Раскольников шёл по К-му бульвару обычно пустынному в это время суток на Васильевский остров, правда, в книге всё это летом происходило. Возможно, это и есть то самое место, описанное писателем в романе, а девчонка, как и Дато из моего прошлого, телепортировалась со страниц «Преступления и наказания» в наш век? Забавно, если это так, тогда вот-вот должен появиться и некий хлыщ, рыскающий в поисках лёгкой добычи, сластолюбивый любитель дармовщинки, а после может случиться и выход на сцену городового, то бишь, милиционера».
«Преступлением и наказанием» он когда-то зачитывался. Прочитал его не один раз, на каждой странице в старой, зачитанной до дыр книге всё было испещрено его карандашными пометками. Скосив глаза, он наблюдал за девушкой, и тут произошло нечто поразительное, не совсем, как в книге, но, по сути, в этом же роде.
Со стороны площади Труда появился мужчина с бутылкой пива в руке. У скамейки, где сидела девушка, он замедлил шаг, остановился, сделал несколько глотков из бутылки, и, нагнувшись, что-то сказал девушке. Она перестала раскачиваться, посмотрела на него, вздёрнувшись, откинулась на спинку скамейки и развратно и визгливо хохотнула тем пьяным женским смехом, когда им говорят пошлости. Мужчина присел с ней рядом. Через минуту он уже гладил её по волосам, что-то нашёптывая ей на ухо.
Калинцеву до зуда не терпелось пройти рядом и посмотреть на мужчину, он представлял себе, что этот хлыщ, любитель дармовщинки, непременно, (как в книге!) должен быть с маленькими усиками и с холёным лицом, а девушке будет не больше лет шестнадцати, а одета оно будет бедно и неряшливо.
Он встал, закинул сумку за плечо и неторопливо пошёл по бульвару, бросив быстрый взгляд на парочку, поравнявшись со скамейкой Мужчина поднял голову и игриво подмигнул ему. Был он без усов, с лицом серым, тусклым и неприметным, с проваленными щеками, на которых резко выделялись продольные морщины. Девчонка была в лёгкой курточке, простоволоса, в грязноватых джинсах.
Калинцев убыстрил шаг, вспоминая действие любимого романа и те размышления Раскольникова по поводу встреченной им пьяной девушки и судеб девушек, ставших на гибельный путь пьянства и распутства.
«А наблюдательным же молодым человеком был Родион Романович Раскольников, — думал он, — дитя своей эпохи, житель имперского Петербурга, продвинутый студент того времени, измотанный нищетой, болезнями, одолеваемый бесплодной бесовской идеей фикс — «крови по совести». Конечно, это было наблюдение самого Достоевского, наблюдение его острых глаз, его раздумий, но, как жизненно и ярко было проговорено им устами Раскольникова рассуждение о том, что выходит из того, когда девочки начинают «шмыгать туда и сюда», что «это всегда у тех, которые у матерей честных живут и тихонько от них пошаливают». С коротким резюме: «Больница, вино, кабак, года через два-три калека...».
Он остановился, поставил сумку на снег, закурил, задумчиво продолжив внутренний свой разговор: «А дальше Фёдор Михайлович, как всегда, не смог удержаться и поведал нам, живущим в преддверие двадцать первого века, о том, как рассуждало общество в веке девятнадцатом о социально-нравственных проблемах. Тут он в своём амплуа, блеснул замечательным рассказчиком! Запомнилось мне вот это почему-то: «Это, говорят, так и следует. Такой процент, говорят, должен уходить каждый день… куда-то… к чёрту, должно быть, чтоб остальных освежать и им не мешать. Процент! Славные, право, у них словечки: они такие успокоительные, научные. Сказано: процент, стало быть, и тревожиться нечего. Вот если другое слово, ну тогда… было бы может быть спокойней… а что, если и Дунечка как-нибудь в процент попадёт!.. Не в тот, так в другой?..»
Он поднял сумку, пошёл, думая: «Уверен, что Фёдор Михайлович ни одну такую «девочку» видел в тогдашнем Петербурге, и повес сладострастных наблюдал, и студенческая жизнь ему была знакома — не с бухты-барахты же он писал свои произведения, сама жизнь живёт на его страницах. И об этих пресловутых процентах людей, выброшенных из жизни униженных и оскорблённых, задавленных бесправностью и нуждой, конечно же, в его время много рассуждали и писали в газетах. Как и сейчас, впрочем, пишут и рассуждают о большом числе наркоманов, спивающихся молодых людях, малолетних проститутках, деградации общества, безразличии людей к друг-другу, да обо всём пишут, только ничего не меняется со времён Фёдора Михайловича. Переводят в холодные цифры количество самоубийств среди подростков и убийств по пьяному делу, количество раздавленных колёсами обкуренных и пьяных водителей, выброшенных матерями детей, даже вывели, сколько и чего людям нужно, чтобы не сдохнуть. Цифры, цифры, цифры, а человека за ними как бы и нет: так… проценты, — «славное словечко», по определению Родиона Раскольникова, а люди, что тогда, что и сейчас поголовье, которое можно пересчитать и вывести процент — скольким жить, а скольких к чёрту! Статистика, а за ней и человека нет! Все вывернулись внутрь себя и озабочены только материальным. Остановившиеся время, в котором нет идеала, на который бы хотелось равняться, да что там идеала, покажите мне хотя бы человека, на которого сейчас можно было бы равняться. Где они? Ну не на Зюганова же с Баркашовым равняться и Жириновского! И опять мой любимый Достоевский, тут, как тут, уже в «Идеальном муже», устами мальчишки Лобова говорит: «Я к тому, что в наш век в России не знаешь, кого уважать. Согласитесь, что это сильная болезнь века, когда не знаешь, кого уважать, не правда ли?» Правда, мальчик, правда, но болезнь века девятнадцатого — насморк по сравнению с болезнями конца нашего космического и компьютерного века, тут дело пахнет глобальным разложением, за дело взялся мировой капитал. Что-то меня потянуло на разговоры с самим собой...
Он горько усмехнулся, проговорив тихо: «А ведь и ты с семьёй, Владимир Владимирович, по всему, в процент какой-то попал. В процент неуспешных, обречённых сгинуть. Да, «процент» — в самом деле, славное словечко».
Он очнулся у арки дома, в котором жил. На стене дома появилась свежая надпись, её раньше здесь не было. Кривоватыми буквами, какой-то пацифист написал MAKE LOVE NOT WARE. Он, невольно улыбнулся, вспомнил, что и он с друзьями тоже писал когда-то этот лозунг хиппи на стенах.
Проход в грязной и тёмной арке был заужен мусорными баками, разбитыми диванами, шкафами, чугунными батареями, мешками со строительным мусором. Над парадной, когда он к ней подошёл, ярко вспыхнула вспышка — сработал датчик движения, и он подумал, что не за горами время, когда над каждой парадной этого дома, будут вспыхивать такие же лампы; вместо старых облупившихся окон с простенькими занавесками и с пыльной геранью и алоэ на подоконниках появятся стеклопакеты, вход в обе арки перекроют, поставят охрану и шлагбаумы, навешают видеокамер, а древние жильцы этого дома переедут в спальные районы и пригороды. Эти мысли у него возникли не на пустом месте: даже за то короткое время его проживания в этом старом доме, построенном перед революцией, в него уже вселилось много нового пёстрого и не бедного люда.
На его три коротких звонка за дверью раздался голос тёщи:
— Володечка, Боже мой, Володечка? — Дверь сразу открылась, хотя он ещё ничего не ответил.
«Как она узнаёт своих, по запаху что ли? Ведь чужим она никогда не откроет, пока дотошно не расспросит пришельца», — невольно улыбнулся он, входя в прихожую.
Он снял с плеча сумку, поставил её на пол и, наклонившись, обнял маленькую сухонькую женщину, у ног которой пританцовывала собачонка.
— Здравствуйте, мама, — произнёс он ласково, целуя тёщу в морщинистую щёку.
— Здравствуй, дорогой мой. Слава Богу, наконец-то. Заждались мы тебя, — лицо её радостно сияло.
И тут из комнаты, шлёпая босыми ногами, стремительно вылетел мальчик в пижаме с красными пухлыми щёчками и с разбега прыгнул на руки к раскинувшему их для объятий деду.
Малыш крепко обхватил его ручонками за шею, прижался к нему горячим тельцем. Калинцев с повлажневшими глазами отодвинул ребёнка на вытянутые руки, посмотрел на его довольную рожицу и опять притянул к себе. Потом опустил его на пол и легонько шлёпнув, сказал:
— Простудишься, ну-ка сейчас же, надеть тапочки! А я пока умоюсь и переоденусь.
— Володя, ты бы Линдочку пожалел, посмотри, — у неё сейчас или хвост оторвётся, или инфаркт шарахнет, — сказала тёща, улыбаясь.
Калинцев спохватился, поднял подрагивающую от радости Линду на руки, она быстро лизнула его в губы. Сказав ей несколько ласковых слов, он опустил её на пол.
Переодеваясь в лёгкий спортивный костюм, он крикнул тёще, которая гремела тарелками в кухне:
— А Людмилка где?
— Потом расскажу, не волнуйся, всё хорошо, — ответила она, высунувшись из кухни, — ты иди, умывайся.
— Ничего не случилось? — заволновался Калинцев.
— Всё хорошо, не волнуйся, сынок. Иди, иди, умывайся. Обязательно вымой руки с марганцовкой, я свежей навела.
Улыбаясь, Калинцев прошёл в ванную. Тёщу, женщину чистоплотную и впечатлительную, в Питере охватило маниакальное состояние перманентной борьбы с миром микробов. Она всё хлорировала, каждый день делала влажную уборку непременно с дезинфицирующими средствами, а в ванной всегда теперь стояла бутылка с марганцовкой и она требовала, чтобы все в доме мыли руки с марганцовкой, ею же промывались фрукты и овощи. Это с ней произошло после того, как она насмотрелась по телевизору передач о СПИДе, гепатите и наркоманах. Но толчком к этой фобии прослужил случай произошедший когда-то давно, в их первое утро в этой питерской квартире.
Как все пожилые люди она вставала рано. И в то памятное утро встала, как всегда, ни свет ни заря, прошла на кухню и неожиданно разбудила всех истошным воплем. Вбежав на кухню, Калинцев с женой увидели, что она, закрыв рот ладонью, дрожа, стоит на табурете, а в рукомойнике здоровенная крыса, невозмутимо завтракает куском хлеба из мусорного ведра.
На вошедших людей и крики бедной женщины крыса не обращала никакого внимания. Калинцев прогнал её веником. Она нехотя спрыгнула, трусцой пробежала в прихожую и исчезла под обувной полкой, за которой обнаружилась дыра, ведущую в подвал. Начавшаяся борьба с грызунами не дала результата: не помогли не крепкие цементные кляпы с битым стеклом, которыми заделывались крысиные ходы, не приезды специалистов из санэпидемстанции. Крысы на некоторое время прекращали активное передвижение из подвала в квартиру, но через некоторое время всё начиналось опять.
Калинцев заглянул в кухню. Тёща накрывала на стол, было тепло, пахло обжитым человечьим жильём; ему стало хорошо и уютно, тревоги стремительно покидали его. Все треволнения, тяготы и суетность сегодняшнего дня теперь стали ему казаться мелочными и пустыми. Улыбаясь, он вспомнил слова О’Генри, сказавшего, что инстинкт тяги к дому есть у всех, даже у тех, чьим домом является скамейка в парке.
Из ванной он прошёл к внуку. Тот сидел на кровати, обхватив колени ручонками. Калинцев сел рядом, протянул ему конфету. Малыш развернул обёртку, откусил кусочек, спохватился:
— Деда, а ты хочешь?
— Спасибо, Алёша, не хочу. Ты ешь, ешь, Алёша, — сказал он, чувствуя, как повлажнели его глаза, и думая: «Господи, как же сияют глаза у этих безвинных безгрешных созданий. Какая чистота и искренняя радость. Покажите мне взрослого с таким выражением лица? Не найти. Грехи прожитых лет, отчаяние и разочарования оставляют в глазах свои отпечатки, гасят их божественный свет».
Он погладил внука по русой головке, а мальчик, понизив голос, сказал:
—Деда, а крыска опять сегодня приходила. Бабушка Аня бросила в неё хваталкой, а потом хваталку в мусор выбросила.
Тёща, которая бесшумно вошла в комнату, подтвердила:
— Приходила, зараза. Разгуливала нагло по кухне, как у себя дома. Скоро за стол с нами садиться будет обедать. Кстати, пузо у неё по полу волочится, брюхатая она. Еле ходит, скоро ей придётся в крысиный роддом отправляться.
Внук хихикнул. Калинцев поцеловал его в щёку:
— Завтра поговорим. Уже поздно, а ты не спишь, я теперь дома долго буду, ещё наговоримся, иди спать.
—Деда, а в зоопарк сходим?
— И в зоопарк и в зоологический музей и в Эрмитаж. И ещё мы обязаны с тобой сходить в квартиру-музей Достоевского, я давно собирался туда сходить, — ответил Калинцев, вставая, — а ты засыпай, засыпай.
— А кто это Достоевский? Почему у него квартира-музей?
— Это очень хороший писатель, Алёша, я тебе скоро расскажу о нём непременно, спи, малыш.
Алёша натянул одеяло до подбородка, улыбнулся:
— Спокойной ночи, деда.
Потушив свет, Калинцев прошёл на кухню. На столе дымилась тарелка с макаронами, в мисочке горкой высилась фасоль по-грузински, в солонке краснела аджика, на блюдце лежали влажные веточки кинзы и базилика. Тёща села напротив него, она смахивала со стола сухой ладошкой в старческих пигментных пятнах несуществующие крошки.
— А вы, что не будете есть, мам? — густо намазывая аджикой ломоть хлеба, спросил Калинцев.
— Пост сейчас, Володя, — тихо ответила тёща. — В Сухуми я не постилась. Вынуждено-то (Анна Никифоровна усмехнулась), по убедительной просьбе советских властей, а «поститься» доводилось часто, мы с мужем вначале скудно жили, денег ни на что не хватало, когда строиться стали. А вот поститься с тем, чтобы за душой ухаживать некогда было: дом строили, работа, семья, дети, внуки, хозяйство немалое, да и не поощрялось это тогда. Так, в общем-то, соблюдала кое-что, как все. Праздники знала — Пасху, Рождество, Троицу, Крещение, молитвы кое-какие, в храм заходила. Жила, как все тогда жили, но на Бога я не роптала и не отрицала, как многие тогда, нет, никогда не отрицала. Как можно его отрицать, когда веришь, что под его небом живёшь? Но грешила и по мелочам и смертельные грехи на себя брала… аборты делала я, Володечка, Господи, помилуй меня грешную. А сейчас вот, знаешь, так захотелось, так захотелось побольше знать, правильно пожить. Я же крещёная, а исповедовалась-то и причащалась за всю жизнь два раза всего, только в Петербурге и сподобилась. И церковь здесь рядом, да какая! — Николы Мирликийского Чудотворца. Алёша со мной ходит в храм, ему там очень нравиться, батюшка такой хороший. Да и годы мои такие, что до еды я не особо охоча уже, чувствую себя хорошо: душа телу помогает, причащалась недавно. А ты ешь, ешь, мужчине на тяжкой работе никак без еды не сдюжить. Может, вина выпьешь? У нас есть немного, я на Андреевском рынке у мингрелок к Новому Году купила, они там зеленью торгуют. Домашнее сказали, из Зугдиди, мол, привезли.
— Нет, мама, не хочется, — ответил Калинцев и неожиданно рассмеялся.
— Ты что? — спросила Анна Никифоровна.
— Вспомнил. Вечная память Николаю Ивановичу, моему тестю дорогому и вашему мужу.
Анна Никифоровна вытерла повлажневшие глаза, перекрестилась.
— Что ж ты вспомнил, сынок?
— Вспомнил, какая вольная жизнь была, и какая чача у Александра Ивановича получалась крепкая и чистая, как он колдовал над своим самогонным аппаратом, придумывал фильтры всякие для очистки от смол своей виноградной амброзии, как он называл свою чачу. Помню, как-то однажды гнал он амброзию и тихо-тихо «надегустировался» по ходу её приготовления. Тут мимо нашей калитки участковый наш Вахтанг Сулукашвили проходил, а запах из двора шёл, как из винзавода, хоть закусывай, а тогда, между прочим, борьба за трезвый образ жизни шла в стране, и за самогоноварение посадить могли. Александр Иванович увидел его и кричит на всю улицу: «Вахтанг, дорогой, заходи во двор — только что такого свежачка выгнал!». А тот при форме, папка кожаная с гербом СССР под мышкой, подошёл к калитке и негромко так и строго говорит: «Тише, не кричи, кацо. Оставь, Саша, бутылку, вечером заберу».
— Сашенька, Сашенька мой. Холодно ему в Питерской земле, — прошептала Анна Никифоровна.
Калинцев глянул на настенные часы, было начало двенадцатого:
— Так, где же Люда?
— Людочка пошла на работу. Уже шестой день, сразу после того как ты остался на долгую смену на своей работе. Платить обещали очень хорошо, — ответила тёща, устало растирая виски.
— И что за работа такая. Ночная смена, торговля? С чего это она решилась?
— Нет, работа дневная. Приходила Надежда, ты её, наверное, не знаешь, они с Людмилой раньше работали, банкеты обслуживали. Так, Господи помилуй её, рак у бедненькой нашли. Увольняться она будет со своей работы, после нового года в больницу ложится. Вот она про Людку вспомнила и пригласила её работать, сейчас она её в курс дела введёт, обучит, а когда в больницу ляжет, Людмила одна будет работать. Деньги, говорила, платят хорошие, работа спокойная и надёжная, продукты домой носить можно. Ну, Люда подумала, подумала и согласилась. Она домой рано приходит, часиков в пять-шесть вечера, но сегодня в офисе, как это... кооперативная вечеринка… звонила она.
— Корпоративная, — поправил тёщу с улыбкой Калинцев.
— Я и говорю, кооперативная, артистов пригласили, ну, гулянка, по-простому, под Новый год. Ты не волнуйся, она в десять звонила, сказала, что их всех развезут по домам, как всё закончится.
—Анастасия, что, тоже на работе?
Тёща вздохнула:
— В ночь сегодня заступила. Сменщица заболела. Бедненькая! Только пришла из института, позвонил хозяин магазина и упросил Настеньку отработать за двойную оплату в ночь. Я её отговаривала, мол, перебьётся хозяин, а она: деньги, мол, не помешают перед праздником. Девочка и отдохнуть не смогла, часа четыре поспала только.
Калинцев недовольно поморщился.
—Хозяин! Человек должен быть сам себе хозяином. Чёрт бы их побрал торгашей ненасытных. Круглогодичная, круглосуточная работа без выходных и праздников. Копейка к копейке, рубль к рублю, доллар к доллару, ни дня простоя на пути к светлому капиталистическому раю. Не дай. Боже остановится машина по деланью денег — вселенская катастрофа! Вселенская катастрофа! Всё делают, что бы побыстрее весь мир к ней пришёл, а он уже приходит к ней, слетает с «катушек».
Тёща вытерла заслезившиеся глаза.
— Пока Настёна спала, сириец, или шут его знает кто он там, тоже приходил. А я его попёрла, сказала, что звонить должны порядочные люди, прежде чем в дом приходить. А Настенька меня после отчитала за то, что я его прогнала, он же с ней в институте учится.
Калинцева передёрнуло.
— Моя дочь всё больше брюнетам нравится.
Тёща опустила голову, горестно вздохнула и ничего на это не сказала. Настя была её любимицей, обожаемой внучкой, она жалела её, звала её только Настенькой, доченькой или кисонькой. Калинцев посмотрел на неё и сразу пожалел, что так резко высказался. Отставив в сторону тарелку, поблагодарив тёщу, как-то вдруг поникшую, за ужин, он включил телевизор, где шло какое-то ток-шоу. Он переключил канал, на котором показывали бокс, и стал смотреть поединок двух тяжеловесов, но мысли его скакали хаотично и он не мог собраться и сосредоточиться.
— Настя —
Однажды Настя не пришла домой, заставив всю семью переживать, обзванивать знакомых, больницы и милицию. Позвонила она утром из Тбилиси, сказав, что они с Зуриком любят друг друга и скоро поженятся. Людмила рыдала в два голоса с матерью, тесть горестно постанывал. Калинцев впал в ступор: он никак не мог поверить в случившиеся. Внутренне понимая, что юность обязана пройти через «ослиный возраст», когда гормоны кипят и выключают инстинкт самосохранения, но поверить, что это произошло с его дочерью, мозг верить отказывался.
В считанные минуты тёща выяснила кто этот Зурик, возможный будущий их зять. Шила в мешке не утаишь: слишком тесно и давно жили люди в этом тихом райском местечке. Оказалось, кое-кто знал, что Настя тайно встречается с этим парнем, Зурика знал и Калинцев. Парень, как парень, всегда вежливо здоровался, в криминале не был замечен, учился на первом курсе Сухумского университета, из обеспеченной семьи, отец — директор цитрусового совхоза, мать — домохозяйка.
Калинцев не стал ждать, каких-то новых вестей и решил сразу идти к родителям Зурика. Тёща по своим каналам успела навести справки об этой семье и предупредила его, что родители парня весьма высокомерные, заносчивые и необщительные люди. Живут замкнуто, мать особенно горделива и заносчива, кичится своим княжеским происхождением.
Подобную проблему Калинцев предчувствовал: заносчивых «дворян-князей» в их местечке было предостаточно, наверное, каждый третий считал себя родовитым, гордился этим и выпендривался. Противостояние кланов Монтеки и Каппулетти меркло перед страстями, которые бурлили в этом разноплемённом южном городе.
Люди многих национальностей уже долгое время жили здесь в соседстве. Оно было, в общем-то, мирным и доброжелательным, но пресловутый национальный вопрос существовал и каждый понимал его здесь по-своему. Интернационализм воспринимался, скорее, как необходимое условие терпимости людей, обречённых жить в соседстве, а не постулатом, требующим строгого и обязательного выполнения. В округе, где жили Калинцевы, преобладало абхазское большинство. Особо оно не стремилось к объединению и к обособлению от других наций, но нет-нет, да звучали в разговорах фразы о том, что это их земли издревле, что они здесь хозяева.
Грузины и мингрелы, две очень близкие нации, говорящие на одном языке, хотя у мингрелов есть и свой язык, вроде бы диссонанса между собой не создавали, но и внутри них существовали национальные и клановые разногласия, конечно же, грузин был ближе грузину, а мингрел — мингрелу. Многочисленные армянские и греческие диаспоры тоже жили своими устоями. Роднились со своими соплеменниками, говорили между собой на своём языке и чтили свои национальные традиции. Высокомерие, впрочем, вылезало с любой из сторон: древний ветхий человек периодически проявлялся и начинал корчить рожи и обезьянничать.
И в этом горячем котле жили русские. Растили детей, учились, работали и в отличие от других наций, живших здесь, не проявляли никаких националистических воззрений, хотя и представляли здесь старшего брата в братской семье народов СССР. И немудрено: семьдесят лет из него вытравливали всё русское, включая веру, обычаи и традиции, придумав новые праздники и обряды, узаконили убийство неродившихся детей, разрушили ядро народа, погнав в города и на стройки терпеливое многострадальное крестьянство.
Маленькие же нации, находясь в составе «братских» народов, настырно сохраняли всё своё национальное единение. Каждая пыталась сохранить свою некую неприметную автаркию, что помогало ей выстоять и выживать. Правды ради, нужно сказать, что и малым народам крепко досталось от «кремлёвских мечтателей».
Но пока устои власти казались незыблемыми, ничто не предвещало распада и уж тем более, гражданских войн между разными народами, давно живших бок о бок и худо-бедно притиревшихся другу к другу, не по лозунгам и разнарядкам партии, а по обычной человеческой нужде: жить, рожать, растить детей, работать, сохраняться, быть терпимым и уважительным к чужой культуре, соседям и коллегам по работе. Но котёл этот уже давно и неприметно для большинства закипал. Рано или поздно пар должен был с убийственной силой вырваться из котла, под который мизантропы не переставали подкладывать дрова раздора, задраив выпускной клапан.
Родители Зурика приняли Калинцева сухо. Мать, красивая и дородная, начинающая седеть женщина, услышав новость, запричитала, забегала, схватившись за голову, муж остановил её, строго приказав выйти. Калинцеву он коротко сказал с сильным грузинским акцентом: «Будем справедливо разбираться».
Через неделю дочь вернулась. Приехала на такси одна, заплаканная, бледная и испуганная, Зурик не решился зайти вместе с ней. Два дня она не выходила из комнаты, а потом пришёл Зурик, просил у всех прощения, сбивчиво говорил, что-то о любви, чувствах, будущей свадьбе. Но, когда он ушёл, Анна Никифоровна, обняла Людмилу и запричитала:
— Ой, не будет он ей мужем, доченька, не будет! Испоганил жизнь моей лапушке Настюнечке, испоганил девчушечку нашу, проклятый! Гулёна он, на морде написано! Коли сам пришёл, а не его родители, князья долбаные, ясно, что рогом упрутся, чтобы не было счастья у детей. Вот вам пример: Серёжа Миколадзе, напротив нас живёт.
Историю грузина Сергея Миколадзе, здесь знали все. Добропорядочный семьянин, местный электрик, был женат на русской женщине. Из-за этой женитьбы он рассорился со всеми своими знатными родичами. Ему уже было немало лет, за это время стали взрослыми трое его детей, а грузинские родственники до сих пор воротили от него нос.
И такую тоску навела Анна Никифоровна на всех, что зарыдали и Люда и тесть, а Калинцев, сглотнув подступивший к горлу комок, быстро вышел из комнаты. И мудрая тёща, с её чутким любящим сердцем, как в воду смотрела! Встретиться родители Зурика не спешили и Калинцев, пылая от возмущения, опять пошёл к ним. Отец Зурика, всё время «вилял», опуская глаза, а когда он его прямо спросил о свадьбе, завёл: мол, молодые они, такое бывает, сыну, мол, рано ещё жениться, учиться нужно.
Калинцев вспыхнул.
— Моя дочь, возможно, ожидает ребёнка от вашего сына, а вы говорите, что ему ещё рано жениться? Мне это понимать нужно, как поворот от ворот?
На что отец Зураба, отведя глаза в сторону, нагло ответил:
— За дочкой лучше смотреть надо было.
Сами собой сжались кулаки, Калинцев затрясся и чуть не бросился на наглеца, но тот, словно почуяв это, отступил на шаг назад и произнёс примиряюще:
— Ладно, ладно, сосед, извини, что было, то было. Я сына не держу, любит — пусть любит. Мы — Чонишвили, ещё не решили, как всё сделать. У нас родственников много, завтра, послезавтра соберёмся, всё решим.
Но Калинцев уже всё решил за эти минуты. Он твёрдо знал, что только любовь, — любовь взаимная, делает людей счастливыми, и никакие слова людей не ведающих, что это за штука такая — любовь, не меняют этой формулы счастья. Он взял себя в руки и отчеканил на одном дыхании, зазвеневшим от гнева голосом:
— Послушай, сосед, теперь, что я тебе скажу. Мне на ваши конференции и решения после твоих подлых слов наплевать, а ваше княжеское благородное собрание для меня пустое место и ничего не значит. Родится ребёнок, мы воспитаем и вырастим его с любовью. А вот сыну твоему мне бы хотелось сказать, что он подлец. Он не знал, что Настя — чистая и не испорченная девушка? Он думал, когда срывал цветок, что он ещё не распустился, что у неё есть родители и, что у него у самого есть родители. Нагадить, и в кусты — это, конечно, по-княжески. Я тебе твёрдо обещаю: никогда у ребёнка не будет фамилии Чонишвили. Я дам ему свою фамилию. За сим прощай, князь, извини за беспокойство, имел крайнее неудовольствие от знакомства с вами.
Лицо соседа вытянулось, он побелел, смотрел он на Калинцева с нескрываемым удивлением, будто видит его в первый раз, а тот быстрым шагом вышел из комнаты.
В конце концов, всё утряслось: была грустноватая свадьба, как потом выяснилось, именно отец Зураба и стал инициатором этой свадьбы, хотя вся его родня была против брака, волю его сломить не смогли. Это был ноябрь 1991-го, времени до полной деструкции империи, когда кровавые осколки республик полетели в несчастных людей, не спрашивая их о национальной принадлежности, оставалось совсем немного.
Настя ушла жить в дом свёкра. Он оказался хорошим человеком, нежно полюбил невестку, относился к ней, как к дочери, но вот свекровь её возненавидела. Ей всё было не так, доставалось и мужу, который тщетно пытался увещевать и образумить жену. Она перевязывала голову чёрной косынкой и шла рыдать в спальню. Грузинки надевают чёрные платки в знак траура по умершим близким и носят их долгие годы, в семье Зураба пока не было недавно умерших, но его мать принципиально стала носить эту косынку, показывая всем, что она в трауре из-за женитьбы сына.
Институт Настя не бросила, ходила на занятия до последнего месяца беременности. Сдала последний экзамен летней сессии, приехала домой и у неё начались схватки. В полночь Калинцев стал дедом. Забирать из роддома Настю с мальчиком пришли всей семьёй, были люди и со стороны сватов, вместе с Шалвой отцом Зурика и самим Зурабом — не было только свекрови Насти. Досточтимая Нателла Константиновна так и не пересилила свои «княжеские» и националистические предрассудки, не смогла выйти из своего первобытного злобного ступора. Может быть, в дальнейшем она бы и примирилась с невесткой, и связующим звеном между ними стало бы новое чудесное создание, её внук, в котором текла и её кровь, но тут история, творимая политиками-живоглотами и мизантропами, жёстко и равнодушно внесла свои коррективы — началась война.
Собственно, к этому шло давно. Массовые выступления и волнения среди абхазского населения с требованием вывода Абхазии из состава Грузинской ССР вспыхивали в апреле 1957 года, в апреле 1967 года и самые крупные в мае и сентябре 1978 года, а так же кровавые столкновения с жертвами случились совсем недавно, летом 1989 года. Какие-то высокопоставленные тбилисские родичи свата Калинцева Шалвы Георгиевича «просигналили» ему о том, что возможны кровавые события. Это был вообщем-то секрет Полишинеля, к началу лета 1992 года об этом не говорил разве что только немой.
Шалва Георгиевич сразу же пришёл к Калинцевым и предложил выбираться вместе с ним в Грузию, где у него было много родственников. Калинцев колебался, тёща склонялась к отъезду, но в Россию, а тесть и Люда были против отъезда, сомневались в целесообразности таких шагов. Логика их размышлений была такова: обязательно вмешается Россия и Запад. Мол, трения и раньше происходили, конфликтовали, но всё обходилось и сейчас должно обойтись. Дебаты на эту тему однажды оборвала самым решительным образом мудрая Анна Никифоровна, все замолкли и изумлённо уставились на хрупкую женщину, стукнувшую вдруг кулаком по столу и яростно произнёсшую:
— Какая Россия нам поможет?! Какой Запад?! Вы, что, ополоумели?! Да если б Россия хотела она б в 24 часа всё прекратила! Ей сейчас не до нас, там сейчас предатели Иуды правят, грабиловкой занимаются, а Запад тот всегда нас ненавидел, он сейчас руки от радости потирает, глядя на наш развал. Я девочкой маленькой была, своими глазами видела тот Запад, фашистов проклятых, как они людей в хате заперли с детьми, со стариками… одна девочка с кошечкой была, всё гладила котёнка, заперли, гады, и подожгли избу. Шашлык человеческий их радовал, смеялись, фотографировали, всю деревню согнали цирк смотреть. Мне это до сих пор снится. Не будет уже здесь прежней жизни, родные мои. Да и нигде прежней жизни теперь не будет, — миллионы людей теперь будут горе мыкать, и долго так будет, ребята, долго. Надо уезжать. Тебе, Володя, никто из абхазов не забудет, что ты с грузинами породнился. Тебе это надо? А Настенька наша кто? Грузинская жена? Мы какой ей жизни хотим, молодой, красивой женщине? Господи, Господи снасиловать могут и растерзать! Лучше кусок хлеба на столе, да голова целая, а мандарины и в магазине купить можно. Но и в Грузию нам выезжать не с руки… не приживёмся мы там, вы подумайте: Россия не Грузию, — Абхазию поддержала, а мы русские. Так что кроме мачехи родины нам ехать некуда, родные мои. Давайте думать, как нам это сделать.
Решили собираться и при первой возможности уезжать. Шалва Георгиевич умолял Настю с ребёнком ехать с ним, Настя отказалась. В конце концов, сват долго нянчился с Алёшей, обнимал и целовал его, и крепко обняв всех, со слезами на глазах уехал. Через несколько лет Калинцев встретил в Питере соседа и тот рассказал ему, что его зять Зураб, отец Алёши, воевал на стороне грузин, был взят в плен и при попытке бегства был застрелен.
На следующий день после отъезда Шалвы Георгиевича, Калинцев пошёл к дому свата, который уезжая, оставил ему ключи, сказав, что в подвале осталось немало съестных припасов, которыми нужно воспользоваться. У дома свата он остолбенело остановился: ворота дома были сорваны с петель, мёртво чернели глазницы пустых окон и дверей, крыша обвалилась, стропила ещё дымились — прекрасный двухэтажный дом кто-то в порыве бессмысленной злобы и ненависти сжёг. Два дня назад, когда он провожал свата дом стоял целёхонький. Вспомнилась ему недавняя полная боли речь тёщи и в душу вполз холодный и осмысленный страх. Страх был и до этого дня, но были и какие-то надежды, но сейчас он чётко осознал, что с ними может произойти, если они не уедут. Думая о том, что люди, сжёгшие этот прекрасный дом, никогда не забудут того, что он породнился с грузинами и в его внуке течёт кровь их врагов, он бегом вернулся домой. В этот раз никаких разногласий не было, семья стала собираться на историческую родину. Но уехать удалось только в начале зимы.
— — —
По коридору прошлёпали ножки внука. Потирая кулачками глаза, он появился в дверном проёме.
— Бабушка Аня, я кушать хочу, — застенчиво улыбнулся он.
— Ты же только что «сникерс» умял, — рассмеялся Калинцев.
— А я не весь съел, только половинку, а половинку под подушку положил на завтра, — на лице Алёши витала лукавая улыбка.
— Ну, давай, прыгай за стол, голодающий Поволжья, — махнул рукой приглашающе Калинцев.
Алёша уселся за стол и уже через пару минут с аппетитом поглощал картофельное пюре и сардельку. Поев, он прижался к деду и зашептал заговорщицки ему в ухо:
— Деда, поспи со мной сегодня, как раньше мы с тобой спали.
— Ну, пошли, дорогой, пошли, — согласился Калинцев.
Когда они улеглись на диване, он начал рассказывать ему историю Робинзона Крузо, но внук заснул быстро. Калинцев остался с ним. Лежал тихо, глядя в потолок. У противоположной стены тяжело вздыхала на своей раскладушке тёща, иногда она тихо вскрикивала. На некоторое время она затихала, дыхание становилось ровным, но потом опять начинались вздохи, всхлипывания и вскрики.
«Что ей бедной снится? Может, муж покойный, а может, горящие дома её соседей. Жизнь пролетела, вот и старость, чужая квартира, чужой город. Сколько ещё Бог ей отпустит жизни? Кажется, никаких жизненных сил у неё не осталось, мысли о смерти всё время, наверное, рядом, а горечь от неустроенности дорогих ей людей, их бесправного существования неотступно следует за ней и забирает последние силы, — думалось Калинцеву. — Но сколько же в ней доброты, тепла и мудрости! Бок о бок прожил я с ней больше двадцати лет. Про тёщ столько анекдотов сложено, но к моей дорогой тёщеньке не один анекдот не лепится. Хотя бы раз повысила на меня голос, никаких стычек ни разу, а ведь у меня по молодости характер совсем не сахарный был и ветра в голове многовато свистело. Вот на дочь она «наезжала» — это было. Люда даже обижалась, плакала, как-то сказала, что родная мамочка у неё не лучше злой свекрови. Но получала она втыки от своей матери всегда по существу, а втыки эти были всегда в виде конкретных претензий, правильных и справедливых. А вот мне, от Людмилки моей досталось в начале женитьбы. К телеграфному столбу ревновала, и скандалы такие бывало устраивала на пустом месте! Ну, темперамент не придумаешь: в роду южные предки черкесы, донские и кубанские казаки, тёща моя говорила, что в Людмиле атомная бомба сидит, такой-де, тётка её Ефросинья была, плохо было тому, кто нарывался на её взрыв. А уж с нечистоплотными лжецами и наглецами, вовсе не церемонилась моя Людмила — рубила правду в лицо, обычно во вред себе. Но любили её все, тянулись к ней и дети в школе и соседи. Красавица моя! Сколько в ней достоинства, обаяния, благородства. Как я любуюсь её эмоциональными взрывами! Люда, Людочка, Милочка, говорунья моя, стала много курить, молчаливость появилась, не берёт в руки вязанье, перестала читать, не подходит к пианино. И смеётся редко и как-то устало, через силу. И пылинка горечи застряла в её прекрасных серых глазах. Я так за ней соскучился и хочу её сильно!»
Он не мог заснуть, на сердце было горько и нехорошо. Помаявшись, он встал с дивана, укрыл одеялом Алёшу и пошёл на кухню. Тёща, как чуткая собака, приподняла голову:
— Ты, что, Володя?
— Спи, мама, спи. Я покурить, — ответил он шёпотом.
Она тяжело вздохнула и затихла. На кухне он открыл форточку и, став у окна, закурил. На улице шёл снег, поддувал ветерок, раскачивались троллейбусные провода. Дорожный знак, висевший между домами, мотало ветром из стороны в сторону. Услышав звук открываемой входной двери, он с колотящимся сердцем выбежал в прихожую.
— Люлёк, здравствуй дорогая, — сделал он быстрый шаг к жене, намереваясь обнять и расцеловать, но она, отворачиваясь от него, отодвинула его со словами:
— Да погоди ты, Владимир красное солнышко в семейных трусах, дай пальто снять.
Крякнув, он взял у неё пальто, повесил на вешалку, растерянно стал рядом, переминаясь с ноги на ногу. Людмила сняла сапоги, поставила их в угол, посмотрела на него странным бегающим взглядом, быстро опустила голову, произнеся тускло и отрешённо, будто и не было у них долгой разлуки:
— Иди спать, Калинцев, я дико устала, дико. Иди, — последнее слово она произнесла уже с заметным раздражением.
— Что-нибудь, случилось, Людочка? — тихо спросил он, зная по опыту, что если уж она называет его по фамилии, то хорошего можно не ожидать.
— Да угомонись ты. Ничего не случилось.
Не глядя на него, она прошла на кухню. Только сейчас он почувствовал, что в прихожей витает лёгкий запах алкоголя. Он прошёл на кухню, сел на табурет напротив жены и закурил. Закурила и она, раздражённо бросив, хотя он ничего ей не сказал:
— И что? Что? Что за трагедия? Да, да выпила немного… пару бокалов шампанского. На халяву, говорят, и уксус сладкий. Что нельзя? Иди, иди, ложись спать. Иди, Калинцев.
Он посмотрел на неё долгим изучающим взглядом, молча, встал, прошёл в спальню, лёг на холодные простыни и укрылся одеялом. Сердце его стучало гулко и часто, в висках болезненно пульсировала кровь, он лежал, подрагивая, вслушиваясь в звуки и шорохи, волнуясь и напрягаясь.
Скрипнула дверь ванной, послышался шум воды, он заволновался сильнее, нервно рассмеялся, прошептав: «Дрожу, как пацан перед первой в жизни ночью с женщиной».
Людмила повесила халат на спинку стула, постояла перед кроватью, вздохнула и легла спиной к нему на самый край кровати, от неё пахло лавандовым мылом.
У него перехватило дыхание, горячо дыша ей в шею, он придвинулся к ней, жадно стал целовать плечи, шею, подлез рукой под сорочку и крепко обнял горячее тело. Тоном, обещавшим бурю, Людмила тихо уронила: «Калинцев…». Он этого не заметил, продолжал целовать, ласкал грудь.
— Да прекрати же, прекрати, прекрати, — почти прошипела она, отталкивая его, порывисто приподнялась и села на край кровати.
— Что? Что это за свинство? Я же тебе сказала, что устала! Устала, понимаешь? Неужели это, правда, что все мужчины ничего не соображают, становятся похожи на уличных кобелей, когда тестостерон в крови переполняется? Я пахала с одиннадцати утра до часу ночи и ещё обязана удовлетворять мужа, по праву самца? Прошу тебя, Калинцев, не лезь ко мне. Я не хочу.
— Люлёк, ну, что ты гневаешься? — прошептал он ласково. — Мы же так долго не виделись. Что с тобой Люда? Ты не соскучилась?
— Больше повторять не буду, — отрезала Людмила, — если опять тебя на любовь потянет — уйду спать на диван к Алёше.
Он отодвинулся к стене, обиженно пробормотав:
— Хорошо, Люда, хорошо, буду сохранять выдержку и дисциплину.
Она опять легла к нему спиной. Он лежал, глядя в потолок, который периодически освещался быстро исчезающими световыми полосами от проезжающих за окном редких машин. Людмила лежала тихо, её дыхания не было слышно, но он был уверен, что она не спит.
Вместо желания его охватило какое-то отвращение к себе и обида. Он думал о том что, наверное, произошло нечто неординарное: никогда раньше в голосе Людмилы не было такого отчаяния и какой-то раненности.
Заснуть он долго не мог, вставал, ходил курить на кухню, смотрел в окно, пытался читать, возвращался в спальню, тихо перелазал через жену, которая так и не изменила позы, лежала тихо, ровно дыша. В конце концов, он совершенно измученный, накапал в стакан пятьдесят капель корвалола, добавил к этому ещё пять таблеток валерианы, но и тут сон не пришёл. Он переворачивался с бока на бок, ложился на живот и на спину — всё было бесполезно.
Засыпать он стал, когда в комнату медленно вползала мглистая серость тягучего зимнего Петербургского утра. Замелькали в уставшей голове расплывчатые картинки, наслаивающиеся друг на друга; мелькали бешено мчащиеся машины, лица хохочущих и строящих рожи людей, которых он никогда в жизни не видел, носились по небу лающие собаки, дельфины перелетали стаями через дома, Дато танцевал лезгинку; Пол Маккартни сопровождал эти картинки сумбурной игрой на белом рояле, звучала какая-то музыкальная какофоническая мешанина, чёрные цветы распускались и из них вылетали белые птицы и взрывались, разлетаясь на куски. Потом чёрно-белые картинки, медленно окрашиваясь, стали цветными.
Дыхание Калинцева выровнялось, лицо разгладилось, исчезло с него страдальческое выражение, отступили, наконец, все дневные тяготы и мысли, спасительный сон сжалился над ним. Душа его стремительно полетела назад в прошлое, в родные, милые сердцу места: он учуял сладкий запах цветущих магнолий.
Этот сон-воспоминание в различных вариациях приходил к нему часто. После пробуждения долго сохранялась тягучее, преследующее его состояние, будто он реально побывал там, в потерянном навсегда гнезде, охватывало чувство потерянности, грусти, одиночества и тихой радости. Он дал этому сну-фильму название «Полёт в потерянный рай». «Титрами» фильма было появление запаха цветка магнолии насыщенного, сладкого, дурманящего, а после этой прекрасной пахучей увертюры приходил и сам сон, где его полноценными действующими лицами были его родные люди и запахи горячего южного лета, к которым он, после пробуждения присовокупил прилагательные характеризующие цвет запаха.
В классификации запахов цветов, которую он сочинил, запах цветка магнолии стал райским, роз — алым, у камелий был розовый запах, у цветущего мандарина и нарцисса — жёлто-зелёный, девственным он называл едва уловимый запах белоснежных хрупких кал — цветка который не любил грубых прикосновений человеческих рук.
Хотя воздух был насыщен множеством запахов, королевой ароматов тёплых южных ночей, без сомнения, была магнолия. Крупные белоснежные её цветы были хорошо видны светлыми звёздными ночами, над ними всегда кружились очарованные сладким дурманом ночные бабочки и всякая летающая многоцветная живность. После дождя листья магнолий, будто глянцем покрытые, сверкали малахитовой чистотой. Местные дети рвали эти большие плотные листы, и, сшивая их края, делали себе юбчонки. Юбочки эти были похожи на набедренное одеяние, каких-то африканских племён, из этих же листьев дети делались себе и короны. Ходило поверье-страшилка, что цветок магнолии обладает снотворным эффектом, и если его на ночь оставить в спальне, то можно заснуть летаргическим сном. Правда это или выдумка никто не знал, но на ночь этот цветок в помещениях не оставляли.
Запах цветов сопровождал его в этом сне, когда он шёл к калитке дома, которая никогда не знала замков. С обратной её стороны имелась металлическая щеколда, нужно было только просунуть руку в щель и открыть её. Он открывал калитку, спускался по двум бетонным ступенькам во двор. В трёх шагах от калитки дверь в дом, за ней две комнаты — большая прихожая и спальня, в которой живут тесть с тёщей, но только зимой. Большую часть времени они проводят в просторной летней кухне, которая состоит из двух небольших смежных комнат: самой кухни с газовой плитой и русской печью (газ здесь привозной в баллонах), а русская печь служит резервным видом тепла. Через смежную дверь, занавешенную занавеской, можно попасть во вторую комнатку, в которой стоит кровать и телевизор.
Из этой комнаты есть выход на заднюю сторону кухни, там вход в подвал, в котором стоит столитровая бочка для вина, хранятся соленья, варенья, крупы. Со двора в кухне есть ещё одна дверь, за ней ванна, газовая колонка, душ и стиральная машина.
Он идёт к кухне. Тёща, услышав его шаги, появляется на пороге. Маленькая хрупкая женщина, всегда говорившая тихо, улыбаясь хорошей светлой улыбкой, говорит радостно: «Володечка! Здравствуй, дорогой мой. Кушать хочешь? Я только что кефали свежей нажарила, дядя Миша наловил». «Хочу», — говорит Калинцев, целуя её, она улыбается и быстро говорит: «Сейчас во дворе накрою, в беседке, в кухне жарко».
Из глубины кухни сквозь шипение масла на сковородках и бормотанье телевизора возникает голос — это тесть: «Аня, кто там к нам пришёл»? Тёща подмигивает Калинцеву: «Кто, кто… почтальон Печкин! Володя пришёл». — «А-а-а, а я слышу, кто-то вроде пришёл к нам, да не пойму кто», — говорит тесть.
Калинцев улыбается. Он хорошо знает, что тесть любит жаловаться, будто слаб на одно ухо, часто об этом говорит, но на самом деле слышит не хуже него. Тёща по этому поводу иногда замечает, что когда у соседей вино в стаканы наливают, он это прекрасно слышит, а когда ему говорят, чтоб за водой сходил, у него сразу уши закладывает.
«А где Люда»? — спрашивает Калинцев. «В веранде. Настеньку кормит», — отвечает тёща и начинает бегать с тарелками от кухни к беседке и обратно.
Он огибает дом, идёт вдоль веранды, густо оплетённой плетучей розой, этот сорт розы за ярко-алый цвет здесь зовут «Огонёк». Роза в пышном и густом цвету. Куст горит небольшими яркими цветами. Вся эта масса цветов источает тончайший «невинный» запах. Калинцев не выдерживает и наклоняется к одному цветку. Утыкается носом прямо в его центр, втягивает в себя запах, замирая на несколько мгновений. Ему кажется, что цветок тихо хихикает, будто ему стало щекотно. Со стороны приходит ревнивый, сердитый и завистливый запах королевы-магнолии, он борется с запахом маленького алого цветка, старается его задавить, но победить не может. Жизнерадостный и молодой запах розы живёт рядом со своим домом-стволом, не стремясь уходить от него далеко. Его дом — его крепость.
Калинцев невольно сравнивает эти два запаха и представляет себе двух женщин на балу. Одна — полногрудая красавица с белоснежнейшей кожей только-только перешагнула рубеж тридцатилетия. Она ухожена, знает себе цену, на ней сверкают дорогие украшения, от неё исходит сладкий запах возбуждающий желание — это запах страсти, это белоснежно-райский запах магнолии, но это и запах неумолимого времени.
Рядом с ней стоит юная девочка с широко раскрытыми зелёными глазами. Она уже не подросток, но ещё и не совершеннолетняя девушка. У неё осиная талия, маленькая грудь едва обозначается, во вьющихся чёрных волосах заколот бутон алой розы. Она не знает ещё своей настоящей цены, не знает суровых тягот жизни и её непредсказуемых искривлений; глаза её смотрят в мир жадно, восхищённо и открыто. Опытные мужчины бросают на неё заинтересованные взгляды. Их ноздри подрагивают, они принюхиваются, когда проходят рядом с ней, лица при этом вытягиваются. Они улыбаются, представляя каким прекрасным цветком, совсем скоро, станет этот бутон.
Калинцев тихо входит в дверь веранды, от мух завешанную марлей. На стуле у трюмо сидит его Людмила. Он видит и жену, и её отображение в зеркале. Она сидит к нему вполоборота, улыбается. Сосок полной груди в полуоткрытом пухлом ротике Настеньки — ребёнок вот-вот заснёт. Дочь пытается открыть глаза, но они закрываются пушистыми ресницами, сосок матери вываливается из её ротика и ребёнок засыпает.
Людмила некоторое время сидит неподвижно, улыбаясь, с нежностью глядя на ребёнка: она ещё не видит мужа. Наконец, она прячет грудь в халат, осторожно встаёт со стула, видит мужа и протягивает ему Настеньку. Он целует дочь, чуть касаясь её пухлой щёчки губами, кладёт её в кроватку, укрывает одеяльцем и поворачивается к жене.
Он делает к ней шаг, что бы обнять, но пол шатается, уходит из-под его ног. Он пытается сохранить равновесие, дойти до Людмилы, но падает, бьётся головой о стены, кровать. Пол ходит, как вибростенд. Встав в очередной раз с пола, он не видит ни жены, ни дочери — их нигде нет. Он выбегает из комнаты ставит ногу на ступеньку, но нога проваливается в пустоту и он летит в чёрной ледяной пустоте и кричит, кричит, кричит: «Люда, Люда, Люда…»
— — —
Калинцев открыл глаза, поморгал глазами, недоуменно глядя в потолок. Он ещё находился в своём сне, мозг ещё путал явь и сон. Но вот бухнула пушка Петропавловской крепости, прошумел под окнами троллейбус, в казармах на другой стороне улицы прокричали солдаты, из кухни донёсся шум льющейся воды, звяканье посуды.
«Уже двенадцать» — вяло шевельнулось в голове.
— Калинцева Людмила —
Когда она вошла в кабинет, Манихин не сразу оторвал взгляд от монитора, где разыгрывал очередную партию в покер. Она кашлянула в кулак, и он, подняв голову, посмотрел на неё с удивлением, которое тут же сменилось интересом. Взгляд его быстро обежал её всю, задержался на мгновенье на груди и замер на её раздосадованном, покрасневшем лице. Не сводя заблестевших глаз с лица Людмилы, он невольно привстал из-за стола, проговорив радушно:
— Присаживайтесь, пожалуйста.
Людмила внутренне поёжилась, ей совсем не понравился этот «медицинский осмотр». Присев, она положила на стол заявление. Манихин сел в кресло лишь после того, как присела она
Думая: «Она с моей благоверной, разъевшейся коровой, наверное, ровесница и, судя по её прикиду, денег на дорогие крема, фитнес клубы, массажистов, отдых в Италии и Таиланде и всяческие новомодные диеты у неё нет. Но у этой нимфы-поварёшки ни жиринки в фигуре, роскошная шея и от неё прямо-таки веет достоинством. И какая стать, какая стать!» — он пробежал глазами по заявлению, отложил его в сторону, не сводя глаз с лица Людмилы, машинально хрустнул пальцами.
— Простите, Людмила…
— Александровна.
— Людмила Александровна, а вам приходилось работать в системе общественного питания?
— Я работала на этой ниве в нескольких учреждениях подобных вашему.
— Но это никак не отражено в вашей трудовой книжке. Ваш многолетний трудовой стаж в качестве учителя прервался в 1992 году, запись была сделана в Сухуми. Такое завидное постоянство вызывает уважение, но после следует полуторагодичный пробел, за ним запись о работе в течение двух лет в качестве педагога петербургской гимназии и на этом записи прерываются. Кадровик, у нас бывший военный и привык незамедлительно доводить до начальства свои сомнения.
Людмила опустила голову, а когда её подняла, в глазах было страдание. Она понимала, что начальство вправе задавать такие вопросы, но ей показалось, что этот холёный и ухоженный мужчина, с каким-то пристрастием задаёт их, будто пытается уличить её во лжи.
Манихин, ожидая ответа, жадно и нахально глядя в эти яркие серые глаза.
— Я работала без оформления. Такие были условия у прежних работодателей, — сказала она.
— Понятно. А регистрация в Петербурге у вас есть?
— Временная.
— Хорошо. Итак, по специальности вы преподаватель русского языка и литературы… образование в нашей фирме приветствуется, но это, знаете, как-то не соотносится с тем, что от вас здесь потребуется.
— Опасаетесь за здоровье пионеров капиталистического труда? Я уже всё объясняла кадровику, он отослал меня к вашему заму, а тот оказался таким же перестраховщиком, как и кадровик: смотрины закончили тем, что он послал меня к вам. Надеюсь, над вами нет вышестоящего начальства, к которому мне предстоит ещё идти? — дерзко вымолвила Людмила с усмешкой.
Манихин миролюбиво улыбнулся.
— Выше меня здесь только Господь Бог. Не обижайтесь, пожалуйста. Нас вполне устаивает наша кормилица Надежда Михайловна, но, к сожалению, в связи с серьёзной болезнью ей требуется замена. Штат работников у нас немалый и продуктивность работы зависит и от нормального питания в том числе. До неё работали у нас две горе работницы. Одна вела себя хамовато, к работе относилась халатно, вторая не продержалась и трёх дней, успев организовать коллективное расстройство желудков.
— Я не отравительница, если вас это интересует. И меня сюда привела Надежда Михайловна. Мы с ней прежде немного работали вместе в крупном бизнес центре. Я думаю, что она за меня поручилась.
Манихин, улыбаясь, поставил размашистую подпись и, протягивая ей заявление, произнёс с радушной улыбкой:
— Добро пожаловать в дружный коллектив фирмы «Агробест».
Людмила взяла заявление, зло думая: «Было бы правильней сказать, в фирму сластолюбивых холёных кобелей».
Вяло пробормотав: «До свидания», быстрым шагом она пошла к двери абсолютно уверенная, что директор сейчас интересом рассматривает её.
Как только она вышла из кабинета, Манихин набрал номер своего заместителя, с которым был в приятельских отношениях.
— Привет, Пашуня. Наша прекрасная стряпуха замужем?
Павел рассмеялся.
— Пробрало! Я и сам повёлся. Товаристая тётка, да? Тонус-то я тебе поднял, техосмотром, а? Замужем. Причём стаж замужества, весьма велик: она геройски выполняет супружеские обязанности аж с восемнадцати лет.
— Сколько ей сейчас?
— Сорок третий пошёл ягодке. Самый, стало быть, смак, как говориться. Вить, а экстеръерчик-то каков! Ты заметил, какой экстеръерчик?
— Заметил, заметил, — раздражённо и скомкано бросил Манихин.
— Да ты уже, кажется страдать начал, ловелас Андреевич?!
— Да пошёл ты…
Павел, расхохотавшись, положил трубку на рычаг.
В этот же день в обед Манихин зашёл в столовую. Сюда он заходил редко, а перекусывал в неплохом уютном кафе недалеко от офиса. В столовой тихо звучала музыка, все места за столиками были заняты. Разбитная Надежда увидела мнущегося в дверях директора, весело крикнув:
— Какие люди в Голливуде! Виктор Андреевич, дорогой, добро пожаловать, проходите вперёд здесь есть местечко. Директора мы всяко уважим и накормим.
Работники разулыбались: им нечасто приходилось видеть столь высокое начальство в столовой, а непринуждённое обращение к нему Надежды их позабавило.
Немного стушевавшись, Манихин с непринуждённым видом, пересёк зал и сел за столик прямо у стойки раздачи, за которой стояла Людмила. Улыбаясь, негромко спросил у неё:
— Как вам на новом месте работается, Людмила Александровна?
Она с каменным лицом ответила быстро:
— Спасибо. Всё хорошо.
Зачем-то толкнув её в бок локтем, Надежда выскочила из-за стойки и подошла к Манихину.
— Виктор Андреевич, у нас вообще-то самообслуживание, но начальство мы с нашим превеликим обслужим. Есть супчик с курой, гуляш с гречей, два вида салатиков, сдоба, чай и кофе.
— Давайте кофе и сдобу, — Манихин смотрел на Людмилу, которая опустив голову, вытирала полотенцем тарелки.
Надежда обернулась мигом. Через минуту на столе Манихина стояла чашка кофе и булочка. Бросив на него быстрый взгляд, Людмила, рассмеявшись глазами, про себя постановила: «Как явно иногда в человеке может выступать сноб и позёр! Как манерно он поднимает кружку кофе, и как при этом невыносимо эффектно и барственно отставлен его холёный мизинчик с перстнем. Прямо-таки целое действо. Мизансцена наполнена довольно фальшивым и пошлым смыслом».
Не допив кофе и не притронувшись к булочке, Манихин через пару минут вышел из столовой. Как только он ушёл, Надежда с интересом воззрилась на напарницу. Людмила глянула на неё недоумевающе.
— Что не так, Надя?
— Да ты, девка, кажись, приглянулась нашему пану директору! Интересному кобельку недавно пятьдесят три года стукнуло, а он всё кобенится. У него ажник слюнки текли, когда он на тебя пялился, — хохотнула Надежда.
Передёрнув плечами, Людмила скривилась. Оценивающе оглядев её, Надежда продолжила:
— Да, тут, в натуре, есть на что посмотреть, не то, что на меня больную и старую корову. Я тебе, подруга, кое-что доложить обязана про этого мудозвона денежного. Виктор Андреевич — патентованный бабник, тянет, вообще-то, на другое русское слово, но замнём для ясности. Он из породы мужиков, что как спирт загораются быстро и сильно, но и тухнут скоро, хотя... (она раздумчиво пожевала губами), для теперешних хватких и деловых баб, которые свой куш сорвать зотят, это даже выгодный господин: на баб он не жлобится — щедрый. Тут одна пигалица сисястая работала, менеджириха, он с ней три месяца проволоводился. Девка — деревня деревней, но статная, кровь с молоком. От шалашовки этой он своей нестарой «Тойотой» откупился, а она после укатила к себе. Куда-то, то ли в Тверскую, то ли в Новгородскую. Женат. А жёнушка! Видеть нужно. От таких матрон обычно и бегают налево. Стервятина редкая и уродина, не к ночи будет помянута. Я, подруга, перед ней Софи Лорен.
— Откуда ж такие обильные секретные агентурные сведения, Надя, и к чему ты мне всё это рассказываешь? — усмехнулась Людмила.
— Слушай сюда, — придвинулась к ней Надежда. — Эта стервоза, супруга его, припёрлась как-то сюда, вечеринка у нас была по случаю дня рождения заместителя генерального. Ходила, как снежная королевна, морозила всех глазами, особенно баб. Наезжала, люди дождаться не могли, когда она свалит. Секретаршу ты его видела. Ты где-нибудь видела, чтобы у нынешнего начальства старушки-божьи одуванчики в секретарях ходили? Старушенцию эту его жена пристроила, для пригляда за муженьком, родственница она ейная. И, заметь, отказать жёнушке он не смог — это, как приказ сверху выглядело. До старушки у него всё больше профурсетки всякие работали длинноногие и сисястые. Ну, эти… модели, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Тьфу, блин, модели! Я раньше детям своим покупала модели в коробках, модели корабликов, планеров, машинок, самолётов. А тут теперь модели… для постели. Видела, какой у него стол в кабинете? Трёхспальный! Так, что ты, имей это в виду…
Людмила вспыхнула, резко повернулась к ней.
— Что это я должна иметь в виду?
— Как что? Что кобелина он отвязанный, — весело осклабилась Надежда, но тут же загасила весёлый тон, махнула рукой устало.
— Да, ладно, подруга, не обижайся — это я так, для информации. Планёрка закончена. Знание — сила, говорят.
Манихин приходил в столовую ещё три раза. Брал салат или чай, сидел и поглядывал на Людмилу. Думая с ехидством: «Глазки будто сиропом закапал», она смело смотрела на него со смешанным чувством антипатии и интереса, отмечая, что он красив, но какой-то странной красотой. Осмысливая свои наблюдения, она заменила слово «красота» на «красивость», — оно её показалось более уместным.
В этой его «красивости», в слегка вьющихся и густых, без единого седого волоска тёмно-каштановых волосах, (она даже предположила, что он красит волосы), в чистом лице, в абсолютно симметрично сидевших на лице больших чёрных глазах, которые выделялись на его белом, не бледном, а именно белом, без единой морщинки лице, было что-то притягивающее и одновременно отталкивающее. Виделась ей в этом человеке какая-то похотливая червоточина, скрытое страдание, надломленность и усталость, потаённая тоска и тайна. Она невольно обратила внимание и на «паспорт» человеческого сердца — улыбку, глаза, когда он улыбался, «молчали». Связывая эти свои ощущения с возрастом Манихина, ей думалось, что уже пора было бы появиться у зрелого мужчины приметам неумолимого времени: морщинкам, гусиным лапкам у глаз, седине. Отсутствие отпечатков прожитых лет на этом лице, создавало зримый диссонанс, но притягивало загадочностью, с одновременным в то же время неясным и непроходящим чувством отторжения. Почему-то в голове вертелось: Дориан Грей, Дориан Грей, Дориан Грей. Вспомнился ей и красавец Ставрогин из «Бесов» Достоевского, про которого писатель сказал, что «волосы его что-то уж очень черны, цвет лица что-то уж нежен и бел, казалось бы писаный красавец, а как будто и отвратителен». И ещё ей показалось, что он всё время о чём-то думает, даже, когда говорит, а иногда будто отключается от действительности. Она поделилась этим наблюдением с Надеждой, а та заключила просто: «Так это у них у всех, у бизнесменов. Покоя голове нет. Круглые сутки мозги подсчитывают прибытки и убытки».
Острая на язык и практичная Надежда в третье посещение столовой Манихиным, улыбаясь, улучила момент и спросила его о насущном:
— Мы рады, Виктор Андреевич, что вам понравился наш сервис и блюда, может нам пора уже и зарплату повысить за наш ударный и качественный труд? Что-то давно прибавок и премий мы не видели.
На что Манихин, бесцветно улыбнувшись, ответил:
— То, что у вас здесь порядок и вкусно кормите, радует. Ну, а насчёт прибавки к зарплате всё в своё время, Надежда Михайловна, в своё время. Решим этот вопрос по итогам года.
— — —
Банкет по случаю наступающего Нового Года, состоялся три дня до него. Дед Мороз со Снегурочкой после того, как люди немного перекусили и выпили, устроили детские хороводы, провели викторину с отгадыванием загадок. После «зажигали» ёлку под крики: «Ёлочка, зажгись!» и, когда настроение собравшихся достигло некоторой праздничной кондиции, Дед Мороз, у которого всё время отклеивалась борода, а на щеках рдел натуральный свекольный румянец, проявленный преждевременным и неумеренным принятием горячительных напитков, заявил:
— Ну, а теперь, дамы и господа, я подойду к каждому столику и поздравлю каждого персонально.
В зале раздался дружный смех, выкрики: «Давай к нам, дедушка… к нам, к нам… и Снегурочку тащи…». Снегурочку, в потёртой голубой шубейке подбитой ватой, призыв не вдохновил: со страдальческим лицом, прикрывая рот ладонью, она галопом рванула к двери в коридор, к туалетам.
Дед Мороз оставил свой посох у ёлки и принялся обходить столы; «механизированный» всевозможной электронной аппаратурой оркестр из двух человек грянул популярную мелодию молодой певицы Алсу «Иногда». В зале стало шумно, зазвенели стаканы, люди смеялись, громко говорили.
Надежда, пристально наблюдавшая за происходящим в зале, констатировала:
— Дедушка Мороз рановато начал на грудь принимать: до последнего столика может не добраться, свалится дедуля отдыхать под ёлочку.
Говоря это, она продолжала внимательно осматривать зал и результатами своих наблюдений осталась довольна, проговорив с удовлетворением:
— Темп празднования коллективом взят высокий. Нажрутся быстро, а это нам с тобой на руку, подруга, быстрее домой попадём.
И как бы, между прочим, добавила:
— Шеф рановато что-то явился, обычно начальство задерживается.
Людмила промолчала. Она вытирала полотенцем тарелки, изредка поглядывая в зал. Манихин сегодня уже приходил, ещё тогда, когда они с Надеждой накрывали столы и наряжали ёлку. Настроение у него было хорошее, осмотром он остался доволен, похвалил их. Людмила про себя, со злостью отметила, что он больше смотрел на неё, чем на сервированные столы. Их глаза несколько раз встречались, и ей казалось, что они у него лучатся.
«Как у кота, — думалось ей, — вот-вот замурлычет».
Неугомонная Надежда и в этот раз не упустила возможность поднять злободневную тему премий, спросив у него:
— Виктор Андреич, неужели нам всё же придётся нулевые года встречать с нулями в кармане? Как там обещанная премия наша поживает?»
Манихин рассмеялся.
— Не волнуйтесь так, дорогая Надежда Михайловна, это вредно. Обещал — выполню. Будет вам премия. Чуть позже.
Уходя, он посмотрел на Людмилу каким-то странным взглядом, ей показалось, что он печален, и улыбается как-то натянуто. Надежда с лукавым выражением лица сделала книксен, взявшись за концы фартука.
После торжественной части с выступлением главного экономиста об итогах года, состоялось награждение отличившихся работников подарками и дипломами, сам Манихин вручал сотрудникам конверты с премией. Фамилия Надежды не была названа. Она так разволновалась, разгневалась и разфыркалась, что уже не могла с собой совладать. Яростно швырнув в сторону фартук, прошипела:
— Ну, ваще? Что за дела? Что за лохотрон? Не, я пойду, спрошу у этого генерального гада!
Людмила попыталась её удержать, убеждая, что это неудобно и нетактично, но Надежду это только ещё больше «завело». Бросив:
— Неудобно? Миллионы хапать торгашам долбанным удобно, а нам дулю? Я им сейчас такой банкет устрою, мало не покажется! — она энергичным шагом двинулась к столику, за которым сидело начальство.
Назад она вернулась с довольным лицом, сообщив с хитрым прищуром глаз:
— Сказал, что вручит персонально, мол, не хотел нас от работы отвлекать, Ну, девка, попала ты. Не отвяжется он от тебя. Ох, артист.
— Отвяжется, отвяжется, — желчно процедила Людмила. — Я сюда работать пришла, а не флиртовать. И что-то, Надюша, это всё такой противной дешёвкой попахивает. Меня от этого водевиля подташнивать начинает.
Надежда, помолчав, прыснула в кулак:
— Ну, котяра! Ну, кобелина настырный, как пацан себя ведёт. Извёлся, бедный.
Неожиданно погрустнев, она тихо сказала:
— А я своему бывшему не изменяла. Обеспечивала кандидату химических наук семейный уют, а он, оказалось, в натуре «химичил»: ни одной юбки козёл не пропускал. И набрёл-таки на то, что искал, нашёл себе козочку, она ему рога и обломала. Бегать ко мне стал борща моего похлебать, плакался, что язву с фифой нажил. Просился назад. Не пустила я его. После у меня случился один прихлебатель... сволота. Вовремя я поймала взгляд этого хомяка слюнявого, когда он на дочку мою старшую пялился. Стоп — машина! Швыранула его чемодан за дверь, доску разделочную взяла, прытко так выскочил за дверь, гад. Баста! Больше я не экспериментировала. Ты внимательно посмотри в зал, на этих, так называемых мужчин. Какие-то они все обабившиеся, мужики наши столичные, пришибленные, усталые, будто на них пахали. Зады за столами у компьютеров просиживают, геморрой наживают. Раз в два года я к сестре на Украину езжу, в Горловку. После шахты мужики приходили, успевали ещё и на огороде поработать и по дому, после смены-то из преисподней! Потом за стол садились с соседями, песни пели допоздна, а утром, между прочим, опять к чертям под землю нужно было мужикам спускаться. У нас? Супермаркет, нарезочка, рыбка, пивко, на диван и к телевизору, тьфу!
Она помолчала, пристально глядя в зал, вздохнула.
— Ты не смотри, Людмила, что я такая бойкая на язык — жизнь заставляет. Я баба хорошая и крепкая. Так, болтаю, накатывает иногда. Держусь, хохочу. Чтобы страх скрыть. А мне страшно, Люда, страшно! Как помру? Дети сиротами останутся. Операция-то у меня не шуточная — это не аппендицит вырезать. Да ещё облучать будут. Страшно, Людочка, страшно.
Она не удержалась, всхлипнула. Людмила порывисто обняла её, поцеловала в лоб.
— Всё хорошо будет, Наденька, ты непременно поправишься.
— Поправлюсь! Обязана поправиться. Не имею права девочек моих бросить так рано одних, — вытирая платком повлажневшие глаза, сказала Надежда.
Она достала из-под стойки бутылку шампанского, принесла два фужера:
— Давай, подруга, за женщин выпьем, чтобы дал нам Бог и нашим деткам счастья. Вот доля-то им выпала родиться при нынешнем бардаке!
Они выпили, потом ещё и вскоре опорожнили бутылку. После ходили в свою подсобку курить, периодически выглядывая в зал.
Тем временем градус свободы у публики шквально нарастал. В зале стало ещё шумнее, народ под музыку вывалился топтаться в центр зала. Веселье достигло своего апогея, когда кто-то из гостей заказал оркестру еврейский танец «Семь сорок». Выплясывал народ с жестоким упоением и азартом, делали какие-то странные па, плясали кто, во что горазд, грузный мужчина даже пустился вприсядку. Ритмичная музыка с убыстряющимся темпом, входила в противоречие с экзотическими, дикарскими движениями танцующих.
Наблюдая за танцем, Надежда ехидно изрекла:
— Во, блин, маромои! Гиподинамия требует выхода. Такое ощущение, что весь коллектив наш в иерусалимские казаки покрестился, даже охранник Василь, хохол чистопородный, гопака отплясывает вприсядку. Вот, интересно мне. Давно замечаю, как только заведут эту «Семь сорок» или какой ещё кавказский танец, так все изгаляться начинают, а на мордах такое удовольствие, такое выкамаривать начинают! Бабы жирами трясут, будто из гарема только что сбежали, мужики гусями ходят, как говорил мой химик-муж — балет ле****иное озеро.
— Подспудные пласты язычества оживают под воздействием алкоголя и однообразной и ритмичной музыки, — усмехнулась Людмила. — Мерещиться начинает яблонька со сладкими греховными плодами, смутные вавилонские грёзы туманят мозги. Хотя, это сейчас больше напоминает пляску Святого Витта.
— Ага, — хмыкнула Надежда, — ещё по стакану хряпнут, явится змей искуситель и всех потянет запретные яблоки срывать. Посмотришь, что с народом будет дальше, когда медленный танец заведут. Я это уже не раз видела.
Долгий танец закончился, но народ, оказалось, не наплясался, раздались крики: «Ещё, ещё, повторить, давай по-новой!». Оркестр грянул опять. Но танцоры в этот раз, кажется, переоценили свои физические кондиции — танец довольно быстро смялся. Танцующие стали расходиться, дамы обмахивались платками, мужчины шли к столам с безумными глупыми улыбками на вспотевших красных лицах.
Оркестр ушёл на перекур, в зале зазвенели стаканы, люди «заправлялись», после потери калорий, отданных лихому танцу. Вернувшийся вскоре оркестр заиграл в лёгкой джазовой аранжировке в ритме боссановы битловскую «And I love here».
К стойке раздачи, за которой стояли Надежда и Людмила, подошёл улыбающийся Манихин. В руке он держал конверты.
— Уважаемые Надежда Михайловна и Людмила Александровна, поздравляю вас с наступающим Новым Годом, желаю вам всяких благ, здоровья и счастья. Вы хорошо потрудились в этом году, мы ценим ваше отношение к работе и отменное мастерство. Надеюсь, что мы ещё вместе встретим в этом зале миллениум после вашего выздоровления, в чём я не сомневаюсь. Вот ваша премия, Надежда Михайловна, — произнёс он, и протянул конверт Надежде, которая просияв, удовлетворённо проворковала:
— Вот спасибо, Виктор Андреевич, вот спасибо. Уважили трудящихся.
Манихин повернулся к Людмиле.
— А это ваша премия, Людмила Александровна. Надеюсь, вы приживётесь в нашем дружном коллективе, и вам понравится у нас…
Людмила удивлённо подняла брови. Манихин, помявшись, договорил:
— Да, да, вы только начали у нас работать, но праздник, как говорится, не хочется портить никому. Поэтому мы решили и вас наградить премией. Так сказать, авансом за грядущие трудовые свершения.
Смотрел он на неё ласково с благодушно-спокойным выражением, он явно был навеселе.
Людмила замялась, но Надежда так толкнула её локтем в бок, что она, оторопев, механически поблагодарила Манихина кивком головы. Уходя, он весело произнёс:
— А вы бы, девчонки, поплясали бы, что ли? Не киснете, веселитесь!
Когда он отошёл, Надежда, торопливо открыв конверт, изумлённо воскликнула:
— Сто пятьдесят бакинских рублей! С чего вдруг такая щедрость?
Она повернулась к Людмиле.
— А тебе сколько?
Людмила, хмурясь, заглянула в конверт.
— Ну, что, что, сколько? — заторопила её Надежда.
— Пятьдесят…за грядущие трудовые свершения, понимаешь?
— Брось, на ловца и зверь бежит. Обычно эти жлобы дают только полташку, раз только сотню баксов дали. Расщедрились. Ясное дело, рисануться нужно было перед тобой красавцу нашему.
— Тебе бы свахой работать, так смогла угодить Дон Жуану нашему, — скривилась Людмила, — но бойтесь данайцев дары приносящих мудрость верная.
— Да ладно тебе, — покраснев, пробормотала Надежда.
— Не нужно мне было деньги эти брать, — продолжила Людмила. — Не нужно. Да только растерялась я как-то. За будущие трудовые свершения… как ловко слова с подсмыслом может подбирать, царственный воздыхатель. Взяткой грязненькой попахивает.
Задумчиво глянув на конверт с деньгами, который всё это время непроизвольно комкала в руке, она просветлела лицом и протянула его Надежде.
— Есть решение. Тебе сейчас, как никогда деньги нужны будут, операция нешуточная ждёт тебя. Возьми, пожалуйста, Наденька, мне эти деньги карман будут жечь, как говорил один герой Василия Шукшина.
Надежда отпрянула от неё, замахала руками.
— За сердце твоё доброе, конечно же, спасибо тебе, Людочка, но ты в своём уме? Нашла о чём думать! Не переживай, эти господа нам всем должны. Они мелкими процентами возвращают нам долги, гады, чтобы мы с голоду не передохли. Будь проще — не обеднеют гайдарчата с чубайсятами, для них эти деньги карманная мелочь. А о поползновениях кобелька нашего я тебе по-простому скажу: сучка не захочет — кобель не вскочит. Он и сам отлипнет и остынет, когда от ворот поворот получит. А станет доставать — плюнешь и уйдёшь. Какие дела? Не рабовладельческий же у нас строй, а Манихин не султан наш в гареме, в конце концов.
— Верно. Да только Иудины это сребреники, — задумчиво сказала Людмила.
— Но не вешаться же из-за этого?! Говорят: дают – бери, бьют — беги. С паршивой овцы хоть шерсти клок, — резонно заключила Надежда.
Музыканты по чьей-то просьбе опять заиграли «And I love her». Через весь зал к стойке с серьёзным лицом шёл Манихин. Сердце Людмилы застучало, к лицу прилила кровь, она опустила голову, стала вытирать тарелку, которую уже давно вытерла.
Остановившись у стойки, он поклонился.
— Людмила Александровна, разрешите пригласить вас на танец.
— Виктор Андреевич, извините, я работать пришла, а не танцевать.
— Сделайте милость, забудьте на пару минут о работе. У народа всё в порядке, он уже самообслуживается. Пойдёмте, пойдёмте танцевать, — он приложил руки к сердцу, глаза его масляно блестели.
Надежда неожиданно поддержала его:
— Иди, потанцуй, Людмила. Я и сама бы не прочь поплясать, но с моей подагрой…
Людмила бросила на неё гневный взгляд, Манихин выжидающе смотрел на неё.
— Я не при наряде, Виктор Андреевич, — сказала Людмила, а в голове пронеслось: «Что ты городишь? Это ни те слова, не те, не то ты говоришь, Люда. Что значит: «не при параде?» — была бы в вечернем платье, тогда с удовольствием? И каков смельчак, однако. Соглядатай-секретарша в зале, она непременно всё доложит его жене, а ему и море по колено, барин танцевать желает, на пересуды в коллективе ему плевать. Не всё ладно в его семье и в нём самом. Да и, по-всему, кажется, для храбрости он уже принял больше, чем положено».
Манихин произнёс напевно:
—Такие ножки бы одеть
В цветной сафьян или в атлас.
Такой бы девушке сидеть
В карете обогнавшей нас…
Людмила неожиданно усмехнулась, какой-то пошлой, не своей усмешкой и, думая: «Каков шаркун!» — сказала:
— Роберт Бернс, помнится, говорил в этом стихотворении о босоногой девушке. Я не подхожу под этот вариант. Я бабушка и у меня уже внук есть...
— У золотой осени, Людмила Александровна, золотые краски. Идёмте, идёмте, танцевать...
Людмила не дала ему договорить, сняла фартук, швырнула его на стул и вышла из-за стойки.
— Приказ начальника — закон для подчинённых. Я к вашим услугам, Виктор Андреевич. Стрелять — так стрелять, танцевать — так танцевать, веселиться — так веселиться, — сказала она и пошла к центру столовой, где жались к друг-другу парочки.
Манихин пошёл за ней. Когда она повернулась к нему лицом, он поклонился, взял её за руку и обнял за талию. Танцевал он легко, в его парфюме доминировал запах ванили. Наклонившись к её уху, он быстро говорил:
— Эта битловская мелодия всегда возвращает меня к временам моей юности. Всякий раз, когда я её слышу, перед глазами у меня всплывает выпускной школьный бал, встреча рассвета над Волгой, — я ведь родом из Астрахани, — вижу Антона Сорокина, он был знаменитостью нашей школы, играл на гитаре, пианино, пел замечательно битловские песни, особенно хорошо у него вот эта выходила. Я тогда был влюблён… первая любовь, и как обычно это бывает, несчастная и безответная. В сильнейшем сплине я написал тогда к этой битловской песне свой текст. Помню, в нём были такие слова: «Забыл глаз дивный свет, нет в сердце боли. Была любовь и — нет, теперь я волен. Брожу один в саду, где мы встречались, ищу скамейку ту, где мы мечтали. Деревья в инее, луна искрится, ах, очи синие, мне вновь не спится...» ну, и дальше в таком же романтическом духе…
— Согласен, согласен, — торопливо продолжил он, хотя она ничего ему не сказала. — Да, наивно, но юность... она всегда наивна, она простительна, она прощает то, что повзрослев, мы уже не можем простить. Слова у неё честные, прямые, она не оглядывается назад, жмёт на педали бесстрашно, смотрит в будущее без страха. Впрочем, я и сейчас смотрю в будущее с оптимизмом...
Подумав: «В своё прекрасное будущее, ещё бы!», — Людмила сказала:
— Как романтично.
Манихин, кажется, не услышал в её тоне поддёвки.
— Да, да, я остался оптимистом. Во мне осталась живая тяга к романтике, несмотря на заедающую повседневность настоящего. А может, именно поэтому и осталась эта тяга, что борюсь с проклятой повседневностью и стараюсь смотреть в будущее с оптимизмом, извините за пафос.
«Заедающая повседневность настоящего?» Какое запутанное словосочетание придумал, наш оптимист. Из-за этой-то проклятой «заедающей повседневности», видимо, чтобы не закиснуть, требуется периодически менять женщин, от делания денег, говорят, ужасно устают. Да и, по-всему, дорогой наш Дориан Андреевич любитель приложиться к горлышку и успел уже неплохо залить за воротник, а это, известно, подвигает к активным действиям», — улыбаясь дежурно, думала Людмила, вслух же произнесла, пожимая плечами:
— Настоящее, будущее, прошедшее ... настоящее и прошедшее, вероятно, наступят в будущем, как будущее наступило в прошедшем. Что мы считаем началом, часто — конец. А дойти до конца означает: начать сначала. Конец — отправная точка, — сказал один хороший поэт...
Голос в голове проговорил укоризненно: «Людмила, что за рисовки? Зря ты козыряешь эрудицией, ты ж всего лишь поварёшка, ну, и оставайся ею. Не то, не то, не то ты говоришь, не надо с ним сближаться, не теряй бдительности. Оставь, выкини лирику, дай ему понять, что ты делаешь всё из вежливости. Слушай Дориана, отвечай дежурно. Потерпи, оттопчись танец — это минуты».
Манихин отодвинулся, заглянул ей в лицо и воскликнул восхищённо:
— Элиот! Обожаю его. Люблю хорошую поэзию — это моя страсть, сам пописывал когда-то, да и сейчас иногда муза посещает. Как хорошо! Поэзия! У нас с вами обнаружились приятные точки соприкосновения. Это такая редкость в наше рациональное время. Да, простите, пожалуйста, совсем забыл, что вы преподаватель русского языка и литературы. Но почему такой странный кульбит, такая резкая смена профессии? Извините за назойливость, в хороших лицеях и гимназиях теперь, наверное, неплохо платят... хотя не знаю — детей у меня нет, но всё же, почему, вы по специальности не работаете, если не секрет?
Людмила пожала плечами.
— Проза жизни. Внук часто болел, нужно было поддержать дочь. Времена изменились, другие приоритеты. Самой читающей в мире стране неожиданно, чтобы выжить, пришлось идти в домработницы, няни, уборщицы, повара, в торговлю. А рулят в основном люди, которые и «Мойдодыра» не читали. Впрочем, они от этого абсолютно не страдают, они люди ловкие, пронырливые, наймут в подчинение людей образованных, слава Богу, они ещё не все вымерли, некоторые ухитрились выжить.
— Обо мне вы не думаете, надеюсь, что я из таких «рулящих»? Я как раз из тех «самых читающих, — торопливо проговорил Манихин.
— Ничего я не думаю. Зачем мне, что-то о вас знать, думать, кроме того, что вы мой начальник? Мне это абсолютно не интересно.
— Ради Бога, Людмила, давайте сближаться — это позитивней. Умоляю вас, в такой прекрасный, предпраздничный вечер и такая казённая тема! Мы не на политическом ток-шоу. Что вышло в стране — то вышло, сейчас не поправить. В конце концов: Богу — Богово, кесарю — кесарево… не я это вывел.
— А слесарю — слесарево, — грубо отрубила Людмила.
Манихин посмотрел на неё долгим и изучающим взглядом.
— Давайте о поэзии поговорим. Конечно же, обожаете Цветаеву?
— С чего вы взяли? Женскую поэзию я не люблю вовсе. Люблю Уолта Уитмена, Пушкина, Тютчева, Заболоцкого.
— Мой бог! Опять совпадения! А давайте по музыке пройдёмся. Битлы? Мы же с вами из того времени, из времени их торжества?
Людмила, чуть не сказав: «Мы с мужем любим их», ответила:
— Не всё. Некоторые ранние вещи, альбом «Rubber soul», «Abbey road», почти все песни Джорджа Харрисона, но с не меньшим удовольствием слушаю я традиционный джаз, а также я люблю Сен-Санса, Мусорского, Равеля, Дебюсси и Свиридова. Вам весь список огласить моих предпочтений? Вы составляете мой интеллектуальный портрет?
Он торопливо и извинительно проговорил:
— Бога ради, извините. Мне с вами очень и очень интересно, это правда. И я начинаю думать, что в нашей фирме найдётся более достойное место для вас. Готовить салаты, могут многие, а люди с вашим кругозором просто обязаны заниматься плодотворной работой. Я это говорю серьёзно.
Людмила рассмеялась и рубанула, что называется, «обухом по лбу»:
— Плодотворной? Не секретаршу ли вы свою хотите заменить мною? Но для этой работы интеллект не особенно нужен, говорят. К тому же мне уже доложили, что секретарша ваша назначена высочайшим указом вашей супруги.
— Чудненько! ФБР местного разлива замечательно работает, — прочистив горло, с лицом человека хлебнувшего уксуса, смешался Манихин, но в руки взял себя быстро.
— Это не соответствует действительности, Людмила Александровна, нашу бабулю мы трогать не будем. Ей скоро на пенсию, пусть она до неё доработает. Она отлично справляется со своими обязанностями. Нет, в самом деле, Людмила, я начинаю думать, что можно для вас найти…
Музыка смолкла. Пары остались на площадке. Людмила освободилась из рук Манихина, кивнула ему головой и быстро пошла к стойке. Он догнал её, а она чётко и ровно произнесла, не поворачиваясь к нему:
— Пожалуйста, Виктор Андреевич, я вас очень прошу, не нужно больше танцев, не приглашайте меня, я не буду больше танцевать... и думать об устройстве моей судьбы тоже не нужно — она сама за нас думает.
Манихин промолчал. Подойдя к стойке, он скомкано промямлил:
— Вот... Надежда Михайловна, возвращаю вашу подругу в целости и сохранности…
К своему столику он шёл с мрачным видом. Музыканты заиграли тягучую, медленную мелодию. Певец плаксиво выводил: «Что случилось — я не знаю, я молчу, скрывая боль. Ты — чужая, ты жена чужая и не будешь ты моей…». Манихин наклонился к уху солиста: «Брат, слова спишешь?». Певец, кивая ему головой, улыбаясь, продолжал петь. За столом Манихин залпом выпил стопку коньяка, закусывать не стал, Павел смотрел на него, чуть не смеясь. «What?» — зло уставился на него Манихин. «Nothing», — рассмеялся Павел.
Где-то далеко-далеко, у дальних берегов океана жизни Людмилы зарождался невидимый тайфун. Дыбилась чёрная кипящая вода, пока ещё небольшая волна, быстро набирающая силу, подгоняемая порывами ветра неслась к берегу, увеличиваясь, ускоряясь, неся непредсказуемые разрушения и беды. На гребне этой волны между Манихиным и Людмилой зарождались незримые тайные отношения, похожие пока на пену, которую несла на своём гребне эта волна.
Наблюдательные глаза, тем не менее, успели уже отметить в этой «пене», вообщем-то не очень скрываемые потуги любвеобильного босса сблизиться с новой поварихой, она уже выглядела в глазах работников фирмы его будущей пассией. Коллектив вовсю цинично обсуждал ситуацию, гадая, станет или не станет она очередной любовницей босса. Никто не сомневался, что эта крепость под напором красавчика директора рано или поздно падёт. Большая часть людей и все женщины были абсолютно уверены, что банальная развязка произойдёт уже совсем скоро, может быть даже в сегодняшний вечер.
Конечно же, никто не мог заглянуть внутрь ситуации, увидеть её изнанку, невидимую борьбу, узнать мысли участников неожиданного разворачивающегося на их глазах реалити-шоу, и уж, конечно же, никто не предполагал, что возможен вовсе ни банальный happy end, а какое-то иное, возможно драматическое развитие событий. А под этой нарастающей волной, в её тёмных глубинах шла живая жизнь, борьба, бурление мыслей и страстей, непростой анализ, беспокойное, смутное и неосознанное ожидание неминуемой развязки.
Людмила прекрасно понимала, что нужно этому «дамскому негоднику», как она прозвала Манихина ещё до того, как услышала «агентурные данные» о нём от всезнающей Надежды. Её раздражали, тревожили и нервировали его назойливые появления в столовой, липкие взгляды, многозначительные переглядывания сотрудников, когда он приходил и садился у стойки; она чувствовала, что между ними рано или поздно должно произойти объяснение, что он не отступиться и должен перейти к каким-то реальным действиям.
Создавшееся положение вещей её не устраивало. Привыкшая со своим прямым характером не церемониться с наглецами, она была готова дать ему отвод в любых обстоятельствах. Она не боялась, знала, что может за себя постоять, но в тоже время не могла избавиться от противного, периодически возникающего ощущения, что ей немного всё же льстит внимание к ней Манихина, выделившего из всего большого женского коллектива, среди множества молодых, хорошо одетых, красивых и, по всему, не очень-то строгих правил девушек, её, — женщину, перешагнувшую порог сорокалетия.
Спасаясь от мыслей, которые лезли ей в голову, она начинала думать о муже, и сердце её горчило, становилось стыдно, охватывало беспокойство. Всё это заканчивалось плохим настроением и раздражением.
Но после танца с Манихиным, она неожиданно подумала, что не стоит обострять ситуацию. Ведь может статься, что заведи она первой разговор о его «неприличном» поведении, то сама может оказаться в щекотливом и дурацком положении: в конце концов, ему ничего не стоит вывернуться и спокойно сказать, мол, что это с вами Людмила Александровна? Мне, что, нельзя смотреть на людей, посещать столовую, разговаривать с сотрудниками, интересоваться их проблемами, испытывать симпатию или неприязнь?
Но и эта мысль породила в голове очередную неопределённость и сумятицу. И, наконец, совершенно устав от непрекращающегося путаного потока тревожных мыслей, она вернулась к успокоительной формуле действий, которая показалось ей самой приемлемой, потому что не требовала объяснений лицом к лицу: она решила, что если поползновения продолжатся и усилятся, она просто бросит эту работу. Но и это решение успокоения ей не принесло: внутренний голос говорил ей, что это двуличие и трусость, что она пытается обмануть себя, а должна без виляний, остановить «негодника», а дальше будь, что будет. Какой-то скользкий червяк продолжал бродить в её голове, периодически возвращая её мысли к образу Манихина.
После первого дня работы, (того, когда она была в кабинете Манихина), ей приснился страшный сон, в котором она убегала от него по бесконечным и мрачным коридорам. Он, со зловещей улыбкой гнался за ней с ножом в руке. Она падала, вскакивала и, оглядываясь, бежала. Он почти настигал её, но каждый раз ей удавалось ускользать от него. Коридоры кончились тупиком. Она в ужасе вжалась в стену, ожидая страшной развязки, но преследователь, отшвырнув нож, стал страстно целовать её в шею, губы, разорвав блузку, ласкал грудь, живот. Это было так страшно правдиво, сладко и противно, что она с криком проснулась, разбудив мать. От сна осталось тяжёлое беспокойство и головная боль, а наваждение от него оживало, когда в столовую приходил Манихин и молча пил кофе, поглядывая на неё.
С матерью в последние дни она почти не говорила, дерзила ей и та, вздыхая, молча, покорно сносила её грубость. Она часто вспоминала о муже, и, думая о нём, почему-то начинала раздражаться. Чужой голос тихо ей внушал, что её Володя не смог встроиться в новые условия и никогда уже не встроится в них в силу своего характера, а значит, их оставшаяся жизнь пройдёт в вечной заботе и нищете. Она соглашалась с этим голосом, который ей говорил и говорил, что мужчины в ответе за свои семьи в любой ситуации и обязаны сделать невозможное, чтобы обеспечить достойный уровень жизни своих близких. Это были новые мысли, мысли, которых раньше не было.
Однажды поздней ночью, сидя с сигаретой на кухне, она, вдруг покраснев, подумала:
«Людмила. Людмила, Людмила! Что ж ты так маешься? Дело-то обычное — кобели они и в Африке кобели. Сколько их было в твоей жизни, тайных и открытых воздыхателей! Были и скромные влюблённые, наглые и настойчивые, были и быстро отлепляющиеся, но ты никогда не конструировала в голове никаких хитроумных обходных комбинаций! Отшивала всех этих «страдальцев» без колебаний, не испытывая сомнений в правильности своих действий. Все они для тебя были неживыми конструкциями вроде камня на дороге или зловонной ямы, которую нужно обойти и забыть. Вспомни, какую ты брезгливость испытывала к этим мужчинам, а особенно к тем кавказским ловеласам, кто, зная твоего мужа, фарисейски здоровался с ним за руку, разговаривал с ним «по-соседски», и при этом совершал свои мерзостные поползновения, ты пылала лютой ненавистью, могла и глаза выдрать таким мерзавцам. Это так противно было осознавать, что они хотели зла тебе и твоей семье, желали вывалять твою семью в грязи и при этом получить физическое и моральное удовольствие, считая, что для них нет ничего недоступного. Никогда от тебя Володя не узнал об этих людях. Не от того, ты молчала, что знала его ревнивый и вспыльчивый характер, а потому что женское чутьё тебе подсказывало, что такое мужчинам лучше не говорить, что бы не вызывать у них навязчивых сомнений, душевной боли, неуравновешенности на долгие времена. Что ж ты сейчас-то маешься? Ведь ты такая же, как всегда, ничего в тебе не изменилось. К чёрту деньги, работу, нервотрёпку, в какие ещё тупики можно забрести в таком состоянии! Просто какое-то наваждение! Призрак этого новоявленного поклонника бродит рядом, он, как ночной лис, что кружит и кружит вокруг курятника. Нужно с этим кончать. Если я буду продолжать дежурно улыбаться, будто ничего не происходит, буду вежлива и предупредительна, как все работники этого зоопарка — он не отвяжется. Вывалить ему всю правду, расставить точки над i необходимо. По всему, мне в этой шараге не работать. Но Надю подводить не буду. Доработаю до Нового года».
Она так решила, но тягостный осадок остался, напряжение не ослабло.
— — —
Оркестр второй раз завёл модную песню. Певец гнусаво выпевал: «И вроде, всё как всегда: всё те же чашки-ложки, всё та же в кране вода, всё тот же стул без ножки, и всё о том же с утра щебечет канарейка, лишь у любви у нашей села батарейка!» Последняя фраза про батарейку повторялась в каждом куплете, и когда певец доходил до этого места, пьяно выплясывающий зал дружно, в первобытном экстазе, подхватывал: «Лишь у любви у нашей села батарейка»
Надежда куда-то сходила и принесла открытую бутылку шампанского и плитку шоколада. Она наполнила бокалы, разломила шоколад, подняла свой бокал.
— У нас тоже садится батарейка, нужно зарядиться. Давай за тебя выпьем, Людмилка, чтобы у вас всё наладилось, а главное, чтобы как-то Бог вам помог с жильём. Я, честно говоря, с трудом представляю себе, как вы живёте. В вашем возрасте и ни кола ни двора! Вспоминаю себя, как я мыкалась по углам, пока не выбила жильё. Давай, подруга, за тебя.
Людмила замешкалась: пить или не пить? Но чувствовала она себя хорошо и, махнув рукой, взяла бокал:
— Спасибо, Надя. Спасибо за добрые пожелания.
Она выпила, закусила шоколадом и теперь вдруг почувствовала, что опьянела.
— Слушай, а тот ваш дом в Сухуми… ты говорила, что там у вас ухоженный сад, всё чудесно плодоносит, его продать нельзя? Можно было бы эти деньги пустить на жильё в Питере, начать, скажем, с коммуналки, с комнаты, а там бы, что-то и наладилось бы, — сказала Надежда.
— Отец мой ездил в Сухуми, года через два после окончания «мандариновой» войны, ему нужно было трудовые книжки забрать для оформления пенсии. И ещё он лелеял надежду, что удастся что-то выручить за дом и сад, участок-то немалый. Садом, после того как мы уехали, пользовался какой-то бородач, из тех кто воевал. Отец со слезами на глазах вошёл в свой двор, весной дело было, цвели мандарины, апельсины, калы. Он хотел сорвать цветок, но откуда-то появился бородатый человек с автоматом и передёрнул затвор. Папа попытался ему объяснить, что это его дом, но тот не стал слушать. Сказал: надо было не сбегать, а родину защищать, мы, мол, головы свои здесь клали за свободу республики, а вы спрятались в России.
— Вот так вот! — возмутилась Надежда. — Мы, значит, за них впряглись, помогали им, спасали, а они нам дулю!? Старику такое говорить в его же доме! А садом-то вашим пользовался, как своим всё это время, наглец!
— В семье не без урода, — вяло ответила Людмила, пожимая плечами. — Война обнажает, высвечивает нутро людей, но о людях остались самые добрые воспоминания. Теперь там всё иначе. Многие до сих пор ходят в чёрном, держат траур по погибшим. Слишком много крови пролилось, мира там долго не будет.
— Давай, допьём. Здесь осталось-то всего ничего, — Надежда опорожнила бутылку в бокалы.
Людмила не стала возражать. Они выпили, после чего Надежда, оглядев зал, произнесла с удовлетворением:
— Всё — финиш. Можно собираться домой.
В зале было тихо. Музыканты сидели за столом закусывали и выпивали. Половина народа куда-то пропала. Оставшиеся в зале сидели обессилено за столами, охранник спал, положив голову на плечо пожилой даме, она с отвращением ковыряла вилкой в разворохоненном салате; дед Мороз громко похрапывал в дальнем конце зала, сидя на полу. Снегурочка плакала, что-то рассказывая немолодой женщине, периодически восклицая громко: «Нет, ну, ты представляешь!? Каков козёл, а?!» Та её успокаивала, поглаживая по волосам, восклицая сквозь икоту: «О, как мне это знакомо, милая. Все мужчины сволочи!». Манихина и других руководителей в зале не было.
В зал вошёл его заместитель, захлопал в ладони.
— Господа, господа, приходите в себя. Автобус будет минут через пять, так что имеет смысл собраться с силами, одеться и выйти на воздух.
— Всё бросаем, и уходим, — всполошилась. Надежда, — утром приберёмся. Все места в автобусе займут. Давай, давай, Люда.
Она вытащила из-под стойки три больших пакета, сказав шёпотом:
— Трофеи. Там несколько палок колбасы, шпроты, сыр, апельсины, масло сливочное, сёмга копчёная. Ещё по бутылочке хорошей водочки.
— Надя, а это удобно? Выглядит как-то…
— Нормально выглядит. Деньги мне выделяли конкретно на этот банкет, а не на другие дни, сказали не экономить, часть продуктов я на рынке у частников брала, они чеки не дают. Завтра будет другой день и другая пища. Они веселились, пили, ели, — мы работали, так что имеем право на дополнительное питание в связи с вредностью производства. Бери и не парься, так всегда было.
На улице народ недовольно шумел: автобус, поданный для развоза людей, не заводился. Водитель объявил, что будет ждать, когда ему пришлют помощь. Люди потянулись на обочину голосовать. Было не холодно, тихо, на чистом небе тускло помаргивала одинокая холодная звезда, снежок сыпал редкий и пушистый.
— Вот, не было печали! — воскликнула Надежда. — Давай ловить машину, подруга, нам в одну сторону. Скинемся и доедем, а что делать?
Людмила согласно кивнула головой.
— Надежда Михайловна, Людмила Александровна! Я могу вас подбросить, мне через весь город на Московский проспект, мы через Петроградку едем, довезём,— раздался голос из приоткрытого окна Мерседеса.
— Ой, Виктор Андреевич! — засуетилась Надежда. — Как кстати!
Она радостно двинулась к машине. Оглянувшись, остановилась, уставилась на Людмилу.
— Ты чего тормозишь? Пошли, не съедят нас.
— Ты поезжай, я доберусь. Найму машину.
— Поехали, поехали, не ломайся, нам же в одну сторону, — прошипела Надежда. — Не бойся. Будешь здесь с сумками стоять, мёрзнуть, ещё на какого-нибудь маньяка нарвёшься. Телевизор смотришь? Город оккупировали зомби.
— А я не боюсь, — ответила Людмила, и, подумав: «В самом деле, чего мне бояться?» — решительно пошла за Надеждой, которая шёпотом ей сказала, хохотнув: «На халяву, подруга, и уксус сладкий».
— Я заметила. Питерцы обожают халяву. Пётр Великий приучил, когда пиво дармовое народу выставлял, — фальшиво рассмеялась Людмила.
— Ладно тебе. Везде одинаково, дармовщинку-то кто не любит? — отмахнулась Надежда
За рулём машины был личный водитель Манихина.
— Поехали, — скомандовал Манихин.
— Без проблем, — согласно кивнул головой водитель и резво взял с места.
Манихин, улыбаясь, повернулся к женщинам.
— Наработались, милые труженицы?
— Есть маленько, — ответила Надежда. — Но всё нормально прошло, народ расслабился — это иногда полезно.
Она хохотнула:
— Вот только завтра головки у многих сильно «бо-бо» будут.
— У нас народ стойкий. Это разминка перед посленовогодними истязаниями. Январь в России — испытание не для слабаков.
— Это точно, — согласилась Надежда. — Будь я министром, я б такие долгие зимние каникулы перенесла на майские праздники, чтобы люди могли бы на дачах в земле поковыряться с пользой для дела на свежем воздухе. А вы, Виктор Андреевич, куда-нибудь в Африку на каникулах или на острова тёплые развеяться полетите?
Манихин рассмеялся.
— Почему же непременно в Африку? В этот раз я планирую слетать в Астрахань, в родные пенаты, благо зимой там комаров нет. Хочется проведать родственников.
К изумлению Людмилы, неугомонная Надежда продолжила допрос Манихина, бесцеремонно спросив:
— А супруга тоже с вами в Астрахань?
Манихин в этот раз ответил сухо:
— Вот она, как раз-таки, в Африку полетит с подругой. В Тунис собралась.
Воцарилось неловкое молчание. Водитель внимательно следил за дорогой, но ехал очень быстро: стрелка спидометра, как приклеенная, стояла в районе отметки 100. Двигателя почти не было слышно, в салоне было тепло, еле слышно работало радио. Людмила закрыла глаза, расслабленно откинула голову на подголовник, она чувствовала, что пьяна, но не испытывала никаких угрызений совести по этому поводу, её охватило странное спокойствие.
Манихин обернулся к Надежде.
— Вы там же? На Петроградке живёте?
— На Гатчинской.
— Знаешь такую улицу, Сергей? — не поворачиваясь к водителю, спросил Манихин:
— Без проблем, — последовал ответ.
На Петроградской стороне по просьбе Надежды остановились у старого пятиэтажного здания. Она выбралась из машины со своими двумя неподъёмными сумками, поставила их на снег, стала благодарить Манихина, приоткрывшего окно.
— А вы, на каком этаже живёте? В таких домах не всегда лифты есть, — спросил он у неё.
— Лифта нет, это точно, но это ничего — третий этаж не пятый, — ответила Надежда.
Манихин приказал водителю:
— Помоги женщине.
— Без проблем, — как мантру повторил водитель, выходя из машины. Надежда, послав воздушный поцелуй Людмиле, пошла, еле поспевая за длинноногим водителем.
Людмила, не сдержавшись, прыснула в кулак, Манихин быстро к ней обернулся с недоумённой улыбкой на лице.
— Что вас так развеселило, Людмила Александровна?
— Ваш водитель…
— И чем же?
— У него, что пластинку заело, он как кукушка кукует своё «без проблем»? У него, в самом деле, нет проблем или это вы его так вышколили?
— Ах, вы об этом, — улыбнулся Манихин. — Присказка у него такая. Повезло мне с ним. Без вредных привычек парень, даже не курит, исполнительный, а это, знаете, редкость при нынешнем всеобщем разгильдяйстве. Пара водителей до Сергея, просто безбашенными ребятами были.
— Хорошая оплата труда стимулирует исполнительность.
— Не скажите. Я и прежним водителям платил прилично, но они меня не раз и не два подводили. А где вы живёте?
— На Конногвардейском бульваре.
— Бывший Бульвар Профсоюзов. Отличное место. Исторический центр. Рядом Исаакий, Адмиралтейство, Манеж, Сенатская. Нравиться вам Питер?
Людмила скривилась.
— Жить нужно по возможности там, где ты родился, где прошло твоё детство, среди близких людей и друзей. Питер, конечно же, город прекрасный, но я предпочла бы бывать в нём в качестве туристки.
— Простите, что коснулся этой болезненной для вас темы. Вы уехали из Сухуми до войны или вам пришлось увидеть войну своими глазами?
— Правильней было бы сказать бежали. Мне, извините, не хочется говорить на эту тему.
Манихин замолчал. Заговорил он через минуту:
— Понимаю. Я очень сочувствую людям, которые оказались на обочине новых времён, с ужасом остро представляю себе, какие испытания выпали на долю тех, кого изгнали из родных мест, кто бежал, что бы спасти близких и детей.
С того момента, как она села в машину в ней быстро нарастало жгучее желание во всём противоречить, «обламывать» Манихина-барина, Манихина-хозяина жизни, Манихина-мужчину. И не только шампанское было виновно в таком настрое, (хотя и это повлияло), росло и зудело противное ощущение того, что он подавляет её волю, обладает каким-то гипнотической властью не только начальника, но и мужчины, а она увязает, теряет сопротивляемость, уважение к себе, достоинство, и раз за разом делает ему уступки.
Краснея, она резала себя по-живому за то, что не смогла ему отказать в танце, за то, что села в его машину, за то, что взяла незаслуженную премию, за то, что понимая суть всех телодвижений Манихина-воздыхателя, погасила в себе желание сразу поставить всё на свои места, сказать прямые слова, а сейчас ещё и беседует с ним. Она обзывала себя дурой, дрянью, дешёвкой, слизняком, флюгером, в ней нарастали злоба и протест, а ласковый голос Манихина действовал на неё раздражающе.
«С какой стати я обязана терпеть такое положение вещей? Это трясина и ловушка. Он хитренько «прикармливает» меня, как дикое животное, чтобы усыпив его инстинкты, властно и царственно погладить по холке, стать всесильным хозяином. Если ты это понимаешь, чего боишься и разводишь антимонии? Чего насиловать себя — он чужой тебе человек, сколько их вокруг таких любителей «дармовщинки»?! Баста! Твой девиз «да-да», «нет-нет» и нет «неправды в чести». Надо же, сидит себе спокойненько, как охотник в засаде, в уютном кресле и терпеливо ожидает дичь. Патроны у вас отсырели, уважаемый Виктор Александрович, от долгого сидения под мокрым кустом! Ведь знает, знает, подлец, что я замужем и, тем не менее, закидывает удочку с наживкой. А это подло и низко! Привык мерить всех под один аршин? Привык к победам? Пролетаешь!», — пулемётной очередью простучало в голове, и её неожиданно «понесло». Она не пыталась себя сдерживалась, почувствовав себя совершенно раскрепощено.
— Это так прекрасно и благородно, что вы бедным людям сочувствуете — это радует и обнадёживает. Это так по-христиански. Да только, Виктор Андреевич, никогда вам не почувствовать меру горести людей, изгнанных из родного дома. Это только личным опытом познаётся. А сочувствие… это, конечно, прекрасно. Почему бы вам не попробовать в президенты баллотироваться, Виктор Андреевич? Мы бы непременно бы все за вас проголосовали. Это, кстати, могло бы стать неплохой предвыборной платформой: «Всем беженцам по квартире!». Учитывая, что беженцев-то в стране несколько миллионов, чем не электорат? Они проголосуют. Живут-то они, как птички божьи, что день пошлёт, тем и питаются. У нас народ доверчивый, он всегда за добрые обещания голосует. Поверили же в то, что мы жили в «тюрьме народов», что станем, наконец, жить в свободной стране?
— Отчего такой издевательский тон? — повернулся к ней Манихин. — Разве я виноват в том, что произошло со страной? Я, в самом деле, сочувствую этим людям и помогаю им в меру сил. Даю новые рабочие места, занимаюсь благотворительностью. У меня на расфасовке круп работает немало людей из республик, оказавшихся волею судьбы в Питере. По всему, в моем лице, Людмила Александровна, вы видите злобного эксплуататора капиталиста. А я не успел ещё ничего плохого вам сделать и не собираюсь, разумеется. Я испытываю к вам добрые чувства. Вы красивая, эрудированная женщина, достойная лучшей жизни и я, честно говоря, удивлён тому, что вы опустили руки. Да, времена изменились, но жизнь продолжается, сменились лишь векторы движения. Сейчас нужно быть инициативным, пробивным, предлагать себя, действовать. А у вас есть всё, что бы добиться успеха. Я по-человечески хочу вам помочь.
— По-вашему сейчас достаточно одной эрудиции и знаний, что бы стать успешным? Для этого нужно, наверное, что-то иное. Хозяевами жизни стали люди, совсем недавно снявшие малиновые пиджаки, спрятавшие свои персональные золотые пистолеты в сейфы. Уровень их интеллекта, да и не только их, но и многих нынешних больших персон, виден невооружённым взглядом, но это не мешает их успешности.
— Но не все же ходили в малиновых пиджаках с пистолетами в кармане! — возмущённо произнёс Манихин. — Я, например, школу с отличием закончил, потом ВУЗ с красным дипломом, и тогда и сейчас меня ценили, как отличного специалиста. Я пахал, добивался всего своей головой и своими силами. Есть разница между мной и «малиновыми пиджаками», вымогавшими раскалёнными утюгами деньги у торговцев?
— Да ни какой! — по-живому резанула Людмила. — И вы, и они приняли правила игры. Правила, между прочим, довольно грязненькие. Суть их: ничего личного — это всего лишь бизнес, и Боливар не выдержит двоих. Никто вас не впустил бы в эту чёрную дверь, если бы вы не приняли этих правил. А «малиновые пиджаки» нашли временный выход из ситуации: они нанимают на работу эрудированных покорных менеджеров, платя им жалованье по своему усмотрению. Могут уволить запросто, могут урезать зарплату, да вы всё это и без меня прекрасно знаете. Вам никогда не приходило в голову, что большинство людей на службе у нынешних хозяев жизни, улыбаются им фальшиво, а служат с ненавистью к ним? Их, поверьте, немало.
Манихин досадливо крякнул и не нашёлся, что ответить, прямой и язвительный тон Людмилы его покоробил. К непочтительному отношению к своей особе он не привык, женщины же всегда были с ним предупредительны, почтительны и любезны. Народное мнение о власть имущих ему, конечно же, было хорошо известно, он не обольщался на этот счёт, но и особо не раздражался, считая, что иного не бывает, потому что плебс всегда завистлив, всем недоволен, вечно ропщет, скрывая в себе бунтовщика, и ничего тут не попишешь. И этот же бунтовщик, пробейся он к какой-либо кормушке, зубами уцепится за хлебное место, будет жадно и бесцеремонно хапать блага, оставаясь внутренне прежним иждивенцем.
Но при показном благожелательном отношении к работающему люду, жила нём стойкая внутренняя скрытная презрительность с примесью брезгливости к копошащимся «внизу под лестницей», своё же нынешнее положение он считал достойным его способностям и таланту. Нет, он не давал людям почувствовать, что барственно снисходит до них, но он был бесчувственен накопившейся за годы легкомысленной и лёгкой жизни особым снобистским видом бесчувственности. Она была ужасна тем, что он при случае всегда выражал людям сочувствие, причём с сопутствующей случаю мимикой и тоном голоса, оставаясь внутри себя абсолютно холодным и безучастным к печали и боли других. Тайный сноб сроден мерзавцу, замышляющему подлость человеку, которому улыбается. Тайный сноб — мерзавец и мизантроп, совершающий подлость внутри себя не одному, а множеству людей, которые по его извращённому восприятию ниже его по всем статьям.
— Что делать, такие времена, такие правила игры — других пока нет, но возможность остаться хорошим человеком при любом раскладе, возможность добиться успеха всегда существует, согласитесь, Людмила Александровна, — сказал он после недолгой паузы и, добавил, миролюбиво улыбаясь:
— Какая вы, однако, суровая нонконформистка! Как бурлит в вас революционность.
— Господи! О чём вы? Да у нас полстраны не принимает нынешний порядок, вернее беспорядок — Сталина стали поминать добрым словом! Но нынешние властители сделают всё для оболванивания, чтобы плодились немые, бессильные конформисты, не знающие, что такое «дать сдачи», лишённые права высказывать свой протест против власти кучки отщепенцев. Всё схвачено, за всё заплачено. И, конечно же, эта кучка предателей прекрасно осознаёт о наличии ненависти к ним со стороны ободранного ими народа, но они долго ещё будут на коне — такой куш просто так не отдают. Но я не революционерка. Я против кровавых диктаторов, революций и призывов к битве за всеобщее равенство, потому что знаю, что революции создают законы и формы жизни противные людям и уравнивают их в нищете, прежде всего духовной. Моему роду досталось на кровавые орехи от комиссаров в пыльных шлемах. Многие в лагерях сгинули, других расстреляли. И войну я видела не в кино, своими глазами видела убитых, рыдания женщин в чёрных платках, окровавленных солдат, разрушенные дома. А теперешнюю революцию нам сверху спустили под благими посулами, которые хорошо известно куда ведут. Хорошо ещё, что не убили нас, просто великодушно списали за ненужностью. Некоторым повезло меньше. Трогательное великодушие — расстрелять обойму в воздух за спиной бегущего в страхе безоружного человека, не правда ли?.
Манихин озадаченно крякнул, он смотрел на Людмилу удивлённым испытующим взглядом.
— Мне нравится ваша прямота. С вами можно говорить. Меня ужасно раздражают виляльщики хвостами.
Людмила не успела ответить, пришёл водитель, завёл машину, посмотрел выжидающе на Манихина.
—Через мост лейтенанта Шмидта к площади Труда, — бросил Манихин.
Людмила, опередив водителя, негромко, но ясно сказала:
— Без проблем.
Водитель обернулся к ней, улыбаясь, кивнул головой:
— Эт, точно. Без проблем.
На этот раз и Манихин рассмеялся от души. Водитель глянул на него недоумевающе.
— Поехали, поехали, Серёжа, — ласково сказал Манихин и прибавил громкость радио. Франциск Гойа играл классическую тему «Облака» знаменитого французского гитариста Джанго Рейнхарта.
Людмила хорошо знала эту мелодию. Когда-то Володя долго разучивал эту тему на гитаре, бесчисленное количество раз, перематывая магнитофонную запись. Он рассказывал ей о биографии этого гитариста, цыгана по национальности, у которого была искалечена левая рука из-за пожара, рассказывал о том, с кем он играл, как повлиял стиль его игры на других гитаристов, на развитие джаза.
Она закрыла глаза. Ей вдруг вспомнилось, что как-то в запальчивости, уже в Питере, дочь выговорила отцу длинную тираду о том, что он опускается и опрощается, опустил руки, что необходимо иметь в наше время тщеславие, что это теперь полезная вещь для продвижения по жизни. Настя тогда разошлась, раскраснелась, конечно же, не по злобе, а из-за любви и жалости к отцу, Она говорила, что отец не видит какие лохи (так и сказала — лохи!) блещут на эстраде, какие бездари в обойме.
«В конце концов, нужно пересилить себя, — говорила она, — ты папа лучше многих, ты очень талантливый. И у тебя положение получше, чем у Джанго Рейнхарта, у которого пальцев не хватало на левой руке, но он продолжил играть. Ты же спокойно можешь, как Пол Маккартни перекинуть гитару на правую руку и забыть про искалеченную левую, медиатор-то тебе есть чем держать. Многие гитаристы левши так играют. Нечего гробить себя на физической работе, папочка, нужно показать себя, делать то, что у тебя хорошо получается».
Калинцев слушал дочь с горящими глазами, а на лице его было выражение такой любви и нежности! Он ничего не сказал Насте, но когда она выговорилась, крепко обнял её, прижал к себе и долго держал в объятиях, а в его глазах и в глазах дочери стояли слёзы. Людмила, у которой в тот момент тоже навернулись слёзы на глаза, подумала о том, что здесь и сейчас, на её глазах происходил и действовал сильнейший катарсис.
Она открыла глаза. Они подъезжали к Неве, справа дремал тихий, заснеженный Румянцевский сад, слева молчала скованная льдом Нева, за ней празднично сияла Дворцовая набережная с цепью сверкающих дворцов.
— Живу рядом, а у сфинксов была много, много лет назад ещё в советские времена, — сказала Людмила задумчиво то, о чём подумала.
Манихин тут же приказал водителю:
— Развернись.
Людмила не успела возразить, а водитель, кажется, понял причину смеха босса и Людмилы, он в этот раз не сказал своё магическое «без проблем». Глянув зеркало, и убедившись, что позади нет машин, он лихо развернулся и остановился у ступеней, ведущих к реке. Людмила растерянно молчала.
— У вас появилась такая возможность, постоять у сфинксов. Без проблем, как любит говорить мой водитель, — повернулся к ней Манихин, — Я, кстати, последний раз стоял здесь после выпускного институтского бала. Бог мой, как это было давно! Идём к этим дивным каменным созданиям?
Он смотрел на неё выжидающе. Она замялась, но подумав, что ей не помешает проветриться, ответила, тряхнув головой:
— Что ж, сфинксы так сфинксы.
Манихин подал ей руку, помогая выйти из машины. Она подошла к постаменту, задрав голову, замерла, разглядывая мифическое каменное существо, спина которого была покрыта снежной попоной, приложила руку к холодной каменной глыбе, и через мгновенье ей стало казаться, что из глубины камня исходит еле заметный тёплый ток. Ей подумалось, что за века, которые сфинксы простояли на родине под палящим солнцем пустыни, в их чреве скопилось это тепло и оно до сих пор живо внутри них. Манихин стоял рядом молча.
Она погладила камень, тихо произнеся:
— Волшба ли ночи белой приманила
Вас маревом в полон полярных див,
Два зверя-дива из стовратных Фив?
Вас бледная ль Изида полонила?
Какая тайна вас окаменила
Жестоких уст смеющийся извив?
Полночных волн немеркнущий разлив
Вам радостней ли звёзд Святого Нила?
Она запнулась. Пристально глянув на улыбающегося Манихина, подумала: «Чёрт бы тебя побрал, Дориан Ставрогин! Что за наваждение? Красив, красив. Красив какой-то странной, загадочной красотой. Как подходит такой типаж сейчас к этому Петербургскому пейзажу. Зимняя ночь, сфинксы, берег Невы. надеть ему на голову чёрный цилиндр, дать в руку трость, набросить на плечи плащ-разлетайку а ля Онегин…».
Манихин молчал, ожидая, что она продолжит стихотворение Вячеслава Иванова, но поняв, что продолжения не будет, улыбаясь, продолжил распевно:
— Так в час, когда томят нас две зари
И шепчутся лучами, дея чары,
И в небесах меняют алтари, —
Как два серпа, подъемля две тиары
Друг другу в очи — дивы иль цари —
Глядите вы, улыбчивы и яры.
Людмила внимательно смотрела на него, думая: «И как же в этом ли;се уживается любовь к высокому слогу, тонкость, холодность расчётливого банкира, умеющего делать деньги и то, что рассказывала про него Надежда, эта его пресловутая романтичная липкая похотливость? И ещё какой-то надлом присутствует при внешней уверенности, браваде, какая-то несчастность в нём сквозит. И, кажется, насчёт Дориана Грея и Ставрогина моя фантазия будет не полной, надо в этот коктейль добавить ещё и чуточку может быть и Свидригайлова… этого, пожалуй, даже больше в нём. Ты с огнём играешь, Людмила».
— Давайте, спустимся к воде, — сказала она.
Манихин кивнул головой. Людмила осторожно ступила на скользкую ступень, чуть не упав, а он быстро протянул ей руку, произнеся с тревогой:
— Людмила Александровна, осторожней, скользко.
Глаза их встретились, Манихин стоял с протянутой рукой. Она осторожно спустились на площадку. Манихин не сразу отпустил её руку, задержав её на мгновенье в своей, рука его была горяча, и стал рядом с ней.
На Неве лёд бугрился торосами, Людмила жадно рассматривала великолепную панораму Дворцовой набережной, думая о том, что сейчас в эту прекрасную зимнюю ночь, в уютных квартирах засыпают люди великого города, который для неё никогда не станет родным. Вспомнила с горькой нежностью, как она шла с работы из своей школы, по родной, не асфальтированной улице в тени высоких эвкалиптов, и не было ни одного человека, который, улыбаясь, не поздоровался бы с ней, а она им улыбалась, здоровалась — она всех их знала по именам. Некоторые останавливались, что бы перекинуться с ней парой слов, дети звонко и весело кричали: «Здрасте, Людмила Александровна», старики почтительно склоняли головы: учитель в этих краях величина уважаемая.
Манихин молчал. Людмилу охватила зыбкая тревожность, со злобой на себя она думала: «Людка, что же ты чудишь? Сколько всего уже нарешала умного, а ведёшь себя, как дура. Ты ведь сама привораживаешь его, этого сластолюбца. Что ты делаешь! Оставляешь ему надежду, ведь этот хитрец уже наверняка решил, что ты ведёшь политику, тянешь время, набивая себе цену. Людка, Людка, надо было бы наоборот — отваживать его, ведь ты это решила. Куда тебя занесло? Это опасно. Нет, уже пора сделать что-то определённое — это плохо, очень плохо, создавать иллюзии».
И тут другой голос, уже ей знакомый, вкрадчиво и настойчиво прошептал: «Брось, какие иллюзии? Всё просто — он мужик, ему нужна ты женщина, он готов пойти на всё ради обладания предметом своих вожделений. Спроси у него в лоб, чем он оплатит обладание тобой, это же так интересно, как такие господа оценивают желанную женщину, какую цену готов заплатить этот красивый и удачливый господин, за обладание тобой уже, увы, не юной девочки, а ты узнаешь свою, ха-ха-ха, цену в условиях рыночных отношений. Овечья шкура жмёт до определённого срока, он расколется. Бизнесменам больше привычны деловые разговоры. А после и покончишь со всем этим, дашь ему под дых и побольней. Поблагодаришь за интересную информацию и сделаешь дяде ручкой, раз уж ты решила делать ему больно — делай. Чтобы ему это было нелегко пережить. Пусть хотя бы раз испытает горечь унижения, а то зажился «без проблем»».
Она повернулась к Манихину с мрачным лицом, наморщенным лбом и плотно сжатыми губами. Огрубевшим и чужим голосом, пытаясь усмехнуться, она произнесла:
— Мы с вами не дети, Виктор Андреевич, — так ведь?
На его лице обозначились удивление. В глазах метнулась растерянность, а вслед за ней оживление. Она не дала ему ответить, продолжила, повторив:
— Не дети, — голос её окреп, она стала говорить отчётливо и строго, — и я не девочка, мне совершенно ясно, что вам … нужно. Так давайте же расставим точки над i, только прошу вас без всяких романтических побочных сюжетных линий, я думаю, что самый правильный расклад для прояснения отношений людей в любой ситуации — это формула «да, да — нет, нет». Середины здесь быть не может. Итак…
— Людмила… Людмила Александровна! — горячо перебил её Манихин. — Да, да, мы не дети и моё «да» заключается в том, что я встретил, наконец, женщину своей мечты, женщину которую искал всю жизнь. А боль моя в том, что я кожей чувствую ваше «нет», и ещё страшней то, что я, скорей всего, никогда не услышу ваше, такое желанное для меня «да».
«Ах, ах! Брехло! Наконец-то! Решился! Поймал момент. Только об этом и думал Дориан Ставрогин, решил, что я сдаюсь», — хохотнул голосок в голове и она неторопливо проговорила:
— Красиво. Скажете же — боль! Красиво, но необдуманно громко! Странный способ добиваться расположения женщины через жалость к себе — это у юношей обычно или у стариков. Или ваша «заедающая повседневность настоящего» так уж сильно вас одолела сегодня? Этот метод эмпирически вами проверен и испробован? Зачем это? У вас же есть более надёжное средство для реального обольщения большинства нынешних женщин. Вы богаты, независимы, что является решающим фактором в этом приятном деле. Из-за одного этого только многие женщины будут готовы сказать вам своё «да», так, что вас не за что жалеть, к тому же, чего скрывать — вы мужчина импозантный, не стары и не дурны собой…
— Людмила! Я вас люблю! Люблю! — выдохнул неожиданно Манихин, прикладывая руки к груди.
—Вы меня озадачили, вы это серьёзно? С чего бы это вдруг, мы только что говорили, что мы не дети. Причём здесь любовь? Мне сейчас почему-то думается, что вы меня и всерьёз-то и не принимаете, как человека. Думали, наверное, что я как все притворяюсь, играю игру, поддерживаю флирт и вот-вот, поломавшись, скажу «да»?
«Дура, дура, — прекращай этот балаган, руби сук и уходи, — проговорил усталый голос в голове». — «Так его, так, самца лукавого!» — перебил этот голос другой, весёлый и твёрдый.
— Людмила, я наслаждаюсь вашим обществом, вашей дерзостью, шармом вашим, умом, глазами вашими живыми, откровенностью, прямотой и образованностью. Дело ни в моих пристрастиях и привычках — это чудо, что я встретил вас. И я, поверьте, страдаю! Да, да, да — не усмехайтесь, я страдаю так, как страдал только раз в жизни, в пору своей зелёной юности, когда был безответно влюблён. Я помню, как я был ошарашен мыслью, что в моём сердце нашлось место чужому человеку, который неожиданно стал мне дороже моих родителей, человек за которого я готов был отдать жизнь! Это была любовь творческая, созидательная, бескорыстная, я желал счастья своей любимой. Этого чувства, состояния души никогда больше у меня не возникало к другим женщинам, но оно, — то состояние, всегда жило во мне, я его берёг и оно осталось светлым отблеском давнего счастья. Да, я грешен! Грешен, конечно. Женщин в моей жизни было немало, но чувств, подобных тем моим чувствам юности, ни к одной из них не испытывал. Я и женился не по любви, а по наитию, глупости. Много лет живу с женщиной, которую не люблю, впрочем, она скорей всего испытывает ко мне те же чувства. У нас с ней разные постели, разные привязанности, мне пора уже давно было разрубить этот узел, всё к этому идёт, так жить нельзя. И вот я, наконец, встретил свою Даму, — произнёс Манихин пылко, на одном дыхании.
— Мне кажется, Виктор Андреевич, всё гораздо проще. Такие состояния мужчины объясняет наша поговорка: седина в бороду — бес в ребро, хотя я не претендую на роль ясновидца, — сказала Людмила.
Голова у неё кружилась, она не ожидала такого порыва со стороны Манихина, это его «люблю» даже откликнулось в ней неким подобием жалости к нему, но и любопытство в ней между тем разгорелось.
— Это, правда, выглядит смешно. Было бы честней и современней прямо сказать, чтобы не тянуть резину: вы мне нравитесь, мне хочется, чтобы вы стали моей любовницей, или сразу сделать какие-то стандартные в таких ситуациях физические действия: обнять, пригласить в ресторан, чтобы провести время с комфортом. Но это всё не то, для других женщин, не для вас. Говорю вам честно: во мне ожили чувства, столько точек соприкосновения я увидел в вас. Всё было в моей жизни не так, всё было не то. Я прожил не свою жизнь, ни тех ласкал, ни с теми горевал, ни с теми откровенничал. Промелькнула жизнь, молнией промелькнула, всё было не то, не то… я откровенно с вами говорю, этого со мной давно не было, — торопливо говорил Манихин.
— А хотите, Виктор Андреевич, я все ваши так горячо пробудившиеся чистейшие чувства и помыслы одним махом испоганю, или не знаю, может это вас даже вдохновит, — нетерпеливым жестом остановила его она с пошлым смешком.
Манихин испуганно поднял руки к лицу, закрыл ладонью рот, пристально глядя на неё.
— Так вот, Виктор Андреевич, что если я вам дам своё «да», но это будет «да» практическое? Думаю, став победителем, вы быстро успокоитесь. Любовь всегда желает победы, победы полной, а не полупобеды, и уж точно не желает поражений и готова на жертвы. Вот я вас и спрашиваю: какая мне цена в ваших глазах, во что вы оценили бы свою победу?
— Людмила! — вскричав, схватился за голову Манихин.
— Что-то не так? Я, право, соглашусь, если цена меня устроит. А что? Вы не из этих, не из «малиновых пиджаков». Образованны, тактичны, интеллигентны, богаты, ценитель тонкой поэзии. Мы можем сойтись, нам будет интересно... возможно, но цена, — в ней всё дело. Назовите же свою цену, без новогодних скидок, — рассмеялась Людмила.
— Людмила, я всё брошу к вашим ногам. Ради вас я готов на всё, но не нужно так, не нужно! — опустил голову Манихин.
— Вот! Значит, высокие чувства всё же остывают, когда диалог вступает в практическую плоскость с банальной калькуляцией? Но вы же бизнесмен и умеете считать, а я много не запрошу. Но объясните мне, что значит это театральное «брошу всё к вашим ногам?» Это звучит, как фраза из водевиля или из мыльной оперы. Особенно это «всё». Мне интересно, каким может быть это «всё» в практическом определении.
Манихин почти простонал:
— Так говорите же, чего вы хотите!
— Это хорошо, это правдивей и реалистичней.
— Я хочу сделать для вас всё, что вы попросите и надеюсь втайне, что время нас сблизит. Я не хочу вас терять.
— Но я вам сделку предлагаю. Разве может сделка сблизить людей? — усмехнулась Людмила, — вы же сами мне говорили, что женились не по любви, прожили с этой женщиной долго и не сблизились. Это была ошибка? Или была какая-то корысть, сделка с совестью, стечение обстоятельств, впрочем, что сюда не приплюсуй, выйдет, что не было главного — любви. Какое, уж, в таких случаях сближение? Ненавистью и злобой может закончиться жизнь неразлучников. И вот я появилась... откуда вы можете знать, что я не очередная ваша «ошибка» ... пять дней меня знаете...
— Я люблю вас, это другое, другое, Людмила.
— Ладно, ладно. Другое — так другое. Я немного попрошу, Думаю, что это для вас пустяки. Мне малого хочется, самого насущного. В общих чертах, хотелось бы стать независимой леди, иметь свою квартиру, быть финансово обеспеченной, не помешает хорошая машина. Это не меркантилизм и не жадность — это практичность, и я хорошо понимаю, что мне придётся кое с чем расстаться в прежней жизни, двери того мира для меня закроются навсегда. — Людмила с ужасом осознавала, что завязает в опасных словесных дебрях, но остановиться не могла — её несло на рифы, корабль терял управление.
— Бог мой, Людмила! — произнёс срывающимся голосом Манихин. — Да не издеваетесь ли вы надо мной? Вы открытая, прямая, бесстрашная и умная женщина, такой я вас увидел, но вдруг эта торговля — это вы или не вы? Попахивает фальшью, какой-то странной игрой, будто это и не вы вовсе, а совсем другая женщина.
— Разочарованы? Откуда вы знаете, какая я настоящая?! Понимаю, понимаю! — воскликнула Людмила фальшиво-весёлым голосом. — Вам бы хотелось, что бы всё было по «любви!». Люблю я — обязана любить она? Вас оскорбила моя практичность? Или вы уже подсчитали расходы и они для вас удручающе велики?
«Людмила, Людмила, Людмила ты увязаешь, ты себя позоришь, опускаешься — это душевное самоубийство, это опасно для души, ты никогда этого не забудешь и не простишь себе; наступит отрезвление, и ты будешь страдать, так страдать, что жизнь твоя станет адом», — проговорил в ней голос, другой же рассмеялся: «Иди до конца! Чего бояться? Это просто игра. Тебе с ним детей не крестить». Второй голос был противным и чужим. У неё возникло ощущение, будто этот голос, она уже где-то слышала, и он прорывается из какого-то неясного шума, из невнятного гомона большой массы людей.
— Да нет же, нет! Ради вас я выполню все ваши желания, безо всяких подсчётов и условий, если вы и, правда говорите со мной откровенно и серьёзно, — скомкано и глухо пробормотал Манихин.
— Больно, что вы во мне ошиблись, да? Вы думали, что меня гордую, достойную женщину придётся уламывать долго и победа в таком случае будет во много раз слаще, да? А она оказалась ничуть ни лучше всех ваших прежних пассий, оказалась просто жадной бабой, — устало произнесла Людмила.
— Прекратите, Людмила. Если вы решили таким образом поставить меня на место — это тоже прекрасно, потому что я не ошибся в вас, думая, что вы честный и прямой человек. А если это откровенный деловой разговор, что ж, и такая развязка для меня будет приятной. Я тоже деловой человек, для меня наступит время надежд, терять я вас не хочу. Я выполню всё, что вы хотите. Я боюсь вас потерять и готов ждать вашего расположения ко мне. Но у меня всё же есть вопросы. Вы я знаю замужем… у вас семья, как с этим быть?
— Ну, это уже не ваша забота, вы ведь тоже пока не изменили уклад своей жизни…
— Это решено — я расстаюсь с женой.
— Со своими проблемами я разберусь сама. Что ж, сейчас самое время, как говориться, скрепить наше соглашение крепким рукопожатием? — сказала Людмила, с ужасом осознавая, что всё вышло не так, как она планировала, что вышло всё отвратительно безобразно, что она выставила себя базарной, мерзкой и наглой товаркой.
Глаза Манихина неожиданно сверкнули холодной усмешкой, лицо его медленно каменело, отворачиваясь от неё, он холодно бросил:
— Пойдёмте к машине, Людмила Александровна, вы простудитесь.
От этого нового тона Манихина Людмилу, будто током ударило. «Раскусил!», — вздрогнула она, почувствовав себя вдруг нашкодившей девчонкой, которой мудрый и взрослый человек не стал читать нотаций за её проказы, чтобы не трепать себе нервы.
— Пойдёмте, — ответила Людмила, слабым голосом, чувствуя, как краснеет.
На ступенях она опять чуть не упала. Манихин среагировал мгновенно, подхватил её, резко привлёк к себе, они смотрели в глаза друг другу, его лицо было бледным, он крепко держал Людмилу за талию. Она хотела сказать: «Спасибо за помощь», но вместо этого расслабленно произнесла: «И? Что дальше?»
Манихин привлёк её к себе, обмякшую, безвольную. В голове апатично мелькнуло: «Доигралась…». Он целовал её нежно в губы, шею, опять в губы, целовал глаза, держал крепко, подрагивая.
Она не оттолкнула его резко, не стала вырываться, не возмутилось, он сам опустил руки, лежащие на её спине. Ноги не слушались, она стояла окаменело, безвольно опустив голову. Манихин молчал. Когда она подняла голову, на её лице блуждала странная глупая и жалкая улыбка.
— Простите за порыв, Людмила, — Манихин отвёл в сторону глаза.
С этой же глупой улыбкой Людмила поднялась по ступеням. До площади Труда они не вымолвили ни слова, когда водитель остановил машину напротив Николаевского Дворца, и она взялась за ручку двери, Манихин быстро вышел из машины, чтобы ей помочь. Он поддержал её за локоть. Она не смотрела на него, как-то по-старушечьи сгорбившись, тихо проговорила: «Спасибо», но он не дал ей уйти, остановил за руку, а у неё не было сил высвободить её. Голос его дрожал:
— Я не могу понять сейчас, где явь, а где реальность, но я ничего в своих намерениях, которые я вам высказал, менять не собираюсь, я ещё сильней, чем прежде, желаю вас видеть и быть вашим рабом. Но хочу, что бы всё было по-взрослому. Позвоните мне и скажите: «да» или «нет». Я хочу знать ответ до Нового Года — это для меня важно. Если вы не позвоните, я буду считать, что получил отказ, всего доброго, Людмила. Вот моя визитка.
Легко и непринуждённо он сунул визитку в карман её пальто и крикнул, оборачиваясь к машине:
— Сергей, помоги даме донести сумки.
Водитель быстро вышел из машины, хотел взять сумку, но Людмила испуганно запротестовала:
— Нет, нет, я сама.
Она быстро перешла через трамвайные рельсы, пока шла на глаза навернулись слёзы. У ворот дома они уже лились рекой. Сев на выступ на цоколе дома, она поставила сумку у ног, суетливо достала носовой платок, вместе с которым вынула визитку Манихина. Недоуменно рассмотрев её, отшвырнула в сторону. Её вдруг бросило в жар: она вспомнила, как Манихин целовал её в губы. Задрожав от омерзения, она в бессильной ярости, стала вытирать платком губы, будто хотела уничтожить какие-то ядовитые следы, после, обмякнув, отшвырнула и платок, обхватила голову руками, и, раскачиваясь, с горестным выражением в лице, прошептала: «Что же ты наделала, Людмила? Как ты теперь будешь жить, как Володе в глаза смотреть будешь? Как целовать его будешь? Ты предала его и свою семью. Всех предала».
Она впала в транс, продолжая раскачиваться, что-то бормотала бессвязное, а после отупело замерла. Очнулась от того, что кто-то тронул её за плечо, перед ней стоял старик с крохотной собачкой на руках, в старомодном, великоватом ему пальто с широкими накладными карманами. Слабым голосом он сказал: «Холодно, доченька. Заболеешь, не сиди на камне».
Людмила оторопело глянула на него, встала и пошла к арочному проходу во двор.
— Сумки забыла, дочка, — крикнул ей вслед старик.
Она вернулась. С жалкой улыбкой, окинув взглядом сгорбленную фигуру старика, улыбнулась, она торопливо порылась в наплечной сумке, достала конверт с премией и сунула его в карман старика со словами: «С наступающим, дедушка». Старик ничего не успел ответить, она взяла сумки, и как сонная, пошатываясь, побрела по заснеженному тротуару.
У входной двери квартиры, достав из кармана ключи, она не донесла предательски задрожавшую руку с ключом к замку. «Что я ему скажу? Как в глаза смотреть буду?» — прошептала она и такая ознобная тоска взяла её за горло, да так хищно и зло сдавила, что она, задыхаясь, почувствовала настоящую боль, приглушённо вскрикнула и опять заплакала. Её подмывало выть и кричать, она испугалась, что и вправду сейчас закричит и переполошит соседей и родных за дверью.
Бросив пакет у двери, Людмила выбежала во двор. Пытаясь закурить, она уронила две сигареты в снег — руки тряслись. Наконец, смогла и закурила. Жадно затягиваясь и подрагивая то ли от холода, то ли от внутреннего нервного озноба, она подняла глаза к небу. Одинокая тусклая звёздочка помигивала на сером небе. «Тебе холодно одной?» — сказала Людмила. — И мне холодно, звёздочка, но не морозец виноват: я сама себя заледенила, заморозила сердце чёрной водой предательства и обмана. Жить придётся в ледниковом периоде, в мире, где царствует ядерная зима. Мне нужно идти, меня любят и ждут, а их всех предала. Как с этим жить, звёздочка? Но идти нужно, нужно, я не должна волновать маму, дочь и внука… а Володя… хорошо бы, чтобы он был ещё на работе, как я буду смотреть в его любящие глаза?. Да-да, нет-нет — это был мой девиз, универсальный ключ, открывающий дверь правды. Злой ветер захлопнул дверь, а ключ я потеряла. Сердце замёрзло, кровь стынет… как с этим теперь жить? Володя, Володя, Володя…».
Людмила дрожала. Поскуливая по-щенячьи, тихо плакала.
— Манихин —
Водитель, глянув на Манихина, провожающего взглядом удаляющуюся фигуру Людмилы, включил поворотник, собираясь тронуться.
— Погоди, — тронул его за плечо Манихин.
Когда Людмила исчезла из поля зрения, он откинулся головой на подголовник и закрыл глаза. Водитель, поглядывая на него, терпеливо ждал приказаний. Не открывая глаз, Манихин раздражённо бросил:
— Чего стоим? Поехали, поехали.
— Без проблем, — побормотал водитель удивлённо и плавно тронулся, сразу же набирая скорость.
— Проблем, Сергей, как раз-таки выше крыши, — Манихин открыл глаза и закурил. — Проблем, брат, хватает, — повторил он, жадно затягиваясь, и думая: «Завела ты меня, Людочка, южная краса, завела. В кошки-мышки решила со мной поиграть, не простая ты штучка, но сладкая ягодка, сладкая. С тобой будет интересно, стишки-стишочки, Иванов с Элиотом — приятный интеллектуальный десерт, закуска к обеду. Чёрт возьми, грядёт интереснейший роман и обновление крови».
Не докурив сигарету, он выбросил её в окно, и опять закрыл глаза, в голове возник облик Элеоноры.
«Хорошо было бы, чтобы эта дура спала. Взяла моду ждать меня, чтобы с высокомерным видом воткнуть мне пару заноз, а после с чувством исполненного долга лечь спать, корова дойная. Морда на блин стала похожа, будто насосом её накачали. Да, и секретарша, кошёлка старая, конечно же, уже отзвонилась и доложила про танец — Элеонора будет меня ждать. Пошли все к черту! Плевать! Ах, Людочка, Людочка. Хороша Людочка, губки сладкие, как сочная малина. Немного, Витенька, осталось ждать. Позвонит?» — думал он.
Он, поёрзал в кресле, замер, будто ожидал ответа, и ответ явился, — положительный и чёткий: «Куда она денется, хитрая разведчица! Да, позвонит, позвонит. Ах, кошечка, любит коготочки выпускать, но это, чёрт подери, оказывается так приятно! С характером кошечка, но и практичная… как разведку-то провела блестяще! Но это и неплохо — с такими легче иметь дело, чёрт возьми».
Почувствовав, как его охватывает сладостная истома, он разволновался. Чувствуя, как гулко забилось сердце, он открыл глаза, с наслаждением до хруста потянулся.
— Мы где? — спросил он у водителя
— У Балтийского вокзала.
Манихин опять закурил, думая: «Сейчас самое время принять стопочку хорошего коньячку, но дома он не пойдёт, ядом покажется. Элеонора, прежде чем лечь спать, непременно «плюнет» мне в рюмку. Да и Людмилка раззадорила меня, нужен исход. Воздержание вредно».
Он достал из кармана телефон, несколько секунд задумчиво смотрел в окно, потом быстро набрал номер. Ждать пришлось долго, он зло пробормотал:
— Давай, бери, бери трубку, дура.
Когда же, наконец, сонный женский голос спросил:
— Кто?
Он ответил, ухмыльнувшись:
— Конь в пальто. Просыпайся, просыпайся, девонька, труба зовёт.
— Да кто это, чёрт бы вас побрал? — голос в трубке стал раздражённым.
— А говорила, что незабываемые впечатления оставляют в тебе наши встречи, — опять ухмыльнулся Манихин. Ухмылка изменяла его лицо, на щеках провалились две морщины, губы злобно искривились.
— Виктор?! Ты с ума сошёл! Ты на часы давно смотрел? — голос оставался раздражённым, но стал спокойней.
— У тебя двадцать минут, чтобы подмарафетиться и одеться, — отчеканил он.
— Витя! — голос стал жалобным.
— Двадцать минут, — отрезал Манихин.
— Ты столько времени не объявлялся, это так неожиданно…
— Могла бы и догадаться, что я человек занятой, а уж декабрь, как всегда месяц для бизнеса самый трудный, люди в это время на работе сгорают. Я дико скучал по тебе, вот прорвался, хочу тебя видеть, очень хочу, понимаешь? Давай, давай, одевайся, Оксана, не то я поднимусь к тебе на этаж и начну звонить в дверь. На то и ночь, Окся, чтобы проводить её в удовольствии. Мы едем в клуб. Ты, куда хочешь: в «Метро» или в «Golden dolls», Оксанка?»
В телефоне повисла долгая пауза. Манихин смотрел в окно, с окаменелого его лица не сходил злобный оскал, это было лицо человека совсем не похожего на него. Он не увидел, как водитель тяжело вздохнув, бросил на него быстрый и усталый взгляд и тут же отвёл его. Если бы Манихин мог читать мысли людей, то ему совсем бы не понравилось то, что сейчас подумал его водитель, а мысль эта была короткая, но верная: «Котяра демократическая, привык тырить чужую сметанку».
Манихин, не дождавшись ответа, зло бросил в трубку:
— Ну, чё ломаться будем? У тебя кто-то есть сейчас?
— Никого у меня нет, — голос девушки стал тихим.
— Так одевайся, лапуся, я так скучаю. Одевайся, одевайся, одевайся, радость моя, — почти пропел Манихин, но лицо его при этом оставалось злобным.
— Хорошо, хорошо, Витя, я только душ приму, — ответила девушка.
Манихин выключил телефон, сказа, не глядя на водителя:
— Давай-ка на Кубинскую улицу промотнёмся быстренько. Там человечка возьмём и двинем в «Golden dolls»? Знаешь, где это?»
— Нет, не знаю, Виктор Андреевич.
— Это рядом с античным сарайчиком, портиком Руска.
— А улица, какая?
— Это Невский проспект. Эх, молодёжь, ничего-то вы не знаете о родном городе.
Манихин посмотрел на серьёзное лицо водителя, и неожиданно для себя заинтересованно спросил:
— А ты вообще женат, Сергей? Или живёшь, как ваш кумир Гребенщиков поёт: «…некоторые женятся, а некоторые так»? Более пошлых слов я не слышал. Что за бред!
— Мне кажется, что он просто прикалывается. Я другую музыку слушаю.
— Что ж, насчёт того, что прикалывается, пожалуй, соглашусь с тобой — сейчас все прикалываются, не без помощи конопляного помощника. Это помогает прикалываться и деньги клепать на фанатах лохах. А, что слушаешь?
— Рок тяжёлый. Динозавров рока старых и блюзовиков, Цоя, «Алису», Шевчука.
— Я тоже когда-то любил «Пёпл», «Цеппелинов», Хендрикса. Так ты женат, говоришь? Дети?
Лицо водителя просветлело:
— У меня их трое. Пацаны. Двойня и грудничок ещё.
— И с этим, значит, у тебя без проблем, — почему-то недовольным тоном произнёс Манихин.
— Точно. С этим абсолютно никаких проблем, — ответил водитель, оборачиваясь к нему. На миг их глаза встретились, и Манихину в этом взгляде почудился какой-то скрытый посыл. У него возникло ощущение, будто он перешёл некую границу в разговоре с этим молодым человеком, и его тактично остановили, но твёрдо намекнули, что тема исчерпана. И ещё, почему-то ему вспомнилась сильно покоробившая его фраза Людмилы — «люди служат хозяину с ненавистью». Он отвернулся к окну и закрыл глаза, — говорить с водителем ему расхотелось.
— Манихин —
Юный Витенька Манихин приехал в Ленинград из Астрахани с рюкзаком сушёной воблы и чемоданом, в котором была банка чёрной икры, костюм и учебники. Рыбные деликатесы предназначались сводной сестре отца, которая давно жила в Ленинграде. Сестра была замужем за ответственным партийным работником, экономистом по профессии. Жили они в «сталинке» на Варшавской улице в трёхкомнатной квартире недалеко от гостиницы «Россия», детей у них не было. Тётя Вера, с астраханской роднёй почти не поддерживала отношений, но когда Вите пришло время поступать в институт, отец созвонился с ней и попросил помочь в первое время сыну.
Она согласие дала, но отец после разговора с сестрой, сказал сыну в свойственной ему простой и грубоватой манере: «Ты там, Витька, аккуратней в их царских хоромах, смотри не разбей чего-нибудь. Верка, она всегда жадобой была, а как пожила в царицах, так совсем, кажись, скурвилась. Денег не проси, выкарабкивайся сам — всем лучше будет. Если поступишь, сразу уходи в общежитие. Мы с матерью будем помогать тебе, чем сможем».
Отец был прав. Дни, проведённые в квартире тётки во время сдачи экзаменов, оставили у Виктора тягостное впечатление от её скаредности, подозрительности и мелочности. Скрашивал ситуацию, деликатнейший муж тётки, армянин по национальности. Это был очень тихий, молчаливый, добрый и мудрый человек.
Несколько раз, провожая Витю до дверей, засовывал ему в карман деньги и немалые для тех времён, при этом, оглядываясь, прикладывал к губам палец, давая этим понять, что всё должно оставаться между ними. Николай Геворкович и в дальнейшем помогал ему деньгами и делом и всегда тайком от супруги, из-за чего у Манихина сложилось впечатление, что он подкаблучник.
Витя собирался поступать на физмат, силы для этого у него были: в школе он чуть-чуть не дотянул до золотой медали. С физикой и математикой у него всё было в порядке: несколько раз он становился победителем школьных олимпиад, но когда он рассказал о своих планах Николаю Геворковичу, то получил неожиданный и ненавязчивый практический совет. Без нажима, со свойственной ему деликатностью, он посоветовал ему идти на экономический. Говорил о том, что физика — наука, требующая больших временных затрат для достижения больших и положительных результатов, а работа учителем в школе бесперспективна и плохо оплачиваема.
Немного поколебавшись, Витя так и сделал. С отличными оценками он сдал экзамены, получил комнату в общежитии, в которой разместились трое студентов, и началась его студенческая жизнь. До Ленинграда он не знал женщин, хотя страстно и болезненно этого желал. Нет, он, конечно, «зажимался» с девушками на танцах, целовался, но до постели не доходило. Всего через неделю после начала его студенческой жизни, «это» у него случилось, и немудрено: на белолицего, черноволосого и остроумного красавца, сыпавшего наизусть стихами известных и модных поэтов, девушки буквально вешались.
Успех он имел в основном у «отвязанных» девиц, уже вкусившие порочных удовольствий. «Клевали» на него и немолодые преподавательницы, и что бы добиться «любви», заваливали его на зачётах, «пересдать» зачёты в квартирах преподавательниц Витя не отказывался.
Целый семестр он находился в эйфории от своих любовных побед, но при скромном студенческом питании, бурная постельная жизнь отнимала много сил, времени здоровья, что повлияло на результаты учёбы. К первой сессии он совсем оказался не готов. Её он сдал «дохленько», призадумался и немного поутих, «сбросил скорость» на вираже.
От сладостных утех он отказываться не думал, но решил быть разборчивей в выборе подруг, пора жадно кидаться на любую девицу согласную на близость миновала. К этому его подтолкнуло и неприятное обстоятельство: пришлось дважды обращаться к венерологу, при этом он совершенно не мог предположить, от кого он получил «награду».
Его заинтересовали девушки хороших правил, удачлив он был и на этой стезе. Не забывал он и некоторых своих старых распутных и развратных подружек, с которыми практиковался поначалу. Подолгу он ни с кем не оставался. Ни одной, холодно оставленной и обманутой им девушке, пришлось пролить горькие слёзы по своей сломанной жизни. А Витенька черствел быстро. Привык к веселью и к женскому обожанию, к простоте интимных отношений, к быстрым сменам подруг. Никогда не приходила ему в голову простая мысль, что он губит свою жизнь, и тем более не приходило ему в голову, что он губитель душ девушек, попавших в его сети.
Вектор пути он сменить не пытался, набирая в душевный рюкзак тяжёлые камни будущих огорчений.
Приезжая на каникулы, Витя не рассиживался с родителями, все вечера и ночи проводил на гулянках (он уже мог безошибочно находить кампании, где всё заканчивалось простейшим спариванием), а днём отсыпался. Как-то отец сказал ему, глядя в стол:
— Сынок, не туда ты идёшь, истаскаешься, ничего от тебя не останется жене и детям. Тяжко будет, когда привыкнешь баб менять, всё на твоих детях отразится, если ещё Бог тебе их даст. Сам несчастным станешь и жене счастья не дашь. Станешь не мужчиной, а «мужчинкой», как сосед наш дядя Паша. Ты ведь знаешь, что он жёнам своим счёт потерял, а на старости лет остался один, без детей и жены. Болеет, воды стакан некому подать.
Витя сделал вид, что соглашается с отцом, но менять свои привычки он не собирался. Почти то же самое сказал ему Николай Геворкович, когда он окончил институт. По этому случаю они сидели с ним в кафе, говорили о планах Вити на будущее.
«Нужно сберегать себя для жизни, — говорил ему тогда Николай Геворкович, — не растрачивать бездумно и легкомысленно свет и энергию сердца, дабы не посадить душевные аккумуляторы. В жизни так иногда случается, что человек постепенно из живого предмета, отбрасывающего тень, сам становится тенью. Тень будет выполнять прежние функции этого человека, а самого человека-предмета уже не будет. Совершенно очевидно, что тень не может стать предметом, она существует тогда, когда есть предмет. Материализоваться же из тени обратно в предмет задача архитрудная, путь назад болезнен, а иногда может стать невыполнимым. Такие люди глубоко несчастны и часто, истратив жизненные силы, не могут вернуться к свету, стать вновь предметом — вернуться к свету единственная возможность для них вновь стать человеком, осветить свою совесть, осознать низость теневой жизни. Великий Цезарь брал к себе на службу людей, которые краснели, ему нужны были люди совестливые. И ещё… о женитьбе. Время подойдёт, и ты, наверное, создашь семью. От ошибок никто не застрахован, тут участвуют двое, и не всегда удаётся заглянуть в душу человека, которого ты раньше не знал. Появляется вдруг человек-женщина, мужчина очаровывается, он боготворит её, не хочет ничего видеть кроме её достоинств и слушать никого обычно не будет. Не делай скоропалительных действий, Виктор, постарайся всё взвесить, осмыслить, проанализировать, дать воде отстоятся. Без любви семьи быть не может, семья — это маленькое государство, в котором функции защиты от врагов и несчастий выполняет любовь. Только она гарантирует полноценное счастье. И ещё скажу: бери жену из своего круга, с ней добивайся благосостояния, и всё получится. Знаешь, правильно говорят: по себе дерево руби, по себе жену бери. Я знал много семей, которые создавались по расчёту, поверь мне, Виктор, семьи эти были недолговечны, а дети в таких семьях несчастливы».
Метафорический смысл сказанного Николаем Геворковичем Витя прекрасно понял, но счёл это обычным морализаторством старших. Себя он давно уверил в том, что молодость дана для того, чтобы получать от жизни удовольствия.
На Николая Геворковича вскоре он сильно обиделся. Он слёзно просил его помочь ему «откосить» от армии, тот обещал, но потом сказал, что ничего не выходит. Николай Геворкович вполне мог разрешить эту проблему, по крайне мере, пристроить его в какую-нибудь питерскую или близкую к городу воинскую часть, для него не составляло труда, но он не предпринял никаких действий в этом направлении. Мудрый старик угадал, что его протеже катится по-наклонной, слишком уж явные негативные и заметные изменения произошли в этом юноше за годы учёбы в Ленинграде. Это уже был не тот стеснительный астраханский паренёк, который пять лет назад входил в его дом. Николай Геворкович наивно решил, что служба в армии может пойти Виктору на пользу.
Однако служба в стройбате, не изменила ни настроя, ни привычек Виктора. Пролетела она легко, комфортно, даже с приятными адьюлтерами. Он был в фаворе у высокого начальства, занимался экономическими и бухгалтерскими вопросами, ему предлагали остаться в армии на хороших условиях.
Вернувшись в Астрахань он устроился работать экономистом на рыбозавод, а месяца через два затосковал, возненавидев и работу, и свой провинциальный жаркий город с кусачими комарами. Он позвонил Николаю Геворковичу и тот сразу же радушно пригласил его в Ленинград.
В этот приезд в Ленинград Виктор с удивлением увидел, что Николай Геворкович вовсе не подкаблучник, как он о нём всегда думал. Когда встал вопрос о прописке, Виктор оказался свидетелем сцены, в которой он жёстко и чётко обрубил стенания жены (та была категорически против прописки Виктора в их квартире), и прописал его в своей квартире. Правда, с тех пор и до самой своей смерти тётка Вера с ним почти не говорила. Она умерла раньше мужа. Сам Николай Геворкович пережил свою жену на три года.
Виктор ладил с Николаем Геворковичем, тот питал к нему отцовские чувства, видимо от того, что у него не было детей. По его протекции Виктор попал на работу в банк, где дела его шли прекрасно, он стремительно продвигался по карьерной лестнице. Умирая, Николай Геворкович завещал ему свою квартиру.
Однажды Витя, тогда уже Виктор Андреевич, в начале развальных перестроечных годов, был приглашён на банкет по случаю юбилея большого начальника в банковской системе. Там он познакомился с дочерью этого начальника, пухленькой чернявой Элеонорой. Эту ночь она провела в его постели. Всё было буднично. Уснули за полночь, проснулись поздно, милая беседа за завтраком, поцелуй в щёку на прощанье, такси у подъезда. Ночь проведённая с Элеонорой не оставила у него особенных приятных впечатлений: симпатичная, милая, немного полновата, чего он не любил в женщинах, не очень опытная в любовных утехах, даже холодноватая, средне эрудированная, «нахватанная» в общих вопросах городская девушка. Он быстро забыл об этом мимолётном эпизоде своей биографии, вскоре увлёкшись горячей южанкой, связь с которой захватила его.
Но Элеонора его не забыла. Как-то она позвонила ему и сказала, что ей удалось достать два билета на концерт американской поп-звезды Билли Джоэла. Манихин и сам хотел попасть на этот концерт, но не смог достать билет. Он согласился, но после концерта не изъявил желания пригласить даму к себе, отвёз её домой, а она, по всему, ожидала совсем другого развития событий.
Дня через два после совещания, которое проводил отец Элеоноры, он был приглашён в его кабинет. Шеф приказал секретарше принести кофе и не тревожить его. Манихин догадался, что с папой поговорила Элеонора, и интуиция его не обманула. Самуил Абрамович сказал прямо, что он отлично понимает, что сейчас не Средневековье, нравы упростились, и ничего тут не попишешь — такой, мол, век. И, тем не менее, мужчине, особенно когда он достигает зрелости, неплохо было бы начать прогнозировать своё будущее, подумать о продолжении рода, о женитьбе.
Манихин, с раздражением думая: «Фригидная дочурка поплакалась папане в жилетку», хотел было возразить, что ничего серьёзного не планировалось, не со стороны Элеоноры, ни с его стороны, но Самуил Абрамович не дал ему говорить, предложив ему послушать его и не перебивать.
Манихин, в общем-то, не особо задумывался о своём будущем, ему казалось, что всё идёт отлично: у него прекрасное жильё, есть машина, отличная работа с неплохим заработком, обжитой быт, хорошие связи, небосклон казался ему безоблачным, о женитьбе думать совсем не хотелось. Политикой он не интересовался, жил в своё удовольствие, а звоночки в стране были уже тревожные. Разрушение страны уже шло полным ходом. Позади были смерти стариков-динозавров Брежнева, Антропова, Черненко, у руля стал амёбообразный демагог, застрельщик перестройки Горбачёв. Он ослаблял гайки ещё пока крепкой конструкции страны, она опасно потрескивала. Кое-где уже сочилась кровь.
В 1988 году в Карабахе и Сумгаите силы злобы толкнули неустойчивые костяшки домино национальных разногласий, и вся извилистая их колона на огромной территории империи стала падать, увлекая за собой её народы. За Ферганой полилась кровь в Баку, Тбилиси, Вильнюсе, Абхазии. Крах СССР был близок.
Самуил Абрамович разложил перед ним «карты». Пасьянс был пессимистичный, жестокий и правдивый. Всё изложенное его будущим тестем вскоре сбылось: распад СССР, приватизация, залоговые аукционы, передел госсобственности, движение капиталов, свободное обращение валюты, невероятные по своим масштабам афёры. Самуил Абрамович предрекал будущий бардак, приход тяжёлых неопределённых времён, открыл ему, что ему предлагают очень высокую должность, а будь они в родственных отношениях, перед ним бы открылись великолепные перспективы. Манихин сказал, что непременно подумает об этом, на что Самуил Абрамович желчно и жёстко «посоветовал» ему долго не думать.
Вышел Манихин из его кабинета сильно уязвлённым посяганием на его свободу, злобой на Элеонору и чётким осознанием того, что вляпался в неприятности: Самуил Абрамович был крут и слов на ветер не бросал, а работу Виктору Андреевичу терять не хотелось.
Он задумался. Итог размышлений оказался не утешительным: он простой наёмный экономист, занимает довольно высокую должность, но дальнейшие перспективы роста в свете прогнозов Самуила Абрамовича становились довольно туманными.
Ничего особенного для того, чтобы достичь ещё каких-то должностных высот он не предпринимал, нынешнего своего положения достиг за счёт отличных знаний, хватки, быстрой реакции. Всё как-то само собой катилось тихо и без потрясений, но карьерный рост, кажется, достиг своего пика, — для продвижения выше действовали другие силы, с которыми он не контактировал, это был другой уровень — уровень Самуила Абрамовича и ему подобных. Думая о том, что может случиться с ним, если произойдёт то, что предрекал Самуил Абрамович, он стал осознавать, что легко может скатиться вниз по служебной лестнице, стать послушным винтиком в руках могущественных людей прорвавшихся к власти и меняющих правила игры. Видел он, что и сейчас наверху в системе всё крепко схвачено людьми со связями, а путь туда, ему «безродному» астраханцу, был, в принципе, заказан.
Авантюрной жилки у него не было, он был просто хорошим, профессиональным работником, в системе обеспечивающей ему спокойную, сытую жизнь, по натуре он был гедонистом и безидейным трутнем. Для его кредо отлично подходили слова героя «Человек подполья» Достоевского: «Свету ли провалится или мне чаю не пить? Я скажу, что свету провалиться, а чтоб мне чай всегда пить».
После тягостных раздумий он впервые, чётко увидел своё будущее в чёрных тонах и запаниковал. Принятое им решение было решением слабого, беспринципного и зломудрого человека. Слов отца и Николая Геворковича о жизни с нелюбимой женщиной он не вспомнил, испугался за своё будущее, которое не представлял без финансового благополучия, испугался и Самуила Абрамовича, зная в каких высоких сферах, вращается тот.
Он сказал «да». Решив про себя: пользы будет гораздо больше, чем вреда, от меня не убудет, а жить продолжу в своё удовольствие, ради счастья дочери, тесть не станет вмешиваться в семейную жизнь. Это было безвольное и самонадеянное решение войти в чужую семью, о которой ничего не знаешь, связать свою жизнь с нелюбимой и даже вызывающей отторжение женщиной.
«Скромная» свадьба в гостинице «Прибалтийской» приспела скоро. На ней не было его родителей, он их не пригласил, боясь опозориться перед высоким обществом. Элеонора переехала жить к нему, тесть подарил им загородный дом в Зеленогорске. Он своих слов на ветер не бросал, вскоре он стал руководить коммерческим банком, владел им по сути, но выражение «владелец» тогда ещё не входило в словарь новых выражений. Впрочем, вскоре всё стремительно стало меняться. Беззаконие совершалось открыто и цинично. Старая система трещала по швам — на смену контролю приходили бесконтрольность, рвачество, деловая и звериная инициативность с наплевательским отношением к закону, со срастанием с дикими ордами преступных группировок, с разработкой всё новых и новых аферистических схем. В этом вареве варился и Манихин. Он быстро ухватывал методы и тонкости работы в новых экономических условиях. Банк официально занимался инвестициями в сельское хозяйство, но не брезговал и различными левыми делишками. Ему ничего не стоило разобраться в хитроумных механизмах работы банка, очень быстро он стал правой рукой тестя.
Но тихо «шалить» он продолжал. Измены его были вскоре обнаружены, начались громкие скандалы, со слезами и истериками супруги. До определённого момента ему удавалось тушить семейные пожары, отцу супруга долго ничего не говорила. Разборки с женой бесили Виктора, он не чувствовал к ней даже элементарного уважения, супружеское ложе подолгу оставалось холодным. А Элеонора быстро дурнела и полнела, ей пришлось перенести две операции, она постоянно ходила к врачам.
Тесть мечтал о внуках, но Элеонора не беременела, она лечилась в немецких и голландских клиниках, прогноз был неутешительный. После многих попыток привести «шалуна» в чувство, потеряв терпение, она стала требовать от отца, чтобы он призвал мужа к порядку. Тесть посоветовал ему одуматься, вынес последнее предупреждение, пообещав ему в случае невыполнения его наказа большие неприятности.
Манихин злобно затаился. Он привык жить сладко, с тех пор, как он вошёл в семью тестя, он забыл, что такое финансовые проблемы. Расставаться с такой жизнью он не желал, но и отлично понимал, что его могущественный тесть может легко стереть в его в порошок. Это было правдой, с какими «верными» клиентами имеет дело его мудрый тесть, он хорошо знал. И он темнил, темнил, темнил, ненавидя и тестя и его дочь.
Смерть тестя развязала ему руки. Элеонора после смерти отца неожиданно быстро постарела, почти перестала скандалить, спали они теперь врозь.
Кое-чему от своего тестя Манихин научился, да и связями нужными оброс за время работы в банке. Когда в 1998 году всё полетело кубарем, ему удалось сберечь свои деньги, банк он продал полезному человеку, с которым поддерживал деловые отношения и поскольку имел связи с сельхозпроизводителями и с людьми, завязанными в этом бизнесе, открыл свою фирму «Агробест».
3. Марголин
Антон спал с приоткрытым ртом. На его бледном лице застыл сгусток страдания. Он не проснулся, когда Марголин уселся в машину. Бросив на него быстрый и недовольный взгляд, думая: «Всю ночь где-то оттягивался», — Марголин устало откинулся на кресло, закрыл глаза, буркнув раздражённо:
— Что стоим?
Антон дёрнулся. Сонно хлопнул ресницами, недоумевающе глянул на него. Насупившись, выровнял спинку кресла, лихо подал машину назад и развернулся. Посигналив старухе с клюкой, входящей во двор, он резво выскочил на проезжую часть, «моргая» фарами водителю старого «Москвича». Тот ехал по главной дороге, но престижной иномарке благоразумно уступил.
— Соображает дед, не камикадзе, — ухмыльнулся Антон.
— Рассказывай, что наплёл своим поганым языком Алёне, — не открывая глаз, спросил Марголин.
— Доложили, — бросил на него короткий взгляд Антон, — может человеку тёлка понравиться? Предложил в кафе сходить и расслабиться после трудового дня.
— Представляю себе эту картину. Ясно вижу деликатного и галантного джентльмена, поражённого в самое сердце глубоким и высоким чувством к прекрасной даме, изъясняющегося высоким слогом. Но только после сего пламенного признания, потрясённая дама почему-то целый час рыдала и собралась увольняться. Женская половина офиса долго её успокаивала, пытались объяснить, что в природе полно имбецилов. Уверен, что утешительницы думали в это время о странном выборе их босса, держащего в личных водителях такого, м-мм, галантного молодого человека, — в голосе Марголина зазвенели нотки раздражения.
— Дура. Дура, как все тёлки. Чё обижаться-то? Пару комплиментов ей сделал, про фигуру... и вообще, — ответил Антон, вскричав, — куда прёшь, козёл!
Слова эти относились к водителю «Жигулей», который попытался его обогнать и втиснуться в левый ряд.
— Порадовал девушку, стало быть, изящным водительским комплиментом? — голос Марголина становился подозрительно будничным.
— Не на цырлах же плясать перед каждой? Все они придуриваются. Типа, ой, я не такая — я жду трамвая. А любят они мужиков, которые знают, чего хотят, и как танки на них наезжают. Тоже мне — миледи. Дура, блин! Сырость развела, я её за руки не тянул, не трогал.
— Эти полезные сведения о женщинах ты, надо понимать, от танкистов получил? У этой «дуры», к твоему сведению, два высших образования, за короткое время работы в компании зарекомендовала себя грамотным, полезным специалистом, у неё прекрасные карьерные перспективы. И на так называемых «спонсоров», как некоторые её сверстницы, она не стала надеяться, добивается успеха своей головой, а не глазками красивыми. И, между прочим, не шикует, живёт в коммуналке с больной мамой и воспитывает малолетнего сына.
Антон насупился.
— Да и флаг ей в руки. Что здесь такого? Подумаешь, сказал, что дифференциал у неё в натуре потрясный…
— Хорошо ещё, что одобрительно не пошлёпал по дифференциалу, — удручённо покачал головой Марголин, думая: «Чёрт, но нужно же быть таким поленом?»
Чувствуя, что он вот-вот «заведётся», ему неожиданно расхотелось разбираться с Антоном, нервничать не хотелось. Он замолчал. Некоторое время ехали, молча, пока Антон не нарушил молчание, спросив:
— Куда едем-то?
— На правый берег, танкист, — сухо бросил Марголин.
Эта простая фраза подействовала на Антона оживляюще. Он с интересом, вытянувшись лицом, выдержал паузу, пожевал губами и спросил вкрадчиво-фальшивым тоном:
— На Стахановцев, что ли?
Лицо Марголина пошло красными пятнами. Он посмотрел на Антона с откровенной злобой.
— Слушай сюда, родственничек, внимательно. Ты, что специально напрашиваешься? Чего тебе надо, а?
— Да что я такого… попытался оправдаться Антон, лупатя глаза, но Марголин сорвался — не дав ему говорить.
— Закрой рот, провидец! Что за бабье любопытное злорадство в тоне? Прекращай вести себя по-свински, в который раз я это буду тебе говорить? Сколько раз я тебя предупреждал о том, что в офисе, особенно в офисе, ты рта своего поганого не имеешь права открывать? Твоё дело пятое: в офис тебе нужно подниматься только за зарплатой, или когда мне это потребуется. У тебя склероз, слабоумие? Повторяю последний раз для обгоревших танкистов: свой длинный нос в офис не суй. Ждёшь у подъезда, для связи есть телефон. Телефон — знаешь, что это такое? С некоторых пор ты мне зачем-то пытаешься наиглупейшим образом показать свою независимость, да ещё и с неким высокомерием — это контрпродуктивно. Попытайся, наконец, понять, что все люди отчего-то и от кого-то зависят, в твоём конкретном случае ты наёмный рабочий и от тебя требуется выполнять то, что я требую. За это я плачу тебе жалование и премии, а то, что ты мой родственник, не является преференцией для тебя, это скорее налагает на тебя и на меня определённую степень доверительных отношений, в определённых обстоятельствах, разумеется. Но это не даёт тебе права игнорировать мои требования, и тем более, выражать свой пофигизм с каким-то показным, до сих пор непонятным мне умыслом. Жалко мне твоего отца, другого водителя за разговоры в строю я бы давно в три шеи попёр. Никому я не позволяю меня нагружать и тебе не позволю. Нет, в самом деле, чёрт бы тебя побрал, Антон Марголин, если тебе надоело у меня работать, ты скажи прямо: меня мутит от такой работы, видеть не могу мерзкого и злого родственничка-начальника, такой напряг, что и жить не хочется. Я держать тебя не буду. Что ты всё выделываешься, строишь из себя крутого? Твоя крутизна крута только в той нише, где тебе это позволяют. Пора понять, что рано или поздно людям приходится делать выбор, будет хуже, если выбор приходится делать под давлением обстоятельств. Не лучше ли осмыслить свои действия прежде, чем непредвиденные обстоятельства наступят? Ты игнорируешь сигналы, которые посылает тебе жизнь, а она тебе уже много раз сигналила о близкой беде. Кличешь на себя беду, Антон. И это вообщем-то странно, парень-то ты совсем неглупый. А, может, Антон, тебя жалованье не устраивает? Так ты не стесняйся, скажи — это дело поправимое, я прибавлю. Или я что-то не так делаю, плохо к братику отношусь? Поправь меня по-братски, скажи, в чём я перед тобой провинился, я пойму. И, Антон, мне надоело повторять тебе элементарные вещи, надоело. Короче, вечно терпеть твои закидоны не буду. Не могу уже — надоело. Всё! Ещё раз, что-то подобное — расстанусь с тобой без скорби и печали, а дяде Саше я всё объясню, надеюсь, он меня поймёт. Но ты, на всякий случай, запомни: не вздумай пока дёргаться, надувать губки, обижаться, вставать в позы и писать заявление об уходе. Это ты сделаешь тогда, когда я захочу. Обещаю, без работы не останешься, водители в наших подразделениях нужны. А не захочешь остаться в моём ведомстве — вольному воля. Всё! Не обсуждается! И вообще... лучше молчи, я тебя очень прошу, молчи и сопи в две дырочки, твоё дело руль автомобиля. Чёрт бы тебя побрал! У меня голова болеть начинает. Зачем все эти слова? Отскакивают как мячик пинг-понговый от стола. Словно в пустоту наговорил вагон слов. Зачем мне это? — выговорил в одном злом порыве Марголин,
Антон помолчал, пожевал губами и буднично спросил, будто не было возмущённого выплеска Марголина:
— В универсам будем заезжать?
— Чёрт! Да ты же провидец, мысли мои читаешь. Чего спрашивать-то? — чуть не сорвавшись на крик, вспыхнув, проговорил Марголин.
Бросив откровенно ненавидящий взгляд на Антона, он почувствовал неожиданную сосущую боль под левой лопаткой, и тяжело вздохнув, закрыл глаза, шепча про себя: «Баран! Идиот! Дрянь! Пацан сопливый! Неуч! Вот ведь сволочь какая! Удивительная сволочь. Что ж он так нарывается? Внутренним презрением ко мне так и сквозит от него, я это шкурой начинаю ощущать. От одной рожи его бараньей у меня давление начинает подскакивать. Достал, достал, подлец!».
Катализатором этой его гневной, почти истеричной вспышки Марголина стала безобидная, по сути, фраза Антона: «На Стахановцев, что ли?». Но именно она, а ещё больше тон, каким она была произнесена, «завели» Марголина, воспламенив жгучее чувство униженности и досады, а всё это подпиталось ярко полыхнувшей злобой.
В этой простой фразе крылся подтекст понятный только им обоим, а в тоне, которым была она произнесена Антоном, Марголин ясно услышал плохо скрытую ехидно-презрительную ухмылку, которую он сразу же связал с осведомлённостью Антона о его тайной жизни.
На правой стороне Невы, на улице Стахановцев жила Валерия, любовница Марголина и сейчас он ехал к ней. Антону довелось возить его к ней уже несколько раз и женщину эту он даже однажды видел. По дороге к ней Марголин обычно загружался пакетами со всяческой снедью и напитками, а тащить всё это на четвёртый этаж с некоторых пор приходилось Антону. Прежде Марголин тщательно конспирировался и ездил к Валерии на такси. Но однажды он топорно и глупо «прокололся», потерял бдительность и близко подпустил Антона к своей тайной жизни. Из-за этого он неожиданно стал заложником ситуации, породившей в нём не исчезающий страх разоблачения, изгрызающую глухую досаду, а временами и приступы злобы, оттого, что теперь приходиться терпеть рядом с собой свидетеля своих грешков. Своё реноме серьёзного, правильного человека твёрдых нравственных правил, семьянина, он тщательно соблюдал, холил, оберегал, крепко заперев от чужих глаз не проветриваемое пространство своей второй, невидимой и низменной жизни.
— — —
В злополучный вечер своего «прокола» он основательно набрался на банкете, и у него возникло стихийное, навязчивое желание увидеть Валерию. Он с ней созвонился, она сказала, что будет рада его видеть. Вёз его в этот раз Антон, ему он брякнул, что едет в гости к друзьям. По дороге заезжали в универсам, где он солидно нагрузился пакетами с едой и напитками. У дома своей пассии, он отошёл от машины, позвонил ей с трубки, сообщив, что сейчас поднимется. Но, глянув на тяжёлые пакеты, и представив, что придётся тащить их на четвёртый этаж, поразмыслив, попросил Антона помочь донести их, решив, что когда тот донесёт их до площадки четвёртого этажа, он его отпустит, а уже после его ухода позвонит в дверь любовницы.
Ему думалось, что это весьма хитроумный ход, хотя в голове, однако, слабо мигал маячок, предупреждающий его о том, что он совершает оплошность. Он легкомысленно не послушался этого сигнала, а зря — в народе говорят, что у хитрого начала, может быть скандальный конец.
Когда Антон опустил пакеты на площадку четвёртого этажа, дверь квартиры неожиданно распахнулась и в дверном проёме появилась улыбающаяся миловидная блондинка в коротком халатике, воскликнувшая: «Сил уж не было ждать тебя, Димуля!» Заметив стоящего в стороне Антона, она оторопело осеклась, забегала глазами, а Антон, зыркнув на неё озорно блеснувшими глазами, сделал для себя мгновенный и единственно правильный вывод. Стушевавшийся Марголин, приказав ждать его в машине, вошёл в квартиру.
По дороге домой, уже протрезвевший, пытаясь как-то сгладить ситуацию, он совершил ещё одну непоправимую глупость. После долгого молчания, чувствуя, как горят уши, давя в себе гордыню, заговорил с Антоном, ощущая тошнотворную униженность. «Ты это... о сегодняшнем молчок, лады?» — проговорил он, придав тону сказанного беспечную непринуждённость. Не сводя глаз с дороги, Антон согласно кивнул головой: «Замётано». А дальше Марголин совсем «утопил лодку», брякнув зачем-то: «Иногда мужчинам нужна встряска. Ну, ты понимаешь?»
Язык мой — враг мой! Сказал и тут же, вспыхнув, пожалел о сказанном. Ответ Антона и тон, которым он был произнесён, больно его ужалили, ему показалось, что он при этом еле сдерживал наглую ухмылку. Ответ был прост и прям, и им Антон в этот миг как бы сравнял свой статус со статусом Марголина, по крайней мере, в вопросах интимного характера: «Да чего там. На то они и «мочалки». С кем не бывает. Не берите в голову, Дмитрий Яковлевич».
Марголину стало до слёз себя жалко. Вспыхнувшую злобу он подавил с трудом, тоскливо фиксируя: «Теперь с этим придётся жить». Противостояние между ним и Антоном наглядно обозначилось, он это остро прочувствовал. Хотя некоторое отчуждение брата к себе, он ощущал ещё задолго до того, как тот узнал о его связи с Валерией.
Скрытое противодействие с его стороны он почувствовал почти сразу, как тот стал его водителем. Недолго, может всего недели три, Антон вёл себя дружелюбно и вежливо, а после стал замыкаться. Марголин со своим жизненным опытом и острой интуицией не мог этого не заметить, но понять, что происходит не мог. Он не давил на Антона, не выказывал к нему барственности и высокомерия, работой его особо не перегружал, как это делали некоторые его знакомые друзья бизнесмены, гонявшие своих водителей на рынки, в магазины, на дачи, в школы за детьми. А если уж и случалась какая-то переработка, например, поздние посиделки в ресторанах, клубах, совещания, он щедро ему приплачивал, или вовсе отпускал, предпочитая вызывать в таких случаях такси, словом, относился к нему по-родственному. И, тем не менее, явные токи неприязни от Антона он периодически, как чувствительный приёмник улавливал: датчики интуиции у него были оголены, работали хорошо.
— Антон —
Антон отработал у него чуть более полугода. До него водителем был солидный мужчина с высшим образованием, исполнительный и вежливый, без вредных привычек. Когда он серьёзно заболел, Марголин сел за руль сам. Можно было, наверное, обойтись и без водителя, город он знал прекрасно, опыт вождения был у него немалый. Были времена, когда он часами находился за рулём, мотаясь по делам своего нарождающегося бизнеса, совмещая в одном лице должности директора, инженера, прораба, хозяйственника и экономиста, но теперь всё изменилось: бизнес разросся, у него были заместители, финансами занимались экономисты, объекты находились под бдительным оком инженеров и прорабов.
Он управлял всей этой громоздкой машиной, держа руку на пульсе, стоял за дирижёрским пультом огромного «оркестра», правил «партитуру», давал указания «солистам», а в такой ситуации наличие наёмного водителя было просто необходимо. Это позволяло, не тратя силы и нервы на вождение, говорить по телефону, сидя на заднем сиденье решать какие-то вопросы с нужными людьми, изучить документы, попить кофейку, глотнуть коньяка, поспать даже. Кроме всего были корпоративные вечера, походы в рестораны, клубы, бары, фуршеты, всё с выпивкой, естественно, дальние поездки в область и на объекты. Напряжение сил, стрессы, периодически давали о себе знать скачками давления, утомляемостью, уже и звоночки были неприятные в виде приступов стенокардии.
Свело его с Антоном скорбное событие: неожиданная смерть жены дяди. Это случилось, как раз тогда, когда он остался без водителя. Младший брат его отца, дядя Марголина, жил в Вырице в своём доме, совсем рядом с прекрасной рекой Оредеж. В этом доме он в детстве провёл четыре лета, окружённый любовью и заботой. Он это помнил и ценил. Братья дружили, встречались, отец часто ездил к брату в Вырицу, а брат появлялся в их ленинградской квартире не только на праздники. После смерти отца, Марголин поддерживал связь с дядей, созванивался, помогал, если требовалось, продолжал называть его дядей Сашей, как повелось с детства.
Дядя Саша женился поздно, с женой нажил сына. Желанного мальчика назвали Антоном. Он родился, когда Марголину шёл тридцать первый год, в это время он разводился со своей первой женой и жил тогда уже отдельно от родителей. Рождение двоюродного брата не стало для него громким событием и не произвело особого впечатления, он жил тогда насыщенной жизнью молодого мужчины, полного сил и энергии. Когда Антон стал первоклассником, он уже был женат на Елене, и у него родилась дочь. Обильного общения не случалось, видел он двоюродного брата не часто, несколько раз, когда тот приезжал в Питер с дядей на дни рождения отца, ещё по каким-то праздничным поводам, провожал в армию.
От отца он слышал, что его двоюродный братец учился плохо, рос хулиганистым и дерзким парнем, у него были проблемы с милицией, покойный отец Марголина несколько раз даже принимал участие в разрешении разных проблем, связанных с какими-то его выходками, одна из которых (угон машины), чуть не привела его в колонию. В школе он смог осилить только восьмилетку, увлекался мотоциклами, отлично разбирался в технике.
Призвался он в армию, когда на Кавказе полыхала кровавая буза и последние полгода его службы пришлись на боевые действия в Чечне. Вернулся он домой без единой царапины.
На похоронах жены дяди Саши Марголин был с Еленой и дочерью. Там он встретился с Антоном, которого не видел последние пару лет, от дяди он слышал, что тот обретается после армии в Питере. Он не почувствовал к нему ни отторжения, ни симпатии, ни интереса: парень как парень, крепкий физически, не очень общительный, молчаливый. Они почти не говорили, атмосфера похорон к этому не располагала. Но после поминок дядя Саша, уединился с ним, плакал, рассказывал, что его покойная жена, очень любила Антона, и когда он попал в Чечню, каждый день ходила в храм, сильно переживала, а сердце у неё было слабое. Он смущённо просил пристроить сына на работу, по возможности рядом с собой, так чтобы тот был под его приглядом, тогда бы, дескать, он мог бы узнавать о сыне, который месяцами ничего о себе не сообщает.
Автошколу Антон закончил ещё до армии. Отслужив, недолго пожил в Вырице, нигде не смог пристроиться и подался в Питер, где «таксовал» на отцовской «четвёрке». Он снимал комнату, к отцу в Вырицу не ездил, звонил редко. Дядя Саша скучал за ним и переживал, теперь, когда умерла жена, его ожидало горькое одиночество, сын должен был опять уехать в Питер, а семидесятилетний старик оставался один. Марголин предлагал ему переехать к ним, но он наотрез отказался.
Со слезами на глазах дядя просил его принять участие в судьбе сына, говорил о том, что когда он умрёт, у Антона единственным близким родственником останется только он, его двоюродный брат. Невнятно бормотал о том, что Антон парень сложный, а после армии стал психованным, но, мол, это можно понять: даром для психики молодого человека такие встряски, как война, не проходят, но он надеется, что со временем сын придёт в себя.
Место личного водителя в это время было вакантным, и когда Антон сел для пробы за руль «Мерседеса», Марголин был приятно удивлён: парень освоился с машиной буквально за пару часов, будто был знаком с этой техникой всегда. Водил он машину экстремально быстро, рискованно и нагловато, но молодой глаз, энергия и острое чутьё моментально оценивать ситуацию, ни разу его не подвели. Вначале Марголин дёргался от такого вождения, пытался остудить молодецкий норов Антона, но вскоре успокоился и даже стал думать, что может быть сейчас так и нужно водить машину, поскольку на дорогах процветает беспредел.
Но вскоре обрисовалась весьма неприятная проблема не связанная с вождением машины. Вообщем-то флегматичный парень, обычно даже несколько погружённый в себя, мог неожиданно стать неуправляемым и агрессивным. В ситуациях совсем не требующих агрессии и применения силы он неожиданно становился взрывным, а на окрики и увещевания в такие минуты реагировал заторможено. После таких выплесков становился угрюмым, рассеянным и грубым, подолгу молчал, погружаясь внутрь себя. В таких депрессивных состояниях он мог находиться довольно долго, а Марголин, хорошо чувствуя его «уход», терпеливо ожидал его «возвращения». Но случалось, что Антона иногда прорывало, и в такие минуты он становился необычайно говорливым. В такие моменты он был абсолютно прям и откровенен, удивляя Марголина своими нескладно выраженными прямыми мыслями и высказываниями.
На разговоры о Чечне вызвать его было нелегко, сам он о войне не заговаривал, но однажды всё же, в один из очередных «выплесков», произнёс на одном дыхании длинный и горячий монолог, видно было, что говорил о том, что наболело. Пафос спича был горячим и гневным. Не стесняясь в выражениях, говорил о власти, («вонючие козлы», было самым мягким эпитетом в нём), говорил о том, что отсиживая свои жирные зады в мягких креслах, набивая карманы долларами, лопая икру, попивая водку и развратничая, власть бросила в жестокую мясорубку, в пекло ада, как бесполезный и ненужный хлам молодых, не нюхавших пороха пацанов, наплевав на чуждый ему народ, на матерей и отцов этих пацанов.
С обидой и яростью говорил о том, что весь остальной народ, кого не коснулась эта война лично, продолжал жить, как жил. Уткнувшись в телевизоры дул пиво, смотрел сериалы, развлекуху, футбол. Люди ходили на работу, пьянствовали, развлекались, в то время как там, в холодных горах, на чужой земле ожидали смерти в зинданах, мёрзли, болели, вшивели, гибли совсем ещё дети. Говорил о том, что когда всё бесславно и позорно закончилось и оставшиеся в живых калеки и изломанные, обезверившиеся мужчины вернулись домой никому не нужные кроме родных и близких людей, власть сделала вид, будто ничего не было. Закончил он свой монолог удручённым тоном: «И что же это за война такая, когда одни воюют, а другие живут себе припеваючи, будто ничего не происходит?! Что-то я такого в фильмах про Отечественную войну не видел. Скорей бы Сталин, что ли новый народился…».
Марголин, конечно же, понимал, что психологическая травма тут налицо, он даже специально заглянул в литературу, где психиатрами описывались состояния и синдромы солдат прошедших ужасы войны. Он пытался вывести Антона на откровенные разговоры, ему хотелось услышать от него рассказ о каком-нибудь страшном эпизоде с той войны, в которой довелось поучаствовать его родственнику.
Ему думалось, что психологическая травма возникает не от войны вообще (не все же солдаты с войны отправляются в психиатрические больницы?), а случиться она может от какого-то конкретного страшного эпизода, память о котором может намертво вклиниться в мозг инородным телом, жить в человеке, включаясь периодически, чтобы возвращать его в трепет и ужас страшного воспоминания. В такие-то мгновенья, возможно, и происходит опасная деструкция сознания, уход из реальности, «потеря берегов», думал он. Периодические всплески агрессии Антона убеждали его в мысли, что нечто подобное, о чём он размышлял, наверное, было с ним в действительности.
Однажды, когда Антон был в благодушном настроении, он прямо спросил его о причинах вспышек его агрессии. Антон пожал плечами, раздумчиво ответил, что иногда ничего с собой не может сделать («псих» на меня вдруг находит»), и стал почему-то рассказывать о том, что человеческих потерь в его взводе всегда было меньше, чем в других подразделениях. И всё это благодаря их командиру старшему лейтенанту Лепёхину, которого солдаты ласково звали «литёха-лепёха». Командир этот любил и берёг солдат, мог отстаивать своё мнение перед вышестоящим начальством, стоял горой за права своих подчинённых, за спины не прятался, печенье, по слову Антона, тайком не жрал. Был, что называется, «отцом родным».
Прервав свой рассказ, он ненадолго замолчал с улыбкой на лице. Задумался о чём-то своём и неожиданно, рассмеявшись, проговорил: «У него присказка такая была: «Бей первым, Фредди». Постоянно нам талдычил: «Война — не танцы на паркете. Всегда бей первым, Фредди, — живей будешь». Так нам вдолбил этот наказ, что бывало только к солдату подойдёт, ещё и рта не раскрыл, а тот ему с усмешечкой, прикалывается: «Бей первым, Фредди», а литёха-лепёха и доволен, улыбается: «Молодец, правильно мыслишь, солдат». Хохмач, всех нас перекрестил в какого-то Фредди».
Помолчав, Антон с задумчивым выражением лица резюмировал: «Правильный мужик лейтенант Лепёхин. Таких мало. Сидорчук замешкался как-то, а тут граната прилетела, так литёха на Кольку упал — пять осколков прихватил. Выжил. Ослеп только».
У слушавшего его с интересом Марголина, мурашки побежали по спине, в голове непроизвольно отложилось: «граната прилетела», «пять осколков», «ослеп». «Вот они виды войны, — подумал он тогда, — настоящие виды смерти и жизни. И эти ужасы не раз и не два довелось пацану видеть, пришлось ходить со смертью в обнимку. А мы тут и, правда, за денежные знаки бились не на жизнь, а насмерть. И как же крепко этот мужественный ослепший «за други своя» «литёха-лепёха» вдолбил нужную матрицу неопытным пацанам. Так крепко, что у Антона она до сих пор срабатывает! Помню, был такой фильм датский: «Бей первым, Фредди». Советские граждане на него по два-три раза ходили поржать. Мы с Сашкой Суховым и Людочкой Аваковой смотрели его в «Ленинграде», там же мы два раза смотрели «О, счастливчик», с бесподобным певцом и органистом Аланом Прайсом и молоденьким Макдауэлом».
Он впервые слышал, что Антон говорит о ком-то с любовью. На вопросы о пленных, зинданах, отрезанных головах он говорил неохотно, но сказал как-то, что такие головы видел. Говорил о том, что страх плена был куда страшнее страха смерти, что все знали и слышали об отрезанных головах, зверствах и муках, которые выпадали на долю попавших в плен, рассказал и о том, как ему приходилось упаковывать в фольгу кровавое человеческое месиво.
Марголин совсем уверился в своих подозрениях относительно здоровья брата, согласившись с мыслью, что испытание, выпавшее на долю юного и неокрепшего человека, вполне могло нанести удар его психике. Сколько лет прошло с того времени, как сам он отслужил в армии, а нет-нет, да снился ему иногда «страшный» сон, что его опять в неё забирают, сообщая, что он не дослужил. А ведь тогда было совсем другое время, под пулями не пришлось лежать в окопе, а служба после института была довольно комфортной. Да и короткое время, проведённое им в заключение, оставило в его памяти тяжёлый болезненный и неизгладимый след. Он стал подумывать о том, чтобы состыковаться с хорошим психотерапевтом и упросить Антона начать ходить к нему, но посоветовавшись с женой, отбросил эту задумку. Мудрая Елена сказала, что Антон с его характером, непременно обидится и может такую заботу о нём воспринять болезненно пусть мол, будет, как будет. Молодой — Бог всё управит.
Удивляло Марголина и отношение Антона к женщинам. Он совершенно не угодничал перед ними, не кокетничал, не делал «влюблённых глаз», не сюсюкал, говорил с ними цинично, развязно и грубовато. В разговоре с ним он обычно называл женщин презрительно «тёлками», «мочалками», «биксами». Острый глаз Марголина не мог не отметить нынешнее «демократическое» опрощение нравов, развязность, корявость языка молодёжи, чрезмерное употребление мата, как нечто обычное. Замечал он и то, что нынешняя поросль девушек с какой-то странной жадной радостью принимает внимание мужчин, легко и радостно вступает с ними в разговоры, будто им только этого мужского внимания не хватает. Удивительно изменилась у большинства нынешних девушек даже интонация речи. Они странно глиссандируя, повышали голос на концах фраз — это были совсем не русские акценты, так говорят русские, имеющие опыт разговорной речи на английском языке.
Он сопоставлял времена, вспоминал, что во времена его молодости не так-то просто было «подъехать» к незнакомой девушке, к большинству, во всяком случае, наглость особо не приветствовалась. В лучшем случае нахал мог нарваться на строгий окорот или услышать что-нибудь нелицеприятное о донжуанах, ищущих знакомств на улице, да и «по фейсам», как тогда говорили, можно было схлопотать. Конечно, немало было и легкомысленных девиц, ищущих утех и развлечений, которые были лёгкой добычей в компаниях с музыкой и выпивкой, но всё же рамки дозволенности были жёстче.
— — —
Марголин вставил кассету в магнитофон, откинулся на кресло и закрыл глаза. Джанис Джоплин, с какими-то немыслимыми обертонами в голосе колдовала над «Summertime» Гершвина.
Антон хмыкнул.
— Отстойный музыч. Баба или мороженого объелась или «дури» перекурила.
Марголин не открывая глаз, всё ещё злясь на Антона, ответил грубо:
— Насчёт «дури» ты близок к истине, доводилось этой, уже покойной бабе, кое-что и покруче употреблять, отчего и погибла. Но шлюхам, педикам, и всяким псевдоблатным шансонье, которых ты слушаешь по радио, до этой певицы далеко, как до Эвереста. И вообще, у тебя какие-то кумиры есть? Ты от кого-нибудь «тащишься»?
— Я с музыкой с детства не дружу. Отец водил меня в музшколу, месяца на три его (Антон хохотнул), хватило. А радио... раз оно есть, чего не послушать? — пожал он плечами.
— Яды тоже существуют, ты же их не пьёшь, — процедил Марголин. — И всё же, от кого «торчишь», Антон Александрович? Питерского бога Гребенщикова, небось, уважаешь?
— Не-е, я такую муру не слушаю. Мурлычет чего-то себе под нос, котяра бородатый, хрень какую-то балабонит. Голоса нет никакого, чё-то сам для себя бормочет. Лучше Цоя Шевчука, Высоцкого или Талькова послушать.
Марголин внутренне усмехнулся музыкальным привязанностям Антона. Он с друзьями слушал Гребенщикова, ставшего знаковой фигурой в молодёжной среде ещё во времена его молодости, без отторжения и раздражения, многие песни ему нравились. Цоя же он и его окружение отторгали с момента восхождения его популярности, посчитав его песни простецкими, «пацанячьими», лишёнными изящности и шарма. Но сейчас он вдруг вспомнил, что его жене Цой всегда нравился, как-то она даже сказала, что в его простецких и незамысловатых на первый взгляд песнях живёт поэзия юношеского протеста, что он хорошо смог выразить настроение очередного потерянного поколения. Она даже находила в его стихах философский и духовный смысл. А в словах песни «Война» — «…между Землёй и Небом - Война! И где бы ты не был, что б ты не делал — между Землёй и Небом — Война!», она увидела религиозный и библейский смысл.
Вспоминала искушения Христа в пустыне и даже легенду о «Великом Инквизиторе» Достоевского, ту её часть, где Иван говорит о том, что учение Христа требует оставить «хлеб земной» ради «хлеба небесного» и сделать этот выбор в согласии со своей совестью, что для людей этот выбор невыносимая ноша и это и есть духовная война между Небом и Землёю, между Богом и Дьяволом. Во время той беседы с женой он рассмеялся, сказав, что вряд ли Цой читал «Братьев Карамазовых», а если даже и читал, то вряд ли углублялся в такие литературоведческие и метафизические тонкости. Елена ответила: «Высоколобым снобизмом попахивает, Димочка. Может и не читал, может и не углублялся, но ангел с небес опустился и поцеловал его в темечко».
Но она всегда хмурилась, поднимала недоумённо брови, слушая песни Гребенщикова, а однажды в машине, не выдержав, воскликнула раздражённо: «Пошлое карамельное декадентство чистой воды, чаще грязной, причём ужасно безграмотно сляпанное. Про рифму я промолчу, что называется «ботинки-полуботинки, и надо же, какую контрактуру себе придумал: «БГ! Хорошо, что ещё титло не пририсовал между буквами — это уже верх гордыни! У меня такое чувство, что он дурачит людей, этот ваш питерский гений.
— Цоя, значит, слушаешь и Талькова? На вкус и цвет приятелей нет. Ну, хорошо, а ещё кто у тебя в фаворе? Какие-нибудь, может быть, политики, писатели, спортсмены, артисты входят в круг твоих интересов? — спросил он.
— Все политики козлы, а наши — козлей всех. Их всех вашингтонский обком и «иерусалимские казаки» «строят». Нормальные писатели все давно умерли, пострелялись, перевешались, спились или сколололись. Новые хрень всякую пишут, а артисты... вы фильм «Брат» смотрели?
— Нет, но слышал некоторые отзывы и, знаешь, немало отрицательных.
— Да ладно вам — отрицательных! Не впилились в тему. Это кино стоит посмотреть. Там пацан классный Данила … правильный пацан, на таких Россия держится...
— Какой патриотический пафос! — усмехнулся Марголин.
Он открыл глаза.
— Будет время, посмотрю этот шедевр. Кстати, Антон, ты сегодня каким-то чудесным парфюмом благоухаешь. Что за праздник?
Антон объехал плотный сгусток машин, заехав при этом на встречную полосу, и остановился у светофора на красный свет впереди потока машин за стоп-линией.
— Это одеколон. Девчонка одна к Новому Году подарила. «Доллар» называется. Запах прикольный, только выветривается быстро.
— Поздравляю. Запах... м-мм, в натуре прикольный, жаль, что выветривается быстро, — саркастически хмыкнул Марголин. — У тебя, значит, появилась дама сердца? Как у неё с дифференциалом и развалом схождения колёс, всё в порядке? Она учится, работает?
Антон, по всему, не заметил сарказма, ответил спокойно:
— С этим всё в порядке. Продавщицей припахивает в магазине, косметика, всякие женские штучки-дрючки.
— У вас уже было? — Марголин закурил, отвернулся к боковому окну.
— Бухнули, потанцевали, поржали и ко мне пошли, — будничным тоном произнёс Антон.
— А родители у девчонки этой есть? — Марголин нажал на слово «девчонка».
— Как водится. Не олигархи и не депутаты: маманя — парикмахер, батяня — водила. Маринка говорит, что достали они её уже по самое не могу. Семейный спорт — бухают, дерутся.
— Жить будете вместе или так? — усмехнулся Марголин.
Антон молчал долго. Марголин докурил сигарету, ожидая ответа, опустил спинку кресла, вытянулся расслабленно.
— Посмотрим, — Антон говорил раздумчиво, — что-то я не готов ещё на такие подвиги. Хотя Маринка нормальная девчонка (девчонка, Маринка, ни «тёлка», ни «мочалка», и ни «бикса» в этот раз»), — отметил про себя Марголин невольно»), тёлки-то сейчас какие-то жадные пошли, как та старуха в сказке, ну, у которой одно корыто было, а дед ей рыбку золотую словил. Все с ходу царицами хотят стать. У наших пацанов в роте у всех девчонки были перед армией. Две-три дождались, остальные скурвились, в разгон пошли. Кто с «чернотой» спутался, кому по клубам понравилось шастать, кто снаркоманился…
«Кстати насчёт жадности нынешних баб-с я с ним, пожалуй, соглашусь, — есть такая тенденция, времён зарождения российской рыночной экономики конца двадцатого века. Но ведь и соблазнов стало больше, время «Запорожцев», «копеек» и «восьмёрок» ушло. Вчерашний «богач» в вишнёвой «девятке» и джинсах Wrangler нынче практически лузер. Кругом иномарки, джинсы любые запросто можно купить, сигаретами фирменными завалены витрины, пива завались, виски, клубы, секс-шопы уже. Хотя, «жадные», пожалуй, не совсем верная характеристика — ухватистей скорей стали, хищнее. С крепким хватательным рефлексом, как рекомендует нынешняя реклама: «Бери от жизни всё». Может отсюда проистекает отношение Антона к женщинам, часто попадал на таких, а сам жаден и скуп? В самом деле, плачу я ему хорошо, но он ничего себе не покупает из одежды, ходит в одном и том же, курит какую-то дешёвку «Родопи», «Приму». Копит, что ли? На что интересно?», — подумал Марголин, вслух же сказал:
— Что ж, это дело житейское. Такое всегда было. Меньше или больше стало неверных девиц, статистика нам не сообщает, но процент «скурвившихся», следуя твоей терминологии, всегда был, есть и будет, и он колеблется в разные стороны, в зависимости от нравственного состояния страны, политики властей и, м-мм, степени подпития, разумеется. Процент может подрастать в смутные времена истории, когда в стране всё идёт вкось и вкривь и падают «заборы». Сейчас, похоже, как раз такие времена. Но пива, колбасы и чипсов завались, нефть качаем, газ продаём, «бензоколонка Россия» работает, секс у нас, наконец, появился. Народ расслабился, не бузит, власть может спать спокойно под нежный шелест зелёной валюты, ей сейчас не до процентов, не до нравственности. Но, знаешь, и во времена моей юности, слова популярной советской песни: «солдат вернётся, ты только жди», для многих девушек были совершенно пустым звуком. Меня моя девушка, к слову сказать, когда меня забрили, забыла через пару месяцев. Друг мне написал, что пустилась во все тяжкие, а мы с ней так нежно ворковали, так миловались, о женитьбе даже говорили. Но делать выводы обо всех женщинах только на основе своего личного опыта и обид неверно и некорректно.
— И, что, вам не обидно было? — быстро глянул Антон на Марголина.
— Обидно. Недолго, правда. Вокруг столько было красивых девушек. Молодость! В ней всё так скоротечно, разочарования и огорчения быстро проходят, а счастливых мгновений в ней всегда больше, чем разочарований. Всё горькое и обидное забывается легче, чем у людей поживших.
— Это у кого как. А вы, в каких войсках служили?
— В стройбате.
— А-а-а, — разочарованно протянул Антон и замолчал.
Выражение его лица стало обиженно-печальным. Он смотрел на дорогу с наморщенным лбом, с какой-то напряжённой думой. У него была свежая стрижка, по лбу шла чёткая, будто выведенная под линейку детская чёлка. Марголин невольно улыбнулся: вспомнил свою фотографию в восьмилетнем возрасте, где у него была точно такая же чёлка.
«Что-то детское в нём, — думал он, закрывая глаза. — И какой-то он совершенно не модный, не продвинутый. Совершенно не интересуется молодёжными веяниями, тусовочными фишками, сленгом городским, книг не читает, с музыкой на «вы». Мы, таких как он, в компанию в юности не брали, «колхозанами» звали. У них свои компашки были и, между прочим, нашей тусовке приходилось жёстко конфликтовать с ними и не всегда на словах. И кумиры у него: какой-то киношный Данила — правильный пацан. Былинный эпос: Данила — Илья Муромец конца второго тысячелетия».
Из динамиков лились чудные звуки органа Хаммонд, звучала знаменитая тема «Whiter Shade Of Pale» в исполнении группы Procol Harum. Марголин чуть прибавил громкость.
—Не проскочи мимо цветочного магазина, — сказал он негромко.
—Да вот он справа, — Антон плавно притормозил и остановился.
Марголин посмотрел в окно, выходить не хотелось. Рядом с цветочным магазином на автобусной остановке зябли люди с мрачными лицами, сыпал волглый снег, пожилой мужчина поскользнулся, упал, никак не мог подняться, ему помогли подняться.
Глядя в окно на эту тоскливо-неприглядную картину, он неожиданно подумал, что его роман с Валерией сильно затянулся, что всё теперь идёт накатом, инерционно, встречи стали редкими, костерок страсти тлеет, а не горит.
Антон выжидающе смотрел на него и он, будто очнувшись, мотнул головой и достал бумажник, но не успел ничего сказать. Опередив его, Антон спросил скучным голосом:
— Пять жёлтых роз и посвежей?
Марголин злобно глянул на него. Антон заёрзал в кресле, скорбно поджал губы, но в глазах его тлел смешок.
— Что? Что я опять не так сказал? — проговорил он быстро и обижено, но Марголину показалось, что Антон внутри себя смеётся над ним.
— Копишь призовые баллы? Ну, ну, — Марголин сокрушённо и устало покачал головой. — Именно жёлтых и посвежей. И шевелись, пожалуйста.
Антон, молча, вышел из машины, распрямил плечи, повертев шеей, ёрнически процедил, копируя Марголина: «Контрпродуктивно! Я плачу тебе жалование и премии. То, что ты мой родственник, не является преференцией для тебя. Котяра ты, дядя Дима. Барин, блин! Такие вот коты, как ты, братик дорогой, и привели страну к бардаку».
Смачно сплюнув, он двинулся к запотевшим дверям цветочного магазина, добавив зло: «Деловой, блин, буржуин! Старпёр — бабий страдалец». Марголин вставил в магнитофон кассету с записью диска битлов «Клуб одиноких сердец сержанта Пепера», закрыл глаза, расслабленно откинулся на сиденье, настраиваясь отвлечься, насладиться музыкой юности, но в голове творилась какая-то чехарда, мысли крутились, скакали, сталкивались, высекая пульсирующую боль. Покалывало сердце, охватила тревога.
— — —
Уходящий год был для него необыкновенно напряжённым и успешным. Совсем недавно он совершенно фантастическим образом выиграл конкурс на строительство лакомого куска автодороги. Это сулило отличный и долговременный финансовый успех, а его личный кусок «пирога» обещал быть весьма и весьма увесистым. Этого успеха могло бы и не быть, если бы не неожиданная встреча с одноклассником, довольно известным теперь человеком, с которым он не виделся со времени школьного выпускного вечера.
Ничем выдающимся в школе себя он не проявил, закончив её серым «середнячком», но к разрушительному финалу перестройки выскочил на орбиту, выбившись в успешного и удачливого предпринимателя. «Успехи» у него были громкие, скандальные и с криминальным душком. Они тогда нещадно полоскались в газетах и по телевидению. Но как говорится, «время лечит»: через некоторое время Кислинский Лёва, теперь Лев Борисович, стал владельцем газеты, которая когда-то гневно живоописывала его «подвиги» на путях рейдерского захвата чужой собственности и хитроумные мошеннические схемы ловкого комбинатора. Сейчас он жил на две столицы, был владельцем успешного московского коммерческого банка, в Питере был «завязан» в строительном, нефтяном деле и торговле. Пути, ведущие к таким денежным оазисам, Марголину были ведомы: пронырливость, деньги, связи, и не только в высоких политических и экономических сферах, но и в криминальном мирке. Ему и самому приходилось «вариться» в подобном вязком киселе, — такими были реалии времени.
Лёва внешне сильно изменился. Из когда-то стройного, патлатого, с роскошной курчавой шевелюрой парня он превратился в суетливого, лысого и говорливого, как-то странно усохшего господина, с животиком «арбузиком» и бегающими острыми глазками-бритвами. «Вихрь удовольствий» и круглосуточная калькуляция развеяли чудесные Лёвины кудри», — думал Марголин, пожимая его маленькую и потеющую ручку.
После общих слов и вопросов о здоровье, семье, с улыбкой вспомнили школьные годы, учителей, одноклассников, немного коснулись дня сегодняшнего. Марголин коротко рассказал, что собирается участвовать в тендере, но уверенности в выигрыше у него нет, так как состав участников очень серьёзный, участвует, по всему, и криминалитет, ушлые подставные деятели — всё довольно мутно. Расстались, обменявшись телефонами, а через неделю Кислинский неожиданно позвонил и предложил встретиться. Сидели в ресторане, но не благодушествовали и не расслаблялись. Состоялся серьёзный разговор.
Лев Борисович привык извлекать пользу из любого дела, за которое брался. У него была железная хватка искушённого в боях за денежные знаки дельца, а в планах Марголина он узрел свою выгоду, и не только материальную, как оказалось позже. Резины тянуть он не стал и предложил ему свою помощь, разумеется, не за «так», а за долю в его деле, причём сослагательное наклонение им игнорировалось — слово «если» не проговаривалось. Лев Борисович безапелляционно заявил, что тендер они, как он выразился, «заберут». Этим «они», он как бы властно закреплял будущий успех совместного предприятия.
Такого оборота дела Марголин никак не ожидал, но выиграть хотелось очень, и он согласился. По своим каналам он успел узнать, что Кислинский в негласной, иерархической лестнице элиты города находиться на верхних её ступенях, а значит, вполне может оказать реальное практическое содействие. Он согласился, но солоноватое послевкусие, ощущение того, что он продал первородство за чечевичную похлёбку осталось. Впрочем, можно было и не расстраиваться: так все дела тогда и делались.
Пожимая руку Лёве на выходе из ресторана, он неожиданно вспомнил, как в десятом классе купил у патлатого тогда одноклассника, пластинку битлов «Rubber soul» за дикую по тем временам цену в 130 рублей, при этом Лёва не уступил не рубля, стоял на этой цене насмерть, как он его не уламывал. Пришло воспоминание и о том, что через Лёву можно было достать настоящие джинсы «Wrangler», фирменные сигареты, опять же за немалые деньги.
Лёгкость, с которой Кислинскому удалось решить участь тендера в их пользу, поразила Марголина, совершенно ясно стало, что поработала крепкая, хорошо слаженная команда, хорошо ладящая с властью. Понятно было и другое: ситуация для него в корне менялась — серьёзные решения ему теперь придётся решать с Кислинским, а отношения будут жёсткими и рациональными, сам он будет теперь перед ним оголён, Кислинский из тени сможет незримо контролировать бизнес.
Это коробило, тщеславие страдало, но пути назад уже не было: за красивые глаза такие призы не выдают. Марголин это понимал изначально и страдал. У него было тягостное чувство, будто он впустил в свой дом прохожего, которого совсем не знал и тот теперь стал членом его семьи.
Было ещё нечто тревожащее. Интуиция ему подсказывала, что Лёва многого не договаривал, часто говорит какими-то недомолвками. Несколько раз за совсем короткий срок их общения Марголину довелось слышать от него странные фразы. Быстро потирая, свои маленькие, всегда холодные и влажные ручки, он, нервно почёсывая ногтем лобную залысину, воодушевлённо, с горящими глазами, произносил: «Мы такие дела скоро закрутим, Дима! Такие дела — никому не снилось. Время работает на нас. Держись, брат, за нас, всё только начинается». Это «держись, брат, за нас» резало слух, наводило на мысли о какой-то корпорации могущественных людей, у которых «длинные руки». Интуиция редко подводила Марголина, он ожидал необычной развязки.
И она наступила, когда могущественный покровитель пригласил его на день рождения известного предпринимателя-миллионщика. Вечеринка проходила в особняке воротилы под Выборгом. Марголин встретил здесь множество людей, которых до этого видел только по телевизору. Дам на вечеринке не было, обслуживали вечер мужчины официанты. Хорошо «нюхавший» воздух Марголин быстро разобрался, что это сходка людей, собравшихся для решения каких-то своих насущных задач, а день рождения лишь повод, чтобы собраться вместе. Гости были примерно одного возраста с ним, говорили на «ты», пили мало. Верченый Лёва был здесь своим в доску. Дорогие костюмы и галстуки некоторых гостей, по всему, их стесняли, выдавая привычку к просторным костюмам спортивным, «автографы» на руках подтверждали это умозаключение Марголина. Хорошо высвечивалось почтительное отношение общества к улыбчивому гостю солидных габаритов, явно перешагнувшего порог пенсионного возраста.
В середине вечера Лёва с заговорщицким видом, взяв Марголина под руку, поднялся с ним на второй этаж. Там в уютном кабинете их ожидал этот старик, представившийся Григорием Абрамовичем. Кислинский в разговоре, усмехаясь, звал его панибратски «дядей Гришей». После короткой беседы на отвлечённые темы, Григорий Абрамович, строго и испытующе глядя на Марголина, сказал: «Собственно, молодой человек, не будем толочь воду в ступе. Наш уважаемый товарищ Лев Борисович рекомендовал вас, как умного, деятельного и полезного, преданного делу товарища, характеризуя вас с положительной стороны. М-да, а мы мнение наших товарищей ценим».
В сказанном «доном Винченцо», — как Марголин сразу про себя прозвал «дядю Гришу», — он услышал постную лексику речей ответственных советских партийных работников. Какому делу он был «предан», Марголин не понял, но обратил внимание на это — «мы» Григория Абрамовича. В голове мелькнуло: «Где-то я уже этого «дона» видел и слышал».
Бросив недоуменный взгляд на Кислинского, рассмеявшись, он спросил: «Опять в партию?» — «Не в ту, слава Богу», тьфу, тьфу, не в ту, дружище, — снисходительно улыбнулся Григорий Абрамович.
Пожевав губами, он посмотрел долгим испытующим взглядом на Лёву, будто ожидая от него какого-то знака, и Марголину, внимательно наблюдавшему за их лицами, неожиданно показалось, что хозяин здесь не этот представительный старик, а вертлявый Лёва Кислинский.
Начало разговора удивило и насторожило его. Изображая доброжелательную улыбку, «дядя Гриша» продолжал: «У вас хорошая биография, Дмитрий Яковлевич. Коренной ленинградец, высшее образование, родители участники войны, дед и бабушка по отцу блокадники, трудовая деятельность вызывает уважение, вы продолжаете дело своего отца, с которым я имел удовольствие быть лично знакомым, пользуетесь авторитетом в своём большом коллективе, на хорошем счету у руководства города, успешно работаете…»
Марголин рассмеялся: «Ну, вы меня перехваливаете. У меня, между прочим, ещё судимость была и реальный срок». На что Лёва, с плутовским выражением лица, вставил: «Так это, Дима, в натуре, даже положительный фактор твоей биографии. Хороший человек, трудяга, пострадал от козней подлых советских партократов-коррупционеров. Народ, Дима, народ у нас страдальцев жалеет и любит. Самый лёгкий и отзывчивый народ, не побоюсь этого слова, кхе-кхе, во всей вселенной».
На самом деле у Марголина случился обычный для времени распада страны денежный конфликт с бандитами. «Пацаны» вымогали невозможно высокую дань с его предприятия, возраставшую ежемесячно в геометрической пропорции и, по всему, возжелали прибрать его дело к своим рукам. В результате конфликта, не без помощи родной милиции, подкармливающейся из рук криминала, у него вдруг «обнаружились» крупные нарушения в финансовой части, и он угодил за решётку. И, видимо, хорошо отделался, потому что многие смельчаки того времени на тернистом пути рыночных отношений были убраны с дороги безо всякого сожаления другими энтузиастами накопления первоначального капитала, сообразно пресловутому принципу — «Боливар не выдержит двоих».
К середине разговора ему стало ясно, что его вербуют. Как-то плавно разговор перетёк в деловую плоскость, в которой были вскользь, намёками, прорисованы некие грядущие изменения в стране, связанные с ротацией в высших эшелонах власти, что обязывает умных людей встретить во всеоружии эти изменения, и уже сейчас приложить усилия для формирования надёжной команды, которая сможет встроиться в систему. Марголин ожидал чего угодно, только не этого: ему предлагали идти в политику, гарантируя, что в этом ему будет оказана всесторонняя и мощная поддержка!
Лёва, вступивший в разговор, с циничной серьёзностью «успокоил» его, как-то ловко ввернув: «За наш бизнес можешь не волноваться. Он будет прикрыт надёжно». Это «наш бизнес», неприятно отметилось. Марголин сразу почувствовал себя пиратом, которому ловко всучили чёрную метку, после вручения оной, как известно, следуют определённые действия со стороны пиратского сообщества. Мгновенно в голове прокрутилось: «А ведь отказаться-то и не получится! Помогли в бизнесе — плати дань!»
Было чёткое осознание того, что если он откажется, то и в бизнесе могут случиться всякие непредвиденные вещи, ведь люди, которые собрались его выдвигать, как представителя своего лобби во властных структурах, обдумали все свои ходы, а он много не знает. Оттого, что придётся стать зицпредседателем некоего тайного финансово-политического союза, пусть даже и с прекрасными денежными перспективами, корёжило. Худо-бедно сейчас он был на своём месте, оставался непосредственным единственным руководителем, знал своё дело, умел его делать, любил его.
Благожелательно улыбаясь, Кислинский, сказал, что он может подумать над их предложением, но Марголин согласился, трезво рассудив, что сейчас время именно такого бизнеса и такой политики — других методов в стране ещё не придумали, да и выхода уже не было, — думать нужно было раньше.
Его согласием Григорий Абрамович остался крайне доволен. Удовлетворённо потирая руки, он констатировал: «Я не сомневался в том, что вы умный человек» «В переводе на ваш язык, «умный» означает «на всё готовый», — сказал про себя Марголин.
Во время прощания в голове яркой вспышкой полыхнуло озарение: школа, весна, цветы, торжественный приём в комсомол, полненький горкомовский инструктор с румяными провисающими щёчками хомяка и оттопыренными ушами Григорий Абрамович Фурманов вручает школярам комсомольские билеты, а лучший друг и одноклассник Сашка Сухов, прыскает в кулак, и шепчет ему на ухо: «Димон, видал, как товарищ разъелся на комсомольских харчах?»
Лёва, на прощанье фамильярно стукнул его по плечу, довольным тоном произнеся: «Хорошая реакция, старик. Ценное качество». Приступ ненависти и брезгливости накрыл Марголина. Сдерживаясь, криво усмехнувшись, он сказал: «Мне сделали предложение, от которого было невозможно отказаться». Кислинский посмотрел на него долгим и пытливым взглядом, помялся, и неожиданно, наклонясь к его уху, негромко проговорил: «Тряхнуть стариной не желаешь? Нимфеток сейчас подвезут».
Марголин отпрянул назад, на мгновенье онемев. «Дома ждут», — быстро проговорил он и торопливо пошёл к выходу. У двери он, чувствуя, что Кислинский смотрит ему в спину, обернулся: Лёва стоял, скрестив руки на груди, странная ядовитая усмешка вызмеилась на его тонких, бескровных губах. Марголин, растерянно улыбаясь, взялся за ручку двери. Идя к машине, он прошептал: «Нимфетки! Беспроигрышный способ повязать меня окончательно. Ты вляпался, Дима».
Вскоре ему пришлось забыть об отдыхе и выходных днях, жизнь проходила теперь в постоянных контактах с множеством людей. Его приглашали в телевизионные передачи, брали интервью, он участвовал в разных конференциях, диспутах, ток шоу, разрываясь между работой и новой для себя деятельностью. Он переживал, осознавая, что новый путь, предложенный ему — это лживый и не совсем безопасный путь, что жизнь его резко изменится, личного времени, которого и сейчас у него было не так уж много, поубавится, придётся много врать, врать прилюдно, фарисействовать, выполнять чьи-то приказания, быть всё время на виду.
— — —
После школы он пошёл по стопам отца. Окончил институт, работал инженером в его подразделении, перевыполнял план, внедрял в производство свои идеи и рационализаторские предложения и, наверное, непременно дошёл бы, как и отец, до начальственных высот и депутатских мандатов, но грянула перестройка. Прожектёр по характеру, в хорошем смысле этого слова, и ухватистый хозяин, он ринулся в создание своего малого предприятия. Ему не нужно было угадывать направление, в котором крутятся большие деньги: это подсказывала поговорка, бытующая в родном городе: «В Ленинграде дорог нет, но есть места, где можно проехать». Количество машин в городе быстро возрастало, а дороги продолжали соответствовать гоголевскому определению одной из российских бед.
Страна, деморализованная болтовнёй Горбачёва, устало перестраивалась, ожидая прихода «социализма с человеческим лицом» и обещанных квартир к 2000 году. Некоторая часть населения сумела перестроиться: открывались кооперативы и малые предприятия, хозрасчётные, частные «лавочки». Марголин смог организовать работу. За довольно короткий срок в его ведении стало несколько подразделений с хорошей техникой и грамотным персоналом и с офисом в центре города. Он мог заниматься уже большими и сложными объёмами работ, а ведь начинали они с благоустройства придворовых территорий, заключая договора с муниципальными образованиями. Правда была и чёрная полоса, арест и тюрьма. Это произошло в момент, когда в стране кипели не шуточные политические страсти. Будущий Нобелевский лауреат Горбачёв, первый и последний президент СССР, «лучший немец России», метался из крайности в крайность, его власть логически подходила к концу, хотя расставаться с ней, он не желал, звериными когтями вцепившись в своё кресло, что, однако ему не помогло.
Марголин попал за решётку, живя в стране под названием СССР, а на свободе оказался уже в стране, вернувшей себе исконное своё имя Россия. Пока он сидел в тюрьме, его друг и компаньон Костя Демьяненко, с которым он поднимал своё детище, смог удержать их дело от развала. Немного сузив рамки предприятия, он ухитрился выжить. Выйдя на свободу, Марголин с утроенной силой, занялся расширением дела и всё получилось.
— — —
В салоне запахло специфичным запахом обработанных химикалиями голландских цветов и дешёвым табаком — вернулся Антон с цветами.
Марголин открыл глаза, приоткрыв окно, закурил, обратив внимание, что в пачке оставалось всего несколько сигарет, а ведь это была уже вторая пачка за сегодняшний день.
— Крышу посрывало у людей. Прибодалась тётка в магазине, стропила, блин, мисс блокада. Купи мне, малыш, белую хризантему, хочу умереть с любимым цветком. Я тебя на том свете добрым словом вспомню. Не старуха ещё, лет под пятьдесят «синюхе», — бурчал Антон, укладывая цветы на заднее сиденье.
— Купил?
— Перебьётся. Много таких. Послал куда подальше дуру.
Марголин желчно проговорил:
—Мог бы сделать женщине приятное. Жаба задушила?
Антон промолчал.
С наслаждением и жадностью затягиваясь сигаретой, Марголин думал сейчас о странной чёрствости и неприязни брата к несчастным или убогим людям. Они не вызывали у него жалости и размышлений о горестной их доле. Таких людей, он почему-то воспринимал, как какое-то уродство, портящее пейзаж, а к бомжам и вовсе испытывал маниакальную злобную нетерпимость. Подумалось ему и о том, что случись у него, в его молодости, похожая встреча с женщиной, подобной той, что встретилась сейчас Антону в цветочном магазине, он совершенно по-другому воспринял бы происходящее. Непременно купил бы несчастной женщине цветок, который ей так хотелось получить, а уж желания насмехаться и грубить, он точно бы у него не возникло.
Джон Леннон молодым, чистым и каким-то детским голосом пел «Lucy in the sky with diamond». Марголин закрыл глаза, внутренне улыбаясь. Он слушал песню, которую Джон наполнил фантастическими образами, обилием красок и клиповых образов: здесь были и девушка с калейдоскопическими глазами и мармеладные небеса, и целлофановые цветы и такси из газет.
«Крутая и сюррная песня для того времени. Помню, какие разговоры велись в те времена о ней; говорили, что в названии песни скрыта аббревиатура ЛСД, на Западе вокруг песни даже был скандал. Сам диск произвёл настоящий фурор, да и сейчас музыка эта, пожалуй, не устарела, звучит вполне свежо, мы тогда все балдели от этого диска, слушали его запоем, — думал он, слушая песню. — Как бесстрашно Джон сочинял свои тексты и как классно у него это выходило. 1966 год… сколько Джону тогда было? Он родился 9 октября 1940 года, я — на шесть лет позже. Значит, в 1966 году, когда он написал эту песню, ему было 26 лет. А в восьмидесятом, когда придурок Чепмен разрядил в него пистолет, Джону исполнилось всего сорок. Однако какую он интересную жизнь прожил, сколько успел за это время сделать и сколько бы ещё мог. А я в двадцать лет учился строить дороги, строил их в тридцать и в сорок, продолжаю строить их на шестом десятке жизни. И пронеслись годы в этой рутине, а жизнь… жизнь теряет, теряет яркость красок, входит в плавное течение, позади пороги, всё ближе устье реки...
Тут его мысли неожиданно просыпались камнепадом, остановить который он был не в силах. «А ты, старик, — сыпались мысли-камни, — что ты такого, в самом деле, сделал замечательного? Нет, дороги — дело нужное и полезное, даже в какой-то мере творческое, не для тех, конечно, кто бульдозерами гравий разгребает или дышит в августовскую жару горячим асфальтом, а для разработчиков, проектировщиков. Только твой творческий заряд, по-всему, иссяк. Было, было, горел ты работой, придумывал с Костей интересные решения, любил своё дело. Но давно это было, теперь всё буднично, скучно, предсказуемо, практически ты управленец, увешанный веригами обязательств. Твои достижения заключаются в том, что объёмы работ увеличиваются и увеличиваются, совсем неплохо влияя на твоё финансовое благополучие. Надо сказать, Дима, ты успешно плывёшь в мутном потоке рыночной реки, умело обходя рифы. Приятных материальных приобретений на этом пути много, а потери? Ну, когда ты последний раз хохотал от всего сердца? Когда порывисто, крепко, с горящими глазами обнимал друга? Костя? У Кости, как и у тебя — сплошные «приобретения», от которых потухли и его смешливые очи. Когда в последний раз ты брал в руки книгу, чтобы как когда-то впасть в прекрасный ступор, «съесть» её жадно не отрываясь, а после долго ходить и с кайфом «переваривать» прочитанное? Откладываешь книгу на четвёртой-пятой странице, глаза слипаются, потом, потом, потом, завтра дочитаю. Завтра... бабулечка моя покойная, когда я в детстве пытался профилонить и оставить какие-то дела на «завтра», часто мне говорила, что завтра может не наступить. Это так, бабулечка, так. В этом чемпионате под названием «жизнь» дата финала не обозначена, а победителей не бывает, но, разве возможно такое осознать в детстве? И лодка твоя, Дима, плывёт, плывёт к причалу, куда плывут все лодки человечества. А там… там, говорят, строго посчитают «приобретения» ... все «приобретения». Боже мой, да прожита жизнь, прожита! Прожита, прожита, Дима! Не уговаривай себя, что есть ещё порох в пороховницах — пятьдесят четыре это, чёрт побери, фатально печальная цифра, потому что в ней аж три прожитых восемнадцатилетия человека, а печаль в том, что на четвёртом восемнадцатилетии такой цикл отсчёта может оборваться в любой миг, сказал недавно твой ровесник Костя, мастак абстрактно философствовать во хмелю. А может нужно вовремя свернуть в какой-нибудь тихий узенький, неприметный проливчик, к небольшому и тихому зелёному островку, где будет так тихо, что будет слышно, как растёт твоя борода? Уйти с пути приятных «приобретений»? Можно. Но с потерями, скорей всего серьёзными. Теперь такого шага не поймут. Обструкция, это в мягком варианте. Это не приветствуется, а в моём случае особенно не будет приветствоваться — ты же теперь, так сказать, «выдвиженец» партии «неумеренно-уверенных», тебя обозначили и с этим придётся считаться. Вперёд к победе капитализма, ни шагу назад — прорабы обязаны быть в первых рядах батальонов. Бери высоту за высотой, закрепляй успех за успехом, не останавливайся на достигнутом, падай, но вставай. Передыху нет, останавливаться нельзя, в затылок дышат, споткнёшься — затопчут. И ты в этой гонке давно и она дала уже о себе знать. Были уже стуки в «моторе», давление порой так шибает, что голову не поднять. Но пока всё ничего, тьфу, тьфу. А как, не дай Бог, разобьёт тебя завтра? Ведь «завтра может не наступить», бабушка это на практике проходила, в блокаду — эмпирика железная. Похоронят, Дима, соответственно статусу в дубовом полированном гробу, не гвоздями крышку заколотят, — застёжками металлическими застегнут, как чемодан, и бросят туда, куда всех бросают. Жил в комфорте, в отдельно построенном земном раю — двигай и в загробный мир с комфортом. Ха-ха, вообще, пора уже вернуть традицию древних класть в домовину оружие, в сегодняшних условиях это калькулятор, мобильный телефон и чековая книжка, хотя у некоторых — это по-прежнему пистолет и нож. И хорошо, если сразу «лыжи» отбросишь, а не будешь лежать овощем на радость своим близким. А если и переживёшь удачно «четвёртое восемнадцатилетие», будешь всё это время, как муха барахтаться в лживом подсиропленном вареве, куда тебя затащили Кислинский с дядями Гришами, (не лавируй, они ли затащили?), где ты должен будешь с умными глазами впаривать электорату, — слово-то какое неживое, едкое, как электролит! — «разумные» слова и раздавать приятные обещания, которые никогда не будут выполнены: ты же прекрасно знаешь, что что-то изменить — труд Сизифов. Рулят люди, не о счастье народном думающие, а о благополучие своём и своих кланов. Но ты будешь жить без материальных проблем, есть, пить на белых скатертях, ездить на курорты, покупать жене дорогие цацки, но долго ли ты ещё будешь на мужской стезе? Ты же, если трезво посмотреть, Марголин, истаскался. Истаскался, истаскался, друг Дмитрий... Стаж-то большой, — с юности шалить изволили-с, сударь. И был ты брат, всегда сладострастником, по слову писателя моралиста, классика, копателя душевных помоек, любимого писателя твоей жены. И хотя с виду, говорят, ты ещё ничего, да изнутри ты уже подгнил, осел, треснул и наклонился. И что за слово такое скользкое и многозначное — «ничего»? «Ничего» — средненькое, терпимое, и в то же время — это пустота, отсутствие предмета. Чёрт! «Ты ещё ничего» ... правдивей было бы сказать — «уже ничто».
С этого места его мысли совершенно скомкались. Из моря теперешних тяжёлых и сумбурных размышлений, они стремительно перетекали в узкое русло с бурлящей тёмной водой, несущейся по мшистым порогам, и вскипающим воронкам водоворотов, поток этот нёс в себе липкий страх и распад. Он судорожно ослабил узел галстука, ему стало трудно дышать.
«Господи, да ты же всё о себе, о себе любимом переживаешь! Великий и ужасный, бесстрашный ловкач, хитрец и трус. Знаешь, знаешь, что всё тайное однажды может стать явным, представлял же себе это уже много раз, что однажды твоё дерьмо может хлынуть на твоих самых дорогих людей и это будет вселенская катастрофа. Почему не останавливаешься? Хочется беды? Чёрт, столько было уже всего, а твоё «ничего» до сих пор не открылось? Если формула «всё тайное становится явным» верна, а она, конечно же, верна, то это означает, что час расплаты фатально приблизился. Большая часть жизни прожита, подходит срок проявки твоего «ничего», он обязан прийти, наконец. Известно, расплата имеет свойство приходить непременно в такой момент, когда человек этого не ожидает — такова неминуемая метафизика жизни. Это будет космический крах, когда Елене откроется твоё «бесстрашие». Но она всё такая же! Любящая, нежная, заботливая, такая же тонкая душевно. Как, как, она с её интуицией, с её чувствительностью на малые токи до сих пор ничего не узнала? Неужели я впрямь такой замечательный артист? Или её сердце, её наполненная чистотой душевная матрица, абсолютно не может в себя допустить всякую грязь, мусор и мерзость? Просто ей, наверное, и в голову не может прийти мысль об измене, о подлости человека, которого она любит. Ну, а если? Если откроется? Ведь должно открыться? Космический крах двух невинных жизней! Твой-то крах — это обычный крах подлеца, будешь жить, рук на себя не наложишь, может «погорюешь» месячишко в обнимку с бутылкой над своей разнесчастной судьбой. Ни на мгновенье Лена не останется с тобой, заберёт дочь и исчезнет из твоей жизни навсегда...
Его зазнобило и будто тяжёлой плитой придавило к креслу, но мысли режущие, бросающие в дрожь, продолжали свой бешеный бег: «Ты этого ждёшь? Ты хочешь взрыва, который разнесёт в клочья жизнь самых близких тебе людей? Не только Елену и Настёну, осколки полетят в родных Елены, и в Антона (чёрт бы его побрал!), в дядю… он такого о тебе высокого мнения, гордится твоими достижениями, приёмная сестра моей матери жива ещё, они все Елену обожают. Да, кто её не обожает?!»
Он торопливо и нервно закурил. В висках болезненно пульсировала кровь, рука с сигаретой подрагивала. Он бросил короткий взгляд на Антона, он хмуро смотрел на дорогу.
«И вот этот ещё... «танкист». Нет, он не проговорится, зачем ему это? Хотя, что в его голове дурьей может произойти, когда его клинит? Нужно от него избавиться, мы с ним никогда уже не сойдёмся. Мне нужно было сразу закончить с ним поездки к Валерии, чтобы не будить лихо, притушить костерок его ядовитых мыслишек, как-то вывернутся в тот раз, когда он увидел Валерию, не нести ахинею. Не понимаю, почему я продолжаю его таскать с собой, зачем я это делаю? Это странно, мазохизм какой-то. Таскаться с сумками на четвёртый этаж тяжело? Это деградацией попахивает, Дмитрий, наплевательством, беспомощностью, ленью и расслабленностью. Вот сидит рядом мой биограф поневоле, о чём он сейчас думает, выкатив свои лупатые глаза? Чёрт, видеть его не могу, пора убрать его из моей жизни! Вычеркнуть! А Елена моя к нему благоволит, разговаривает с ним всегда ласково, жалеет его и это хорошо видно. И он, я заметил, совсем другим человеком становится в её присутствии. Глаза оживают, смотрит на неё, гм-м, любовно. Нет, никак мужчина, а как сын, мне так видится. Но, он может всё разрушить, может! Я напрягаюсь, когда Елена начинает с ним говорить», — пронеслась в голове быстрая мысль, повергшая его в трепет.
На мгновение его мысли сбились в этом месте размышлений, обиженный голос внутри него задал ему неожиданный и коробящий самолюбие вопрос: «Елена плюс Антон — притяжение, ты с Антоном — отторжение. Хорошее тянется к подобному?»
Такое положение вещей ему было обидно, принимать это не хотелось. Из него выходило, что его личные отношения с Антоном можно сформулировать как: «хорошее» отталкивается от «плохого» и это «плохое» олицетворяет он. «В Елене говорит комплекс женщины-матери», — жёстко обрубил он этот ход мыслей.
«Как же я мог так глупо проколоться? — опять посыпались, больно ударяя камни-мысли, от которых он не мог отвернуться, спрятаться, прикрыться. — О Валерии никто не должен был знать! К ней можно было и дальше на такси ездить, а Антона с первого дня нужно было держать на коротком поводке — хуже бы от этого стало! Нет, нужно от него избавляться. Зачем мне рядом с собой соглядатай, который с ухмылкой суёт свой нос в моё бельё? Не хватало мне изо дня в день жить рядом со своим судьёй, пора с этим кончать. Лучше поздно, чем никогда. А поводов для расставания Антон уже дал предостаточно».
«Ха! А бельишко-то твоё с грязнотцой. Ты, брат, как партизан, везде себе укрытия готовишь, соломку подстилаешь, хвост подчищаешь, везде у тебя схроны, всех объегорить хочешь, чистым в глазах других остаться хочешь, но, в конце концов, так может выйти, что ты сам себя, брат, славненько объегоришь, когда наружу вылезут твои замечательные достижения, а такое всегда возможно. Сам же говоришь, что тайное рано или поздно становится явным, по счетам когда-нибудь непременно придётся платить. А Антон… не смеши себя. Ну, избавишься ты от него, легче тебе от этого не станет? Всегда будешь помнить о нём, о свидетеле твоих, хе-хе, расслабух и Антон ничего никогда не забудет. Ты замаран и высвечен. Никуда это уже не денется и не исчезнет, всегда с тобой будет и с ним. Говорят, пёс возвращается к своей блевотине, а ты всегда возвращаешься, манит тебя грязь, завораживает», — вклинился в его размышления противный голосок.
И он был настолько реален, будто пришёл с заднего сиденья. Марголин, вздрогнув, резко открыл глаза и, крутанув головой, боязливо посмотрел на заднее сиденье, Антон бросил на него удивлённый взгляд. Судорожно вздохнув, Марголин опять закрыл глаза. Тяжёлой лавиной, придавливая его своей тяжестью, продолжал течь поток тяжёлых, разрушающих его волю и сознание мыслей:
«Казачка моя кареглазая… Леночка, Ленуся, скотина Марголин, скотина блудливая, взял тебя девушкой невинной, обворожил, очаровал. Не прогадал, как всегда, нашёл и застолбил верную и надёжную жену! Любишь ты, Дима, всё чистенькое да надёжное. А сам, как был кобелём, так кобелём и остался… мало тебе бабских ласк, всё ищешь новенького, прилипаешь к чужому. Что ж новенького-то может быть в этом деле?! Как-то Лена, богомолка твоя, знаток всяких побасёнок из жизни праведников, рассказывала тебе о некой древней княгине Февронье, которая как-то плыла в лодке с мужчинами и поймала похотливый взгляд тогдашнего ловеласа. Отбрила она его, охладила и вразумила простыми словами: мол, попробуй-ка ты, ясный сокол, водицы с правого, а после и с левого борта — она и там и там одна, так и женское естество, сам знаешь, что оно всегда одно. Ну, что тут скажешь? Это так, так, Марголин. Чёрт! И что ж мне так не везло: ещё ни одна баба мне так не сказала, как древняя эта свет Февроньюшка, не пристыдила, не образумила, пощёчину не влепила? Не нашлось среди них ни одной разумной и жёсткой, а я б такую, честное слово, зауважал бы, послушал. Но нет, все они на понятные им мои взгляды, призывно оживали. Может тоже искали необыкновенную живую воду за бортом? Рано начал, Дима, остановиться не можешь, всё черпаешь воду с разных бортов, не напьёшься никак водицы сладкой, отравленной. Смотри, захлебнёшься. И тебе же, по большому счёту, придурок, лучше, чем с любимой женой в постели ни с кем не было! Все, все, все твои подружки податливые, льстивые дешёвки, быстро соглашающиеся на все прихоти мужчины ради денег, подарков, каких-то своих меркантильных целей. И ты, зная это, не отступал от своих помыслов, естество женское тебя влекло, водицы живой искал, сладострастник! Фу, похотливый сладострастник, ищешь себе оправданий! Только что придумал, что женщины виноваты, в твоей животной неуёмности. Откроется, всё твоё дерьмо откроется, обязано открыться, обязано, Дима — есть такой закон. Закон возвращающегося бумеранга.
«Здорово сказанул! Любимая жена? Врёшь! Не любишь ты не жену, не дочь! — опять вклинился в этом месте ненавистный, упрямый голосок. — Нет такой любви, чтобы обманывать любящих тебя. Полвека прожил, пора бы было уже честно составить мнение о себе. Не упирайся — не любишь, не любишь. Ты ни малейшего понятия не имеешь, что такое любовь, не было её у тебя никогда. Не каждому дано это чудо. Кто знаком с любовью, тот счастлив и радостен. Разве ты можешь сказать себе, что ты счастлив? Что радостен? Вот обладать — это твоё. Тут ты специалист, но обладать — не значит любить». — «Нет, нет, нет — «крикнул» Марголин иступлённо этому голосу, — люблю, люблю, ты врёшь. Я — свинья, но нет для меня никого дороже этой женщины и дочери, люблю их...» — «Свинская любовь? В некоторых книгах описана такая, г-мм, любовь, — не дал ему договорить голосок. — Ты же совсем недавно перечитывал «Братьев Карамазовых». Есть там персонаж, твой ровесник, бодренький старикашка Карамазов, мерзкий сладострастник. Ну, я думаю, ты его кое в чём уже опередил, хе-хе. Замени желанную Грушеньку этого старика на твою содержанку Валерию и выйдет из тебя современный «сладострастник» только с телефоном, автомобилем и джакузи в квартире со всеми удобствами. Но ты хуже его. Он, ни себя, ни окружение своё не обманывал, жил свиньёй не скрывая своих пакостей, в «скверне своей хотел до конца прожить». А ты... да, что я тебе разъясняю? Вот, скажи, ты и Валерию любишь и жену? Кого больше? Смешной вопрос, правда? Молчишь? Сказать себе, что Валерию любишь, не можешь, ей же говоришь, что любишь, делишь постель с ней и женой, и Елене говоришь о любви. Обманываешь обеих. Сладострастник ты, сладострастник — факт! А Антон свидетель твоей скверны, оттого ты так страдаешь. В этой книге и про «это» есть. Вспомни, старец Зосима там рассказывает о человеке, который ему поведал когда-то в молодости о том, что совершил подлое убийство любимой, доставшейся другому мужчине. Признание это, однако, не принесло ему душевного облегчения. Оно так стало его гнести, так изъедать, так невыносимо ему было от того, что есть теперь человек, который знает про его страшное преступление и грех, что он решил убить этого благородного во всех отношениях свидетеля своего преступления, которому сам и поведал о нём. Он, правда, вовремя остановился. Сдаётся мне, что и ты на пути к страшным мыслям. Ненависть и страх могут тебя довести до того, что ты и убить парня решишься, чтобы твои потные делишки не раскрылись. Так что ты и сладострастник, и трус и лжец в одном флаконе, — поставил точку голос и Марголин, давно уже не делавший этого, стал машинально грызть ногти.
Книгу он читал три раза. В юности проглотил, как интереснейший детектив с любовной интригой, в тюрьме прочитал помедленней, вдумываясь в повествование, и получил совершенно другое впечатление от прочитанного, поразившись глубокому «бурению» грязевых пластов человеческой души, увидел много такого, на что не обращал внимания, читая книгу в юности. Третий раз он читал книгу недавно, вернее не читал уже всю, а перечитывал, осмысляя те куски, которые он подчеркнул карандашом во время второго прочтения в тюрьме. И в этот раз он, краснея, стал находить в себе не только черты мерзкого старика-сладострастника Фёдора Карамазова, но и Мити и Ивана, и даже Смердякова, не без помощи, надо сказать, сегодняшнего «голоска» в голове. И сейчас он с болезненной судорогой на лице вспомнил вот это Карамазовское: «в скверне моей до конца хочу прожить», с неизъяснимым раздражением думая: «На века оставил нам гений горчицы с перцем на десерт. Разглядел под микроскопом «клопа сладострастия».
Его передёрнуло, как от холода: очередной раз к нему пришёл «день совести», — так он называл своё внутреннее состояние, когда его начинали истязать неприятные, тяжёлые и навязчивые мысли. В последнее время случаи такого состояния участились. В самый неожиданный и неподходящий момент в его голове яркой вспышкой мог вспыхнуть кадр из его второй, тайной жизни, парализуя волю, вводя в ступор. Воспоминание становилось стойким, оно возвращалось к нему, оживляя в памяти всё новые и новые кадры из прошлого, порой из очень далёкого, давно забытого, непременно мерзкого и неприглядного. Заканчивалось это обычно внутренней деструкцией, тягостным, тоскливым состоянием уныния, из которого он выходил нескоро.
У него была звериная интуиция. Он частенько предвидел события и теперь, когда так часто к нему стало приходить это состояние, он внутренне ощущал, что что-то стало разлаживаться в его жизни, несмотря на её внешне спокойное и благоприятное течение. Все чаще приходили мысли о беде, о надвигающейся близкой катастрофе, о смерти; его посещали тёмные предчувствия, от которых он не мог избавиться. Они приходили и уходили, оставляя в душе тёмные сгустки, которые накапливались, не исчезали, а возвращаясь, приносили всё новые и новые вопросы, а среди них совсем не было простых. Ответов на эти вопросы он не находил, а если и находил то, они его не удовлетворяли и мучили.
—Универсам скоро. Хавчик брать будете? — вернул его к действительности тусклый голос Антона, и Марголин, придавленный грузом своих тяжёлых дум, в этот раз, не почувствовал к нему раздражения и неприязни. И в голове возникла мысль, которая прежде никогда его не посещала: «А не слишком ли ты много на себя берёшь, в самом деле, записывая этого парня в невежи, позволяешь себе господски презирать его, ставишь себя на вершину судилища, где ты и обвинитель, и судья, и палач? Ведь на самом деле, твоё отторжение к нему лишь от того, что он свидетель! Свидетель твоих грешков, а это тебе, признайся, невыносимо сознавать, это никогда не подвигнет тебя уважать его или полюбить — привык ты прятаться от света. А он, совсем не глупый парень, просто он другой, из иной общности людей, тебе не совсем понятной, чужой тебе. Ты слишком в своей жизни заскочил вперёд, откуда тебе не очень хорошо видна жизнь оставшихся позади тебя. Но это новое поколение тобой не понятое, чужое для тебя, оно должно испытывать те же терзания, которые испытывают молодые люди во все времена (вспомни себя!), а им тяжело, ох, как тяжело в этом новом дивном мире. Как это психологи выражаются нынче… ах, да красивые термины — когнитивный диссонанс! Это такая штука, когда в голове конфликтуют разные представления, которые создают психологический дискомфорт. В самом деле, кругом буйно цветёт махровая ложь, а действительность чаще противоположна этим «цветочкам». А люди не глупы и Антон не слеп, он видит и слышит враньё. Твоё в том числе — пламенного борца за прекрасное будущее, за своё будущее, вообщем-то, за скобки вынесенное. И тут ещё твоя связь с Валерией, возможно, усилила этот пресловутый диссонанс, ему теперь приходится смотреть на обманутую Елену и тебя извивающегося, как уж на сковороде. Чёрт побери, в конце концов, он сам в состоянии составить мнение о тебе, имеет право уважать или не уважать тебя. А мнение его, скажем, может быть таким: погибающий, отживший свой век, прогнувшийся под этот мир человек, один из тех, кто нажился, удачно влился в течение времени и это на фоне действительно нищенской жизни основной массы людей. К тому же мы родственники — причём он родственник бедный и это не метафора, — он бедный, что называется, в натуре. Разрыв представлений может быть болезненным. И скорей всего, не твоё презрение к нему естественно. Оно злобно и фальшиво, а он вполне может испытывать к тебе самое настоящее презрение. И напрасно ты на него гневаешься. По определению, как ни крути, он чище тебя, не успел ещё вываляться в грязи, как ты за свои годы, да и досталось ему уже от действительности российской: не первый это диссонанс в его молодой жизни. Хватило бы и того, что его отправили на убой, ничтоже сумняшися».
«Приказать сейчас Антону развернуться и ехать домой? Чёрт с ней, с белотелой Валерией и её неистовыми ласками? — с тоской подумал он. — Ты же хочешь развязать этот узел. Может это в самый раз — обрубить связь резко, прямо сейчас, наконец?»
Он прислушался к подозрительной тишине в голове, подождал ответа, и обмякнув в кресле, вяло проговорил про себя: «Разберёшься с этим после Нового Года».
—В магазин-то заезжать? — переспросил Антон.
— Непременно, батенька, непременно, — ответил он, почему-то нервно и натянуто улыбаясь. — Питание, голубчик, весьма архиважная составляющая жизнедеятельности человека.
Он очень хорошо скопировал грассирующую манеру речи киношного Ленина. Антон никогда прежде не слышавший от него таких выходок, удивлённо на него посмотрел, думая: «Артист! Маразм, как говорится, крепчал. Видать, оживает бычок-старичок от предчувствия встречи со своей белобрысой коровой».
Он остановил машину у универсама с ярко расцвеченными неоном витринами. Выходить из машины Марголину не хотелось, разболелась голова. Он достал бумажник, отсчитал несколько купюр, протянул Антону.
— Сходи-ка один. Поскольку ты великолепно научился угадывать мысли и желания босса, а память у тебя отменная, вот и сделай милость, купи обычный джентльменский набор. Банки стеклянные с огурцами, грибами и перцем не бери в этот раз. Рыбу и колбасу возмёшь только в нарезке, пару блоков сигарет «Мальборо» купи обязательно, у меня сигареты заканчиваются, и жвачку «Орбит» не забудь, — сказал Марголин.
Антон с угрюмой миной на лице вышел из машины. Он шёл к универсаму, опять передразнивая Марголина, размахивая руками и, пришёптывая: «Рыбу и колбасу бери в нарезке... шоколад «Вдохновение», оливки только без косточек, водочку «Смирновскую», а шампусик сухенький... пару бутылочек, фисташки ещё и, блин, торт йогуртовый. А заворота кишок не будет, на ночь столько жрать, господа? Задница не слипнется?»
Марголин устало наблюдал, как Антон, нахохлившись, быстро идёт к дверям универсама, над дверью которого периодически вспыхивал неоновый Дед Мороз с мешком за плечом с мигающей надписью «Миллениум». В дверях Антон не уступил проход выходящему с сумками пожилому мужчине.
«Что за фрукт! Он меня в гроб вгонит», — выдохнул он тяжело, опустил спинку сиденья ещё ниже, устроился поудобней и прибавил громкость магнитофона. Из колонок серебристо разлилось арпеджио арфы: зазвучала «She is leaving home». Пол и Джон пели про девчонку, которая ушла из дома к парню из автопарка. И Марголин вдруг невольно улыбнулся подступившему воспоминанию: он вспомнил, как они с одноклассником и соседом Сашкой Суховым в их просторной коммуналке, по коридорам которой они малыми детьми ездили на трёхколёсных велосипедах, слушали «Сержанта Пепера», несчитанное количество раз перематывая плёнку.
«Второй раз Сашу сегодня вспоминаю. Где он, дружок мой Сашок? Как клёво он переводил тексты из «Сержанта»! Мы тогда так «торчали» и от этих текстов, а ещё больше от музыки. Он где-то раздобыл нотный сборник Битлз с аккордами для гитары и текстами и очень прилично подобрал на гитаре несколько песен из разных альбомов группы, особенно у него хорошо получалась «If I Needed Someone» Джорджа Харрисона, я всё пытался подпевать ему, хотя голоса у меня не было вовсе. Сашок, Сашок, дочери его Алёнке сейчас уже, пожалуй, третий десяток пошёл, — думал Марголин. — Последний раз очень коротко в 1994 году мы виделись. К тому времени мы уже редко встречались, и созванивались нечасто. Потом он перестал отвечать на звонки и сам мне не звонил больше. Я ездил к нему, оказалось, квартиру он продал, куда съехал, узнать мне не удалось. А времена тогда, когда он пропал, ох, нелёгкие наступили. Господи, жив ли он вообще? А Людочка Авакова, красавица наша из параллельного «Б» класса, его жена, в которую полшколы было влюблено, включая тебя, уже бабушка, наверное. Что ж ты, Дима, оставил поиски друга, так быстро забыл про его существование? Очерствел за суетным бегом в никуда? Надо бы найти Алекса».
Сухов Александр
Сашка Сухов ростом был пониже Марголина, но кряжистей и шире в плечах. Несмотря на свой невысокий рост, он прекрасно играл в баскетбол и в волейбол, а к десятому классу вытянулся и почти догнал друга. К окончанию школы Марголин выглядел старше своих лет, у него отросли маленькие усики, он модно одевался, был болтлив, остроумен и имел успех у девушек, а молчун Сухов при общении с девочками обычно краснел и тушевался.
По советским меркам семью Марголиных можно было считать вполне обеспеченной. Отец ездил на «Волге», цветной телевизор появился, когда ещё был дефицитным товаром, позже его поменяли на японский, сыну отец привёз из командировки в Венгрию хороший магнитофон, да и больших комнат было две. Отцу давали отдельную квартиру, но он отказался, не захотел переезжать из центра в спальные районы, семья и так жила вполне комфортно. Когда у Марголина появились первые джинсы, что тогда было символом модности и благополучия, Сухов ходил в сшитых матерью-портнихой брюках из зеленоватого полушерстяного материала. Цвет своих брюк Сухов саркастически называл милитаристическим, магнитофон у него был классический советский, стосорокарублёвый латвийский «Аидас», купленный в кредит. Отца у Саши не было, семья жила бедновато, мать работала швеёй в Доме быта.
К шестнадцати годам у Марголина уже был опыт, интимной жизни. «Дебют» состоялся с подвыпившей тридцатилетней соседкой, затащившей видного парня в свою постель. Некоторое время он конспиративно практиковался с ней в любовных утехах, пока об этом не доложили отцу: в коммуналках долго такое не скроешь. Отец устроил сыну замечательную выволочку и долго после этого не разговаривал с ним. А с похотливой соседкой отец проговорил не больше минуты. Неизвестно, что он ей сказал, но после этого она, как ошпаренная, оббегала Марголина стороной.
Девицам нравились напористость и взрослость Марголина. Он был красив, нахально остроумен, мог много выпить, почти не пьянея, водились у него и деньги — родители баловали единственного сына. О своих амурных похождениях он, начал, было, рассказывать Сухову. Саша краснел, пыхтел во время этих рассказов друга, отводил глаза в сторону, угрюмо молчал, пока однажды не сказал ему твёрдо, глянув в глаза: «Дим, ты мне больше про это не рассказывай, пожалуйста. Мы с тобой, конечно, друзья, но эти твои бравые россказни о твоих неимоверных победах на сексуальной тропе, по-моему, дурно попахивают. О таком, во-первых, молчат, во-вторых, Димочка, дальше в лес, больше дров. Дон Жуаны, как известно, заканчивают плохо. Не подумай, что я занимаюсь морализаторством, просто мне это слушать неприятно. Я читал про революционную теорию «стакана воды» «валькирии революции» Коллонтай — она отвратительна. И, пожалуйста, не надо передо мной исповедоваться, я не священник».
Марголин тогда расхохотался, попробовал растормошить друга, как-то сгладить возникшее напряжение, но Саша замкнулся и, что совсем его разозлило, ушёл не попрощавшись. Он психанул, думая: «Ну и чёрт с тобой, святоша, как-нибудь проживу без твоих нравоучений, сиди и читай свои умные, стерильные книжки. У нас темпераменты разные, посмотрим, заторможённая, инфантильная деточка, когда у тебя гормоны закипят, как у меня, что ты будешь делать. У самого, наверное, давно поллюции начались — строит тут из себя святошу».
Но на следующий день он первым подошёл к другу и обнял его. Он благоразумно перестал заводить с другом разговоры на фривольные темы. Дружба их цементировалась любовью к новой сразу их заворожившей музыке. Они слушали битлов и группы, как грибы из корзины, посыпавшиеся с их приходом.
Красавица Авакова долгое время дружила с ними обоими, не отдавая предпочтения ни Марголину, ни Сухову, пока на одном из школьных вечеров с танцами друзья не рассорились в очередной раз, после чего она сделала, наконец, свой выбор.
В тот вечер, — это был новогодние танцульки старшеклассников, — Марголин «перебрал» с ребятами из школьного оркестра. Он пригласил на медленный танец Авакову. Во время танца совсем не по-дружески он прижал её к себе, зашептал ей на ухо всяческие глупости. Она пыталась вырваться из его рук, но он не отпускал её, хохоча, и, крепче прижимая к себе. Сухов, стоящий у стены и наблюдающий за ними, резко оторвался от стены, подлетел к Марголину и с силой, сжав его руку, дёрнул на себя, жёстко проговорив: «Не будь скотом, Дима. Выйди и проветрись на морозе, дубина».
Марголин «полез в бутылку». Их разняли. Не разговаривали друзья долго: ровно три дня. О, чистосердечная и лёгкая на откровения и прощения юность! Марголин позвонил другу в четыре утра и сказал: «Саня, я полная свинья! Можешь меня четвертовать, колесовать, линчевать, подвесить за ноги, одеть в «испанские сапоги», соглашусь даже на кастрацию! Какие ещё есть наказания?! Согласен на любые, Сашок! Только прости меня ради здравия великолепной ливерпульской четвёрки и появления их новых альбомов и желания слушать нашу любимую группу вместе с тобой».
После этого он включил магнитофон и приставил к нему телефонную трубку. Кассету он поставил с любимым альбомом Сухова на тот момент, диском 1965 года «Rubber Soul». Дружба была восстановлена.
К тому времени их коммуналку принудительно расселили (дом был в аварийном состоянии), в высотки на правом берегу Невы, жили они теперь в разных домах.
После школы жизнь развела друзей. Когда Марголин жил счастливой студенческой жизнью, Сухов служил в армии, после работал на Северной Верфи, учась на вечернем отделении. Он женился на Людмиле Аваковой, Марголин был на их скромной свадьбе. Друзья виделись редко, иногда созванивались, встречались, когда у Сухова родилась дочь. Закружила друзей взрослая жизнь, развела по разным дорогам.
— — —
Звонок сотового телефона заставил Марголина, вздрогнув, открыть глаза. Голос жены был чист и певуч:
— Одиссей, где ты плаваешь?
— Пенелопа, дорогая, буду дома не раньше одиннадцати. Дела заедают. Как дома? Как горло Настёны? — он придал голосу ласковые оттенки.
Голос жены стал обиженным.
—Я, вообще-то не за моряка замуж выходила.
— Ну, не дуйся, киска, — Марголин говорил быстро и скомкано, — я не знал, что мы будем жить при потогонной системе капитализма. Думал, что буду приходить домой после насыщенного трудового дня и смотреть с женой и дочерью фигурное катание, конкурс песни в Сопоте или хоккей, гулять с семьёй по набережным и паркам Ленинграда.
— С Настей всё в порядке. Порхает, как стрекоза, а я вот заскучала, дорогой мой капиталист. В самом деле, Дим, ты хочешь сгореть на работе? У тебя же есть заместитель и не один, насколько я знаю. И менеджеры эти чёртовы, для чего они у тебя зады просиживают, прости меня Господи.
Марголин глухо рассмеялся.
— «Белые воротнички» у нас только нарождаются. У нас не Штаты и не Япония, на работе никто сгорать не желает, кружки качества пока не в почёте, так что приходиться мне вертеться, их кормильцу и начальнику, в ручном режиме работать.
— Значит, не можешь правильно организовать работу. Да, ладно, замнём это для ясности. Слушай, Дим, я вот, что надумала, а давай-ка в январе, к Рождеству, махнём к моим в станицу? Я что-то не очень в этот раз жажду потеть в Египте. Да и за стариками соскучилась, разговеемся, поедим домашней свининки, молочка попьём парного, у Дона погуляем, раков с рыбкой поедим…
— Первача дяди Михаила попьём, да?
— И первача попьём, а почему бы и нет? Его первачок на ореховой скорлупе, получше будет магазинной левятины.
— Лен, обязательно съездим. Разрядка, ох, как нужна, усталость накопилась, а зима наша такая долгая.
— Дим, ты, что отмазываешься? Так отвечаешь, будто я о чём-то далёком говорю, о какой-то поездке в перспективе. До Рождества меньше двух недель, а ты: «обязательно съездим». Дежурно как-то выходит. Мне кажется, что ты говоришь со мной, а сам о чём-то другом думаешь.
— Лена, Лена, прости, пожалуйста. Голова забита всяким мусором, прости дорогая, непременно поедем, мне самому эти «египты-мъегипты» не очень как-то. И что за Рождество без снега, да? — извиняющимся тоном, ласково проговорил Марголин.
— Вот это другое дело — ответ мужа, но не вьюноши. Нет, правда, приезжай скорее, на душе что-то так тревожно.
— Как только с делами покончу — сразу домой. Обещаю, дорогая.
От сказанного им таким проникновенным тоном этой насквозь фальшиво-фарисейской фразы «с делами покончу», его передёрнуло. Он покраснел. В голове эхом звучало: «С делами покончу, с делами покончу, с делами покончу...».
«С грязненькими делами, Дмитрий, грязненькими», — сказал голос.
— Целую и жду, — сказала Елена и отключилась.
Марголин выключил телефон, но он тут же заверещал, вибрируя корпусом.
— Милый, — раздался в трубке вкрадчивый низкий голос Валерии. Голос этот сейчас показался ему типичным фальшиво-томным голосом нынешних молодых длинноногих секретарш, специально надрессированных на околпачивание и завлекание клиентов.
— Милый, — повторила Валерия, — я тебя заждалась. Где ты, сейчас?
— Совсем рядом, — он неожиданно подумал о том, что имя Валерия почти не трансформируется в уменшительно-ласкательные слова, как например, Леночка, Ленуся или Натуля, Светик, Светуся. Валерочка и Валерик звучат смешно. Лера — возвращает в детство издевательским Лера-холера, как дразнили девчонок с этим именем
— Родной, — капризно продолжила Валерия, — всё уже на столе, я тебе сюрприз приготовила.
—Это опять какой-нибудь кулинарный изыск из кухни народностей острова Борнео? — спросил Марголин фальшиво-игривым тоном, а в голове мелькнуло: «Надо же! Я для неё родной».
— Почти угадал, не только кулинарный, но и кулинарно-эротический, — голос Валерии вибрировал, модулируя в сторону низких тонов.
— Вот как...
— Именно. Из грузинской кухни, тебе же нравится кавказская кухня. В моём блюде орех подружился с пряным букетом из базилика, кинзы и перца. Грузины любят орехи, они у них и в аджике, и в сациви, и в сладостях национальных…
— Неспроста, наверное, любят. Орехи, говорят, увеличивают мужскую силу и желание. А если такие острые и пряные блюда запивать хорошим красным вином, то кровь начнёт закипать. Но от дуэта аджики и красного вина очень быстро выпадают волосы, вот почему среди грузин так много молодых, но уже лысоватых мужчин.
— Главное у них сердца не стареют, — басовито хохотнула Валерия, — так, когда уже ты будешь?
— Тут о молодости другого органа нужно говорить, — усмехнулся Марголин. — Я уже недалеко от тебя, если пробок не будет, минут через двадцать буду.
— Хорошо, милый, — томно вздохнула Валерия. — Жду и целую.
В колонках Пол Маккартни спрашивал: «Если меня не будет дома без четверти три, закроете ли вы дверь? Нужен ли, буду я вам, когда мне стукнет 64 года?»
«Мысль актуальная, уважаемый сэр Пол Маккартни, прямо-таки к моему сегодняшнему настроению, — усмехнулся Марголин. — Доживу ли я до таких лет? Пишут, что в России нынче срок жизни для мужчин 53 года, а я эту статистику на годик уже пережил. Дед мой прожил всего 61год, а вот бабушке удалось дожить до 75–ти. Бабушка … бабушка… что это сегодня я вспоминаю тебя, обижаешься, наверное, на меня, редко тебя проведываю, последний раз аж на последнюю Пасху был у тебя».
У него потеплело на сердце, хлынула тёплая волна воспоминаний.
«Милая бабушка! Всегда улыбчивая, с мягкими пухлыми, будто из сдобного теста руками. Как никто другой она могла успокоить, приласкать, ободрить! Сажала на колени, когда я приходил к ней с каким-нибудь мальчишечьим горем, говорила всегда полушёпотом: «Что закручинился, добрый молодец, что за горе приключилось? Это разве горе, Димуля? Радуйся дню сегодняшнему, смейся и радуйся, потому что завтра может не наступить». Какие глупости водятся в бабушкиной голове! — думалось мне, слыша эти странные слова. Как это завтра может не наступить? И завтра, назло бабушкиным словам, всегда наступало. Вёсны сменяли зиму, а лето приходило за весной. Только, когда я узнал об ужасах и трагизме блокадных дней, где любая минута жизни людей могла стать последней, я прочувствовал горький смысл бабушкиных слов, выжившей в том аду. Она, вообще, много чего говорила странного для детских ушей. Что ходить нужно вратами узкими, а не широкими, например. «Ну, зачем лезть в узкие, когда можно пройти в нормальные ворота?» — спрашивал я, а бабушка улыбалась: «А затем, Димуля, что ворота широкие приведут тебя в бескрайнее поле, там ты заблудишься и не найдёшь дороги. А пойдёшь узкими, выйдешь на прямую, честную дорогу. По ней хорошо идти человеку, будешь счастливым и не погибнешь». На ночь она читала толстенную Библию, а я, лёжа с ней, любил слушать её рассказы, рассматривал удивительные картинки, где в грозовых облаках восседал грозный Бог и Ангелы с копьями и мечами, а по земле ходили странные бородатые люди, завёрнутые в балахоны. Когда научился читать, мне совсем другие книжки стали интересны, а бабушка умерла, когда мной уже много было прочитано разных нужных и не нужных книг. Умерла тихо, с улыбкой. И это была первая смерть, которую я видел собственными глазами, и первое осознание конечности жизни. Это запомнилось и до сих пор вспоминается. В дом приходил священник, такова была воля бабули. А дальше… дальше водоворот: друзья, подружки, школа, тусовки, будто врыв мегатонный — явление битлов, ролингов, пёплов, за этим новый супер-взрыв: рок-опера «Иисус Христос суперзвезда», с неподражаемым Яном Гилланом, исполняющим арию Иисуса! Тусовка наша кинулась искать Библию, которую, оказалось, не так-то просто было найти, бабушкина Библия пошла по рукам. И за этим — «Мастер и Маргарита!» На ротаторе отпечатанный. Читали в очередь. На прочтение давались часы. После опять Библию читали в очередь, и я, неуч, нашёл в Евангелие то, о чём говорила мне моя «глупая» бабуля. Узнал, что под широкими вратами подразумевалась дорога духовной гибели, а под узкими — смирения, терпения, веры, стойкости, праведности. Вот было удивление! Член партии, учительница и Библия! А у дедушки фронтовика в старом военном билете хранилась молитва «Живые в помощи», написанная его рукой химическим карандашом на тетрадном листке, и она прошла с ним всю войну, дошла до Берлина. А ведь мои старики ходили на демонстрации, на партсобрания! Где-то я читал, что вера тайная и преследуемая крепче веры разрешённой. Теперешние министры и челядь придворная уверовали открыто. В храмах стоят, но путаются, на какую сторону креститься. Особенно усердно молятся, когда телевидение снимает службы — его величество рейтинг! Я, как-то обратил внимание, что эти господа, когда в храмах крестятся и поклоны кладут, не в пол смотрят, а глазами шныряют исподлобья — за реакцией людей наблюдают. Глазастый Костя съехидничал по этому поводу, сказал, что берут свечку толщиной с гранёный стакан, — так привычней величина обхвата. Народ давно и метко определил такую предприимчивость: под рублёвый грех, копеечной свечкой отделываются. Кажется, в шесть лет моя упорная бабушка, несмотря на протесты отца, окрестила меня в Князь-Владимирском Соборе, это мне почему-то не запомнилось и но в восторг не привело. Бывал я в храмах и после, но от случая к случаю. Елена меня обычно затаскивала, она и венчаться приказала. Я не бастовал: красивое, экзотическое мероприятие. Странное у меня состояние возникало в храмах. Подходил к иконам всё как-то бочком, бочком, озираясь, ставил свечи, крестился у икон быстро, смущаясь почему-то, будто делаю нечто запрещённое. И ни разу не почувствовал какой-то благодати, благоговения, никаких ярких душевных переживаний, и даже испытывал какую-то тяжесть в груди, находясь там. Хотя… врёшь, было однажды сильнейшее потрясение, остро запомнилось, и долго после терзало сердце. Произошло, можно сказать, нечто невероятное и мистическое, когда я ощутил неведомый мне прежде подьём в душе вместе с каким-то необъяснимым, сильнейшим, до дрожи, страхом. Ездили мы на Серафимовское кладбище, помянуть кого-то из родственников моего заместителя. Дело было зимой... да зимой, очень холодно было, помню. И вот уже на выходе с кладбища, когда мы были у кладбищенского храма, я вспомнил о покойных бабушке и дедушке и решил зайти поставить свечку за их упокой. Но в храме шла служба, небольшое помещение было плотно забито людьми. Было душно, удивительно тихо, так что очень хорошо было слышно старенького священника. Я не знал, что делать. Протиснуться к поминальным свечам было трудно, да и как-то неясно было: можно ли это сейчас делать, когда идёт служба. Но вот ведь как устроен прогрессивный, либеральный человек! Меня неожиданно охватило раздражение из-за создавшихся неудобств: человек, понимаете, решил свечки за упокой поставить, благое дело, можно сказать, решил совершить, а ему помешали! И не один какой-нибудь индивид, а целое собрание людей. Я раздражённо попятился назад, зажав свечки в руке. И тут произошло нечто ошеломляющее: тишина храма взорвалась мощным людским хором! Я остолбенел, испуганно вздрогнув: люди дружно запели в унисон «Отче Наш». Молитва звучала мощно и вдохновенно, паузы между фразами были точными, слова были ясно слышны. Мне казалось, что люди поют в едином порыве под руководством невидимого дирижёра. Я не мог сдвинуться с места, ноги будто приросли к полу, дождался, когда закончится пение и, пятясь, вышел из храма. Уже в машине пришло острое осознание того, что там в храме я был инородным осколком, а не частью того целого, единого организма, имя которому верующие люди, что я русский, крещёный человек был среди своих соплеменников иностранцем! Думал с горечью в сердце, что я интеллигентское дерьмо, что я всего лишь отдаю дань традиции, да и то на культурном уровне; что я, на самом деле, не смогу рассказать о себе священнику не только всё, но даже ничтожную часть из своей благополучной, но двойной жизни, что я даже себе боюсь признаться в своих грехах, прячусь от них, тогда, как эти люди в храме, исповедуются, возможно, пересиливая себя, но исповедуются и очищаются. С болью и обидой я понимал, что не являюсь атомом того ядра людей, собравшихся в том храме для того, чтобы ощутить своё единение и общность, получить заряд радости от приобщения к Богу. Они пришли в храм со светлыми помыслами, оставив за его дверями суетность и заботы о материальном. И скорей всего, они этот заряд очищения и чистоты помыслов получили. И зависть была у меня. Дикая зависть! Ну, а после... какое-то время ещё ощущал какие-то угрызения, сомнения, думал о том, что я обязан переосмыслить свою жизнь, но совсем скоро это всё меньше и меньше стало меня посещать. Я поплыл опять через знакомые широкие врата. Но зависть осталась, зависть к людям, которые тогда, той зимой, сердцем единым пели свой гимн. Елена… Елена — другое дело. Она влюбилась в старый Петербург, с его набережными, уютными улочками, историческими домами, в которых жили гениальные поэты, писатели, художники, зодчие, герои, композиторы, артисты. С замиранием сердца входила она в старые храмы города. В её родной станице, рассказывала она, была всего одна деревянная церквушка, в которой помещалось от силы человек пятьдесят; великолепие наших храмов её поражало, будило фантазию; часто она мне говорила при посещении того или другого храма, что представляла себе будто рядом с ней невидимо стоят у икон Достоевский, Пушкин, Ахматова, Блок. Особо она полюбила часовню Ксении Петербургской на Смоленском кладбище. Ходила на службы в Никольский храм, дочь брала с собой. Работали семейные корни, родительское зерно проросло. Она мне часто Ходасевича цитирует, мне это тоже нравится: «… проходит сеятель по ровным бороздам. Отец его и дед по тем же шли путям. Сверкает золотом в его руке зерно, но в землю чёрную оно упасть должно. И там, где червь слепой прокладывает ход, оно в заветный срок умрёт и прорастёт. Так и душа моя идёт путём зерна: сойдя во мрак, умрёт — и оживёт она…» Забыл … там дальше… «…затем что мудрость нам единая дана: всему живущему идти путём зерна». Красиво и так мудро! А я, дитя порока и асфальта, не «пророс», — плевелы не прорастают. И, если честно, этот религиозный настрой жены, какой-то дискомфорт создавал во мне, необъяснимое внутреннее отторжение, незримая борьба внутри меня шла, будто её вера отнимает у меня часть моей Елены, причём ту, которая мной не познана, ревность странная, а может зависть, вся моя прошлая жизнь прошла без тяги к религии и обрядам. Мне думалось, достаточно просто верить в Бога, хотя понимал, что я придумывал эту приятную и удобную уловку, ведь даже у коммунистов был свой устав, иерархия, свои таинства в виде пленумов, съездов, крещений — в виде приёма новых членов, что тогда говорить о Церкви, которая практикует своё учение две тысячи лет? Лена всё меня пыталась приобщить, разъясняла мне разные истории о святых, подвижниках, о таинствах. Я отшучивался: «Я верю в силы небесные. Отчитывайся за нас двоих перед Богом в Божьих офисах, а моя задача построить рай сейчас в отдельно взятой семье». Она усмехалась: «Это очень либерально, милый, как у Канта: теоретически Бога признаём, но отстраняемся от него, спасаем свою свободу, своё понимание ценностей и их переживание. Гляди, как бы ни упасть мне с твоим и своим мешком грехов, по дороге в храм. Ты совсем не понимаешь, что такое накопление греха. Ведро с мусором выносим из дома каждый день, а грязь душевную копим годами». И частенько же мне перепадало от неё обидное и хлёсткое «нехристь» или «басурманин»! Какая она счастливая была, когда родила Настю! Грозилась, что у нас будет не меньше трёх детей. После выкидыши. Страдания, врачи финские, немецкие, наши светила. Говорили, что надежда не утеряна. Елена приободрялась, молилась усердно, ездила в монастыри, в Иерусалим летала. Время шло, нужно было жить, растить дочь, которой нужна была мать. Она и растила, ты-то в этом процессе номинально участвовал. Да, как растила! Вся погрузилась в материнскую любовь. Но мечта о ребёнке в ней жила и живёт. Преображается, когда смотрит на маленьких деток!»
— — —
Антон пришёл с тремя большими пакетами со злым лицом и рдеющими на щеках красными пятнами. Молча уложив пакеты на заднее сиденье, сел за руль.
«С кем-то сцепился в магазине», — решил Марголин, наблюдая, как он не может дрожащей рукой попасть ключом в замок зажигания. Зная, что Антон не выдержит и через какое-то время заговорит, он не стал ничего у него спрашивать.
— Голодуху, что ли обещали по телевизору? Блокаду ждут? Народ метёт всё подряд, тележками, блин, затариваются, — заговорил Антон, когда тронулся. — Очередь в кассы, как в Эрмитаж в воскресенье. Касс несколько, а работают только две. Хозяин, сволочь, экономит на кассирах, или такие зарплаты платит им, что никто работать не хочет за эти деньги. Пришлось наорать на козлов торговых, чтоб подшевелились. По телеку говорят, что мы, какие-то там последние места в мире занимаем по уровню жизни после разных людоедов-африканцев. Что-то я, по этому самому телеку не видел в Африке таких супермаркетов, где вот так бы продукты разметали. Каких-то скелетов вечно показывают, негров голодающих, а тут бабульки форель и сырокопчёную колбасу метут. Причём, требуют только в нарезке. Старая, оно ж дороже, блин, в нарезке получается! Что ж, ты, швабра, ровесница Октября, сама нарезать не можешь, руки отвалятся?! А ноют, ноют, бабуськи, что пенсии маленькие.
— Людям хочется комфорта — это естественное желание. И хорошо, что метут, что не голодают, что есть чего купить, и на что купить, — Марголин приоткрыл окно и закурил. — Значит, есть деньги у народа. В магазинах есть товары, экономика работает, заключаются контракты, у людей работа есть.
— Не скажите. Это в этом универсаме и в этом городе всё есть. Отъедь километров на восемьдесят-сто от Питера — и оба-на! — ни работы, ни денег, ни универсамов. Мы с вами недавно в Москву ездили. В Новгородской области вы много универсамов видели? В самом Новгороде, конечно, есть, наверное. Помните, на магазине сельском написано было: «Ушла доить корову»? Корова до сих пор человека кормит, а магазин дело третье. Тоже и в Тверской: сидят на дороге бабушки с кочаном капусты, ведром картошки или с баночками черники. Народ «Беломор» смолит — не «Парламент», самогонку дует и всякую бодягу неочищенную, девушки на трассе шоферов-мутантов обслуживают, а им бы в школу ходить, да детей нормальных рожать. Избы стоят покосившиеся, развалившиеся, страшно смотреть, а у кого дома нормальные, так те или с Кавказа, или торговлей проживают. Ну, не все же, блин, могут быть торгашами? У многих ещё совесть осталась, не все научены дуриловкой заниматься. Да и какой торгаш выйдет с пахаря, комбайнёра или с доярки? Ну, построй, положим, везде универсамы, как у нас в Питере, будет народ ходить в них как на выставку — купить-то всю эту лепоту будет не за что. Воровать начнут лепоту заморскую.
— Тебя в премьер-министры определить, так всё в стране сразу и наладилось бы. Знаешь быстрые рецепты процветания страны? Не всё так просто, — ответил Марголин, — не сразу всё наладится. Время работает со знаком плюс. Придут новые люди — пойдут положительные сдвиги.
— Новые люди? Когда? Откуда? Положительные сдвиги? Блин, вы верите? Наладится? Чёрта с два! Известно у кого наладится. Пока всё наладится, старики передохнут, мужики сопьются или снаркоманятся, бабы с****уются и перемрут от СПИДа, а пидорюги детей приучат к своему грязному делу. С кем тогда светлое будущее строить будем? Негров завезём или китайцев? Туфта всё это! Лапша на уши, что всё у нас наладится, что хорошие деточки бандитов выучатся и станут вместо паханов своих плохишей хорошими добрыми ребятами, а народ заживёт на кисельных берегах. Фильм видели «Крёстный отец»? Кем там деточки гангстеров стали после университетов? Волки не могут стать овцами. Их только «Калашников» может воспитать. И то, для нынешних волков серебряными пулями придётся запастись для верности.
— Круто. Не в первый раз уже ты озвучиваешь идеи о верном товарище «Калашникове», добром друге справедливости. Откуда дровишки, Антон Александрович? Колись, не из газеты ли «Завтра» вершков нарубил? Я заметил, ты все мои газеты просматриваешь, даже домой забираешь. Не в «лимоновцы» ли часом записался? Признавайся, ходишь на сходки большевиков, «имперцев», анархистов или на семинары антиглобалистов? Так и слышится мне за некоторыми твоими сентенциями лозунг: «мир хижинам, война дворцам, земля крестьянам, заводы рабочим». Часто у тебя эти тезисы выскакивают. Но слушая тебя, всегда возникал у меня некий насущный вопрос, касающийся лично моей персоны, но как-то всё откладывалось спросить. Но раз ты опять подкатываешь к волнующей тебя теме неправильного государственного устройства, я, пожалуй, спрошу в этот раз. Только ответь мне, пожалуйста, честно, без виляний. Я вот о чём… скажем, произойдёт вдруг у нас очередное безвластие, бунт, новый Стенька Разин объявится, армия поднимется против буржуинов, или Ленин из гроба встанет, — ох, живы его термоядерные идеи, ох, живы ещё, — то ты, по своим воззрениям, мне так кажется, обязан непременно обзавестись маузером, двинуть в матросы Железняки и начать бескомпромиссную борьбу с буржуями. А поскольку бескомпромиссная борьба не предполагает душевных и родственных метаний, уступок чуждым буржуазным элементам, придётся тебе и меня, пожалуй, уконтрапупить, раскулачить, как идейного врага, по принципу Булгаковского Шарикова — «отобрать и разделить». Брат, я тебе или нет, в таких исторических вехах значения не имеет. Почему-то мне стало думаться с некоторых пор, что по-твоему разумению, я как раз один из тех, кто обобрал народ, отнял у него возможность жить прекрасной жизнью строителя коммунизма, не дал его достроить, отнял, гад, молотки, топоры и кирки, оставил только булыжник на мостовых. Буржуй-кровосос, рябчиков жрущий и ананасы, одним словом. Так как: к стеночке-то меня, контру, поставишь, товарищ Железняк?
Антон быстро глянул на Марголина, весело ощерился:
— Что, посещают такие страшные мысли, Дмитрий Яковлевич?
— Ну, не скажу, что только об этом и думаю. У меня насущных забот выше крыши, — пожал плечами Марголин, — но бывает, размышляю на эту тему: в России после свадьбы, случаются похороны, а после, что ещё страшней, вполне могут наступить долгие, долгие кровавые поминки, а за ними, как водится, и горькое похмелье. Ты не отшучивайся — режь, товарищ комиссар, правду.
Антон, помедлив, заговорил:
— Правда — это всегда хорошо. В правде сила. Так в фильме «Брат» Данила Багров говорил. Но бузы кровяной с бухты-барахты-то не бывает. Нарыв созреть должен. «Аврора» не с бухты-барахты же жахнула, долго всё готовилось. А новые Разины и Ленины не народились ещё у нас. Баркашовы, Макашовы с Зюгановым-флюгером — слабаки, на вожаков не тянут. А на наших пришельцев такая ельцинская халява свалилась: целая страна у них в руках оказалась, им не резон задний ход включать, они ещё не напились досыта крови народной, не насиделись на золотых унитазах — костями лягут за уворованное народное добро, да и хозяева их, америкосы, не бросят своих, помогут. Так что на ваш век, Дмитрий Яковлевич, хватит и виски, и «Мальборо», и жвачки «Орбит» и...
— Что это с тобой? О чём зазвонил? Что это ты метафорами какими-то заговорил? Про каких-то пришельцев мне прогоняешь. Чего тумана-то наводишь? — перебил Антона, озлившись, Марголин.
Антон замолчал.
— Мне, знаешь, твоих успокоений не надо. Чего мне на мой век должно хватить не тебе решать. Я сам разберусь, чем мне запасаться на чёрный день. Я тебя про что спрашивал?
— Да я это так, — быстро и скомкано заговорил Антон, — Фантастика. Фильм смотрел недавно американский. Там, типа, землю захватили пришельцы, по виду они обычные люди, а уродов этих можно только через спецочки разглядеть. Они через телевизор народ зомбировали и рулили городом. Когда у людей спецочки появились, они прозрели и подняли восстание. Я к слову их приплёл, у нас тоже ведь, типа, пришельцы страной рулят, такие же уроды. Они в телевизоре днюют и ночуют, впаривают людям буйду всякую. Про хорошую конституцию и демократию, про то, что мы должны жить по закону, который они написали для нас безмозглых. Что для нас хорошо, а что плохо определяют, но на мордах у них написано, что они не на трамвае на работу трясутся, икру не баклажанную лопают, и за квартиру заплатить и обувку купить для них не вопрос, плевали они на народ. А народ пока спит, спецочков-то у него нет.
«Понесло агитатора, — скривился Марголин, хотел остановить Антона, но вместо этого устало закрыл глаза.
… откуда же ты, козёл, знаешь, что народу нужно-то, думаю я, слушая этих хмырей, — продолжал Антон. — Ты у людей спрашивал, хотят они по твоим законам жить? Ты их под себя подбиваешь, законы эти с хитрыми закавыками, за которыми прячешься, как под зонтиком. Тебе ж нужно под себя всё перестроить, потому как здесь всё для тебя чужое. А законы эти — удавка. У народа свой закон есть, он не на бумаге прописан, а внутри людей, от дедов и прадедов остался. Пока ещё живы мы этим законом. Но гады спешат, спешат, пока все не очухались и не разобрались куда вляпались. Но бузы пока не будет: не припекло ещё, да и устали люди, остахирели им вожди всякие, революции, реформы. Ничего не будет такого, нескоро ещё народ поймёт, что идёт зачистка, а у руля масоны, мафия жидовская, торгаши и банкиры.
— Значит, говоришь, пришельцы, масоны, хунта? Жиды, говоришь? Если в кране нет воды, значит, выпили жиды? У народа нашего нравственный закон крепкий, говоришь? — нервно хохотнул Марголин, и не открывая глаз, продолжил. — Очки, говоришь, волшебные нужны? Ты очки-то сам тёмные сними, борец с пришельцами, и вокруг повнимательней оглядись, как этот нравственный закон замечательно действует, какую правду пустился искать твой народ. Не рассейский ли наш народ творил кровавый беспредел в последние десять лет нашего века? Не тамбовский ли, питерский, казанский, уфимский и всякий другой народец помельче — поселковый, городской, деревенский и хуторской, жёг своих сограждан утюгами, отнимал квартиры, предприятия, магазины, взрывал, резал, насиловал, мучил, убивал и унижал свой народ? Свобода! Свобода! Свобода! Взыграла зверская природа. Оторвёмся по-полной, сядем на иномарки, отнимем бабло у кого оно есть, бабы все нашими будут, не деньгами, так силой возьмём. Водка и пиво морем разливанным разольётся, набьём мошну кровавыми долларами, красанёмся в парижах и лондонах — знай наших! хатки отожмём у тех, кто годами прогибал на заводах спины, чтобы эти квартиры получить и отдохнуть в старости. Дети, старики, блокадники, калеки, ветераны? Да плевать — куй железо пока горячо. Ударники труда, двоечники с восьмиклассным образованием, ПТУшники, комсомольцы, спортсмены, блин, стахановцы пистолета и ножа! Это, Антон, всё пришельцы были? Очки нужны были людям, чтобы быдлятину эту, восставшую из ада увидеть? А сколько крови этот же народ пустил в начале этого же века в революцию и гражданскую войну? До сих пор количество сгинувших подсчитать не могут. И как победители чисто с русским размахом и жестокостью расстреливали, жгли, вешали, топили так называемых «врагов народа», гноили их в лагерях, — это всё высоконравственные пришельцы из космоса были? И, между прочим, среди расстрелянных-то как раз-таки было немало настоящих, мужественных и высоконравственных людей. Ну, ладно, допустим, что на самом верху теперь рулят коварные и жестокие, ненасытные и кровожадные жиды, масоны и вашингтонские лакеи, но ты, где-нибудь слышал о масонах-таксистах, о торговцах цветами — вашингтонских агентах, о жадных жидах — сержантах милиционеров, вымогающих с бабулек на рынках мзду и обирающих приезжих из республик? Но ты точно слышал, Антон, какая жатва бывает у наших высоконравственных таксистов-бомбил и продавцов цветов, когда в городах случаются теракты. Недавние теракты в Москве прекрасно это показали. Вот когда у жидов-таксистов и жидовок-цветочниц широкая масленица на крови, праздник, самые удачные дни, когда цены на свой товар они до небес накручивают. А как жируют борцы за секс-правду масоны-сутенёры и масоны-наркодилеры, уничтожая свой народ, слышал? А пивные, водочные, табачные короли, жирные генералы-предатели — сплошь жиды? Приплюсуй сюда ещё депутатов жидомасонов. А кто палил из танков по Белому Дому в октябре 1993-го? Это всё одни жиды? Или белобрысые русские пацаны? Откуда, чёрт бы их побрал, столько вдруг взялось жидов и масонов? Не наберётся столько, как ни считай. Каждый председатель ЖЕКа — масон, каждый гаишник — жид? Нынешний народ, Антон, в новую Россию не из космоса прибыл, а самотёком перетёк из СССР, самого справедливого и гуманного государства на свете, где он пионерил, комсомолил, учил «Моральный кодекс строителя коммунизма», ездил на картошку, строил плотины и космодромы, ходил на субботники и даже в фонд Мира кровную копеечку отстёгивал! Что с этим крепким, морально устойчивым народом с отзывчивым сердцем и доброй душой, кормившем полмира чёрненьких, жёлтеньких, сереньких и узкоплёночных случилось вдруг? Какое бесовское наваждение охватило его? А просто зло проснулось, оно никуда из человека не уходило, дремало под спудом. Спуд скинули, вылетел чёрт из печной трубы, свистнул и разбудил дремавшее зло. А народ-то наш совейский, как Володя Высоцкий его называл в своих песнях, высоконравственный, самый читающий народ, тоже не с Луны свалился, а перетёк он в СССР из кровавой речки по имени Россия, «России, которую мы потеряли», как сейчас некоторые патриоты скорбят, перетёк и принялся вырезать цвет своей же нации. Жаль, что ты только газеты читаешь, русские писатели много чего занятного написали о нравственности нашего народа. Я тут недавно в охотку перечитал книгу из школьной программы, Горького Максима — «Детство. В людях. Мои университеты», так волосы дыбом встали! В каком зверстве и невежестве жили люди! Не хотел бы я родиться в те времена. И ещё больше бы ты удивился, если бы прочитал российские газеты середины и конца века девятнадцатого. Тут ты правильно мыслишь, что долго всё приготовлялось. Тогда всё и замутили. Продвинутые вожаки подкинули идею, что цель оправдывает средства, а семинаристы и студенты взялись за бомбы и револьверы. Ты ещё молод, Антон, чего ещё наш народ отчебучит, может и доведётся тебе увидеть. Но звони;шь ты складно, так ловко иногда завернуть можешь. Но думается мне, песни эти поёшь ты с чужого голоса. И от ответа ты опять увильнул. Я-то тебя спрашивал: меня лично, буржуина, представителя этих хмырей по твоей терминологии, родственника, между прочим, не пожалел бы? Пошёл бы громить, если бы «Аврора» по-новой ухнет? Говори честно, Антон: я же не Лаврентий Берия, и ты не на допросе — не сталинское, чай, время сейчас, у нас невиданная свобода слова, миру и не снилась такая.
— А кто руководил всем этим шухером в семнадцатом году. Кто баламутил народ? Крестьяне, что ли с извозчиками? Читал я. Сейчас всё раскрыли — там русских фамилий почти не было, — насупившись и вздёрнув свои белёсые брови, возбуждённо сказал Антон. — Да и сейчас не Петровы с Ивановыми — Гайдары, Чубайсы, Явлинские, Немцовы, Березовские провернули новый зехер-мехер. Мало их говорите? Мал золотник, да дорог говорят. А в мире, кто рулит? Соросы да Рокфеллеры с жидами.
— И велосипедисты, — рассмеялся Марголин.
— Почему велосипедисты? — вытаращил глаза Антон.
— А почему жиды, — опять рассмеялся Марголин, — Долго же мне ответа на мой главный вопрос приходиться ждать.
— Что вы, в самом деле! Не понимаете? — почему-то разозлился Антон. — Я ж говорю, — не будет бузы. Чего ж мне вас к стенке поставить и с автоматом в леса партизанить заранее идти? Не приспело. И, между прочим, может и не случиться никакой бузы вовсе. Придёт хозяин умный, разберётся по-мужски и по-правде, наведёт порядок в стране. Да и война может случиться, с америкосами придётся нам задраться, видели, что НАТО с Югославией сделали? Если задерёмся, мне в такой теме легче будет, чем кассирам, продавцам и менеджерам, я Калашников не на уроках в школе изучал.
— Эх, мальчик, мальчик, мечты кондовые, домотканые о добром и справедливом царе. Слезет Илья Муромец с печи, возьмёт палицу и прогонит ворогов, или твой Данила, «правильный пацан» поведёт народ за собой, правду добывать. И с чего ты взял, что американцы нападут на нас? У них сейчас здесь всё в порядке, большой и богатый пятьдесят второй штат под названием Россия. Наивно рассуждаешь. Но оставим это. Ты опять от ответа увиливаешь, — развеселился Марголин, — мне-то башку оторвёшь или помилуешь? Отвечай прямо, наконец, парень. Вопрос насущный.
В этот раз Антон не стал тянуть с ответом.
— А это тогда и определится, когда драчка большая заварится, если до неё доживём. Там и ясно станет, кто за что держится. Кто знает (Антон рассмеялся), может, вы к тому времени на другой стороне будете? Я недавно читал, про Павла, ну про этого ... который святой. Жидок этот христиан давил, как клопов, а после сам переметнулся к ним и даже главным стал. Не могу я за будущее сказать, знаю только, что на стороне торгашей и банкиров точно никогда не буду. Ненавижу я масть торгашескую — мать родную продадут.
— Говорильня. Хитро вывернулся, — сказал Марголин, — Как-то у тебя, Антон, всё в одну кучу сведено, мутно, неопределённо, не созрел ты ещё, революционеры всегда были ребятами конкретными, нюни не разводили. Фанатики своего дела, из стороны в сторону не виляли — гильотина — так гильотина. Расстрелять? Всегда пожалуйста. Скажут трёх — расстреляют тридцать трёх. Сломать, взорвать? Запросто. А у тебя как-то всё расплывчато. Был такой товарищ Нечаев, он устав революционера написал, где говорил, что цель революционера денно и ношно думать о беспощадном разрушении, что у него должна быть ледяная холодность, и он должен презирать и ненавидеть общественную нравственность. Но вся эта твоя философия не на пустом месте появилась, — общаешься ты с продвинутыми, революционно настроенными ребятами (Марголин рассмеялся), общаетесь, обсуждаете, равнозначны ли на общих весах жизнь старушки-процентщицы и жизни тысяч обездоленных людей. Но это, Антон, известный случай — непримиримая позиция молодого поколения, любит молодёжь «почегевариться», побузить. Какой смысл в бессмысленном насилии? Было. Футуристы предлагали сжигать музеи, ещё было течение, ты не знаешь, наверное, граждане предлагали убивать своих родителей и сжигать дома, в Париже в 1968 взбунтовались, разбирали булыжные мостовые, с кличем: «Под булыжником мостовой — пляж» и «Беги, товарищ, за тобой старый мир». И сейчас полно разных неформальных молодёжных течений. Да, согласен, может найтись какой-нибудь харизматичный вождь, который руками молодых попытается сделать переворот под замечательными лозунгами, но когда придёт к власти, всех, кто делал это дело, пустит без сожаления под нож. Это уже было и не только у нас, во Франции, например. У нас набережная Робеспьера есть. Так вот этот товарищ, чьим именем назвали набережную русской реки Невы, когда стал к власти пробиваться, ратовал за отмену смертной казни. В революцию двумя руками проголосовал за гильотину, и что показательно, сам под ней позднее сложил голову.
Марголин умолк, но неожиданно повернулся к Антону.
— Ты, кстати, читал «Преступление и наказание»?
— Читал когда-то и кино видел. Это, где студент старуху топором грохнул? Это всё, что в голове осталось, — не поворачиваясь к Марголину, рассмеялся Антон.
— Что ж, это, думаю, у школьников всегда так — прочитать и забыть. А кино, на мой вкус, — так себе, разве что игра артистов хороша. Я к чему спросил… старуха-то, что тюкнул по голове Раскольников, не безобидный божий одуванчик — злая процентщица, тот же нынешний мошенник банковский, народ простой объегоривала, в залог брала ценные вещи, денег давала вчетверо меньше, а просроченный заклад не возвращала. И всё своё состояние старушенция собиралась по смерти отдать в монастырь, чтобы за неё там молились. Об этой-то старухе в трактире беседовали студент и офицер, а будущий её убийца Раскольников был там же и их разговор слышал. Студент говорил, что он бы эту злую и вредную старуху, которая и сама должна умереть, убил бы и ограбил. Мол, старуха умрёт, деньги отдаст в монастырь, в то время, как молодёжь пропадает без поддержки, семьи, нищенствуют, голодают, люди болеют, а деньги старухи могли бы помочь человечеству и общему делу. И задаётся вопросом, загладится ли одно это убийство никчёмной старухи тысячами добрых дел. Офицер соглашается с другом, что старуха недостойна жить, но что сам бы не убивал, мол, говорю это просто ради справедливости. На что студент ему говорит, что нет никакой справедливости, если сам не решаешься справедливости добиваться. Вот тебе и катехизис революционера! Вот тебе, и цель — оправдывает средства. Мне кажется вот такие разговоры о тысяче добрых дел и благородный начинаний против чьей-то одной смерти, и закладывают зёрна революционной ярости. Остаётся подбить благородную составляющую, под общее светлое будущее, сказать: «Тварь я дрожащая или право имею?» а старушки злые и никчёмные обязательно найдутся.
Марголин отвернулся к боковому окну, но, неожиданно рассмеявшись, повернулся к Антону:
— Подозреваю, судя по твоей риторике, что вы в своих кружках штудируете пресловутые «Протоколы Сионских мудрецов». Уже не первый раз в твоих высказываниях звучало, мягко говоря, раздражение в адрес избранного еврейского народа, который ты жидами зовёшь. А знаешь ли ты, рассейский революционер, что ты сам с «прожидью»? Кстати, в этом ничего необыкновенного нет: среди наших большевиков революционеров евреев было немерено, ты это сам озвучил только что. Может это кровь дедов в тебе говорит? Я, кстати, по молодости, ещё тот бунтовщик был.
— Не понял? — вытаращил глаза Антон.
— Разве тебе отец не говорил? Деда нашего, алло, гараж, как звали? Правильно, Моисеем. А он был чистопородным евреем по матери, крещённым, правда, а бабка наша, жена его, бульбашка из Бреста. Так что отцы у нас с тобой евреи. Еврейская кровь в нас не пресеклась, только в дальнейшем разбавилась кровью славянских матерей. Так что, брат, мы с тобой оба с «прожидью», но во мне жидовской крови на пару капель больше, чем в тебе, так как моя мама всё же была еврейкой-полукровкой, а твоя — хохлушкой. Но в синагогу я не хожу и не ходил, с равинами не знаком, не обрезанный, мне это как-то по барабану. Я крещённый, всегда себя русским чувствовал, а дедушка Моисей, между прочим, субботу никогда не соблюдал, свининку употреблял и водочкой не кошерной, самой дешёвой по 3рубля 62 копейки не брезговал.
Марголин с усмешкой наблюдал за озадаченным, покрасневшим и напряжённым лицом Антона. Антон молчал долго. Молчал и Марголин, любуясь произведённым эффектом.
Наконец Антон, засопев, раздражённо проговорил:
— Ну и что? Восьмая вода на киселе. Что теперь: под татарами вообще триста лет ходили — татарами же не стали? Какой он еврей — папаня мой, не одной службы воскресной с матерью не пропускал? И вообще, жиды — это одно, а евреи — другое. —
— Было дело — отатаривался наш народ, но и татары обрусевали, христианство принимали, как и евреи. Поскреби русского — найдёшь татарина, говорят. Но интересная же у тебя классификация. По-твоему, жиды — это евреи, но из жадных, корыстных и злобных эксплуататоров, фамилии известные называешь наших миллиардеров. Отлично! Назови мне тогда фамилии не жидов, хороших евреев, которых лично ты уважаешь, — лениво процедил Марголин, откидываясь на подголовник кресла, со злорадством думая: «Тут я тебя и уел, ответа на такой простой вопрос я не получу».
Антон напряжённо сопел.
— То-то, — сказал Марголин, выдержав долгую паузу. — Где ж евреи? Одни жиды вокруг, да, Антон? Путёвых не видать, а значит — враги. Так и Гитлер говорил, принимаясь за евреев и цыган, а позже за славян и пошла, поехала чистка расово грязного мира. Хотя, правда и то, что евреи-большевички хороши, придя к власти в 17-ом году, неплохо «почистили» Россию. Слова: цель — оправдывает средства, не вчера сказаны, но живут, однако.
Они переезжали Фонтанку у Михайловского Замка, Марголин закурил.
— Вот на этом месте когда-то молодой человек по фамилии Каракозов стрелял в Императора Александра Второго, — сказал Марголин. — Простой мужик по фамилии Осип Комиссаров выбил у него пистолет, народ террориста скрутил. Заметь, народ был тогда ещё на стороне царя. Пока ещё был на его стороне, не смутили его ещё революционеры вконец. На этом месте когда-то часовня была построена в честь чудесного спасения царя. Большевики её снесли, а на ограде Летнего Сада повесили памятную доску «герою», который стрелял в Богопомазанника. Нынешние демократы доску убрали: от греха подальше, что бы мысли какие революционные не возникали у народа и, кстати, напрасно: пусть бы висела, напоминая чего делать не нужно. Я, Антон, против всяких революций. То, что у нас здесь вышло — не революция, а переворот, хотя хрен редьки не слаще.
— Так после всё равно убили царя, — быстро вставил Антон, — нас училка по истории возила сюда.
— Убили, — кивнул головой Марголин, — симпатичный молодой человек по фамилии Гриневицкий метнул бомбу и царя и себя ухлопал. Погибли мальчишечка, и невинные люди никакого отношения к царскому двору не имевшие. А потом бомбы так и посыпались налево и направо в министров градоначальников, в жандармов, князей, попутно и в простой народ… Каракозовы, Гриневицкие, Перовские, Желябовы, Нечаевы, Бакунины. Чем это закончилось хорошо известно. Кончилось резнёй, реками крови, голодом, развалом, а улицы стали называть именами всех этих бомбометателей.
—А потом пришёл Сталин, большевистскую братию к стенке поставил, и всё устаканилось, а потом пришёл Горбачев и всё разрушил, за ним пришёл Бориска и пропил оставшееся, роздал страну пришельцам. Значит, опять должен Сталин родиться. У попа была собака, он её любил, — выпалил Антон.
— Ты хочешь сказать, что история идёт по спирали?
— Такого я не знаю, но петля точно для людей получилась. Хочу сказать, что нас просто победили, втюхали нам, что социализм издох и путь нам указали — живи по-американски. В мире только одна Куба ещё упирается с Фиделем, а они, наверное, не тупые да? Что передохли они без американских «ножек Буша» и «Макдональдса»? Я вот читал про одного американского музыканта чёрного, он колоться начал и уже вконец подсел на иглу — не вырулить. Отец его запер на чердаке без еды, и как он не орал, не бился башкой о стены, отец не открывал дверь, до тех пор, пока парень не переломался. И чувак бросил колоться. Так вот, иногда всему народу надо на чердаке отсидеться, что бы от заразы подальше быть, а мы как раз скопом все двери, ворота и окна открыли заразе... («Надо же, об автаркии говорит, — произнёс про себя Марголин). Социализм умер, а капитализм в его хату заселился. Ой-ёй-ёй, как мы хреново, несчастные, жили раньше-то при проклятом социализме, просто ужас! Наконец-то говорят нам: мы, на прямое шоссе вырулили. А братик этот весь мир под себя подмял и все орут, что ничто не может его заменить, что он самый пушистый, нежный и полезный. Вот я и думаю, если один теперь капитализм всему голова, то и истории теперь тоже никакой нет, закончилась она, потому что, если весь мир идёт одной дорогой, никуда не сворачивая, то истории не может быть. Понимаете? Это петля, петля для всех. Для всего мира. Хреново, не хреново, но мы семьдесят лет стояли против капитализма, против банкиров сраных. Кто-то всегда должен быть против и жить по-другому, равновесие должно быть.
— Вау! Диалектика?! Ты и о законе борьбы и единства противоположностей в своих марксистских кружках слышал? — воскликнул, не сдержавшись, Марголин.
Антон не раз поражал его своими сентенциями, наива в них было много, хотя проблемы поднимались острые. Он простыми словами говорил о непростых вопросах, не всегда выражая свои мысли в корректной форме, но суть его высказываний всегда была понятна. И Марголин, частенько, не показывая этого, внутренне соглашался с ним. Такой Антон ему нравился. И тем загадочней выглядели выходки Антона, его агрессивность к пьяницам, бомжам, бродягам и просто обездоленным людям, при явном выражение обиды и обеспокоенности за судьбы народа и страны.
«Самый момент, чтобы об этом спросить, понять эту нестыковку, — решил Марголин, — пока он такой разговорчивый».
Закурив очередную сигарету, он спросил, намеренно издевательским тоном:
— Всё больше уверяюсь в том, что ты нацбол и левак. Но одна закавыка меня смущает, уважаемый доморощенный марксист. Скажи-ка мне, человек из народа, знающий его чаяния и мысли, борец за справедливость, отчего ж ты так звереешь порой при виде несчастных представителей своего обманутого народа. Из твоих слов прямо вытекает, что он страдает, что его обманули, кинули. Его накормить, пожалеть нужно, глаза на обман открыть, наверное, а не пинки бездомным раздавать.
Антон скривился:
— А чего? Просрали страну. Когда они лоханулись, я ещё пацаном был. Что я мог тогда сделать? А они отцы, мужики зассали, когда у них шпана квартиры отнимала, делили их имущество, детей насиловали всякие казанские, дагестанские, чеченские, они славные питерские, революцию сделавшие, блокаду прошедшие, немцев победившие, не защитили себя, схавали наживку Гайдаров, Собчаков, Чубайсов. Отдавали квартиры иногородним говнюкам, бывшим плотникам, шахтёрам, слесарям, аферистам, комсомольцам и пошли в бомжи, оставив своих детей на улице. А должны были продать свои «Копейки» и «Москвичи», купить Калашниковы и мочить гадов! Да какая бы сотня, другая «казанцев» или чеченов выстояла бы перед всем народом, который свои дома с оружием в руках, да с соседями и друзьями защищали б? Вот вы же не отдали своё? На вас же круто наезжали? Вы же сами говорили, что год с лимонкой в кармане ходили? И семью прятали, спасали. Вы тварям не отдали своего. А эти уроды подвальные, сдрейфили. Да глотки нужно было перегрызть тварям, насмерть стоять за семью и дома.
— Но, однако ж, это нехорошо и бесчеловечно, Антон, сытому и чисто одетому пинать несчастных. Это не вяжется с твоими рассуждениями о социальной справедливости. И ходишь ты, в какой-то революционный кружок, ходишь, сознайся. Такие мысли на пустом месте не возникают, — сказал Марголин.
— Никуда я не хожу, и так всем всё ясно. Мы в Чечне с ребятами о многом таком говорили, и путёвых парней у нас немало было. Пацаны башковитые, нахватанные, много чего знали.
—А чего ж ты, такой умный представитель народа, знающий, что с ним сделали, не на его стороне тогда? А весь такой презрительный и крутой одновременно, работаешь на врага народа, на капиталиста? — ехидно вбил последний гвоздь в разговор Марголин. — Это, брат, трёп получается с твоей стороны: ездишь на прекрасном «Мерсе», работа не пыльная, не надрываешься, не на заводе в горячем цеху, чай, пашешь. Деньги получаешь приличные, побольше, чем многие мои сотрудники, которые от звонка до звонка задницы просиживают в офисе, сыт, одет, обут. Обижаться тебе не на что, думаю, при той ситуации, которая сейчас в стране, жизнь у тебя не самая плохая. И вообще...
Антон ответил быстро и сразу, видно было, что этот ответ у него готов давно:
— Все работают… работать всяко нужно. Только толку от такой работы, как бы, нет. Толку нет никакого ни народу, ни стране, ни мне. Вот я, вожу большого босса, который строит своё счастье. И деньги он же мне платит, он сам и высчитывает, сколько мне платить, сколько другим, сколько себе оставить. Сегодня он платит, а завтра, когда жизнь его прижмёт, перестанет платить, зарплату уменьшит или вообще уволит. Народу от такой работы, когда он работает на чужого дядю, которому плевать и на этот народ и на страну лишь бы его карман наполнялся, тошновато и поэтому он сам по себе, и соединяться ему с вами не хочется.
— Ты, между прочим, чётко сейчас признался, что меня за эксплуататора держишь. Но, знаешь, племянничек, я вообще-то не впариваю китайскую лабуду гражданам на рынке, не травлю людей шавермой из собачек и кредитами не душу народ. Сам работать начал с двадцати лет, ещё учась в институте, на каникулах работал в бригаде отца. Я дороги строю, мосты и эстакады, людям за это приличные зарплаты плачу, — обиделся Марголин.
— Можно было бы и маленько прибавить зарплату хохлам и белорусам, которые на вас пашут. У них дома с работой туго и нефти с газом нет. Не от хорошей жизни они к нам едут горбиться, — ответил Антон.
Марголин вспыхнул. Укол Антона был болезненным, он чуть не взорвался вскипевшей в нём яростью, но сдержался, только про себя обозвал Антона чурбаном неотёсанным, и нервно закурив, отвернулся, стал смотреть в окно.
— — —
Стены дома, в котором жила Валерия, были выкрашены в грязно-жёлтый цвет, штукатурка во многих местах висела «шубой»; фасад здания ремонтировался в последний раз до Собчака, ещё тогда, когда город назывался Ленинградом. Антон взялся было за пакеты, но Марголин неожиданно забрал их у него, прихватил цветы. Не глядя на него, бросил коротко:
— Трубку не выключай. В одиннадцать подъезжай.
Антон проводил его удивлённым взглядом. Марголин, ругаясь, тяжело ступая по выщербленным ступеням, поднялся по щербатой лестнице на четвёртый этаж, коротко нажал на кнопку звонка. Дверь открылась почти сразу. Валерия в шёлковом халате, который был приоткрыт на груди, белозубо улыбаясь, ласковым и вибрирующим голосом проворковала:
— Ну, наконец-то, милый.
Она крепко обняла его и втащила в прихожую, Марголин опустил пакеты на пол, отдал цветы Валерии. Она отложила букет на полку, суетливо вытащив его рубашку из брюк, залезла руками под майку, прижала к себе. Жадно целуя его в губы, шепча ласковые слова, повлекла его в спальню, постанывая: «В опочивальню, котик мой колючий, опочивальню. Любовью нужно заниматься на голодный желудок, Димочка».
«Надо же, — зло бормотал Максим, усевшись в машину, — во кино-то какое! Спонсор, блин, родственничек мой дорогой, прямо жених с букетом, сам решил хавчик тащить — ховаться стал. А невеста ещё нечего, можно было б с ней повозиться. За полгода он со мной сюда пять-шесть раз приезжал. Ох-ох-ох, а бедненькая невеста плачет, страдает ждёт в тоске жениха. Да у биксы этой, сто пудов, ещё хахаль помоложе есть и не один. Такие тётки они ж ненасытные, на роже у неё написано, а шефа она, как лоха разводит и доит, за спонсора держит. Интересно, как они? Скорей всего он любит, что бы она сверху была: что бы поработала: он же человек занятой — шишка на ровном месте, авторитетный господин, устаёт на серьёзной работе, а ей ублажать его положено. Да и скорей всего, его только на один стариковский заход и хватает. Когда второй-то делать? Время поджимает. Дома жена ждёт, дочь – надо вовремя «нарисоваться». Ну, вот, на хрена ему вообще это всё нужно?! Не понимаю. Козёл ненасытный! Жена красавица, клёвая такая, не то, что эта выдра крашенная. Ну, блин, гад, и меня повязал своими сучьими делами. Смотри теперь на его жену и дочку и красней за него».
— Валерия —
Связь с Валерией началась бурно и с первой же их встречи. Два года назад Марголин решил обновить интерьер центрального офиса, дизайнером оказалась Валерия. Он просидел с ней в своём кабинете более трёх часов. Желанная и аппетитная блондинка, немного полноватая, но с хорошей белоснежной кожей, которую ещё не тронуло неумолимое время, хотя женщине было за тридцать, Марголина взволновала.
Смеялась она задорно, смотрела ему в глаза смело и призывно, и он разгорался похотливым желанием. Завоёвывать и обольщать её особо не пришлось. Деловая беседа в офисе окончилась ужином в ресторане, после которого он проводил её домой. Она оправдала его ожидания: оказалась искусной, горячей, нежной, в меру «ненасытной» любовницей.
Связь развивалась стремительно, и поначалу встречались часто. Марголин рисковал. Встречи с любовницей заставляли его придумывать для жены всякие версии своих отлучек, в которых он даже стал запутываться. Страх разоблачения истязал его, мучил, он представлял себе крах, который может последовать, если всё откроется. Но страсть к Валерии в начале их связи затмевала все остальные мысли, он даже съездил с ней на три дня в Финляндию, когда подвернулась рабочая командировка, для оформления сделки по покупке техники для дорожных работ.
Со временем эта связь продолжала оставаться стабильной, но встречались они реже, да и страсти поулеглись, как писали в старину. Перерывы между встречами удлинялись. Но Валерия не капризничала, не тревожила его по пустякам, как некоторые его докучливые прежние пассии, а Марголин щедро компенсировал своё отсутствие дорогими подарками, деньгами на её насущные нужды. Она не отказывалась, сама «компенсаций» не требовала, но сумела тонко и грамотно выстроить свои отношения с Марголиным. Она вызывала у него сочувствие: вертится как белка в колесе, чтобы свести концы с концами, разведёнка, мать больная пенсионерка, ребёнка нужно поднимать, а бывший муж не помогает, потому что сидит в тюрьме. И Марголин одаривал её щедро — на женщин он тратился с удовольствием.
За время их связи Валерия обновила мебель, с его помощью сделала ремонт квартиры, приобрела машину, он делал ей дорогие подарки, дарил ювелирные украшения, причём довольно дорогие. Палку она не перегибала, а если и просила, то это были необходимые и не обременительные для бумажника Марголина траты. Он это ценил, оставался к ней щедр. Вообщем, всё как-то «устаканилось», систематизировалось, по всему, к удовлетворению обоих.
Страх разоблачения довлел над Марголиным, однако, до сих пор не заставил его разорвать связь с манкой, сладкой женщиной. Закрадывались ему в голову и другие беспокойные, неприятные сомнения. Иногда ему думалось, что Валерия ловкая куртизанка и держит его, так сказать, за спонсора, что у неё должен быть молодой любовник, которого он подкармливает через Валерию, ведь он так редко стал её навещать. Волновали не потраченные деньги: становилось ужасно обидно от мысли, что женщина эта возможно водит его за нос, что она вовсе не любит его, как горячо уверяет его постоянно, а спит с ним из корысти. Но потом, вспоминая её горячие ласки, её слова о любви к нему, он остывал.
Валерия ещё в начале их связи сказала ему, что он её полностью устраивает, во всех отношениях. В то же время она подчеркнула, что не претендует на беспредельное владение им, ни в коем виде не собирается влезать в его семейные дела и тем паче разрушать его семью, она даже сама советовала ему быть осторожней. Но в последнее время он стал тяготиться этой связью, всё чаще думал о том, что слишком привязался к Валерии, что надо бы уже отступить, разрубить этот узел.
Валерия была разведена. Бывший её муж сидел в тюрьме. Неохотно она рассказала, что он в драке превысил пределы самообороны и убил ударом кулака человека, поднявшего на него нож. Законченный наркоман был сыном влиятельных родителей, они сделали все, что бы бывший муж Валерии получил максимальный срок. Получил он в итоге пять лет, мог бы получить и больше, но у него тоже были друзья, не последние люди в городе, они приняли живое участие в его судьбе.
Марголина почему-то очень заинтересовала эта история, и он, исподволь, технично подступал к Валерии с расспросами. Она неохотно, но всё же рассказала, что прожила с мужем тринадцать лет. Он был журналистом, писал книги, печатался в журналах и газетах. Когда наступил кризис толстых литературных журналов, пытался издать свои книги, но издал только одну, которая денег не принесла. Задумок у него было много, но что-то не срасталось. Марголин спросил Валерию в лоб: в чём же причина их разрыва, может муж был неверным супругом или она ему изменила, дрался, пьянствовал, или, чего в жизни не бывает, импотенцией страдал?
Валерия рассмеялась каким-то не своим, истеричным смехом, которого он раньше за ней не замечал: «Да, лучше бы он мне изменял, но делом занимался, чем книжки пустые в стол писать! Все его друзья приспособились к новым временам, перестроились, не гнушались всякую бяку печатать, дающую деньги, шли в рекламный бизнес, на телевидение, а он, видите ли, принципиальный! Бился с ветряными мельницами, а у этого Дон Кихота сын рос и не имел того, что большинство его сверстников имело! И, кстати, он всё время нарывался на всякие неприятности, на пустом месте нарывался, вот и нарвался. Встревал постоянно туда, куда нормальный человек никогда бы не встрял. А пить... Пил он не больше, чем остальные, и не бил он меня никогда. Если б ударил, то убил бы, наверное, — кулачище с ракетку для пинг-понга! Он даже голоса на меня не поднял ни разу за тринадцать лет совместной жизни, и с потенцией у него всё в порядке было, спортсмен, в соревнованиях по боксу выступал».
В другой раз она рассказала, что перед разводом их отношения вконец обострились, и она ушла жить к маме. Встретила мужчину, он предлагал узаконить отношения, но она, отказалась, посчитав, что он не станет хорошим отчимом её сыну. Раздражённо она говорила о том, что нужно было развестись раньше, что жалко потерянных напрасно лет жизни. Марголин выяснил, что её сын живёт у матери Валерии, которой она оплачивает его содержание. И ещё он узнал, что вторая бабушка, мать бывшего мужа Валерии, принимает живейшее участие в судьбе внука: часто берёт его к себе, покупает ему одежду, ходит с ним в музеи, ездила с ним на море, а лето он всегда проводит с ней на даче в Рощино. Об этом Валерия говорила с кислым видом.
Марголина её рассказы неприятно коробили. Выходило, что муж Валерии приличный человек с хорошим образованием, не пьяница, не дебошир, не слюнтяй, мужественный, крепкий физически мужчина не угодил белотелой Валерии лишь тощим бумажником, и она жёстко и решительно избавилась от неуспешного, бесперспективного на её взгляд человека, лузера, как сейчас говорит молодёжь. Но тринадцать лет она всё же с ним прожила, значит, не так все было плохо? И квартиру он ей благородно оставил без всяких судов, хотя ей было куда идти: мать Валерии жила одна в трёхкомнатной квартире. Приходили в голову неприятные мысли. Он моделировал ситуацию: долго бы длилась его связь с Валерией, если бы он жил, как говорится, «на одну зарплату», и случилась бы эта связь вообще? Ответ быстро дотягивал до отрицательного.
В одну из встреч они говорили о литературе. Вспоминали рассказы Зощенко, и Марголин сказал ей:
— Вот ты, Лера, образованная, решительная, современная и практичная женщина, рассудила, что твой супруг неудачник и обрубила концы. А ведь в жизни может получиться, как в том рассказе Зощенко, кажется он «Бедная Лиза» называется. Там эта самая Лиза отшила иностранца, который приехал в Россию начинать свой бизнес. Отшила, потому что посчитала его дело не перспективным, сама после долго мытарилась, стала третьеразрядной певичкой, замуж так и не вышла, а иностранец этот через некоторое время разбогател, а Лизоньке нашей пришлось локти кусать с досады. Чтобы чего-то добиться, нужно поработать, пострадать, помучиться, примерить на себя. Твой супруг-неудачник вот-вот выйдет из тюрьмы с новыми интересными идеями и темами и, как Фёдор Михайлович Достоевский после каторги накатает пару-тройку шедевров. Получит Нобелевскую премию, книги его станут бестселлерами, будут издаваться миллионными тиражами. Что тогда: будешь грызть себя за недальновидность?
— Может это и случится, когда-нибудь, и дай-то бог, чтобы случилось, — ответила Валерия зло, отводя глаза в сторону, — только так можно промучиться до нашей позорной российской пенсии. Жить нужно сейчас. Мне сейчас хочется жить, а не после. Я не жена декабриста.
4. Усольцев
Усольцев выбросил сигарету в урну, жадно обвёл любовно-печальным взглядом лица своих спутников: морщинистого старика и двух крепких молодых мужчин в одинаковых куртках и вязаных чёрных шапках, задерживаясь на каждом, будто стараясь запомнить их.
— Ну, что, дорогие мои терпигорцы, давайте прощаться, что ли? — бодро произнёс он.
— Погоди, погоди, Усольцев, сейчас курносый подвалит, — ответил за всех старик. Озираясь нервно и, зло добавив:
— Ну, зараза курносая! Не хватало нам, чтобы он сейчас куда-нибудь влип. Совсем нам это не к чему. Мы ж у него перекантоваться собрались, Новый год справить. Ну, что за норов, а? Вечно его куда-то несёт, часа на свободе не провёл, а уже двинул на свою задницу приключений искать!
— Он сейчас с каким-нибудь интеллигентным питерцем, обсуждает, наверное, аспекты творчества Фёдора Достоевского, со мной в зоне не наговорился, — рассмеялся Усольцев, жадно и нетерпеливо оглядываясь по сторонам.
— Хорошо, если так, — ощерился старик. — Хуже, если сейчас с ним в участке беседуют культурные менты.
— А вот и я, — раздался за их спинами хрипловатый и весёлый голос и вся компания разом обернулась.
— Где тебя дурня носит-то? — нервно просипел старик к подошедшему к ним курносого и вертлявого мужичка неопределённого возраста, со смеющимися глазами, от которых к щекам врассыпную разбегались весёлые мелкие морщинки.
— Дык, Степаныч, свобода! Занятно ж, — ответил курносый возбуждённо, — я ж баб живых век уже не видел! А тут «тёлки» такие товаристые «вышивают», одна другой краше, жопенями накручивают красотки! Блин, так и тянуло меня, так и тянуло, под шубку какой-нибудь крале нырнуть, хе-хе, погреться. А фраеров, Степаныч! Гуси денежные откормленные, табунами пасутся на перроне. Пидоры! Пидоры! Пидоры! (он театрально схватился за голову). Прикинь, Степаныч, пидормоты крашенные с серёжками в ушах тузами выставляются, в натуре. Пива кругом завались, блин, гудит Питер, но что-то обламывает меня, что-то круто изменилось, а что, пока не впилился. Всё как-то не так, будто в тыл врага меня закинули без гранаты и автомата. Вроде и недолго баланду хлебал я в этот раз, всего-то четыре годочка, а так всё конкретно изменилось. После первой своей ходки, помню, тоже на Московском вокзале высаживался, да перемены в нём тогда особой не увидел, вокзал, как вокзал, серый, как все вокзалы страны советов. Нет, вокзал, конечно, тот же и на том же месте, подмарафетили только, шику натёрли. Люди... другой народ, в натуре, или прокис я на нарах…
Усольцев, улыбаясь, остановил его.
— Мы уже успели оценить твою способность говорить долго, пространно и метафорично. Давай-ка, Фёдор Михайлович, сын Михайлов, прощаться. Желаю тебе в будущем изучать творчество твоего гениального тёзки на свободе, а не в очередном лагерном бараке.
Курносый ответил быстро:
— А это, как жизнь покажет, брат, загадывать не будем: от сумы и тюрьмы, говорят, а я тут тебе… подарочек. Вот, возьми, хотелось что-нибудь на память от меня...
Он вытащил из кармана авторучку, не дорогую, но стильной формы, пузатую с колпачком под золото.
Усольцев весело подмигнул ему.
— Никак, Фёдор Михайлович, успели уже противоправные действия совершить, или на перроне акция, авторучки раздают?
Курносый ответил с притворно обиженным видом, но глаза его посмеивались:
— Обижаешь, начальник. Попросил вежливо у одного хмыря. На слезу взял, край, говорю, как надо мамане маляву накатать. Остался кроссворд недописанным у фраерка.
— Нехорошо, Федя. Но ладно, беру твой подарок с криминальной биографией, чтобы напоминал он мне, чего делать не нужно, — рассмеялся Усольцев. — Беру, друг, на память о наших с тобой незабываемых диспутах и днях скорбных проведённых в неволе.
— Мог бы и нарваться. У тебя, Фёдор, вместо паспорта справка об освобождении. А с такой ксивой менты и за авторучку могли опять определить тебя на государственный паёк, кроссворды решать на нарах, — опять недовольно проворчал старик.
Курносый потоптался на месте, потёр уши, пососал, скривив рот, верхний зуб.
— Дупло разнылось от холода. Не зуди, Степаныч. Всему своё время. Холодно, блин. Градусов десять, будет, пожалуй. Видел я, Усольцев, везёшь домой не хилую тетрадочек пачку на пару-тройку книг, наверное, материалу настрочил о жизни в неволе. Ты только брехать не начинай, как некоторые писаки, бедным читателям россказни про зону впаривать. Хлебнул со всеми лиха, народ горе мыкающий увидел, так и пиши, что видел и чувствовал. Правду пиши. Тёзка мой, вон, сколько книг накатал после каторги. Так, что неволя не всем во вред — умным людям и зона на пользу идёт.
— Не могу, с этим не согласится, тем более, кажется, именно твой великий тёзка как-то сказал, что тюрьма и сума дадут ума, — ответил Усольцев, протягивая руку старику. — Прощайте, Николай Степаныч. Говорю «прощайте» в том смысле, что не хотелось бы вновь встретиться нам всем за колючей проволокой. Желаю вам мира и здравия.
— Бывай, здоров, писатель, — крякнул от крепкого рукопожатия Усольцева старик. Попрощавшись со всеми, Усольцев хотел уже уйти, но курносый придержал его за руку.
— А ты знаешь, какое в зоне «погоняло» тебе дали?
— Нет, — удивлённо вскинулся Усольцев.
— Писатель.
— Ну, это, знаешь, Фёдор, сильно сказано — писатель! Бумагомаратель — соглашусь.
— Ладно, уж, бумагомаратель, не прибедняйся. Ты постарайся «погоняло» своё оправдать, а ежели Бог даст, «капусты» на этом деле хорошей срубишь и выйдешь в дамки, вспомни и уважь терпигорцев. Вспомни, как сам парился на нарах, да передачку в тюрягу зашли сидельцам. Только правду пиши, а то бывает, такую херню про зону понапишут, что диву даёшься: откуда такие сведения, в натуре! — бойко проговорил курносый.
У Усольцева повлажнели глаза, защемило сердце и запершило в горле. Закашлявшись, он ответил хрипло:
— Договорились, старина. Постараюсь оправдать высокое народное доверие.
— Вот это дело, — сказал курносый, глаза его погрустнели, первоначальный весёлый настрой исчез. — А тебя не встречают?
— Не было времени сообщить, да и не хотелось никого волновать. Я большой мальчик, доберусь до дома.
— Понятно. Ну, бывай тогда. Правильный ты мужик, не крысятничал, под одеялом передачки не жрал втихаря. Смотри здесь не скурвись в этом бардаке. Здесь, кажется, это теперь быстрей может случиться, чем в зоне, – сказал курносый и, помявшись, добавил, — зажигалку оставь, если не жалко.
Чувствовалось, что он тянет время, что ему жаль расставаться с Усольцевым.
Усольцев отдал ему зажигалку.
— Всё, Фёдор, всё, пойду я. Прощайте, друзья. Удачи всем.
Он повернулся и с удовольствием, глубоко вдохнув морозный воздух, пошёл, ускоряя шаг. Шёл он быстро и энергично, жадно впитывая знакомые до боли виды родного города. Шагов через двадцать непроизвольно обернулся: четвёрка недавних его товарищей по несчастью стояла на том же месте, провожая его взглядами. Курносый салютовал ему, подняв вверх руку со сжатым кулаком. Усольцев помахал ему рукой и зашагал быстрее. Поддержав под руку поскользнувшуюся даму, он перешёл Лиговский проспект и вышел на Невский.
Поддувал ветерок, временами срывался колючий мелкий снежок, на автобусных остановках мёрзли нахохлившиеся, озябшие люди. Пешеходы спешили по своим делам, за запотевшими окнами кафе, смутно высвечивались неясные силуэты людей. Раскидывая колёсами грязную снежную жижу, шумел плотный поток машин с включенными дворниками. «Машин больше, чем людей, иномарок прибавилось», — отметил Усольцев, окидывая пытливым взглядом, милый сердцу, знакомый с детских лет облик парадной артерии города, остро подмечая все изменения в нём.
Некоторые дома были реставрированы, окрашены свежей краской. Глаза отметили, что хотя реставраторы и пытались сохранить прежние тона, добиться этого им не удалось. Один дом ремонтировался, стоял в лесах, затянутый зелёной строительной сеткой. Мигали неоновой рекламой новые магазины и кафе, в домах, где до его заключения были совсем другие вывески. Несмотря на холод, было довольно людно, всё было расцвечено огнями, проспект сиял рекламой, мигающими перетяжками, гирляндами и Усольцев, неожиданно для себя, почувствовав, как перехватило дыхание, прошептал: «Тогда настаёт то таинственное время, когда фонари дают всему, какой-то заманчивый, чудесный свет, вы встретите здесь очень много молодых людей, большею частью холостых в тёплых сюртуках и шинелях. В это время чувствуется, какая-то цель или, лучше, что-то похожее на цель, что-то чрезвычайно безотчётное: шаги ускоряются и становятся вообще неровны…» — Ай, да, милый Николай Васильевич, ведь как вы передали настроение вечернего Невского проспекта! Не глаза, а глазища у вас! Всё так, всё так!»
У дверей какого-то увеселительного заведения толпилась шумная молодежь. Симпатичная девушка, белозубо улыбнувшись, «выстрелила» яркими озорными глазами ему в лицо. Их глаза встретились, и девушка глаз не отвела. Через несколько шагов он обернулся — она смотрела ему вслед и помахала рукой.
«Свобода! — распрямив плечи, прошептал он. — Ты дома, брат, и ты свободен! И на тебя ещё обращают внимание женщины, даже не женщины, а молоденькие девушки!»
На перекрёстке, где Владимирский проспект вливался в пустынный Литейный, он перешёл на другую сторону Невского проспекта. Не остановиться на Аничковом мосту он не мог. Полюбовался бронзовыми конями, на крупах которых лежали снежные попоны, погладил холодный постамент, остановился у ограждения, с жадностью рассматривая замёрзшею, пробитую полыньями Фонтанку.
Патлатый парень, обнимавший девушку в наушниках, попросил у него сигарету. Усольцев протянул ему пачку. Тот, глянув ему в глаза, спросил:
— Я две возьму?
Усольцев улыбнулся.
— Бери, бери, возьми три, четыре.
— Бог, конечно, Троицу любит, но совесть тоже неплохая вещь, — ответил парень с серьёзным лицом и взял две сигареты.
Парочка, обнявшись, спустилась к реке, Усольцев, улыбаясь, проводил их глазами.
Он стоял на Аничковом мосту, глядя задумчиво на набережную и Фонтанку с перевёрнутыми отсветами домов на ней. В голове быстрой чередой бежали мысли: «Вот она безмятежная юность! Совсем недавно, — как время бежит! — и ты, как этот паренёк с девчонкой, бродил по ночам с друзьями и подружками по этим набережным, «стрелял» сигареты у прохожих, частенько пропуская развод мостов, и оставаясь до утра на этой стороне города. На горизонте жизни сияло безоблачное синее небо, впереди была удивительная жизнь полная приключений, новых встреч, постижений, любви, взлётов и падений. Разве думалось тогда, что так стремительно и быстротечно время?! А ведь половина жизни прожита, Георгий. Половина? Ну, это ты, пожалуй, больно смело отписал себе жизни. Щедрый! Не многовато ли ты себе отписываешь будущих годков? Собрался сто лет прожить? Неплохо бы было, конечно, да говорят, сроки жизни мужчин укорачиваются — глобальная тенденция. В январе разменяешь «сороковник», а в сорок с ярмарки пешком? Летит, летит моё время! И как оно в зоне притормаживало, как тягуче проходил путь от подъёма до отбоя, как ты его подгонял! Так в вольной жизни не бывает, в ней ахаешь: ах, как день пролетел! ах, опять не успел ничего сделать! А там вздыхаешь радостно: слава Богу, ещё один день миновал. Хотя, всё же с оттенком горечи говоришь эти слова, — горечь о потерянном времени непременно к ним примешивается. Но охватить меру утраты времени, — этой бесценной драгоценности, — всегда ли мы можем? Увы, не всем дано понять, что каждая минута бесцельно или вынужденно разбазаренного богатства когда-то в будущем могла быть стать бесценным даром. Могла бы обернуться нужнейшим, спасительным капиталом, и тогда не пришлось бы отчаянно цепляться за остатки стремительно убегающих минут, пытаясь наверстать упущенное, лихорадочно доделывать несделанное, но не жизненных сил, не куража, не чувственных порывов, тогда может уже не остаться. Неисполнимость мечтаний, несвоевременность побед, груз поражений, невосполнимость тяжёлого труда, не давшего результата, кого угодно могут обломать. Довелось тебе в зоне перечитать сагу о злоключениях Робинзона Крузо на необитаемом острове. Оказалось, недооценённую тобой книгу. Но это понятно, читал ты её лет в одиннадцать-двенадцать, проглотил жадно, в один присест, как интереснейшее приключенческое чтиво. А перечитывал ты её уже, как гимн человеческому подвигу смирения, вдохновенной тяги к жизни, душевной дисциплины. Сопоставляя положение Робинзона-невольника и свою неволю, ты хорошо понимал, что положение пленника необитаемого острова было беспримерно тяжелее! Хотя он и был на воле, но, находился всё же в худшем из его видов заключения — одиночном, безлюдном, гипотетически бессрочным, а это пострашнее будет, чем отсидка среди людей, со сроком определённым тебе судьями. Дефо пишет, что пленник острова горячо молился о физическом спасении, но долго оставался в тревоге, душа его не успокаивалась, не смирялась, бунтовала и тосковала. Тогда он приказал себе читать ежедневно Библию с любого места, которое откроет. И вот однажды, во время чтения, он неожиданно пересмотрел смыслы, встретив в книге пятидесятый псалом. В его словах: «призови Меня в день скорби; Я избавлю тебя, и ты прославишь Меня», он неожиданно увидел иной смысл, чем прежде, и с того времени стал молить Бога об избавлении его от бремени грехов, избавление от которых, по его мысли, должно было приносить большее счастье, чем избавление от физических страданий. Смиряясь, он подвигал свои дни к спасению. Что-то подобное и с тобой происходило на острове по имени зона, без чтения псалмов, правда. Тебя, дитя космического века и родителей атеистов-гуманистов, советского человека, верящего в разум, культуру, науку, прогресс, там поначалу крепко прихватывала эта «скорбь», под которой в Библии, наверное, подразумевается испытание. В самом деле, какое испытание без печали и скорби? Это к монахам не относится — они принимают испытания с радостью и даже призывают их. Уныние поначалу поедало тебя, и ты, Фома неверующий, не зная того, кого призывал на помощь в своей печали Робинзон, обращался к своей совести. Где-то я читал, что совесть — это голос Бога. Ты грыз себя, обжигающими, выбивающими почву из-под ног словами: убийца, убийца, убийца. Совесть твоя бунтовала, мучила, страдала в печали, осознавая всю тяжесть и непоправимость тобой содеянного, давя сознанием того, что с этим придётся жить до последнего вздоха. В обычной и свободной жизни, память, затурканная суетой и быстротой пролетающих стремительно дней, включается обычно по требованию владельца, в неволе она включалась автоматически. Бессонными ночами хронология твоей жизни бежала кадрами длинного фильма и сколько же, оказывается в ней, было мусора, дряни, дурости, бесцельности и грязи. Да, да, Георгий, — грязи! И этого было предостаточно! И ты каялся, горькое, горькое раскаяние подвигало тебя к смирению, к пересмотру своей жизни, становилось направляющим стимулом. И в этой «печали» постепенно обретался новый смысл, приходя к тому, что страдание физическое нынешнее, оно временно, оно ниже рангом твоих страданий душевных и послано тебе для переосмысления, перенаправления в другое русло. Острое ощущение было, что жил ты жизнью лёгкой, и в облаках витал и плыл по течению, и не сгорал в работе, попускал себе излишнюю праздность, дружил не с теми. Робинзон знал адресат, по которому он мог обратиться за помощью, ведь тот к кому он обращался звался Спасителем. В твоей записной книжке этого адреса не было, но миллионам людей он известен и они верят, что Он везде, таких ты и в зоне встречал. Если это так, то Он и мои муки видел и раскаяние моё. Может, обращаясь к своей совести, которая его голос, я к нему обращался через этот чуткий медиатор, и так же, как и Робинзон, что называется «призывал его в печали»? Не знаю, но я там не сгинул, жизнь не разлюбил, «печаль» эту прошёл, не сломался, не фарисействовал, не обманывал себя, виновных не искал. Но, по большому счёту, то, что я отсидел прописанное судом, вовсе не означает прощения (прощение было бы наградой для совести!), придётся жить с тем, что ты совершил, а твой внутренний прокурор не даст тебе забыть смерти человека по твоей вине — этого не зачеркнуть — это как неизлечимая болезнь, с которой приходится жить. А время жизни утекает, утекает, как вода сквозь пальцы. Какие тяжёлые мысли варились в твоей голове, в загоне для людей, под названием зона! Не было продыху ни мозгу, не сердцу, ни днём, ни ночью. И с какой сердечной радостью и нежностью вспоминались разные, казалось бы, самые обыкновенные, простые моменты свободной жизни. Особенно из детства. Детство больше всего вспоминалось, так чётко, как фрагменты только что просмотренного фильма; только ночь и сны тебе принадлежали, — утро приносило новые и новые вызовы. Зона — не дом отдыха, нужно было работать, бороться каждый день за место под солнцем. Потерянные ли это годы? А бывают ли потерянные годы? Ерунда! Конечно, они все твои, Усольцев, и только твои и не потерянные. Как это в песне поётся: «мои года, моё богатство?» Богатство… Никитке твоему уже двенадцатый годок пошёл. Вот у кого вся жизнь впереди, а парень несколько лет без отца прожил, как он меня встретит?»
И сразу сердце защемило, мысли заплясали в голове, бойко тараторя невпопад, сталкиваясь и, перебивая друг друга.
— Валерия —
«Была зима. Свежайшее тихое утро перед Рождественским Сочельником. В этот чудесный и ясный день ты привёз из роддома домой Валерию и живой пищащий комочек, пахнущий молоком, — неслись быстрые мысли. — Как необыкновенно светло было на сердце! Какая удивительная атмосфера осенила дом с появлением в мир новенького человечка, какие стимулы жизни грезились, какая неизъяснимая нежность охватывала тебя при взгляде на это чудесное создание, на твоего первенца! И с Валерией всё вдруг стало по-другому. Материнство — великая вещь! Она изменилась. Нежная, спокойная, отзывчивая!
Она тогда любила меня! Куда пропали её гонор и спесь и, как я тихо блаженствовал от мира в нас! Думалось, что так будет теперь всегда. Валерия, Валерия, Валерия, такая влекущая, притягивающая к себе, как магнит, и мужчин и женщин. Помнишь, как тебя, такого тяжёлого и самоуверенного, мгновенно притянуло к ней, как лёгкую канцелярскую скрепочку, а ты растерялся — это неожиданно оказалось таким приятным и желанным быть этой скрепочкой. Пришлось, правда, изрядно потрудится, «размагничивая» целые коллективы особей мужского пола, что пачками липли к этому сладкому магниту. Борьба за эту прекрасную особь была бескомпромиссной, и в процессе трудной эволюционной борьбы выжить и победить удалось тебе. На горизонте жизни вставало солнце счастья, так ты думал в то время. И поначалу всё шло прекрасно, нежность, горячие ночи. Разве только капризов многовато было у моей Лерочки, но это ты списывал на молодость. Однако совсем скоро стали проявляется чёрточки, которые ты в любовной горячке не замечал, или не хотел замечать. Неприятные качества, из тех, что тебя всегда коробили: подобострастие перед людьми с «весом», неприкрытая жадность к дорогим вещам, деньгам и цацкам, зависть к поймавшим удачу и какое-то обидное равнодушие, превратившееся со временем в открытое презрение к твоей работе; уверенность, что это бесперспективное пустопорожнее занятие, от которого ожидать дивидендов не приходиться. Не хотела ждать: подайте сейчас всё и на блюде, как у той старухи в сказке Пушкина. И особенно это стало проявляться во времена развала и смуты, когда некоторые наши знакомые пересаживались на иномарки, покупали квартиры, дорогие цацки, аппаратуру, летать стали на отдых за кордон. Отец мой покойный, зрел в корень — жизнь он знал. Узнав о моём намерении жениться, сказал как-то: «Надумаешь жениться, сынок, перво-наперво приглядись к будущей тёще, а главное, как она к мужу своему относится. Девушки в основном с матери копируют поведение, порой даже не замечая этого, и не задумываясь о том, что их будущие мужья могут быть совсем не того склада, что их отцы, а перековывать молоденькую кобылку очень трудно бывает: годы, прожитые бок о бок с родителями, что-то для девушки значат». А мне думалось: «Да кто же, папа дорогой, в молодости о таких малоинтересных вещах думает: о тёще, тесте, кто анализирует их поведение?» Некоторое недоумение и замешательство возникало, когда Валерия пригласила тебя в гости. Заметил я смущённую виноватость в лице будущего тестя, с которым твоя несравненная тёща обходилась даже в эту первую нашу встречу, весьма бесцеремонно и бестактно. Видна была его подавленность, пришибленность, какая-то торопливая услужливость, молчаливость, покорность, быстрые виноватые взгляды, которые он иногда бросал на меня, когда выходил покурить тихонько на балкон. Инициативная и властная хозяйка дома Клавдия Антоновна, ни разу тогда не обратилась к мужу по имени, а всё только в сослагательном наклонении и с язвительно поджатыми губами: принёс бы, положил бы, сходил бы, помолчал бы. И такой взгляд кислый с какой-то презрительной скорбью в лице и голосе обозначался, когда она это ему говорила. И совсем другое выражение лица: фальшиво-радушное, сахарно-медовое у неё высвечивалось при обращении к тебе, и ещё почему-то стул она называла стуло, как в дремучей старине. А «дизайн» квартиры? «Дизайн» — ого-го! Пустые бутылки из-под дорогого иностранного алкоголя в баре с подсветкой, целомудренные ряды хрустальных фужеров и рюмок с бирочками и наклейками в серванте, по всему не изведавшие радость тостов. Телевизор, накрытый ковриком и чудо техники тех времён — видеомагнитофон, тоже с накинутой поверх него вышитой салфеткой. Ковры на стенах, а в простенке, там, где никак нельзя было повесить ковёр, «Неизвестная» — магазинная копия чуть ли не метр на метр в золочёной раме. А в книжном шкафу, зажатом между баром и сервантом, за стеклянными дверцами томились в неволе новенькие книги, навевающие на грустную мысль о том, что они ни разу не доставались для чтения. Как в библиотеке, они были уложены корешок к корешку, автор к автору. Книги были модные, дефицитные, труднодоставемые по тем временам: Андре Моруа — вся серия «Проклятые короли», несколько книг Жорж Санд, Александр Дюма-отец, Жорж Сименон, Агата Кристи, Артур Хейли, Сидни Шелдон и ни одного советского или русского писателя. Вру, были два тома «Петербургских трущоб» Крестовского, «Таис Афинская» Ефремова и двухтомник Маяковского. Тоже новенькие, с чистыми девственными корешками. На кухне висел календарь-плакат с китаянкой в бикини, а над ним на небольшой полочке стояла отличная, старая, но хорошо сохранившаяся икона с ликом Николая Угодника в богатом окладе. Святой, мягко говоря, чувствовал себя не в своей тарелке, в этом «интерьере», выстроенном властной хозяйкой квартиры. У меня возникло чувство, что Угодник хмурится из-за соседства с китаянкой, не из-за религиозных различий, а от бесстыдства азиатки. Ни одного живого цветка не было на подоконниках (позже выяснилось из-за боязни испачкать дорогие занавески), но их отсутствие компенсировалось цветами пластиковыми, ими даже была декорирована одна стена в туалете, («свой туалет я уберу цветами», — пропел я про себя, оказавшись в нём… эх, молодость язвительная!). В комнате Валерии ты надеялся увидеть привычные для молодёжи тех лет, какие-нибудь плакаты рок-групп, магнитофон или проигрыватель. Магнитофон был, как положено прикрытый бархатным ковриком, но и здесь властвовала неумолимая рука матери: пластиковые цветы, дорогие импортные занавески, пианино, поверх которого опять лежала вязаная подстилка, а на ней плюшевый Олимпийский Мишка, над пианино — три африканские маски, а на кровати подушки, подушки, подушки. Валерия, заметив твоё удивление, скривилась, сказав, что это непоправимо, мама, мол, тиран местного разлива, скорей бы вырваться их этой тюрьмы. Смотрины жениха, кажется, прошли не в мою пользу. При прощании Клавдия Антоновна как-то скисла. Будущая тёща была человеком уважаемым, член партии, бухгалтер на крупном автопредприятии, муж её припахивал там же водителем автобуса междугородних рейсов. Она, с её характером, и там, наверное, вводила свои порядки, обязывая водителей сидеть на ковриках, а в салонах автобусов развешивать пластиковые цветочки. Прав был мой отец — жизненный опыт великая вещь, да только откуда взяться ему в молодости, да ещё когда влюблён и гормоны кипят, как лава в вулкане. Советы старших вспоминаешь, когда петух жареный клюнет в известное место. Учиться, конечно, лучше на чужих ошибках, но все ли молодые могут так поступать? Полжизни уходит на совершение ошибок, а после начинаешь мучительно их исправлять, и хорошо, если хватит времени на это. А тогда, в том времени, такое разноцветье жизни сияло, такое душевное горение! Как в калейдоскопе менялись цветные картинки счастливых дней, столько сил было, столько надежд. Да, Георгий, семейная лодка разбилась о быт, с грохотом и треском развалилась и пошла ко дну. Развод… дело житейское, но как горько на душе было! Перечёркнутыми в миг оказались все прекрасные, как мне казалось годы. Почему? Почему, почему у неё было какое-то злое упорство в своей правоте, какая-то непонятная настырность, уверенность в том, что я не состоялся в этой новой жизни и никогда уже не состоюсь? Без мамаши её, конечно же, не обошлось. Ссоры-то серьёзные наши начались, когда она вдруг вспомнила, что у неё есть мать и стала к ней ездить чуть ли не каждый день. Да, тёщенка моя, по всему, постаралась, «вразумить» доченьку. Только из этого ничего разумного не вышло. Терпеть не могла Валерия долгосрочных результатов, а ведь мы совсем не бедствовали, приросло бы благополучие: я на месте не сидел, печатался, крутился с Аликом в рекламных проектах. Жили не в съёмной квартире — дедушка Вася, нам «двушку» на Стахановцев отписал, «копейку» свою дедовскую, ухоженную подарил, прекрасная жилая дача радовала. Позже, уже в зоне, я, дурачина, в глубине души лелеял надежду, что беда эта нас примирит. Куда там! Без жалости, равнодушно, как мертвеца, вычеркнула меня Лера из своей жизни. Хотя бы строчку! О передачах я не думал, — ни слова! Словно и не жили мы вместе столько лет, будто нет у нас сына. Мама сколько раз ко мне приезжала, только от неё о сыне узнавал. Помнишь, Георгий, отец тебе говорил, что есть люди, которые не способны любить? И к их числу, скажи себе честно, можно отнести, скорей всего и твою бывшую супругу. Может статься, что и не любила она тебя никогда, Жора... подержи мой макинтош».
Усольцев нервно мотнул головой, в висках болезненно покалывало. «Хороша Наташа, да не наша, ненасытная моя Валерия. Ещё когда не высохли чернила на свидетельстве о разводе, доносили мне «доброжелатели», что она в активном поиске. Пристроилась, поди, под крылышко, успешного спонсора, — с горечью подбил он результат своих размышлений.
Он прикурил у молоденького моряка и пошёл помедленнее.
«Город к Новому году готов, вон и милиция родная готовится к празднику», — усмехнулся он, наблюдая, как два дюжих милиционера ощупывают пьяного мужчину, стоящего с глуповатой улыбкой на лице, с руками, разведёнными в стороны.
Дойдя до Армянской улицы, он остановился напротив Казанского Собора, несколько минут с восхищением смотрел на величественное здание, шепча: «Свобода! Не будет больше подъёмов, отбоев, сырого барака, однообразно тянущихся дней и бессонных ночей. Ещё немного и ты, Георгий, будешь дома, и обнимешь маму».
Морозец с ветерком давал о себе знать. Растирая замёрзшее ухо, он взглянул на часы — двенадцатый час был на исходе. «Надо было всё-таки позвонить маме, — подумал он, — но всё так неожиданно вышло. Голос архангельский с небес: «Усольцев! С вещами на выход! — и ты свободен». Мама не ожидает меня, может лечь спать, разволнуется ещё от неожиданного моего появления, а так вразвалочку я, пожалуй, только в начале первого ночи дойду до дома. Нужно поймать тачку. Красотами города у меня ещё будет время полюбоваться. Вот только денег у тебя всего полташка осталась после попойки в поезде с «коллегами». Какие сейчас тарифы у питерских «бомбил», интересно?»
Он подошёл к краю тротуара и поднял руку. Через минуту рядом остановилась красная «шестёрка».
— На Петроградку поедем? — спросил он, разглядывая немолодого седобородого водителя, (это был Денисов), который, прибрав звук магнитофона, спросил:
— А где вам на Петроградке?
— Есть такая маленькая улочка, Провиантской зовётся. Знакома такая?
— Спрашиваете. Ленинградцы знают и любят свой город. Махонькая, уютнейшая улочка, самая что ни на есть питерская. А место знатное — рядом Петропавловка, зоопарк, Князь-Владимирский Собор, Васильевский остров под боком.
— Точно! И много ещё чего хорошего и полезного для здоровья — стадион, например, — с удовольствием рассмеялся Усольцев.
— Хорошего — всегда больше, чем плохого. Садитесь, садитесь, на улице холодновато.
— А что платить придётся? У меня всего «полташка».
— Да вы просто богач, — рассмеялся Денисов, — садитесь, молодой человек, садитесь, холодно.
Усольцев скинул с плеч рюкзак, пристроил его на заднее сиденье и уселся на переднее сиденье. Он мысленно улыбнулся «садитесь» водителя и своей уголовной грамотности: в зоне не употребляют выражение «садись», оно ассоциируется у тамошнего народа с неприятными понятиями «отсидка», «посадить», «сидеть», в контексте статей уголовного кодекса. Местная разговорная этика рекомендует употреблять уважительное «присаживайся».
— Поехали с Богом. Музыка не мешает? — плавно тронувшись, спросил Денисов.
— Разве может помешать Роберт Фрипп с его божественной гитарой и Адриан Белью? Сто лет их не слушал, звук можно маленько прибавить? Боже мой, «Кинг Кримсон», альбом тысяча девятьсот восемьдесят второго года «Beat»!
— Ба! Есть точки соприкосновения, — обрадовано сказал Денисов, прибавляя громкость. — Любите «Кримсонов»?
— Серьёзнейшие музыканты. Запоем слушал когда-то. «Пласты» фирменные виниловые доставал, следил за их творчеством. Правда последние несколько лет возможности послушать и покейфовать под классную музыку не случилось. А молодость пробежала с музыкой битлов, «Джетро Тал», «Чикаго», «Пинк Флойд», любимой группой «Кровь, пот и слёзы» с блестящим певцом Девидом Клейтоном Томасом, слушал и старых джазменов, и новых прогрессистов, электронщиков.
— Так вы меломан со стажем! Коллега, стало быть, — удовлетворённо констатировал Денисов.
— Было дело. Многих прихватило в семидесятые от крутого битловского замеса. Был круг друзей-меломанов, переписывали друг у друга новинки, ждали новые альбомы, поминали вином безвременно покинувших этот мир музыкантов. Искали информацию, а она была тогда скуднейшая, мифы гуляли, всякие «утки» прилетали вроде того, что Пол Маккартни давно умер, а вместо него, двойник на басу играет, что битлы в Москву прилетали инкогнито.
— Да, да, – живо подхватил Денисов, кивая головой, — Прихватило — это вы отлично заметили. В самом деле, эта музыка стала вехой в жизни целого поколения. Взрывная волна из Ливерпуля обогнула весь мир, везде оставив свои чарующие следы разрушения стереотипов. Взрыв был эмоциональный и интернациональный, объединяющей и сметающий все барьеры. Четвёрка молодых парней дала жизнь лавине прекрасных групп и музыкантов всех направлений. Будто плотину прорвало, это был всемирный музыкальный потоп. Чопорные джазмены на время даже остались без работы, но пришлось и им подстраиваться ко времени. М-да, тридцать с гаком годков пронеслись с того взрыва...
Усольцев с интересом посмотрел на него. Симпатичное бородатое лицо, светлые усталые глаза, на голове джинсовая бейсболка, собранные на затылке в «хвост» длинные седоватые волосы, прямой нос, гусиные лапки у глаз, потёртая кожаная лётная куртка. «Лицо знакомое», — мелькнуло в голове.
Дворцовый мост был перегорожен барьерами и машинами с включёнными мигалками. — Переедем через Троицкий мост, — сказал Денисов.
Усольцев расслабленно откинулся головой на подголовник кресла, закрыл глаза.
— Помните, какой бред несли наши газеты и журналы в рубриках «Их нравы»? «Истеричные мальчики», «Музыкальные однодневки», «Музыка на потребу публики», «Битломания». Идеологическая гребёнка заработала в штатном режиме. В части «причёсывания», удушения, не вписывающегося в идеологические рамки, опыт-то был немалый, сверху, как обычно, спустили директиву «не пущщать». Со своими можно было не церемониться, глаголы в циркулярах были апробированы временем: запретить, ошельмовать, довести до инфаркта, выгнать с работы, изгнать из страны, засадить в психушку, святыню разрушить, вырезать «страшные» страницы из книги. Однако тут вышла осечка. Душить душили, но довольно быстро выжались, а дальше с ленцой пошло, махнули рукой: пусть слушают — лишь бы не бунтовали. В самом деле, не спецназ же наш посылать в Англию разобраться с сопляками ливерпульскими? А по поздним слухам, у самого товарища Косыгина в доме имелась полная коллекция пластинок битлов и других рок звёзд. Некий афонский старец делил людей на мух и пчёл, говорил, что пчела и в куче навоза найдёт кусочек лукума, а муха отыщет дерьмо. Так и талант — блестит, чем его не забрасывай, никакие директивы и циркуляры не помогут. И запреты, между прочим, частенько прекрасно стимулируют интерес человека к предмету запретов. Хотя, знаете, подышав нынешней нашей свободой, от которой задохнуться можно, я переосмыслил темы запретов в культуре, цензуры, идеологических табу, в контексте сбережения культурного суверенитета страны, который обязан быть неотъемлемой частью суверенитета государства вообще. Если опуститься на дно веков, можно услышать мудрецов Сократа, Платона, Аристотеля, которые немало чего написали о роли власти обязанной быть охранительницей национальной культуры. Да разве они одни задавались такими вопросами? Кстати, теперь по прошествии лет я больше половины записей моих прежних западных кумиров, из тех, что слушал в молодости, образно говоря, выкинул на помойку и многое из любимых битлов, в том числе, просеял через сито раздумий, после того, как немного разобрался с английским языком и смог переводить их тексты. Я поэзию настоящую ценю, люблю тех, кто требовательно и трепетно относится к слову, а у многих западных музыкантов стихами в песнях не пахнет — это тексты, иногда будто газетные. Да и постмодернового нытья, которым Запад славен, многовато. Вот этот их принцип разложения суждений на никчёмные подробности, меня совсем не вдохновляет, и сильно нервирует, — сказал Усольцев.
— Согласен. Советская автаркия не сработала, — с удовольствием выслушав Усольцева, кивнул головой Денисов. — Все магнитофоны не отберёшь, радио не отменишь. Власти попытались противопоставить «их нравам» наше домотканое ноу-хау, разрешили создавать вокально-инструментальные ансамбли, ВИА: всякие «Самоцветы», «Добры молодцы», «Лейся песня» голубые, зелёные, красные, серо-буро-малиновые гитары, которым приказали петь под дудку Отделов Культуры прилизанные, гладенькие песенки о всяких нужных советскому человеку вещах. Музыканты с сияющими глазами советовали в своих песнях не печалиться, так как вся жизнь впереди, рекомендовали ехать на БАМ, и не расставаться с комсомолом. Как коммерческое предприятие, и как отдушина, в которую уходило социальное напряжение в молодёжной среде худо-бедно это работало, как идеологическое — пробуксовывало: молодые комсомольцы, не комсомольцы и даже члены Партии тоже битлов слушали и западные «голоса» и на джинсы копили
— Вы забыли про авантюрное «завтра будет лучше, чем вчера». Сейчас мы в полной мере наслаждаемся этим «завтра», — усмехаясь, вставил Усольцев. — Между прочим, на Западе была похожая ситуация, во времена хиппи и чуть позже. Хорошо сливалось в канализацию социальное напряжение, когда молодёжь зациклилась на «революции воображения», «революции сознания» с наивной утопической верой в победу бескровного восстания над современным капиталистическим миром, с уверенностью, что под прекрасные лозунги о любви, мир прогнётся под них. Такие «революции», по всему, вполне устраивали власть предержащих и они краны молодёжи не перекрывали — чем бы дитя не занималось, лишь бы не плакало и за оружие не бралось. Существуют, правда, и конспирологические теории о том, что к проталкиванию таких идей были причастны фрейдо-марксисткие умы. Романтическая наивность Джона Леннона, который в своём программном гимне «Imagine» предложил миру вообразить, что нет ни рая, ни ада, люди живут одним днём, нет стран и религий, нет имущества, голода, сплошное братство и любовь, вызвала несмолкающие овации западного общества на долгие годы. Нечаев в своё время предлагал совсем другие «воображения».
Усольцев открыл глаза и весело рассмеялся.
— Вообрази, что ты сытый, когда голодный. Курить страшно хочется. Можно?
— Закурим. «Прима» сгодится?
— То, что надо.
Сделав несколько жадных затяжек, Усольцев устало произнёс:
— А, вообще-то, мы с вами сейчас сотрясаем воздух. Тоска по убежавшему времени бессмысленна. Всё меняется. Новое время, новые кумиры, новые слушатели, новые песни. Для кого-то это новое время закат жизни, для кого-то середина и он на распутье, для кого-то начало жизненного пути, а всё идёт по кругу.
Они ехали по пустынной Кронверкской набережной, и Денисов неожиданно радостно воскликнул, всматриваясь в окно:
— Ба, жив, курилка! Вот же молодчага, дай Бог ему здоровья! Я его уже месяца два не видел. Вспоминал его, жив ли старик, не приболел ли...
Провожая взглядом бегуна, сухощавого старика в вязаной шапочке и лёгком трикотажном спортивном костюме, воскликнул и Усольцев:
— Сколько же лет этот наш ленинградский старичок здесь бегает! Я его помню ещё с моих школьных годов.
— А я его первый раз увидел после Московской Олимпиады. До сих пор укрепляет человек здоровье. Помните, в СССР была хорошая инициатива «Бегом от инфаркта»? Тогда многие пожилые люди бегали трусцой. Сейчас я почти не наблюдаю таких инициатив — пенсионеров списали с корабля на диван к телеящикам Другие инициативы ноне — калькуляторные, как вы верно заметили. Я живу сейчас на Новочеркасском проспекте, у нас там, в районе тоже бегает бодренький старичок-борода лопатой, такой хиппиобразный, живой персонаж из дуэта «ZZ-top». Бегает в любую погоду на роликах с лыжными палками. Этот ветеран совмещает полезное с приятным — физкультуру с материальной пользой. Ловко приспособился к рыночным условиям: на спине и груди у него рекламные плакаты магазина кожи и дублёнок. Но совсем страшную картину я видел как-то у ночного клуба «Голден Долс» на Невском. Холодно, батенька, было в ту ночь и время позднее, далеко за полночь. Хороший хозяин, говорят, в такую погоду собаку не выгонит во двор, а тут полуголые девицы с флажками и шариками в руках у входа в клуб, пританцовывая от холода, с улыбкой мучеников зазывали клиентов на шабаш в клуб, в котором, видимо, дела в ту ночь шли плоховато.
— Помню, была у нас такая деятельница, активистка свободного рынка Лариса Пияшева, она горячо проповедовала мантру: «где больше рынка, там пышнее пироги». Вот они — пироги. Аллилуйя. Сытый оскал капитализма, — сказал Усольцев.
— Оскалище. Со сплошным хохотом. От Парижа до Находки «Омса» лучшие колготки.
Усольцев в очередной раз, с интересом посмотрел на Денисова, опять думая: «Положительно и голос этот я где-то и когда-то слышал».
— Дух разрушения страны был вызван на советских кухонных посиделках, — заговорил он. — Какие горячие дебаты велись на семи квадратных метрах! Отважно ругали власть, вышучивали наше бытие, травили кислотные анекдоты, вели завистливые речи о беспримерной свободе творчества на Западе, спорили до посинения о социализме и демократии, о тиранах и царях, о несчастной, забитой культуре тоталитарного государства, нашего, то бишь, советского. С завистью заглядывали за «забор», за которым жило свободное общество и у каждого ругателя были самые надёжные убеждения и резоны. Доспорились. Призвали эту долгожданную и непонятную свободу, которую мы зачаровано трогали вслепую в их книгах, видели в их фильмах, слышали в их музыке, приятно ощущали в джинсах «Lewis», во вкусе жвачки «Rigly Spermint» и в сигаретах «Филипп Морис». Прикидывая на себя импортный лапсердак, «самая читающая страна в мире», почему-то забывала то, что писали о Западе и его пресловутой свободе ещё в веке прошлом наши русские классики, да и Драйзера, Диккенса, Джека Лондона с Джоном Стейнбеком, Сомерсета Моэма не грех вспомнить. Совсем недавно я перечитывал Фолкнера, — хороши же были нравы в округе Йокнопатофа! Да, кстати, очень хорошо описывал прелести капитализма американец Джон Рид, свидетель Октябрьской революции в России…
Усольцев рассмеялся.
— В своей книге: «Десять дней, которые потрясли мир» он описал самый надёжный способ борьбы с миром капитала. В дни Октябрьской революции 1917-го года он спросил у одного участника революции, почему так сильно разрушены на центральных улицах Москвы банки и торговые дома. Ответ был замечательный: «Когда мы не можем обнаружить, где находятся эсеры и белые, мы стреляем из пушек по их чековым книжкам!»
Денисов расхохотался.
— Способ в самом деле действенный.
Усольцев опять откинул голову на подголовник и закрыл глаза.
— Народ избалованный советской надёжностью и порядком, призвал лихо, порушил заборы, за которыми свистел холодный и беспощадный ветер, сгибающий людей, а за ними был десакрализованный и суровый, жестокий, тот самый безумный, безумный, безумный мир. Начиная приходить в себя, стали вспоминать, как была создана наша великая страна, какой ценой были оплачены её громкие победы, с горечью стали осознавать, что мы сами и разрушили страну, где родились наши дети, которым придётся теперь жить в кризисах и под игом торгашей и банкиров. Чечевичная похлёбка за первородство совсем не равноценный обмен. Свобода одних всегда оплачивается несвободой других. Вначале утопические идеи подменили большевистским террором и новым рабством, устроили разруху и войну, положили в плавильный котёл химеры светлого будущего тысячи жизней, после принялись латать то, что сами и разрушали. Прошли хвалёный путь от сохи до атомной бомбы, победили в большой войне, освоили космос, стали самым читающим народом и — рухнули! Рухнули под тяжестью собственных противоречий, не без помощи предателей-перестройщиков. С такими потерями, такой кровью создавали советскую цивилизацию, — цивилизацию, какой не было за всю историю человечества и без боя сдались его величеству доллару! Горькое похмелье. Проект жизнеустройства страны под названием «Обогащайся!» обязан привести в итоге к большим проблемам, от которых не спасут прилавки с колбасой и йогуртами. Я, знаете, несколько последних лет, скажем так, провёл в долгосрочной командировке в обществе командировочного народа. И хотя тёплой кухни у нас не было и пили мы не чай, а чефирок, (Денисов с удивлением глянул на Усольцева), народ, как водиться, вёл промеж себя всякие разговоры «за жизнь» и дебаты у нас горячие велись и «борцы с режимом» у нас свои были и даже либералы. Зона — кривое зеркало нашей жизни. Я почему-то вспоминал на этих дебатах учёбу в университете, как мы курили и диссидентствовали под лестницей, и, между прочим, некоторых своих однокурсников-болтунов из-под той лестницы я вижу теперь по телевизору — они опять сотрясают воздух и всем недовольны. Подневольные «командировочные» тоже любили поспорить о плюсах и минусах новых времён, дружно и яростно хаяли и поносили новую власть: и воры, мол, они и народ обобрали, и зажрались, твари, и с «прибором» на свой народ положили. Дошли даже в праведном гневе до того, что, дескать, при коммунистах в долгосрочных «командировках» не так тяжко было. Ну, набор идей и мыслей, большой был, а решения бескомпромиссны и радикальны: посадить на кол, повесить, расстрелять, перед этим непременно «опустив», не буду всех идей перечислять. Так один «командировочный» товарищ терпеливо слушал, слушал, — весьма авторитетный, надо сказать, в коллективе человек, — не один год в «командировках» проведший, однажды остановил прения сторон, произнеся примерно следующее: не хотел бы я, други-ханурики, увидеть вас на месте нынешних кидал, хозяев жизни. Страшно даже представить мне, дорогие мои коллеги-сидельцы, как бы вы себя вели, как бы изгалялись над своим народом и как стали бы хапать народное добро, если не ровен час и не дай Бог, вас допустили бы на хлебные места. И когда это у вас власть была честная, гопота вы моя ненаглядная? Мозги-то включите, соколики подневольные, когда это вам что-то в стране принадлежало? Сказал он, конечно, гораздо красочней, употребляя красочные и развёрнутые непарламентские выражения. Народ умолк, задумался, дебаты как-то скомкались. Не потому, что мнение уважаемого человека было непререкаемым, а потому что быстренько примерили на себя мнение авторитета, и, примерив, кажется, поколебавшись, согласились с ним.
— И что прекратились дебаты на злободневные темы? — с нескрываемым интересом выслушав Усольцева, спросил Денисов.
— Где там! На следующий день началось нытьё и опять стали говорить, что, дескать, при старой власти хоть и голодновато было да спокойней как-то. И это говорили те, кого и прежняя власть без сожаления направляла в длительные «командировки» в прекрасные заповедные места нашей необъятной родины: кого в Карелию, кого к великому Байкалу, а кого и в чудесные ягодные таёжные места.
Помолчав, Усольцев продолжил:
— Кто нам мешает жить здраво и по совести? Кто может моим мыслям помешать двигать меня туда, куда они меня направляют? Меньше болтать нужно, больше делом заниматься, меньше говорить «я» — больше «мы». Пора проанализировать уроки прошлого, научится отличать ложь от правды и бороться за свою жизнь, за жизнь своих детей, за семью, говорить только правду. А свобода… её указом не назначишь, она или есть или её нет в тебе. Она вот тут.
Он постучал пальцем по лбу, а после, приложив руку к сердцу, добавил, улыбаясь:
— И вот тут, извините за патетику, поверните направо, пожалуйста, напротив магазинчика остановите.
Когда Денисов припарковался у парадной старого дома, Усольцев, жадно озираясь, полез в карман, говоря:
— Ну, вот я и дома, Господи, не верится даже.
Денисов придержал его руку.
— Сегодня у питерских извозчиков общегородская акция: «Меломан меломану друг и товарищ».
Усольцев отрицательно качнул головой.
— Ну, нет, вы это бросьте. Это не моё, к халяве не приучен.
— Спокойствие, дружище. Неожиданное пересечение и совпадение мыслей незнакомых людей дорогого стоит. Сегодня, я угощаю, как говорят на Кавказе.
— Спасибо, но вы же время потеряли. Неудобно как-то, не для прогулок же вы выехали холодной декабрьской ночью? — настаивал Усольцев.
— В следующий раз, хорошо? Питер — деревенька маленькая, мы ещё увидимся, надеюсь, — улыбнулся Денисов.
— Вот это правда. В том, что деревенька маленькая, я много раз убеждался. Ну, что ж, спасибо. Рад буду ещё раз с вами встретиться на широких тропинках нашей деревеньки, — тепло глянул на него Усольцев и тут, наконец, пазлы в голове, соединились в нужную картину. За всё время, пока он находился в этой машине, его не покидало чувство, что он знал этого человека. Теперь у него никаких сомнений ни осталось — перед ним был Денисов Игорь Николаевич.
Он лукаво улыбнулся.
— Борода вам к лицу, Игорь Николаевич.
— Мы знакомы? — на лице Денисова было искреннее удивление.
— Я, таки, вас вичислил, — добавил Усольцев с «одесским акцентом», рассмеявшись, — ох, как давно это было! Лет двадцать тому назад мы пересекались. Да больше, больше! Может, вы и не вспомните меня. Я тогда школьником был и участвовал в школьной Олимпиаде по литературе. А вы были в комиссии, мы с вами даже проговорили тогда довольно долго.
Денисов пристально посмотрел на него. Лицо его просияло.
— Усольцев! Усольцев Георгий!
— Он самый, — рассмеялся Усольцев.
— Усольцев! — Удовлетворённо повторил Денисов. — По правде говоря, у меня в голове, тоже какие-то неясные вычисления шли по поводу вас, но видно стар стал. Усольцев! Я вас тогда отметил. И после не терял вас из вида, следил за вашими первыми пробами пера, читал вашу повесть, репортажи из Афганистана. Я всегда следил за литературной жизнью города. Куда ж вы пропали, Георгий? Перестали печататься, ах, да … «командировка» ...
Денисов осёкся, стушевался.
— Свободен. Только что с поезда свободы, — весело проговорил Усольцев.
— Неисповедимы пути Господни! — развёл руками Денисов. — Но вы дома — и это замечательно, с возвращением вас. Ещё минутку, Георгий. Не хочу вас задерживать, понимаю, что сердце ваше рвётся домой, но давайте как-нибудь созвонимся и пересечёмся. Я знаете, собираю материал для книги о войне — это в настоящий момент очень болезненная и близкая мне тема. Книга будет не о какой-то конкретной войне, а о разных войнах, в разных странах, в разные времена. Это будет книга о победителях и о побеждённых, об их мыслях, о жизни и смерти, о чаяниях и жизни людей, живущих во времена войн, о том, что продвигает людей к войнам и миру, наполовину публицистическая, наполовину художественная с исповедью главного героя, шагающего из века в век. Задумка моя движется медленно, определился пока только сюжет, но собран уже немалый материал. А вы были на войне, вы очевидец и это очень ценно из первых уст услышать, как там было, а вы, по всему, замечательный рассказчик. И вообще, я был бы рад с вами пообщаться, — произнёс Денисов.
— Да и я с огромным удовольствием, — ответил Усольцев. — Давайте ваш телефон.
Он рассмеялся.
— Но надо же! Мистика Петербурга! Оказываешься дома, и первым встречным оказывается человек из далёкой юности. И это, по всему, хороший сигнал.
— Сигнал о том, что город жив и жизнь продолжается, — Денисов достал из бардачка блокнот, быстро написал номер своего телефона, протянул лист Усольцеву.
— А я сочинение ваше хорошо помню. Работа была прекрасная, тема была творчество Гоголя, произведение разрешалось выбрать любое, вы по «Шинели» Николая Васильевича писали. Я тогда подумал, что вас ожидает успех.
— Когда это было! — покачал головой Усольцев. — Столько воды утекло. Но к Гоголю отношусь по-прежнему с трепетом и любовью. Для меня он остаётся смелейшим изобретателем и ориентиром для подражания. Что ж, до свидания, дорогой Игорь Николаевич. Я маленько обживусь и непременно вам позвоню.
Он не ушёл сразу, закинув за плечо рюкзак, подошёл к водительской двери. Денисов открыл окно.
— Ещё раз спасибо, что подвезли, Игорь Николаевич, — сказал Усольцев, помялся и спросил: «Извините, «ветер перемен» и вас коснулся... вы уже, не работаете в школе, на пенсии?»
— Временно не работаю, до пенсии дожить нужно. А «сквозняком» девяностых меня немного задело. А кого не задело? Поговорим и об этом непременно, когда созвонимся. Воды много утекло, — ответил Денисов. — Идите, Георгий. Вас ждут дома?
— Мама. Она не знает, что я приехал.
Усольцев пошёл к дому. У двери он обернулся и помахал Денисову рукой
В парадной пахло мочой и затхлостью, тусклый свет лампочки на площадке второго этажа слабо просачивался вниз. Под лестницей, покачиваясь, сосредоточенно мочились двое. На появление Усольцева они не среагировали.
Усольцев сделал шаг к ним, резко и требовательно прикрикнул:
— Быстро убрались из подъезда, свиньи.
— Чё? — протянул один из мужчин, не оборачиваясь, — Вали, мужик, пока тебя не отоварили.
— Второй раз не буду повторять, убрались из парадной, уроды, — вскипел Усольцев.
— Ну, ты достал меня, не убегай, подожди, — ответил мужчина, — сейчас я тебя вылечу.
Он не успел повернуться. Проговорив: «Не дождёшься, скот», — Усольцев схватил его за шиворот, легко, как нашкодившего кота, вывел на улицу, где бесцеремонно и грубо толкнул в грязный сугроб. Отряхивая руки, негромко процедил:
— В следующий раз намылю харю.
Из подъезда, застёгивая брюки, вывалился второй пьяница. Он заторможено обвёл глазами улицу и, икнув, просипел:
— Серёга, корешок, ты куда делся?
— Тут твой Серёга-засанец, — Усольцев пошёл к нему навстречу. — Проваливайте, и что бы духу вашего здесь больше не было.
— Ты, чё, падла? — стал осознавать происходящее мужчина и полез в карман.
Усольцев не стал ждать продолжения. Перехватив его руку, он сдавил её, дёрнул на себя и вывернул за спину. Глухо звякнул упавший на тротуар нож. Не отпуская руки пьянчуги, он ногой отфутболил нож. Мужчина пьяно вскрикнул:
— Больно же, гад!
— Будет ещё больнее, если ещё раз увижу тебя здесь, — Усольцев резко толкнул его ко всё ещё сидящему в сугробе товарищу, который ругался, пытаясь встать на ноги.
Подав ему руку, второй помог ему подняться. «Корешка» развезло совершенно: он качался, голова безвольно падала на грудь. Что-то бессвязно бормоча, он, то поднимал её, улыбаясь безумной уродливой улыбкой, то ронял на грудь. Второй заторможенно повернулся к Усольцеву, выругался.
— Мужик, я тебя встречу. Мы ещё увидимся, наша возьмёт обязательно.
— Не рекомендую тебе встречаться со мной ещё раз при таких, как сегодня обстоятельствах, — нетерпеливо бросил Усольцев. — В следующий раз я обязательно сломаю тебе руку. И «ваша» никогда не возьмёт, потому что это мой дом и мой город. Валите, валите, козлы.
Он повернулся и, не оглядываясь, пошёл к парадной. Поднимаясь по широкой, протёртой за целый век ногами нескольких поколений людей выщербленной мраморной лестнице, он непроизвольно ускорял шаг, начиная волноваться. На его четвёртом этаже горела яркая лампочка, у соседей были установлены новые металлические двери, дверь их квартиры была прежней: толстая дубовая филёнчатая, покрытая потрескавшимся лаком.
В 94 году, в неспокойные раздрайные времена, покойный отец хотел её заменить на металлическую. Тогда ходили представители мастерских предлагали изготовить двери, и почти весь подъезд доверчиво заплатил им авансы, но новых дверей жильцы так и не получили: люди собравшие авансы, оказались «детьми лейтенанта Шмидта». Отец переживал, но больше не за потерянные деньги, а за испытанное унижение наглостью вежливых аферистов. Мать его успокаивала: мол, Бог с ними с деньгами и с дверью, нечего было вообще затевать эти манёвры, менять свою, ещё при царе изготовленную дверь на металлическую, безликую, окрашенную в цвет казарменных плинтусов, что она рада тому, что эта дверь осталась.
Усольцев с улыбкой погладил дверь. Протянув руку к звонку, ещё раз, огорчённо подумал о том, что нужно было всё-таки предупредить мать о своём приезде. Он коротко нажал на кнопку и замер с гулко колотящимся сердцем. Шлёпающие шаги замерли за дверью, родной голос матери был тихим и усталым:
— Кто там?
Он хотел ответить, но в горле застрял противный слёзный ком. Он прокашлялся и хрипло выдавил:
— Это я, мама… Георгий.
Пауза за дверью была совсем короткой, почти сразу раздался сдавленный вскрик:
— Гоша! Сынок!
Раздался звук падения связки ключей. Голос матери дрожал: «Боже мой, сынок, сейчас, сейчас… ключи упали», — наконец дверь распахнулась, и Усольцев увидел мать в тёплом байковом халате, в шерстяных носках и мягких тапочках с меховой оторочкой.
Она протянула к нему дрожащие руки, сдавленно, сквозь слёзы выдавила: «Вернулся». Он сделал шаг, порывисто обнял её, с горечью и трепетом ощущая, какая она тщедушная, маленькая и хрупкая. Они долго так стояли в дверном проёме, обнявшись, мать тихо плакала, всё поглаживала и поглаживала его по спине, пришёптывая: «Гоша... Гоша... Гошенька... вернулся...».
5. Суходольские
В комнате сына грохотала музыка, звонок в дверь Нина услышала в короткой паузе между песнями.
— Ну, неужели нельзя хоть на время выключать эту чёртову музыку! — раздосадовано воскликнула она, бросая нож, которым нарезала зелень. Вытирая руки передником, она торопливо пошла к входной двери. Болтавшийся на проводах звонок, дёрнулся, тренькнул судорожно и пискляво и, словно подавившись, смолк.
— Да, открываю же, открываю, — выкрикнула Нина и открыла дверь.
За ней, ссутулился, опираясь на чёрную трость с рукоятью, высокий седобородый старик в пальто и шапке ушанке, у его ног стоял большой чемодан.
— Здравствуйте, — с интересом воззрилась на него Нина и что-то внутри неё неожиданно вздрогнуло, тревожно и напряжённо сжалось от смутного предчувствия чего-то пронзительно важного, неожиданного и долгожданного.
— Здравствуйте, Нина Автономовна Суходольская, — произнёс старик тихим, надрестнутым голосом.
В его чистых светло-голубых, будто выцветших от времени глазах, трепетала странная печальная улыбка. Смотрел он на Нину пристально, и ей стало неуютно и тревожно от этого взгляда, показалось, что смотрит он на неё ласково и с какой-то странной жадностью. И опять, что-то смутное, далёкое и тревожное шевельнулось в голове, заставив напрячься.
— Она самая. А вы, собственно, кто будете? — поёжилась она под этим взглядом.
— А я, — пришелец запнулся, кадык его дёрнулся, голос стал ещё тише, глаза повлажнели. — А я, Ниночка Суходольская, Мирон Автономович Суходольский, брат ваш. Здравствуй, сестричка.
Замешательство и недоумение Нины ярко отразилось на её лице. Оно пошло красными пятнами, а после омертвело побелело. Хлопая ресницами, ошеломлённо смотрела она на старика, который, по всему, взволновался не меньше неё. Подрагивающей рукой он вытер платком пот со лба, как-то ещё больше ссутулился, однако жадных глаз с лица Нины не отвёл.
Пауза затянулась. Нина пыталась переварить услышанное, а в колотящемся сердце уже медленно закипала реакция приятия и жадной радости: сердце хотело верить ошеломляющей вести, мгновенно оживившей незарубцевавшуюся боль потери дорогого человека и угасшую надежду на встречу, но подступила неожиданная слабость. Она хотела, что-то сказать и не смогла, растерянно думая: «Вот что значит потерять дар речи».
— Это я, Мирон, не волнуйся, бога ради. Я не умер, сестрёнка… просто дорога к тебе была долгой, извилистой и трудной, — сказал нежданный гость.
Нина пошатнулась, инстинктивно опёрлась о дверной косяк, с болью в срывающемся голосе выдохнула:
— Говорите, Мирон? Брат, говорите? Извилистой, говорите, дорогой к сестре шли? Как же мне вас признать, когда я брата последний раз девчонкой видела, когда ему восемнадцать лет было? А передо мной старик седой… я вот сегодня свечку за здравие братика в Никольском храме ставила, за упокой-то сердце до сих пор не велит. А сколько я их переставила за эти годы…
Старик печально улыбнулся.
— Это очень хорошо, дорогая сестричка, спасибо за память и твои молитвы, что меня оберегали. Бог памятливых и сердечных людей любит. Может быть твоими молитвами, Нина, я жив до сих пор и потому всё же дошёл до двери нашего дома. А твой молитвенный аванс о грешном рабе Божьем Мироне зачислен на твой небесный счёт с процентами. И прости меня, сестрёнка, пожалуйста, надо было, конечно, написать, прежде чем ехать. Да это тоже трудной задачей оказалось…
Он словно поперхнулся, резко умолк и нервно провёл средним пальцем правой руки по брови, от переносицы к уху, будто что-то с неё смахивал.
И только сейчас Нина, немного пришедшая в себя, разглядела прямой, будто по линейке проведённый шрам на седоватой поредевшей правой брови старика. Яркая вспышка в голове и память перенесла её на своих лёгких крыльях в далёкое ленинградское детство, в котором были удручённый, чуть не плачущий её шестнадцатилетний брат Мирон, только что снятый с боя после очередного рассечения брови на юношеском чемпионате города по боксу, с очередными швами на брови, а рядом с ним она, девочка с косичками, Нина, с любовью его утешающая. Из-за этих частых рассечений бровей ему вскоре пришлось бросить бокс, а эта привычка трогать бровь осталась.
Она качнулась вперёд, схватилась рукой за дверной косяк, выговорив задрожавшими, непослушными и одеревеневшими губами:
— Шрам… на том же месте… и жест этот и глаза...
— Я, сестричка, я это, — Мирон опустил голову вниз. — Прости, Нина, прости. Прости, за молчание, за всё прости. Спасибо, что помнила меня и я за тебя всегда молился.
Нина быстро вскинула руки, закрыла лицо ладонями. Короткая тягостная пауза прорвалась горячими слезами, и быстрыми словами, выговоренными на одном дыхании:
— Сестричка! Я это слово вечность не слышала. Никогда не забывала, не забывала брата! Сердце упиралось, не хотело верить страшному. Не желало сердце верить, что тебя нет уже в живых. Голова — она большая, в ней калькулятор быстрый и жестокий твердил мне: «Слишком долго молчит. Был бы жив, непременно бы объявился», — а сердце маленькое спорило с головой, в столбик складывало надежду, дарило утешение, забыть тебя не давало, поверить в то, что тебя нет. И каждый раз, когда очередную свечку за тебя ставила, оживал тихий голос сердца, говорил мне тихо: «Жив, жив, жив». Да всё тише и тише становился он с годами. Вот…
Она сделала полшага вперёд, остановилась, опять вскинула дрожащие руки к лицу, но уже в следующий миг порывисто и крепко обняла старика. Он поглаживал рукой её вздрагивающую спину, повторяя тихо: «Всё, всё, Ниночка, всё хорошо. Успокойся, сестрёнка».
— Да, что же это я! Держу в дверях гостя дорогого, с небес слетевшего. Заходи домой… Мирон, — с неизъяснимым удовольствием, вслушиваясь в произнесённое имя брата, сказала она и отстранилась, вытирая ладонью слёзы.
Мирон, крякнув, поднял чемодан и вошёл в квартиру. Быстро оглядел узкую прихожую, вдоль одной стены которой были сложены доски. Нина, не сводя с него мокрых глаз, будто боясь, что видение исчезнет, засуетилась, выстреливая слова пулемётными очередями:
— Давай пальто, шапку… Мирон. Мирон … боже мой. Тапочки вот. Познакомься, — это хозяйка нашего дома Мурка, она старушка — ей тринадцать лет. Мурка, — это Мирон. Теснота у нас. Ремонт давно не делали. Первый этаж, полы прогнили, вот собрались менять. У Невы живём, с крысами проклятыми вечная война. Задолжали по квартплате, не до ремонта. Туалет и ванная на том же месте. Не пугайся, бачок недавно треснул, пока не заменили, унитаз приходится шлангом смывать, кран на трубе. Сейчас я полотенчик свежий принесу, потом на кухню проходи, супчик у меня, наверное, уже поспел.
Когда Мирон вошёл на кухню, на столе стояла тарелка супа, хлеб и тонко нарезанное сало. Нина со слезами на глазах стояла у стола, обхватив лицо ладонями, горестно покачивая головой. Глядя на брата с пронзительной нежностью, она тихо проговорила:
— С небес спустился! И верится и не верится. Мирон, неужели это правда?
— Она самая, Нина, горькая, — он присел к столу, оглядел кухню, но за еду не принялся, а вытащил из внутреннего кармана пиджака паспорт, из него потрёпанную чёрно-белую фотографию. На ней были запечатлены улыбающийся парень с роскошным чубом и светловолосая девчушка семи-восьми, которую он держал за руку. Снимок был сделан на фоне фонтанов Петергофа. Он протянул фото Нине со словами:
— Неопровержимые улики. Хранил, как святой оберег.
С глазами полными слёз, Нина долго рассматривала фото, руки её дрожали.
— Да я и без улик признала тебя, когда обняла, сердце родное признала, волосы твои также пахнут — я их запах помню. Как же ты это? Почему молчал столько лет? Где плавал, Одиссей? Почему? Ведь целая жизнь прошла, — осевшим голосом говорила она.
— Прошла, прошла, Нина. Я расскажу, всё расскажу. Нам будет, о чём поговорить. Мы много будем говорить. Прости, ты одна или замужем, сестрёнка?
— Была. Раз за мужем, а после замужем. Давно одна. Ты ешь, Мирон. Супчик остынет. А выпить не хочешь? У меня коньяк есть. От Юрки припрятала. Этот паразит с дружками враз оприходует.
— Спасибо, Нина, я не пью. А кто этот Юрий… «долгорукий»?
— Верно подметил, — долгорукий. Сын. Ешь, Мирон.
Мирон ел медленно, хлеб отламывал маленькими кусочками, к салу не притронулся.
— Тарелку после тебя и мыть не нужно, как и раньше, — рассмеялась Нина. — Чаю?
— С удовольствием. Это мой любимый напиток.
Установившаяся на время тишина взорвалась дребезжащим уханьем басов и бешеными арпеджированными пассажами электрогитары из смежной с кухней комнаты. Мирон вздрогнул, глянул на сестру вопросительно.
— Юрка с друзьями. Я сейчас скажу ему, чтобы прибрал звук, — извиняюще сказала она, но музыка неожиданно резко оборвалась, и в кухню вошёл парень с телефонной трубкой в руке.
— Ма, дай денег, сигареты кончились.
— А здороваться Пушкин будет? — проговорила Нина, краснея.
— Здрасте, — бросил косой взгляд на гостя парень, повторив:
— Сигареты кончились, ма.
— Какое горе. Перетерпится. Денег, Юрий Александрович, нет. Забыла со счёта снять, — голос Нины неожиданно зазвенел металлическими оттенками.
— Чё совсем нет? — спросил парень, почёсываясь.
С интересом разглядывая парня, Мирон достал бумажник, протянул Нине пятисотрублёвую купюру.
— Нет, нет, что ты, Мирон! — замахала она руками. — Не надо, Мирон…
— Возьми, Нина. Свои люди — сочтёмся.
Покраснев, Нина взяла деньги со словами:
— У меня пенсия завтра.
Однако денег сыну, протянувшему было руку за ними, она не дала. Зажав их в кулаке, она, на его плаксивое: «Ма…», отрубила:
— Схожу в магазин разменяю. Я мигом.
Она быстро вышла из кухни.
— Присаживайся, Юрий, в ногах правды, говорят, нет, — сказал Мирон, невольно отмечая, что сестра не доверила сыну деньги.
Юрий помялся.
— Сигаретки не найдётся?
— А у вас здесь курят? — Мирон смотрел на Юрия пытливым взглядом.
— У нас всё можно, — хмыкнул тот.
Мирон выложил на стол пачку сигарет и зажигалку. Ловко оседлав табурет, Юрий закурил, выпуская изо рта «кольца».
Мирон не стал курить. Наблюдая за Юрием, спросил:
— Учишься, работаешь?
— Я-то? — Юрий, ухмыльнулся, пожал плечами. — Когда как. Сейчас на мели.
— А профессия какая-то имеется?
— Не-е, на подхвате, там-сям.
— И где лучше: там или сям? — хитро блеснули глаза Мирона.
Юрий посмотрел на него недоумевающе, пожал плечами, иронии он не заметил и ничего не сказал.
В кухню влетела запыхавшаяся Нина, протянула сыну две десятки. Он обиженно проныл:
— Ма, на пиво-то подкинь.
Нина глянула быстро на Мирона и отрезала:
— От пива пенного, будет попа здоровенная. Чай свежий заварен, компот есть.
Юрий не ушёл сразу. Потоптавшись, он многозначительно посмотрел на мать и перевёл взгляд на Мирона.
— А это, Юрчик, твой родной дядя Мирон, мой брат. Космонавт. Вернулся с далёкой планеты, — улыбнулась Мирону Нина.
Юрий почесал затылок, промычав: «Прикольно», вышел из кухни
— Нина, я вас не стесню? — спросил Мирон, проводив глазами Юрия.
— Да, о чём ты! Места полно. Я тебя теперь никуда не отпущу. Помнишь эти наши коммунальные хоромы? Всё те же наши две комнаты и третья, в которой дядя Костя проживал — «матрос с «Кометы», как его все звали. Умер в Олимпиаду, комната нам отошла, в собственности теперь. Мы здесь живём вчетвером: Лёшенька, Юра, Полина и я. Ты только в обморок не падай. Старшая моя дочь Вика с сыном Эриком тут недалеко живёт, комната у них в коммуналке на Большой Морской. Юлька в Озерках, ждём пополнения, беременная она. Нас давно расселить обещают, никак не найдут жилья для такой оравы. Собчак-то ничего не строил, а Ельцину не до нас было. Наш депутат обещает после Нового года нас расселить.
— Да ты богачка! Я и сосчитать всех не успел! — поднял удивлённо брови Мирон.
— С внуком Эриком шестеро. Пойдём, Мирон, я тебя с Лёшенькой моим познакомлю, — сказано это было с такой печально-ласковой интонацией, что у Мирона неожиданно болезненно ёкнуло сердце — таким тоном обычно говорят о больных людях.
Вдоль стен комнаты, в которую они вошли, громоздились сложенные друг на друга ящики, чемоданы, узлы, коробки. Обои были старые, засаленные и потёртые, потолок в пятнах, позолота с гипсовых галтелей почти вся осыпалась, в тяжёлой пятирожковой люстре не хватало двух плафонов. У одной стены господствовал огромный царь-шифоньер на колченогих, вычурных ножках, поверх которого были внавалку брошены какие-то вещи, рядом стояли диван, двухъярусная кровать и инвалидная коляска.
Давно некрашеное окно комнаты смотрело на тротуар улицы Якубовича. За ним, над коротковатыми занавесками, появлялись и исчезали головы прохожих: за сто лет своей жизни дом осел, врос в землю, тротуары же периодически ремонтировали и поднимали.
К дивану были придвинуты стулья. На нём, обложенный подушками, лежал мальчик. Белейшее его личико ничего не выражало, он никак не среагировал на появление матери и Мирона. Худенькие его ручонки с просвечивающими голубыми ручейками вен вертели куклу-голыша, на бледных губках скопилась слюна. Мирон растерянно глянул на сестру. побледнев.
— Это мой Лёшенька, — тихо сказала Нина, вытерла платком слюну с губ мальчика и убрала с его лица светлую прядь волос.
Мирон смотрел на сестру повлажневшими глазами, она закивала головой.
— Да, да, братик. Не ходит, не говорит, ест с ложки, памперсы и все сопутствующие удовольствия.
Мирон наклонился к мальчику, с нежностью погладил его белую, словно из мрамора ручку.
— Ты присядь на стул, я ему сейчас йогурта дам, после пойдём нашу с тобой комнату смотреть.
Мирон устало присел на стул, печальным взглядом обвёл комнату, в который раз уже отмечая неухоженность, запустение и бедность. Воздух в комнате был тяжёлый, пахло лежалыми вещами, затхлостью.
Когда Нина пришла и стала кормить Лёшеньку, он решил открыть форточку, но она не поддалась.
— Окна заклеили на зиму. Топят плохо, дом старый, всё просело, фортка не открывалась. Плотника у нас сейчас в ЖЭУ нет, — извиняюще сказала Нина.
— А Юрка? Тут он не долгорукий? Нет в доме стамески? В комнате ребёнок, Нина, проветривать нужно, — покачал укоризненно головой Мирон, с раздражением вспомнив пусто-горделивую фразу Юрия: «У нас всё можно».
Нина опустила голову и промолчала.
— — —
Вторая комната выглядела приличнее: стены были оклеены простенькими, но чистыми бумажными обоями, окна занавешены тюлевыми занавески, на подоконнике стояли горшки с геранью, алоэ и цветущим декабристом, радовал взгляд свежеокрашенный потолок.
Мирон сразу шагнул к книжному шкафу плотно забитому книгами. Над ним висела акварель в простенькой рамке с изображением части Сенатской площади с Медным Всадником в дождливую погоду, со спешащими куда-то редкими и неясными силуэтами прохожих с раскрытыми зонтами. Атмосфера ненастного дня была передана оригинальным авторским решением: осенний питерский день был прорисован из-за оконного стекла покрытого каплями дождя. Мирон, улыбаясь, долго разглядывал акварель, после с интересом стал рассматривать книги в шкафу.
— Я будто в юность свою вернулся, — сказал он, поворачиваясь к Нине. — Тот же шкаф, те же любимые папины книги, они, кажется, даже в том же порядке, как прежде стоят. Пушкин рядом с Достоевским и Гоголем, похоже, истомились в неволе, дети-то пользуются этим богатством?
— Не читают, Мирон. Я по занятости редко теперь беру в руки книгу. Юрка с Эриком иногда что-нибудь читают. Юра всё подбивал меня продать их, да за них копейки сейчас дадут, как за макулатуру. И не в копейках дело — память. Жалко. Помнишь, какие папа семейные чтения устраивал, когда новые книги в доме появлялись? — сказала Нина.
— Помню. Я их часто вспоминаю, когда перечитываю книги из своей юности. Повезло нам с тобой. Не профилонишь, когда отец учитель русского языка и литературы, да ещё в школе, в которой учишься.
— Когда папа умер, мы твой «Октябрь» здесь повесили, маме он очень нравился. Все твои работы живы, Мирон, в чемодан сложены. Мы ждали тебя. Когда нам сообщили, что ты опять… мама слегла. Похоронили рядом с папой. Не дождалась тебя, мамуля, мне эстафету передала. Я и ждала. Радовалась, когда мне на мой запрос ответили, что ты освободился. Радовалась и ждала тебя, да ты так и не появлялся. Где ж ты был, Миронушка? Почему весточек не слал, коли жив был?
— Умирал и воскресал, — с горькой улыбкой сказал Мирон.
С гримасой боли на лице, помассировав коленку, он присел на диван.
— Что-то с ногой? — встревожилась Нина.
Мирон махнул рукой.
— Старое. Я расскажу, Нина, всё расскажу. Ты о себе, сестрица, коротко поведай. Детьми ты сказочно богата, это замечательно…
Нина тяжело вздохнула.
— Вика, Юлия, Юрка и Полина от первого мужа. Мы хорошо жили с ним. Он нефтяник, хорошо зарабатывал, на Севера вахтовиком летал. Когда Полину носила, у него инфаркт случился. Не спасли, — на глаза Нины навернулись слёзы, — не увидел он Полюшку. Осталась с четырьмя детьми. Как выживала, сейчас и вспоминать страшно. Через пять лет, тогда уже СССР по швам затрещал, девяностые начинались, сошлась с одним мужчиной. Егор Кузьмич — замечательный мужчинка оказался попервах, херувим практически, только без крыльев. Лёшеньку родила от него. Да недолго музыка играла. Пить затеял, дрался, буянил…
— Развелись?
— Прогнала я его. Через год явился, мол, детей проведать. Не с конфетами — с бутылкой водки. Борща поел и пропал. Думала к матери в Лугу уехал, ездила туда, в милицию заявляла. Так и не объявился. Сгинул.
— Такого нужно было гнать от себя, как только беспредельничать начал. Какой из такого обормота отец? — сверкнул глазами Мирон.
Пауза была долгой.
— Нужно было, — согласно кивнула головой Нина, — да Алёшенька у меня родился, думала баба-дура, что остепенится муженёк. Да таких только могила исправляет.
— А с Лёшенькой, что, Нинуля? Прости, пожалуйста, за назойливость.
— Ох, братик, братик! Несчастный случай. Соседка моя бездетная Клава, подруга, помощница моя дорогая, за детьми присматривала, мне ж всё бегом, везде успеть нужно. Я ей доверяла. Она его и купала и ухаживала, как за родным ребёнком, очень она любила Лёшеньку. Гипертоничка, на лекарствах жила. Алёшенька грудной тогда был, она помыть его решила, да уронила в ванну. Затылочком он ударился, позвоночник ещё. Говорила, что голова у неё закружилась, в глазах потемнело. В ногах валялась, просила ей отдать ребёночка. Из-за этого случая недолго сама прожила, месяца через два после случившегося инсульт её разбил — винила она себя сильно, поедала себя виной. Царствие её Небесное, хорошая она женщина. Хорошая, а что случилось, то случилось. Вот живёт человечек чистый, безвинный, греха никакого не знает, воркует, как голубок себе чего-то, булюмкает. С Богом, думаю, говорит. Всякий, кто его видит, улыбается, сердцем теплеет. Вот такие пироги, братик. Так вот и живём.
Это Нинино беззлобное «хорошая она женщина», больно резануло слух и царапнуло сердце Мирона острой нежностью к сестре. Он смотрел на неё со щемящей нежностью, повлажневшими глазами, думая: «Родной мой человек, сколько ж и тебе пришлось выстрадать!»
— Нина, Нина, прости меня, милая, это, конечно, бесконечно глубокая трагедия, но думается мне, что твоему голубочку Лёшеньке, быть может, лучше живётся под ангельским крылом, чем всем нам ползающим по этой нынешней человеческой помойке, где все заражены паскудными помыслами, — тяжело вздохнул он.
— И я так часто думаю, — встрепенулась Нина, светлея лицом. — Где ж ты, брат, скитался?
— Погоди, Нина. После, после. Если коротко, не в тот поезд и не в тот вагон я сел, — Тяжело мне сейчас исповедоваться. Дай в себя прийти, Нина. История моя длинная, на несколько томов потянет.
В комнату стремительно вбежала запыхавшаяся, рослая девочка-подросток с пунцовыми щеками, раскрыла, было, рот, чтобы что-то сказать матери, но увидев незнакомого человека, стушевалась, пробормотав: «Здрасте».
— Тпру, Полина. Что это с тобой? — одёрнула её Нина, улыбаясь.
— Да Колька, гад, гнался, снега мне за шиворот напихал, — рассмеялась девочка, бросая любопытные взгляды на Мирона.
Нина положила руку на плечо брата.
— А это, Полина, твой дядя и мой братик Мирон.
Мирон смотрел на девочку ласково.
— Здравствуй, моя хорошая. Имя у тебя замечательное, для меня очень дорогое и значимое.
— Здравствуйте, дядя Мирон, — с интересом глядя на него, произнесла девочка.
— Копия ты. Вот такой я тебя помню, Нина, — повернулся Мирон к сестре. — В каком ты классе, Полина?
— В седьмом.
— Я подумал в восьмом или девятом, рослая такая. И как успехи в школе?
— Сегодня трояк схлопотала по литературе, — быстро глянула на мать Полина.
— По литературе? Как же так? По мне, так самый интересный и приятный предмет. Это же не алгебра и не геометрия. Читай себе на здоровье, узнавай новое, интересное и наслаждайся.
— Ага, наслаждайся! «Бородино» — целый кусмище наизусть выучить заставляет Татьяна Никитична. Знаете, какая вредная? Даже запинок делать нельзя.
«А я до сих пор помню всё стихотворение», — погасил Мирон улыбку. — Стихи отличный помощник в тренировке памяти, Полина.
— Ленится, — ввернула Нина, — она, Мирон, замечательно рисует. Юрка, между прочим, тоже.
— Вот как? Выходит, работают гены Суходольских, — довольно улыбнулся Мирон. — Есть кому продолжать семейную традицию. Ваша бабушка, Полина, прекрасно рисовала. Да что же я! Я подарки кое-какие вам привёз. Нина, попроси Юру чемодан мой принести из прихожей.
— Поля, скажи этому варвару, пусть чемодан принесёт, — приказала Нина.
Когда Полина исчезла за дверью, Нина с улыбкой покачала головой.
— Не девочка, а метеор. На велике, на скейте, на роликах с пацанами гоняет, баскетболом занимается.
Юра, пыхтя, внёс в комнату чемодан, с недовольным видом опустил его на пол.
— Чё там, кирпичи?
— Труды человеческие. Подвинь, Юра, его ко мне поближе и открой, — попросил Мирон.
— Вы уж простите меня, дорогие родственники, если не выйдет по поговорке «Каждой сестре по серьге», у вас тут целая баскетбольная команда с запасными игроками, — говорил Мирон, снимая газеты, которыми было прикрыто содержимое чемодана.
Из-под газет он вытащил большую икону Божьей Матери Казанской в изящной деревянной резной раме и повернул её к Нине.
— Красота-то какая! Ты, Мирон? — восхищённо воскликнула Нина, всплеснув руками.
Мирон, улыбаясь, передал ей икону. Поцеловав край иконы, она прижала её к груди. Вслед за иконой из чемодана появились пуховый платок и малахитовые бусы.
— Это тоже тебе. Оренбургский. Как у мамы нашей. Бусы «левша» наш местный изготовил по моему заказу, — протянул подарки сестре Мирон.
Нина поставила икону на тумбочку, надела на шею бусы, накинула на плечи шаль. Вдруг помолодев, преобразилась, кокетливо повела плечами, и неожиданно легко крутнувшись на месте, притопнув игриво ногой, спросила у Полины:
— Кто тут говорил недавно, что я старая?
— Практически русская красавица, в натуре, — хмыкнул Юрий.
— Ма, дашь поносить бусы? — завистливо произнесла Полина.
Мирон передал Юрию один за другим два алюминиевых бидона, поясняя:
— Мёд. Качество гарантировано моим другом пасечником.
За баллонами с мёдом был вынут внушительный шмат сала, пакет с целебными травами, три здоровенных копчёных леща, завёрнутые в газеты, замечательные дубовые разделочные доски с резьбой, деревянные ложки и красивая шкатулка.
Открыв её, Мирон удовлетворённо потёр ладони.
— Вот этим я, кажется, угожу вам всем, друзья. На всех ваших, извините, наших, должно хватить с запасом. Тут десять серебряных крестиков моей работы, а это Юре, по всему подойдёт. Юра, кто твой Святой? Наверное, Георгий? Юра, кажется, производное от этого имени.
— Ма, кто у меня святой? — повернулся к матери Юрий.
— Пора бы и запомнить — Святый Георгий Победоносец, — недовольно произнесла Нина.
— Отлично! Мне повезло, у нас с тобой один Святой, я родился в день его поминовения, — сказал Мирон, протягивая Юрию массивный серебряный перстень с изображением Святого Георгия, убивающего копьём змея на монетной стороне.
Юра быстро надел перстень на палец. Вытянув руку, полюбовался, ошарашенно проговорив:
— Вау! Круио!Эксклюзив, в натуре!
— Мяу, в арматуре. Носи на здоровье, — рассмеялся Мирон и глянул на совершенно огорчённую Полину. — Вот же незадача, Полина осталась обделённой. Полечка, тебе чего хотелось бы?
Полина быстро глянула на мать, засмущалась.
— Смелее, Поля, — ласково сказал Мирон.
— У меня драндулетский старый велик. Он постоянно ломается, а Юрка чинить уже не хочет.
— Какая проблема! Купим тебе велик, самый крутой купим завтра же. Знаешь, где продаются?
Полина, кажется, потеряла дар речи, она только радостно кивнула головой.
— Только, дорогая племянница, — нажимая на слово «племянница», добавил Мирон, — это произойдёт при условии, если ты без запинок расскажешь нам этот ужасный кусок из «Бородино». А хорошо было бы и всё стихотворение выучить.
Юрий с интересом рассматривал трость Мирона, прислонённую к кровати, взял её в руки. Отполированная медная рукоять трости в виде дельфина сияла.
— Прикольная палка, блин, — сказал он.
Мирон улыбнулся.
— Универсальное, не запрещённое законом оружие.
Когда Юра и Полина вышли из комнаты, Мирон повернулся к Нине:
— Присядь, пожалуйста, сестричка.
Нина присела на краешек дивана, с любовью глядя на брата, а он вытащил из внутреннего кармана пиджака пухлую пачку долларов, перетянутую резинкой. Нина смотрела на деньги оторопело и испугано.
— Здесь десять тысяч долларов. Это для тебя припасено. Но у меня и для тебя есть условие. В первую очередь, сестрица милая, ты обязана зубы вставить. Я понимаю, что у вас «дыр» в хозяйстве полно, которые можно деньгами заткнуть и исправить, но зубы ты должна привести в порядок первым делом. Бери, бери. Это не последние деньги, у меня ещё есть.
— Нет, нет, Мирон! — прижимая руки к груди, покраснев, воскликнула Нина. — Не возьму!
Мирон всунул деньги ей в руку.
— Для тебя они собирались.
Растерянно глядя на брата, Нина чуть слышно выдавила: «Мирон…», и в этот миг в комнату вошёл Юрий. Он бросил быстрый и хищный взгляд на деньги, которые Нина быстро прикрыла второй рукой.
— Ма, у нас, что только суп? — недовольно спросил он.
— Почисть картошку. Я на сале, которое дядя Мирон привёз, сейчас быстренько пожарю, леща порежем.
— Щас! Пусть Полина чистит, — бросил Юра и вышел из комнаты.
— Мирон, хочешь картошечки на сале? — спросила Нина ласково.
— Нет, Ниночка, устал я. Мне бы отдохнуть.
Нина присела на диван, обняла брата, со слезами на глазах проговорив:
— Не могу прийти в себя. Господи, чудные твои дела!
— Это так, сестрёнка, — еле слышно ответил Мирон, поглаживаю вздрагивающую спину сестры. — Давай завтра к папе и маме съездим?
— Давай, Мирон, в субботу. Я завтра работаю.
— Хорошо, Нина.
6. Калинцев
Отдёрнув край занавески, Калинцев сонно глянул в окно. За ним медленно проехал троллейбус, за его запотевшими окнами угадывалась плотная масса людей, звонко смеясь, прошла стайка детей, в воинской части на противоположной стороне улицы мутно светились окна, у проходной курил молоденький солдат с тесаком на поясе. «Уже двенадцать? Причудилось, что пушка бухнула на Петропавловке, или это в голове у меня взрыв?» — пробормотал он и обессилено упал на подушку.
За окном под хриплые окрики командира шумно загалдели солдаты, в смежной квартире завизжала дрель и басовито залаяла собака, из кухни пробивался шум льющейся воды и позвякивание посуды. На мгновенье он снова провалился в сон. В голове сумбурно завертелись смутные картинки, бежавшие не останавливаясь, быстро сменяя друг друга. Он полежал ещё несколько минут, вставать не хотелось, но и заснуть он уже не мог.
Когда он спустил ноги с кровати на пол, в комнату стремительно влетела Линда и принялась бурно выражать радость. Он погладил её, она лизнула его в губы.
— Ну, ну, — отстранился он. — Беги, сообщай Людмиле, что хозяин проснулся. Дал бы Бог, чтобы у неё сегодня настроение другое было. Не знаешь случайно, друг-собака, какое у женщины-вулкана сейчас настроение?
Линда стремглав выскочила из комнаты и он, улыбаясь, представил себе, как она сейчас, поскуливая, вертится у ног Людмилы, пытаясь этим сообщить ей о его пробуждении, на что она скажет, усмехаясь, обычное: «Сейчас хвост оторвётся. Чего вертишься, беженка хвостатая? Сигнализируешь, что хозяин проснулся?»
Тихонько приоткрыв дверь, он заглянул в смежную комнату, Алёшкин диван и кровать тёщи были застелены. Из кухни слышались звуки льющейся воды и звяканье посуды.
Он радостно присвистнул, проговорив про себя:
«Фортуна благосклонна ко мне, мы с Людой дома одни. Тёща моя дорогая, как и планировала с вечера, отправилась с Алёшей в Никольский собор, а моя лапонька-пантера моет посуду. О боги морские, земные, небесные, галактические, сделайте так, чтобы моя благоверная отошла от вчерашней депрессии и была бы благосклонна к своему законному супругу!»
Сердце его сладко заныло. Нечасто ему приходилось оставаться с женой наедине с тех пор, как началась их жизненная круговерть полная лишений и тягот.
У двери ванной он остановился. На ней кнопками был пришпилен плакат, копия с обложки альбома Битлз «Let it be». На плакате, разделённом на четыре равные части были фотографии музыкантов. Рассматривая плакат, он, улыбнулся, негромко проговорив: «Доброе утро Пол, Джон, Ринго и Джордж. Как тебе там, Джон, на небесах? Звёздная компания грешников у вас там собралась: Хендрикс, Моррисон, Джанис Джоплин, Курт Кобейн, всех не перечислить. Наверное, устраиваете сейшены, лабаете свои старые хиты, новых насоздавали кучу. И слушателей у вас там должно хватать, многие ваши поклонники вас опередили, сжигая себя наркотой и вином, спеша туда, откуда не возвращаются».
Пристально рассматривая лица музыкантов, он неожиданно подумал: «Для тех, кто ничего не знает об истории взлёта и распада звёздной четвёрки — это просто знаменитая четвёрка симпатичных парней, написавших много популярных песен, но на этом плакате, сделанном в то время, когда группа фактически уже распалась, для человека, знающего их историю, жившего во времена их триумфа и распада понятно и видно, что Пол и Джон, у которых такой независимый вид на снимке, уже не друзья — они даже смотрят в разные стороны. По всему, оба уже думают о своих новых путях, их мысли далеко друг от друга и дороги их круто разошлись. Битлз, как группа, для них пройденный этап жизни, а раскол, кажется, не особенно их расстраивает. Кто на самом деле страдает от этого раскола, наверное, и с печалью ожидает неминуемый развал, так это добряк, милый Ринго. А Джордж… он, между прочим, смеётся! Ему, наверняка, все эти склоки и ссоры товарищей, делёжки имущества, надоели до чёртиков, и он ждёт не дождётся, когда это всё закончится. Он полон планов и проектов, в голове у него новые цветистые мелодии с индийским привкусом, он молод и уверен, что сможет себя реализовать и без уставших друг от друга Пола и Джона, которые давно уже не в ладах, и, между прочим, задавливали его своей сумасшедшей продуктивностью и инициативностью. Так и произошло: Джордж отлично реализовался. Записал много сольных дисков, неплохих, надо сказать, да и песни, написанные им в составе великолепной четвёрки, хотя их и немного, являются несомненным украшением их альбомов. «Something», «If I Needed Someone», «Here Comes the San», «Taxman», «While My Guitar Gently Weeps» — блистают, какбриллианты, внаследиигруппы. Ладно, ребята, пока. Я в душ, мы ещё поговорим... надеюсь».
После душа он, мандражируя, напустив на себя жизнерадостный вид, направился в кухню, напевая негромко «Here Comes the san». Продолжая петь, он вошёл в кухню, Линда принялась суматошно курсировать от него к Людмиле, моющей посуду и обратно к нему. Произнеся: «Доброе утро, моя красавица», он попытался обнять жену, но она круто повела плечами и оттолкнула его.
Калинцев замялся и затосковал.
— Ну, что такое теперь? Ты не выспалась? Люд, может уже хватит, а?
В следующий миг он испуганно отпрянул от неё: она ногой зло отбросила, пляшущую рядом с ней собачонку, раздражённо вскрикнув:
— Достала ты меня. Уймись же, дура, наконец, со своей собачьей любовью. Все, чёрт побери, все любви от меня требуют.
Затрепетав всем тельцем, Линда поджала хвост и прижалась к его ногам, а он, подхватив её на руки, укоризненно воскликнул:
— Ты что, совсем «съехала»?!
Людмила не обернулась на этот укоризненный возглас. Она продолжила мыть посуду, но делала это с такой злостью, так яростно скребла сковородку, что пена из мойки летела на стены.
Поглаживая подрагивающую собачку, Калинцев сел на табурет и закурил, с тоской думая о том, что Людмила опять не в настроении, а тучи эта ночь не разогнала. И степень этого «ненастроения» похоже, такова, что очередного скандала не миновать. Накатила глухая досада: «Будто чужая. Не виделись столько. Ни слова, ни полслова, вся кипит, пышет злобой, агрессией. Будет не просто скандал, а цунами, тайфун и землетрясение в одном флаконе. Что? Что с ней происходит? Может я не понимаю чего-то, может, какие-то женские дела физиологические начались? Ну, сказала бы, чего нервы мотать и мне и себе. Держись, Владимир, и это пройдёт, говаривал в таких случаях мудрый иудейский генеральный секретарь товарищ Соломон».
— Может, пойдём, погуляем? — заглянув в глаза Линды, тихо сказал он.
И тут Людмила швырнула губку в мойку, резко повернулась к нему и, вытирая руки фартуком, зло проговорила:
— Ну, нет, дорогой супруг! Как всегда хочешь сбежать в кусты?
Калинцев недоумевающе уставился на неё.
— Это ты можешь! — продолжила Людмила возбуждённо. — Как премудрый пескарь всего боишься. Так и просидишь за корягой, а жизнь, а жизнь пройдёт, Калинцев. Ты никак не хочешь понять, что времена сейчас другие и, что время, наше с тобой время, теперь уже побежало быстрее, как часы, которые заспешили. Если ты туда спешишь, (она ткнула пальцем в потолок), то я не намерена покорно ждать конца. Кто не боится и идёт без страха вперёд — тот побеждает. Что-то подобное, кажется, твой любимый Ницше говорил, высказываниями которого ты восхищался? Для меня он, правда, никогда не был в числе почитаемых авторов, но с некоторыми его высказываниями я, пожалуй, соглашусь теперь. Соглашусь, что для победы нужно отбросить мечтания, страхи, сомнения и сантименты.
Выражение недоумения всё ещё держалось на лице Калинцева, он хотел возразить жене, что Ницше никогда не был в числе его любимых авторов, но благоразумно промолчал, решив, что на рожон сейчас лучше не лезть, нужно дать Людмиле выпустить пар.
А она сорвала с себя фартук, швырнула его в угол и закурила. Нервно затянулась несколько раз и продолжила громко:
— Хотел мне возразить? На лице написано. Мужская самодостаточность, да? Всегда имеются готовые возражения женщине. Как большинство мужчин, ты тупо логичен и упрям. В тебе вот это ветхозаветное сидит крепко, мол, жена прилепится к мужу и тому подобная ахинея. Ну, конечно, конечно, раз муж бедствует, то и жена обязана! Но я-то не первый год замужем за тобой, и всё только обязана, обязана, обязана...
Она смяла недокуренную сигарету в пепельнице, закурила новую, надсадно закашлялась, страдальчески кривя лицо.
— Эта треклятая пушка на Петропавловке! Она ухает каждый день, чтобы напомнить мне об ещё одном бездарно прожитом дне, с которым убегают мои годы, уходит моя молодость и мои надежды. Ты, что, не понимаешь? Мы бомжи, Калинцев! Тебя это не печалит? Мы будем ими вечно, если решительно не изменим свою жизнь, не поставим цель, которую будем выполнять. Ты зарабатываешь только на то, чтобы мы ни померли с голоду. Завтра твои родственники, приютившие нас на этой квартире, разорятся или решат продать её, а мы её купить не сможем. Скажут они тебе «привет» и мы окажемся на улице. Знаешь, сколько нужно платить сейчас за съёмную квартиру в Питере? Не знаешь? Радуйся, что пока только коммунальные платежи оплачиваешь. Впереди у нас, Калинцев, не просто ноль, а минус ноль! Не знаю, как ты, а я дошла до предела. В таком вакууме находиться всё время невозможно — это опасно. Накапливается опасное разряжение, растёт отчаяние, которому я ничего не могу противопоставить? Слова, уговоры? Убеждать себя, что всё будет хорошо? Слова… они и есть слова — повторяй хоть миллион раз себе: всё наладится, всё будет хорошо, можешь тысячу раз повторять «халва» — сладко во рту от этого не станет. Ничего не измениться! Так в конце-концов можно прийти к насилию над собой или, не дай Бог, над другими. Человек не может находиться в постоянном оцепенении от чувства собственного бессилия и покинутости. Как там пьяница и ничтожество Мармеладов говорил у твоего любимого Достоевского в «Преступлении и наказании» … точно не помню, что-то такое, кажется: надо же, дескать, всякому человеку хоть, куда-нибудь пойти. И это говорил червяк, у которого жена загиналась от чахотки, а родная дочь пошла в проститутки, чтобы его и семью кормить. Человеку, надо куда-то ходить! Это мысль! Соглашусь с ним, смысл в этом отчаянном помышлении есть, если глубоко копнуть. Правда этот алкаш, как все ничтожества тут же своей никчёмности оправдание изыскал, дескать, грех и свинство своё он всегда осуждал и за это милостивый, всепрощающий боженька всенепременно его простит, даже обязан его простить. Успокоительно-умилительная мотивация…
Саркастически усмехнувшись, она ядовито вставила:
— Между прочим, во многих твоих рассуждениях, Калинцев, частенько стало нечто «мармеладовское» выскакивать. Ты не замечаешь этого?
Калинцев дёрнулся, обиженно поджал губы, но опять благоразумно промолчал, а Людмила, пристально на него посмотрев, продолжила, став к окну, спиной к нему:
— Чудная перспектива — жить ради посмертного прощения! Нет, можно, конечно задушевно петь, выпучив глаза: «надежда — мой компас земной», но что тебе мешает, Калинцев, заняться, каким-нибудь делом, торговлей например. Денег можно было бы для начала занять, хотя бы у Толика. Сейчас только этим можно денег срубить. Хотя... ты же у нас интеллигент и эстет.
В последних словах жены Калинцеву почудилось открытое злорадство.
— Эстет, подрабатывающий на хлеб насущный грузчиком, — глухо проговорил он.
Людмила яростно обернулась к нему.
— А кто тебе виноват? Горбачёв? Ельцин? Шевернадзе? Сорос? Бжезинский? Блин Клинтон? Другим они не помешали жизнь свою устроить. Не ты один оказался в такой ситуации, но умные люди перестроились, подумали о своих детях, родителях и жёнах.
«Уже и ума я лишён, так-так. Как-то всё у неё сегодня особо злобно, оскорбительно и язвительно выходит. Что с ней случилось?» — опустив голову, думал Калинцев.
У него горели уши, опять захотелось возразить, сказать, что никого он не винит, что тысячи людей попали в такое же положение и не могут выкарабкаться, но он опять промолчал, посмотрев на покрасневшее лицо жены, закурившей очередную сигарету.
—Ты вообще, помнишь ещё, Калинцев, что я женщина? Или ты об этом вспоминаешь только когда в постель со мной ложишься? Извини, ведаешь ли ты, когда я в последний раз бельё себе покупала? Знаешь ли ты, что я своё бельё штопаю? Посмотри во что я одета, (она стала загибать пальцы), драгоценное пальто ещё из Сухуми, сапоги купили три года назад, в таких женщины моего возраста не ходят. Да, да — не ходят! Не ходят, Калинцев! Всё остальное из гуманитарки или из секонд хенда. Ношу то, что не доносили немцы, финны, датчане и может быть какие-нибудь чёртовы полинезийцы. Секонд хенд… женщина-секонд хенд! Молчу про парфюмерию! Самая крутая в моём арсенале — «Детский крем» и шикарный шариковый гель от пота. Милый муж, когда ты меня любил последний раз, ты не заметил какой у меня обтрёпанный бюстгальтер? Выход энергии сконцентрированной в вакууме, может быть непредсказуемым, Калинцев. Твой Ницше, между прочим, ещё одну умную вещь сказал, что если всё время смотреть в бездну, то бездна начнёт смотреть на тебя, из этой теории выходит, по-русски говоря, что шампанское пьёт тот, кто рискует…
— Люда, к чему… — попытался заговорить Калинцев.
— Что Люда, что Люда? — дала она ему договорить, на глазах у неё выступили слёзы. — Я семь этих горьких последних лет нищая. Ни-ща-я! А я не хочу ею быть. Не хочу! С какой стати я должна ею быть? Посмотри вокруг! Какие-то сопливые девчонки сплошь и рядом сидят за баранками не «Жигулей» и «Москвичей», а дорогих иномарок, смотрят с презрением на нас нынешних простолюдинов. Они, что лучше меня? Захожу в аптеку, на последние гроши купить копеечные лекарства, внуку растирание от простуды, валидол и корвалол маме. Впереди меня стоит девка расфуфыренная, берёт на несколько тысяч рублей витаминов, кремов, при этом лицо у неё надменное и презрительное, пожёвывает жвачку, вытаскивает из сумочки пачку денег с вызывающим видом. В универсаме, Калинцев, моя корзина с продуктами вызывает у кассирш недоумение, а на их лицах появляется брезгливое и скучающее выражение.
— Люда, Людочка, не надо! Прошу тебя, у тебя нервы расшатались, нельзя так... успокойся, успокойся, пожалуйста, родная, всё у нас ещё наладится, — смог вставить тихо Калинцев, у него нервно задёргалось веко.
— Бог даст — всё наладится, — добавил он ещё тише.
Последние его слова произвели неожиданный эффект, похожий на реакцию соды на уксус, ему показалось, что Людмила зашипела.
— Мармеладовская уверенность. Бог? Бог? Бог — не даст! — закричала она.
Лицо её безобразно исказилось, ему показалось, что глаза жены как-то необычно заискрили. Его охватывал ужас, такой он её никогда не видел, а она со странной ухмылкой продолжила:
— Верующим стал? В прошлом месяце часами Библию читал. Уж, не в Иеговисты ли записался? Они тут пачками ходят, охмуряют отчаявшихся граждан. Только вряд ли они примут тебя в свои праведные ряды, у тебя же нет ни квартиры, ни дорогой машины, ни денег. Они свою истину безвозмездно не дарят. Когда люди начинают надеяться на Бога, обращаются к нему, как последней инстанции, это означает, что они впадают в прострацию и опускают руки. Но Бог таких не любит! Ничего нам твой Бог уже не даст. Если ты немного подумаешь, ты увидишь, что он даёт тем, кто ворует, кто лжёт, грабит и убивает. Калинцев, ты не заметил, что он и наше всё другим отдал? Им ведь нужнее, он шустрым, наглым и бессовестным помогает. Или, может быть, всё это происходит от того, что Бог давно умер, как тот же Ницше сказал... может он и прав, сумасшедший немец, говорят, что безумные видеть могут то, чего обычные люди не просекают.
— Ну, что ты несёшь? Не надо богохульствовать! Пожалуйста, не надо! Окстись! Умер Ницше, а Бог по-прежнему жив, всегда жив, — побледнел Калинцев.
— Ха-ха, адвокат бога! А кто может мне запретить так думать и говорить? Я так думаю — и всё тут! Зачем мне Бог, который меня не любит? Где он? Мне всё равно, где я буду, когда умру. Я не знаю, что там будет (она подняла глаза к потолку), да и зачем мне это знать? Я хочу жить сейчас, пока во мне сердце бьётся горячо и течёт кровь по венам. Те, кто перестроились, живут сейчас и живут хорошо. Кому они поклоняются? Сатане? Мамоне? Пьянице Ельцину? Не знаю. И мне плевать на это, но я вижу, что Бог их любит, что они избранные. Я верила в другого Бога, Бога милосердного и милостивого, а теперь я в него не верю, потому что он отвернулся от меня, предал — ему ручку позолотили хорошие люди. А я не смогла. Но я же ничего такого страшного не сделала, не убивала, не воровала, ничего такого, чтобы он от меня отвернулся. Почему он отвернулся от меня?
«Это нервный стресс. Ей нужно выговориться, может тогда она успокоится, держи себя в руках, молчи, не заводи её, брат, она цепляется к твоим словам, — прикуривая дрожащей рукой сигарету, решил Калинцев, и тут же с досадой отмёл эту мысль, — ещё хуже будет. Она сейчас на пределе и истолкует моё молчание, как уловку и лавирование».
Людмила села напротив него, сказала глухо и устало:
— А знаешь Калинцев, что происходит с человеком, когда к нему приходит страшная догадка, что в этом мире ничего не имеет значения? Твой Бог…
— Да почему же он мой? — вскинулся, не выдержав, Калинцев. — Миллионы верующих, у которых нет яхт, слуг, джипов и особняков, по-твоему, неполноценные, неразвитые создания, а владельцы фабрик, заводов, яхт и магазинов сплошь правильные, счастливые и достойные люди? Чего ты заладила? Прекрати звереть и кощунствовать, Людочка. Надо пройти испытание, надо выстоять. Для всех тех, кому нечестным путём сейчас привалило, по большому счёту, тоже послано испытание…
Людмила скверно ухмыльнулась, не дав ему договорить.
— Какая патетика! Какая прекраснодушная философия! Хотела бы я, чтобы мне такое испытание привалило. Не перебивай меня, сейчас начнёшь уводить разговор в другую сторону, ты воду в ступе любишь толочь, лучше бы делом занялся. Ради нормальной жизни и пострадать не вредно, даже полезно. Я, между прочим, тоже Библию читала, там, в Экклезиасте сказано, что прах возвратится в землю, которою он был. И возвратиться дыхание к Богу, который его дал. Спасибо ему! Он жизнь даёт, и жизнь забирает, а как ты всё это время живёшь ему начхать. Но при этом нужно в него верить, любить, не прелюбодействовать, не воровать, не убивать, не обогащаться, ибо не попадёшь в Царствие Божие. Что я вижу? Как раз тот и живёт припеваючи, кто все эти прекрасные постулаты с удовольствием нарушает.
Она с издевательским видом, намеренно фальшивя, пропела: «…и будет жизнь с её насущным хлебом...»
Опустив голову, Калинцев, неожиданно проговорив в себе: «Сердце сокрушённое и смиренное Бог не уничижит».
— Не терзай себя и меня. Нам надо выжить, Людочка. Прошу тебя успокойся, любовь моя… пожалуйста, успокойся, лапонька
Она посмотрела на него внимательным, долгим и пытливым взглядом. С неожиданно подступившей горечью, пронзительно осознавая, как он сильно постарел. Остро отмечая что он стал странно сухощав, по-старчески горбиться, морщины на щеках, лбу и «гусиные лапки» у глаз обозначились ярче, виски совсем побелели, борода с обоих краёв равномерно осеребрилась. Горячая жалость сжала сердце, она быстро опустила голову, сдерживая подступившие слёзы. Но длилась эта смена настроения недолго, отводя глаза в сторону, сказала:
— А на меня, Калинцев, между прочим, ещё мужчины заглядываются, несмотря на мой убогий прикид. Нет, ты не смейся, я правду говорю.
— Да я и не смеюсь. Я сам на тебя с удовольствием заглядываюсь уже больше двадцати лет. Только слепой может не заметить, как ты хороша, лапушка.
— Они мне слова всякие говорят, — будто не слыша его слов, продолжала Людмила. — В рестораны приглашают, любезные такие, кобели питерские сластолюбивые. Миледи, вас подвезти? (она нервно хохотнула). Миледи! В чём эта миледи, спрашивается, пойдёт в ресторан? В стираных джинсах и турецкой кофте?
— Петербургские мужчины ценят красоту и славятся своей галантностью, всё же это не халам-балам, а культурная столица, Северная Пальмира, как-никак, — кисло улыбнулся Калинцев.
— Ты, что меня подкалываешь? — зло вывернулась Людмила на эти слова.
— И не думал. Может, пора успокоится, Людмила и рассказать мне, что с тобой происходит, милая? Что случилось? Я же сердцем чую, что случилось что-то. Тебя будто подменили. Кто обидел мою красавицу? Говори, порву вражину, как Тузик грелку
— Ах, он сердцем чувствует! Раньше получается, сердце твоё не было таким чутким, да? Не улавливало импульсы беды, ничего не видел, да? А знаешь, Калинцев, никчёмный ты человечишка, скажу я тебе! Руки опустил и плывёшь по течению, да и раньше, собственно, плыл по нему, особо не напрягался, чтобы выделиться, стать на более высокую ступень. Ты и в музыке мог достичь более высоких ступеней, чем некоторые твои коллеги по ремеслу, если честно, бесталанные, но не достиг достойных высот из-за полного отсутствия тщеславия, полезного для продвижения по жизни. А мог бы, если бы напрягся. Знаешь, Калинцев, брошу-ка я тебя! Брошу! Так для всех будет лучше: зачем так жить и страдать? Ты найдёшь себе культурную петербурженку, одинокую, ищущую мужского тепла и ласки, с квартирой, она тебе в рот будет заглядывать, стихи будешь ей читать, ты их много знаешь, а я сяду в джип галантного питерского кавалера и пойду в содержанки — Настасьи Филипповны в Петербурге всегда в цене были. Выбью из толстосума денег, обустроюсь, квартиру куплю, чтобы у моей дочери и внука жильё было.
Она как-то жалко улыбнулась, добавив:
— В ранг Настасьи Филипповны я, пожалуй, уже не попадаю по возрасту, не страшно — на всякий товар есть свой покупатель.
— Ну, и планы у тебя. Наполеоновские! Но ничего не выйдет у тебя, жена. Не получится, по одной весомой причине, — возразил ей Калинцев быстро, пытаясь придать голосу шутливый тон, хотя ему совсем было не весело. — Мы с тобой, жено, венчаны. Да прилепится жена к мужу, между прочим, сказано не мною...
Эти его слова произвели неожиданный эффект. Губы Людмилы задрожали, она вскочила со стула, и выкрикнув: «Какая же ты редкостная скотина!» — разрыдалась и выбежала из кухни.
Калинцев погладил собачку, испуганно подрагивающую на его коленях.
— Слышала, Линда? Говорит, что бросит нас нехороших. Не бойся, Линдочка, я тебя не брошу, ты собачка умненькая, мы с тобой будем цирковые номера на улицах устраивать, я шарманку куплю — выживем. Не на шутку разошлась наша хозяйка: наоскорбляла, унизила, наговорила гадостей редкостной скотине по фамилии Калинцев. Экзотической, беспалой скотине, я бы сказал, бедностью клеймённой, ты свидетельница, Линдочка, я с ней не ругался. А загадка этого взрыва непременно разъяснится, но пока я не могу понять, что за термоядерная реакция происходит с Людмилой. Какой-то юморист сказал, что трудней всего пройти тринадцатый уровень в Тетрисе и понять женщину. Неплохо суть изложил. Но, похоже, что в нашу хозяюшку вселился бес, а от бесов надо подальше держаться, остерегаться даже. Когда она придёт в себя, обязана будет, по крайней мере, перед тобой, Линдочка, извиниться.
Он опустил Линду на пол, прошёл к окну, открыл форточку и закурил. Рыдания в комнате прекратились, только иногда слышались всхлипывания. В его голове ярко всплыл фрагмент сегодняшнего сна: молодая Людмила, кормящая грудью дочь, её обожающий умиротворённый взгляд, каким она поедала ангельское личико ребёнка. Он думал сейчас о том, что за все эти годы мытарств, никогда ещё она так себя не вела. Они почти не ссорились, так, по пустякам бывало, но сегодняшний её эмоциональный взрыв был такой страшной силы, что осмыслить его он не мог.
Списывать всё это на нервы было бы самым простым решением. Хорошо зная свою жену, он остро и болезненно чувствовал, что этому взрыву должен был предшествовать какой-то толчок извне, что сработал, какой-то мощный детонатор. Но какой? Обиды на Людмилу за всё, что она наговорила не было, но тоска и тревога взяли сердце в тиски. Осмысливая этой необычный для Людмилы выплеск, он даже во многом внутренне соглашался с ней и от этого ещё острее чувствовал безысходность и беспомощность. С горечью и нежностью он думал о том, что накопленной в эти семь последних «не тучных лет» душевной усталости Людмилы, вполне могло хватить для стресса не одному сердцу, она и прорвалась в каком-то слабом месте её сегодняшним нервным выплеском. Но оскорбления? Никогда раньше она не доходила до оскорблений, никогда у неё не было такой чужой ухмылки, как сегодня, когда она говорила ему про питерских кобелей в иномарках, никогда она не восставала против Бога.
В холодном и чужом городе они выжили потому, что любили и берегли друг друга. У них не оставалось времени заглядывать в далёкое будущее, жить приходилось одним днём, делая всё, чтобы этот день был тёплым и сытым. А годы, в самом деле, были не тучными и проносились безотрадной чередой без улучшения ситуации, без просвета на горизонте жизни, без надежды. Скончался в Питере тесть, болел внук, сгибал гнёт неустроенности, безысходности, беспросветности, он переменил несколько работы, в душе не было покоя, в ней тлело притупленное не проходящее ожидание беды.
Тягостнейшим было внутреннее состояние летом 1998 года: дефолт, пляска цен, паника, отсутствие работы, тяжёлые мысли о том, что жизнь может стать ещё тяжелее. Как-то в обидчивом запале дочь сказала ему, что у него менталитет бедных. «Да уж конечно! — ответил он ей тогда с горечью, — именно так, правильно говоришь, доченька! Каким же ему быть, моему менталитету, когда нужно думать о куске хлеба ежечасно без продуха?! Алёшка наш не спрашивает, что такое менталитет, он просто говорит: «Деда, хочу яблока!» — и всё тут».
Ни секунды не давать себе расслабиться, жить с ощущением безысходности и неопределённости — не всякий такое вынесет. Но Бог наградил некоторых людей чувством иронии, дал способность откидывать всё негативное, помнить хорошее и жить им. Может быть, этот защитный барьер души и согревал сердце все эти годы, не давая напитаться ему злобой, завистью и отчаянием. Но страх иногда всё же брал его сердце в ледяные когти, когда приходили ужасные думы о том, что будет с дорогими ему людьми, если не дай Бог с ним что-то случится. Когда приходил этот страх, на несколько часов он становился потерянным, замыкался в себе, даже близкие люди смотрели на него в такие времена с удивлением и непониманием — так сильно он внешне менялся, а в нём в это время шла борьба, он молился, изгонял этот страх из себя. Твердил себе: всё будет, как будет, ты не в силах предугадать, а уж тем более изменить будущее, живи настоящим, живи этой минутой, не впадай в уныние, Бог милостив, он не даёт таких испытаний, которые человек не может преодолеть, твои близкие люди живы, они рядом, мы сплочены и любим друг друга. И он перебарывал свой страх, изгонял его из себя, утверждая, что всё может произойти, но нужно надеяться, любить, прощать и верить. Но противное ощущение того, что ничего в их жизни не измениться, что так и проживут они свою жизнь изгоями, находясь в подвешенном состоянии, не покидало его совсем. Оно просто пряталось, притушёвывалось, не проявлялись, но работу свою злую вело. Тихонько, как древесный жучок, подтачивая его большое и усталое сердце.
Сейчас он подумал, что возможно именно такое угрюмо-тягостное состояние посетило и его жену, что и её сердце подтачивал тот же злой «жучок», а она (она же слабая женщина!) не смогла справиться с эмоциями, выплеснула их наружу.
Людмила зашла в кухню, взяла со стола сигарету, закурила. Не глядя на него, произнесла тусклым голосом:
— Если ты не предпримешь что-то к исправлению нашей жизни, — не обижайся на меня, я сама буду выпрямлять эту кривую.
— Что ты хочешь этим сказать? — Калинцев стал вскипать.
Ответа на свой вопрос он не получил: пронзительно три раза прозвенел звонок — это тёща сообщала о своём приходе. Линда рванула в прихожую, Людмила замолчала.
— — —
Тёща долго возилась в прихожей, раздевая Алёшу, после они с ним долго мыли руки. Войдя в кухню, Анна Никифоровна быстрым взглядом окинула хмурое лицо зятя и вздохнула. В следующее мгновенье в кухню влетел Алёша и запрыгнул Калинцеву на колени. Анна Никифоровна глянула в спину дочери, которая даже не обернулась, когда она вошла, покачала головой, лицо её стало печальным и понурым.
— Вот водички святой из храма принесла, — сказала она, ставя бутылку из-под Пепси Колы на стол. — А вы не ели ещё? Давайте я яичницу сварганю? Людмила, выпьешь воды святой?
Калинцев, через силу улыбнувшись, сказал, что есть пока не хочет, а Людмила, посмотрев на мать злыми белыми глазами, вышла из кухни.
Болтая ножками, Алёша сказал:
— Дед, прикинь, у одной тёти были маленькие усики, как у мужчины.
Анна Никифоровна принялась домывать посуду брошенную дочерью. Не оборачиваясь, она говорила:
— Усатая дура! Бывают же такие бабы наглые, прости меня, Господи! Мы с Алёшей рядом с ней стояли. Вцепилась в своего мужика, как кошка, видать, что бы ни убежал. Батюшку доставала, мол, обвенчаться ей нужно непременно до Нового Года. Батюшка ей говорит, что сейчас в пост нельзя, приходите после Рождества, а пока запишитесь на венчание. Так нет же! Подайте бесстыжей мужа сейчас. Вы сумму, говорит, назовите, не стесняйтесь, я заплачу сколько скажете, только сделайте всё, что нужно. Еле от неё отвязался батюшка.
— Деда, а почему тёти с усиками бывают? — спросил Алёша.
— Что б красивее быть. Представь себе, как крупно повезло её жениху: у других усиков нет, а у него невеста красавица и с усами, да ещё с богатым приданым, — ответил Калинцев.
— А, что такое приданое?
— Приданное — это то, что дают родители своей дочери, когда она выходит замуж. Всякое добро необходимое в хозяйстве.
— И деньги тоже дают?
— И деньги, если они есть.
— Значит этой тёте с усиками родители денег дали, если она батюшке хотела много денег дать, — резюмировал Алёша.
Анна Никифоровна, протирая посуду, проговорила:
— Перепутала храм с универсамом. Зачем такой венчание? Ей месяца через четыре рожать — больно живот уже выпирает, поэтому, наверное, так нажимала на батюшку. Испорченная корова. На роже написано, что она из этих, из новых. Она ещё и ругнулась, когда батюшка отошёл от них и своему хахальку — он мелкий такой, стеснительный, Алёшка его «ботаником» назвал, брякнула, дескать, ничего, ничего, в другом храме найдём попа посговорчивей.
— А усики ей тоже родители в приданное дали? — опять спросил Алёша с хитро заблестевшими глазками.
— Добрые — не поскупились. Но, думаю, что за этот подарок, она не очень-то благодарна своим родителям, — не удержался и рассмеялся Калинцев.
— Дед, — Алёша легонько дёрнул его за бороду, — а борода у тебя быстро растёт?
— Не очень.
— А у меня тоже будет борода и усы, когда я вырасту?
— Ну, а куда же ты денешься? Кстати, тебе уже пора знать, как настоящие мужчины бороду отпускают. Ты ещё не знаешь, как нужно отпускать бороду?
— Не-а, — глазки Алёши опять заблестели.
— Ну, так я научу тебя. Это совсем просто и легко. Возьми меня покрепче за бороду.
Внук осторожно собрал в кулачок его бороду.
— Ты крепче возьми, крепче.
Алёша сжал кулачок.
— Отлично. Ну, а теперь отпусти.
Алёша раскрыл кулачок с застывшим в глазах немым вопросом.
— Ну, вот ты и отпустил бороду, — сказал Калинцев с совершенно серьёзным выражением лица.
Несколько секунд Алёша недоуменно смотрел на него, а он еле сдерживал себя, что бы ни расхохотаться, а потом глаза мальчика засияли, он заливисто расхохотался.
— Я понял, понял! Сначала я её держал, а потом отпустил. Круто! Ну, ты, дед, и хохмач, прикольно придумал.
— Ого, — усмехнулся Калинцев, — какие ты уже словечки продвинутые знаешь. А вообще-то нужно говорить «отрастить бороду», а не «отпустить».
Алёша шлёпнул его пальцем по лбу, соскочил с колен и вихрем выскочил из кухни, за ним с лаем бросилась Линда.
Тёща рассмеялась.
— Какие-то дела видать образовались. Такой мальчишка глазастый. Все замечает ну, просто сокол, а не ребёнок. Я, Володя, сегодня с батюшкой поговорила по поводу крестин Алёшеньки. Батюшка сказал, как надумаете, приходите. Ты как, не возражаешь?
— Мама, я только буду рад этому. Крёстных только, где нам взять? У нас же кроме моего двоюродного брата Толика и его жены, в квартире которых мы живём, никого нет. И знаете, мама, предлагать им это, мне кажется ошибочным. Толик-то и рад будет стать крёстным отцом, он правильный, хороший человек, да вот жена его, сама знаешь, не очень к нам благоволит и любит мужем помыкать. Станет думать, что мы к ней подъезжаем, она такая подозрительная и не открытая. К тому же, мама, для крестных это, какие-то траты, а её вечно жаба душит, не хочется её расстраивать.
Пока он говорил, тёща с задумчивым лицом согласно кивала головой
— Правильно. Правильно всё говоришь, Володя. Крёстных не на неделю выбирают — это дело серьёзное, надо, чтобы они детей любили, не очень старые были и жили бы в одном городе с дитём. У меня появилось много новых знакомых в храме, со многими я подружилась, можно среди них выбрать. Нам как-то уже расширяться нужно, вживаться в питерскую жизнь, а то живём в огромном городе, как отшельники. В Сухуми мы уже не вернёмся, придётся в Питере куковать. А я, дорогой мой, совсем уже скоро рядом с мужем лягу в ленинградскую землю. Вот Нина Суходольская, соседка наша многодетная, ты её знаешь, я с ней близко сошлась, хорошая женщина, ей можно предложить стать крёстной. Она точно, в обиду детей не даст, от себя оторвёт кусок, но деток накормит, — сказала она.
Анна Никифоровна замолчала. Сухонькой рукой в старческих пигментных пятнах она скидывала со стола невидимые крошки. Неожиданно лицо её ожило, морщинки на её лице зашевелились, она улыбнулась.
— Сегодня в храме я с Еленой встретилась, с женой этого «нового русского», соседа нашего с третьего этажа, между прочим, не в первый раз уже её в храме вижу.
— Марголина жена?
— Она. Узнала меня, подошла, говорили мы с ней. Такая женщина приятная, ты бы видел, как она на нашего Алёшеньку смотрела! Такими глазами ласковыми и жадными, очень она мне нравится. Порядочная женщина, простая и не задаётся, хотя и богачка. А главное добрая, — людям в помощи не отказывает, Нине она очень помогает. Вещей ей кучу дала, деньгами ссужает, жалеет бедную женщину, вникает, что с такой прорвой детей, ребёнком инвалидом и без мужа трудно ей. Я и подумала: в одном подъезде живём, вот бы нам такую крёстную! А она мне кажется и не отказалась бы.
Тёща помолчала, но быстро добавила:
— А ещё лучше, чтобы они с мужем крёстными стали. Я уж было собралась просить её об этом, но решила с тобой поговорить…
— Да, что вы, мама! — нахмурился Калинцев. — Разве это возможно? Уж больно они важные шишки. Подумай, им это надо? Мужу особенно. Он — крутой бизнесмен, без пяти минут политик, нагружать такого, знаешь...
— Ну и, что? Я так вижу, что человек он неплохой, шишка не шишка, а с работой тебе помог, здоровается всегда, морду не воротит, как некоторые здесь, тьфу, выскочки питерские.
— Ну, не знаю, неудобно как-то. К тому же мы не знаем, он может быть баптистом, евреем или даже закоренелым атеистом, а мы к нему с такими предложениями? Мы же ничего о нём не знаем.
— Сама крест на нём видела летом, когда он в майке ходил.
— Не знаю, подумает опять же, что напрашиваемся. Вы же, мама, понимаете, что мы с ним не ровня и такими просьбами можем ему дискомфорт создать. Он занятой, не бедный человек и, в конце концов, знакомы мы без году неделю, так — соседи по подъезду. У таких людей свой круг общения, свои интересы, кто мы для него?
— Сказано Господом нашим: просите, и дадут, стучите и откроют. Ничего страшного тут нет. Можно и спросить, от нас не убудет. Мы не обидимся, если не согласиться. Главное нам самим от чистого сердца действовать, мы, в конце концов, доброе дело предлагаем, честь людям оказываем нашими сродственниками стать, — ответила Анна Никифоровна, и в глазах её мелькнула искристая хитринка.
— Мам, я подумаю. Не уверен, что Марголину наша идея понравится.
— Ты долго не думай. Не тяни с этим, Володечка. После Рождества надо окрестить ребёнка. Не эти, так другие — без крёстных не останемся. Чувствую я, Володечка, что недолго мне осталось до встречи с супругом моим, поэтому заспешила я с этим, сердце своё успокоить хочу, чтобы у Алёшки попеченье ангельское было.
— Да что ж вы такое говорите, мама? — заёрзал на стуле Калинцев.
Тёща вытерла кухонным полотенцем заслезившиеся глаза.
— Не вечно же мне жить, а мне так хочется Алёшеньку окрестить, пока я жива — это такой праздник будет для меня, душе отрада. Давай-ка я тебя покормлю, Володечка.
— Вы, мама, перестаньте меня пугать, вам нужно жить, вы нам нужны. Есть я не хочу, а вот от чашечки кофе не отказался бы. Есть кофе-то у нас?
— Немного ещё есть. Где тут моя знаменитая турочка? — она, кряхтя, поднялась с табурета.
Через несколько минут по квартире разнёсся аромат свежесвареного кофе. Анна Никифоровна поставила на стол две чашки. Вначале в каждую отлила из турки пенку, затем медленно наполнила чашки до краёв, и высунувшись в дверной проём, грубовато крикнула:
— Людка, иди кофе пить.
Людмила не ответила. Тёща покачала укоризненно головой, пробурчала: «Ходи голодная», и села пить кофе сама.
Допив кофе, Калинцев засобирался. Надев ботинки, он повернулся к тёще, она всегда провожала его до двери. Он обнял, поцеловал её в щёку, помялся в надежде, что выйдет Людмила. За дверь он вышел в тоскливом и смятённом состоянии.
Не знал он, что всякий раз, когда он выходит из дома, Анна Никифоровна крестит дверь и шепчет молитвы за его здравие. Совсем недавно, размышляя о том, почему она всегда провожает его до двери, даже тогда, когда он идёт выносить мусор или за хлебом в ближайший магазин, ему в голову пришла горькая мысль о том, что старые люди жадней глядят в родные лица, чем молодые. Они уже постоянно думают о своём уходе в мир иной, и это заставляет их радоваться каждому мигу жизни, жадно впитывать каждое мгновение, ведь тень смерти уже стоит совсем близко.
— — —
Он шёл в торговые ряды Апраксина Двора покупать подарки к Новому году, ещё не обдумав, что кому купить, зная только, что надо выполнить Алёшкин заказ: он слёзно просил его, чтобы Дед Мороз подарил ему игровую приставку «Денди».
Под аркой он столкнулся с соседом по парадной с четвёртого этажа. Крепко сбитый старик, которого старожилы дома уважительно звали Потапычем, был немного навеселе, что, впрочем, было его естественным состоянием, хотя и пьяным его Калинцев ни разу не видел. Выпивал он «культурненько», как сам говаривал.
Старик козырнул ему приветственно.
— Как говорили пираты, рад тебя видеть без петли на шее. Чего кислый-то такой, переселенец? Хочешь, угадаю с одного раза?
И не дождавшись согласия, продолжил, важно подняв указательный палец вверх:
— Бабы! Здесь бабья рука видна. На лице написано — бабы заели. Угадал?
Калинцев вздохнул.
— Ты, Потапыч, прямо-таки Кашпировский.
— Кашпировский не Кашпировский, а опыт у меня жизненный по этой части кой-какой имеется. Я через супругу свою Варвару, упокой. Боже её душу, считай, этим, как его… физиономиком заделался…
— Физиономистом, — поправил его Калинцев.
— Во-во, специалистом по физиям, по мордам лица, короче, — кивнул головой старик, — на своей шкуре школу мужества проходил, кипит твоё молоко на плите. И потому легко мог по рожам знакомых мужиков определить с похмелья они «кривые», замаялись от работы, или бабы их заели. А это, знаешь, Володя, между прочим, три совершенно разные рожи. Варвара, Царствие ей Небесное, ох, и пильщица была, ох, и пильщица! По живому ржавой пилой пилила меня безо всякой жалости, зверствовала благоверная, кипит твоё молоко на плите, (это была его фирменная присказка) после пьянок моих. А перебирал я раньше частенько, не буянил, нет, без рук и без мата и шума обходилось, но своё получал от супруги. В такие разы, только глаза разлепишь, мир перед глазами серый, во рту кошки нагадили, а она тут, как тут. Не бабой — кислота серной становилась! И так она меня разъедала, так чихвостила, что я и правда начинал себя полной контрой считать. Совестно становилось, не дай Бог! Умела она слова, хе-хе, нужные подобрать. Ну, конечно, когда похмелишься, морда проясняется, опять себя человеком начинаешь чувствовать (он хохотнул коротко, но без особой весёлости), и бабы не такими уже занудами кажутся, а даже пользу в них замечать начинаешь и любить ненаглядных. М-да... денёчки-то мои побежали с горки, свижусь скоро с Варварушкой, ох, наговоримся там. Давай закурим, что ли, беженец.
Они закурили. Калинцев ждал, когда старик попросит денег. Это случалось уже не раз, и он всегда занимал ему. Собственно они и познакомились, когда Потапыч к нему обратился однажды с просьбой занять «десятку до завтра». Старик любил поговорить, просил немного, и всегда без задержек возвращал долг. Калинцева эти «займы» немного удивляли: старик сам ему не раз говорил, что у него хорошая пенсия, поскольку он фронтовик, что денег ему вполне хватает, да и пропойцей он вовсе не выглядел, всегда гладко выбрит, одет чисто во всё приличное и не старое.
Был он высок, кряжист и прям не по годам, с мощными огрубелыми, мозолистыми руками рабочего человека. Много лет Потапыч проработал сантехником в местном ЖЕУ и старожилы двора хорошо его знали и любили. К пенсии у него был стабильный приработок на сантехнической ниве. Денег он больших с жильцов не брал, мог и за угощение сделать работу. Работой его все были довольны и поэтому не жирующие старожилы дома обращались к нему за сантехнической помощью чаще, чем в жилконтору.
Старик посмотрел в глаза Калинцева прямым, без всякого заискивания взглядом.
— Червонец-то найдётся свободный, беженец?
А он, протягивая ему деньги, неожиданно подумал, что для одинокого словоохотливого старика эти просьбы о деньгах скорей всего повод лишний раз пообщаться, прилепить к себе человека на некоторое время.
— Завтра отдам, ты же меня знаешь, я на отдачу лёгкий, — Потапыч небрежно сунул деньги в карман. — У меня халтурка на Почтамтской. Меняю одной мадам унитаз и бачок, так что разбогатею, Рокфеллера нагоню. А ты куда собрался?
— На Апрашку.
— Подарки к празднику? Святое. Ну, пошли я с тобой до Почтамтской пройдусь.
По дороге старик ярко обрисовал ему политическую ситуацию в стране. Сделав заключение, что если бы он так краны чинил (в слове «краны» он делал профессиональное ударение на букве «ы»), как руководит страной нынешний беспалый президент, то его давно бы уже с позором прогнали его клиенты или даже, возможно, и побили бы. У поворота на Почтамтскую они расстались. Старик так сдавил его ладонь на прощанье, что он крякнул, подумав: «Ну, и силища. Михаил Потапыч — верное словосочетание».
— — —
Улицы убрали плохо, было скользко, приходилось обходить грязные отвалы снега. Мысленно перебирая разговор с женой, он раздражался, опять пытался разгадать причину неожиданного разлома в Людмиле, но ничего на ум не приходило, кроме мыслей о накопившейся усталости, стрессе и какого-то необычного события, повергшего её в это состояние. Он успокаивал себя тем, что всё должно непременно утрястись естественным порядком, но голос внутри него обиженно перебивал эти его мысли, говоря: «Глупей ничего не придумал?! Как? Как это утрясётся после того, что она тебе наговорила? Бросала тебе в лицо страшные убийственные слова, которые невозможно будет забыть. Настасьей Филипповной решила стать, Рогожина в Мерседесе найти! Слова можно, наверное, простить, но забыть? А она сама? Скажет, прости, Володя, не знаю, что на меня накатило? А я махну рукой и скажу: «Да, ладно, Люд, чего только в жизни не бывает!» Тут-то и произойдёт живительный катарсис. Нет, не то, не то, здесь что-то гибельное, необычное, поворот на 360 градусов, открывший шлюзы с потоками негатива. Диссонанс! Уши режет. Что-то случилось с ней, сломало».
Неожиданно ему ярко, будто при вспышке камеры, вспомнилась необычная ухмылка Людмилы, когда она говорила о том, что мужчины приглашают её в рестораны, ухмылку пошлую, с какой-то внутренней грязнотцой, сделавшую её другой Людмилой, чужой и неприятной женщиной.
Он знал такие ухмылки. Часто замечал их на лицах пьяненьких женщин в ресторанах, когда мужчины нашёптывали им что-то на ухо, и это «что-то» проявлялось на лицах женщин именно такой ухмылкой. Он резко мотнул головой, словно прогоняя наваждение, губы беззвучно прошептали: «Не ты это, Люда, не ты. Люда, Люда, что с тобой, красавица моя?» И опять стали всплывать в голове жестокие слова жены, прожигающие его сердце болью, обидой, раздражением и жалостью.
Тягостные мысли одолевали и не оставляли его. Погружённый в них он не заметил, что вместо Фонарного переулка свернул на набережную Мойки. Очнулся он, удивлённо озираясь, когда ступил на Поцелуев мост.
Он остановился и окинул взглядом удивительную почти открыточную перспективу: за мостом вдали были Консерватория, Мариинский театр и прекрасное завершение улицы — сквер с Николо-Богоявленским собором; на левой стороне, заснувшей подо льдом Мойки дремал с сонными окнами Юсуповский дворец, на правой — кирпичная цитадель Новой Голландии. Его взгляд, скользнув по застывшему зеркалу Мойки, взлетел к небу и остановился на сверкнувшем от нежданного луча солнца куполе Исаакиевского собора, безмолвно и гордо высившегося вдали над заснеженными крышами старых домов.
«Красота-то какая! — восхищённо прошептал он, тут же подумав огорчённо: «Проклятая нищета и суета! За столько лет не удосужился прийти сюда с Людмилой и расцеловать её здесь. Народная молва говорит, что такой поцелуй накрепко связывает любящие сердца. Питерская мистика, городские байки. Они окружают этот город, фантомы давно умерших людей незримо бродят по его древним улицам в сизом и влажном зимнем воздухе. Но как же ему к лицу старость, какая у него стать и какая благородная седина! Как вдумчиво поработали гениальные мастера над его обликом и, слава Богу, что советские мастеровые, устояли от желания перестроить эту красоту и не успели её испоганить. Правда натыкали по указу начальства безмерное количество памятников другому «гению», ничего в нём не построившего, чьё имя недолго носил город, а на домах, где он якшался с товарищами, увековечили его имя на мемориальных досках, да улицы переименовали, дав им имена террористов, мизантропов, убийц и растлителей. Только город их пережил! Терпеливый и умный он отнёсся к этому с мудрой усмешкой — он всегда знал, что имена эти пустые, чужие, временные и ведал, что ветер истории всё расставит по местам. Он терпеливо ждал, когда ему вернут имя упрямого царя заложившего его и дождался. И, слава Богу, что, несмотря на стремительные демократические преобразования, ходить пока ещё по набережным каналов, по мостам, улицам, по которым ходили гении, любоваться памятниками, храмами, парками, площадями, сквериками, архитектурой именитых зодчих, можно пока ещё бесплатно; но может быть, ростовщики и лавочники со временем эту роскошь бедного человека отменят, обложат налогами и потешат своё тщеславие, построив рядом с шедеврами свои безликие дворцы из стекла и бетона, или перекупят старые».
Чтобы согреться, он пошёл быстрее. Постоял немного у памятника Чайковскому, думая, о том, как повезло тем, кто учился в питерской Консерватории, полюбовался Мариинским театром. Впереди высился бело-голубой красавец Николо-Богоявленский Собор и он, неожиданно для себя, будто кто-то вёл его, пошёл к нему.
— — —
В храме было сумрачно, тихо и уютно. Потрескивали свечи, горели лампадки, редкие посетители ходили бесшумно, говорили шёпотом, как охранители сна дорогого человека; красивая женщина в чёрном платке, со скорбными влажными глазами, что-то шептала на ухо молодому батюшке, священник с белым печальным лицом внимательно её слушал.
Оглядываясь по сторонам, проникаясь умиротворённой атмосферой храма, и непроизвольно расслабляясь и успокаиваясь, Калинцев купил несколько свечей. Он поставил три свечи там, где горели поминальные свечи и не смог уйти; стоял здесь долго, закрыв глаза, светлая печаль объяла его, придя к нему с образами матери и отца, бабушки, деда и тестя.
Когда он открыл повлажневшие глаза, его свечи, потрескивая, догорали. Он тихо прошёлся по храму, нашёл икону Николая Чудотворца, подождал, когда отойдёт женщина, целующая край иконы, поставил свечу, долго смотрел в строгий и мудрый лик святителя и неожиданно для себя стал горячо просить. Он просил святого не о деньгах, не о жилье, не о благополучии — просил о здравии Алёши, Людмилы, Анны Никифоровны, и дочери. Просил о сохранении семьи, о мире и взаимопонимании в ней. Слова его были корявы, он не знал молитв, но они были искренни, шли от сердца, вытекая из него горячей волной.
С Апраксиного двора, купив всё, что хотел, он возвращался домой в сумерках, когда уже включили уличное освещение. В своём дворе он опять встретил Потапыча в спецовке и с разводным ключом в руке. Они с ним закурили. Состоялся довольно странный разговор, который он списал на состояние Потапыча.
Вид его разительно переменился по сравнению с их первой сегодняшней встречей. Обычная бодрость старика куда-то пропала, выглядел он усталым, на печальном лице выделялись подглазья, ввалившиеся, тёмные, с какой-то болезненной прозеленью. Он отвёл его в сторону, вернул занятую десятку, и тревожно озираясь, заговорил, почему-то полушёпотом:
— Знаешь, переселенец, я этот город так и не полюбил. Нет, он мне ничего плохого ни сделал, но и родным не стал. Счастье, брат, — родиться и умереть в родном для тебя месте, правильно говорят — где родился — там и пригодился. Если даже бродяжничаешь ты по белу свету, то умирать обязан вернуться в родные края к могилам родителей, соседей, друзей — веселей будет рядом с ними лежать. Будут люди живые, знавшие тебя и помнившие, приходить проведывать своих родных и тебя вспомнят, мимо твоей могилы проходя. А здесь меня точно на кладбище никто не вспомянет, разве те только, кому я унитаз да смеситель менял. М-да, Питер, Володя, — город-хитроман. Он человека в себя засасывает и крепко держит в своей чухонской трясине, от него так просто не отделаешься. Чужаков здесь всегда много было, одни уезжают, другие приезжают — людской круговорот. Те, что уедут, Питер не забудут. Даже, кому здесь совсем хреновато и тяжко было, бахвалиться станут, стакан, приняв; в грудь себя бить, вернувшись в свой Мухосранск или Мешковку, дескать: «Да я ж, в Питере жил! В Питере, сечёте, провинциалы!» Будто, кипит твоё молоко на плите, в раю, понимаешь, жили. Сами, может, в Питере том, горе мыкали, мёрзли, болели, в ботинках рваных ходили, угол снимали в шесть метров, да на общей кухне лаялись и грызлись со злыднями-соседями, вспомнить нечего, кроме того, что через Фонтанку по Аничкову мосту на работу ходили, да в котлетной, когда копейка заводилась, стопарик позволяли себе пропустить, а — гляди ж: «Я в Питере жил!» Ни всякому он люб, некоторые злобятся или ворчат, но даже и такие товарищи забыть его не могут, нет-нет да брякнут с ухмылочкой: «Была у меня в Питере одна мамзель. Такая, доложу я вам столичная штучка!» Холодно мне в нём всегда было, не радовал он меня, и он меня, кажется, не полюбил, потому и счастья у меня в нём не случилось. Ты знаешь, как-то не заметил меня Питер, дела ему никакого до меня не оказалось. Читал я, что в старые времена, деревня рассейская ездила сюда подрабатывать. Пили, само собой, болели, работали, как волы, надрывались за пятак на тяжких работах на чужого дядю. Когда домой возвращались, на вопросы деревенских: чего вернулись? Отвечали: напитерелись, мол. Напитерились — прикидываешь?! М-да, напитерились — набедовались, то есть. Я своей покойной супруге не раз предлагал на Юга обменять квартиру, но она, ни в какую. Ей здесь очень нравилось. Она ж родом из тутошней северной Мешковки, что от Эстонии в двух шагах. В деревне той пять хат и один колодец, селяне грибами, ягодой, да рыбалкой проживают. А тут тебе и мороженое с пирожным, и фарш в магазинах готовый, и мандарины с конфетами, и вода горячая с унитазом. Страшно ей было бросить жильё, ради которого она горбилась столько лет. Но ей, Володя, чуток легче было, однако, чем мне: отдушина у неё сердечная имелась — сёстры и мать с отцом на Псковщине. Я, Володя, не говорил тебе ещё, что сирота я, детдомовец? Нет? Докладываю, сирота. Записано в паспорте, что родился я в городе-герое Туапсе, но это филькина грамота, хотя, думаю, где-то поблизости и был рождён, раз мать меня грудничком оставила там. Сгинуть мне не дали люди, фамилию присвоили обычную русскую Медведев, а имя и отчество дали соответствующее медвежьей породе — Михаил Потапыч, наверное, весу во мне было многовато, с юмором люди попались. Тогда голодуха была и много народа на Юга подавалось хлеба искать. Может, и мать моя там скиталась, а как я у неё случился, так, наверное, обузой стал. Разбери теперь, кто я по пятой графе? Может, и не русский вовсе, а какой-нибудь адыгеец — их там много проживало, или армянин. М-да, подкидыш… это дело, Володя, тяжкое, это только тот поймёт, кто сам в шкуре подкидыша пожил. Нет от этого душе покоя. Этого никому не пожелаю, выйти из школы и видеть, как твоего одноклассника мать встречает и обнимает нежно — это кино детскому сердцу вредное. Вот значится, какое дело, Володя. И сердце моё там, знаешь, где-то на юге осталось. У каждого человека должна быть родина, место, где мать его родила. Я после войны не раз и не два ездил летом на моря отдыхать. Так на сердце у меня там теплело, родное что-то чувствовал, может потому, что ходил по земле, где мать моя ступала. Ты вот тоже с юга, вижу не сладко тебе в нашей каменной берлоге, в Венеции Северной? Ну, скажут же — Венеция! Венеция, кипит твоё молоко на плите, с замёрзшими каналами и без звёзд на небе! Вместо лодочников пароходы да баржи. Смотрю я на тебя, Володя, и вижу, что положение твоё, однако, хуже моего того, когда я подкидышем детдомовским был. Я хотя и без родителей остался, но меня та власть не бросила, у меня надежда была, что выросту, получу специальность, угол мне дадут, по помойкам не буду скитаться. У тебя другой вариант — демократический. Никто тебе здесь не поможет и город этот холодный тебя может не принять. Не посчитает тебя нужным. Санитары бродят кругом, они присматривают, где можно хапнуть, кому горло перегрызть, и меня, наверное, такой санитар уже присматривает...»
«О чём это он? — думал Калинцев с удивлением и жалостью. — Не в себе сегодня старик, таким я его ещё никогда не видел. И выглядит он просто ужасно, как-то одряхлел вдруг, согнулся».
Потапыч болезненно скривился, помассировал правый бок и продолжил:
— А я к тебе давно присматриваюсь. Да... присматриваюсь. Ты думаешь, мне деньги нужны? Я людям унитазы ставлю, не потому, что денег хапнуть охота, а потому что с людьми живыми поговорить хочется, ну, а дадут денег — беру. Дают — бери. И с тобой я беседую и общаюсь потому, как интересно мне с тобой. Наши дворовые, коренные жильцы дома распылились, разменялись, съехали, хаты продали, а новые жильцы, разбогатевшие выскочки, нос воротят, кипит твоё молоко на плите. Я же один душой, Володя, мне много не нужно, пойми. Я тебе как-нибудь всё расскажу, должны мы с тобой поговорить по душам… ты меня изначала не отторг, с уважением ко мне отнёсся — это дорогого стоит во все времена. Вижу я, не гнилой ты мужик, семейный, лямку тянешь тяжкую, не шалаешься с синюками нашими. Сейчас сосед с соседом здороваться перестал…
Тут он будто пришёл в себя, вздёрнулся, посмотрел на Калинцева абсолютно трезвым взглядом.
— Заговорился я, зарапортовался, старый. Я унитаз мадамочке уже поставил, сейчас бачок буду устанавливать, забегу только домой мне ключ на тринадцать нужен. Ну, и бабёнка, скажу я тебе, кипит твоё молоко на плите. Поваром в кафе работает, коньячком французским, маслинами с лимоном угощает, холодцом. Вдовая пенсионерка, но ещё, знаешь, кхе-кхе, не «консерва» в парике.
Калинцев рассмеялся.
— Вот так в жизни обычно и случаются встречи, ведущие к «золотой осени». Запал на вдовушку, Потапыч, колись? Коньячок, закусочка, мужик ты ещё видный и крепкий...
—Это дело отпадает, беженец, — устало отмахнулся Потапыч, не дав ему договорить, — «женилка» моя уже давно находится в состоянии абсолютного покоя. У меня сосед был Моисей Абрамович, фамилию называть не буду, догадайся сам какой он весёлой нации. Ну, ты понимаешь, народ этот, известно, остроумный. Ему уже лет под девяносто было, за собой следить перестал, склероз, слюнка на губах и всё тому причитающееся. Как-то выходит из парадной, а у него ширинка на брюках нараспах — заходите, воры. Ну, я ему на ухо: «Моисей Абрамович, у тебя «магазин» открыт». А он мне: «В доме покойника, Мишенька, все двеги должны быть откгыты настежь!» То и у меня. Но, слава Богу, склерозу пока нет.
Калинцев от души расхохотался. Потапыч залез в карман, вытащил шоколадный батончик, протянул, буркнув: «Возьми внуку», и быстро пошёл к парадной. Калинцев проводил его удивлённым взглядом.
— — —
Тёща открыла дверь сразу после его звонка, и он, раздеваясь, спросил про Люду.
—Ушла на работу, — ответила тёща, отводя глаза в сторону. — Лютовала — только держись. Слова не давала вставить, до слёз меня довела, даже Алёшка сказал ей, что она злая, как Баба Яга.
Что-то неприятное кольнуло сердце Калинцева: какая-то гаденькая, не проклюнувшаяся мысль. Ещё не понятая, но по скрытому смыслу своему уже преступная и неприемлемая его сердцу.
— Работница. На работу, как на праздник, — сказал он с брезгливым и раздражённым видом.
— Да вот же. Пойдём я тебя покормлю. Ты же ушёл не емши, — тёща явно стушевалась от слов и тона, каким они были им произнесены. Опять отводя глаза в сторону, она тихо добавила: «Вымой руки, Володечка».
Он заметил это изменение в ней и пристально посмотрел ей в лицо.
— Мама, что-то случилось? Вы ничего от меня не скрываете?
— Нет, нет же, что ты, Володечка. Господь с тобой, что ж мне скрывать от тебя? — суетливо поспешила ответить Анна Никифоровна.
Он протянул ей пакет, отмечая в её голосе неуверенность и недосказанность.
— Спрячьте, мама, до Нового Года. Здесь подарки. А где Алёшка, Настя?
— Они ёлку наряжали долго, а час назад в цирк отправились. Втроём... с другом Настиным. Он на улице стоял, я его в окно видела. Симпатичный, не чёрный вовсе, среди армян у нас в Сухуми такие были. Гамлета помнишь, шеф-повара нашего санатория? — проговорила тёща, проходя в кухню.
— И Гамлета помню и Офелию, и Лаэрта — раздражённо сказал Калинцев.
— Её не Офелией звали, ты путаешь, — Мариэттой. Володя, ты руки сходи, вымой с марганцовкой.
— Точно Мариэттой, но Офелия ей личила бы больше, — кивнул головой Калинцев и покорно пошёл в ванную. В голове у него теперь не было ничего кроме мыслей о Людмиле. И он знал, что так теперь будет долго, пока этот нервный пузырь не лопнет и всё не разъяснится и определится.
Сидя в кухне, он поглаживал Линду, устроившуюся на соседнем табурете, и тоскливо смотрел в окно. Тёща что-то говорила, гремела сковородками, ставила тарелки на стол, губы её всё время шевелились, выражение лица было страдальческим. Без аппетита проглотив еду, он пошёл в свою комнату, не зажигая свет, лёг на застеленную кровать лицом к стене, закрыл глаза.
Неожиданно он судорожно всхлипнул и через мгновенье из его глаз потекли слезы. Плакал тихо и долго, а потом заснул так же на боку, свернувшись калачом. Заснул крепко, организм его сам решил за него проблему подступившего близко к больной душе стресса. Линда, которая успела заскочить к нему в комнату, лежала у него в ногах, и иногда повизгивала во сне. Ей, наверное, снились собачьи сны из её прежней вольной жизни в доме, где всегда можно было выскочить в сад и порезвиться на воле.
7. Максим, Эдик, Лана.
Разлепить слипшиеся глаза Максиму не удавалось. Когда же, наконец, он открыл их, то долго ещё лежал неподвижно, глядя через полуприкрытые веки остановившимся взглядом в потолок на пятирожковую люстру, в которой тускло горела одна запылённая лампочка.
«Ночь? Утро? День?» — скосил он глаза к окну. За ним мутно серел декабрьский рассвет. Движение глаз доставило ему боль, они, как заржавелые болты в таких же ржавых гайках, слушались плохо. Чувствовал он себя больным и разбитым, знал, что заснуть уже не сможет, но и встать не было сил.
«Утро, утро, утро, утро… ещё одно, а за ним долгий, долгий день», — с болезненным стуком, как биллиардные шары, болезненно сшибались в голове тяжёлые слова. И неожиданно, страшная, обжигающая своей разрушительностью мысль, ввергая его в прострацию, упала на него бетонной плитой, расплющив тело, сразу ставшее холодным и безвольным. Тело медленно вытекало из-под плиты во все стороны аморфной слизистой массой. Плита давила, как пресс, выдавливая его сущность. Он всё это отчётливо ощущал и видел, а растёкшийся мозг продолжал метрономом отстукивать: «Утро, утро, утро, утро».
Этой бетонной плитой, обрушившейся на него, была страшная в своей беспощадности и неумолимости мысль о том, что новый день, несёт с собой всегдашние страдания и весь он будет посвящён невыносимо тяжёлым поискам спасительного «лекарства».
Но эта встряска длилась недолго. Его вытекшая сущность, как ртуть, медленно стала собираться в прежнюю единую массу, плита поднялась в воздух и исчезла. Он услышал аритмичный громкий стук своего сердца, ощутил пульсирующую боль в правом боку, ожившая память подсказала: никуда не нужно идти, «лекарства» полно, есть сигареты, еда, чай и деньги имеются.
Веки его дрогнули. Он расслабленно вытянулся и закрыл глаза. Побежали в голове, как кинокадры в перемотке, фрагменты вчерашней ночи: холод, тесная щель между гаражами, дикая ломка, примёрзшая к земле труба, кавказец, его вскрик: «Вай, мама», деньги — рубли и доллары.
Когда плёнка прокрутилась до того момента, где он прячет деньги в продухе, голова заработала живее и это воспоминание родило новый страх. Он нарастал лавинообразно, становясь зудящим и липким.
Навязчивая сверлящая мысль о том, что кто-то может найти его деньги, действовала на него угнетающе. Робко высовывающий «нос» утешительный довод, что вряд ли кому-то придёт в голову заглядывать в вентиляционное отверстие дома зимой в такой холод, вяло пытался бороться с многозначительно пожимающей плечами мыслью-разрушительницей «всяко в жизни бывает». У этого шаткого довода шансов на победу не было, а страх усиливался и усиливался, парализуя волю.
Решение могло быть единственным, оно было на поверхности: не теряя времени ехать и проверить тайник. Снежный ком страха за судьбу свалившихся на него денег, обещавших стать залогом долгой и благополучной жизни, покатился по спуску, набирая скорость, обрастая в размере, требуя немедленных действий. Но раньше этого требовалось заправиться спасительным «топливом». Пора было «поправиться»: уже подступала суетливая нервозность, правый бок напоминал о себе болезненно пульсирующей болью, жадный и беспощадный демон, владеющий его телом и помыслами, требовал подпитки.
Максим скинул с себя прожжённое в нескольких местах шерстяное одеяло на пол и встал с просевшего дивана. На него он вчера свалился в джинсах, носках и рубашке. Пакетики героина и деньги лежали в её нагрудном кармане.
Дверь второй комнаты была приоткрыта, он заглянул в неё. Горел свет, тихо бормотал телевизор Эдик и Лана лежали в кровати. Эдик стянул одеяло на себя, голая Лана лежала на боку, свернувшись калачиком, и иногда поскуливала, как маленькая собачонка. Он постоял немного, разглядывая впалые сероватые ягодицы Ланы и с безотчётно прилившей злобой и отвращением процедил сквозь зубы: «Долбанные кролики, халявщики, видеть вас не могу! В головах две, нет — три мысли: уколоться, трахнуться и пожрать. Как же вы, твари, мне надоели!»
Он прошёл в туалет. Мочился долго, задумчиво наблюдая за пульсирующей слабой струйкой. Процесс происходил болезненно: старый не залеченный уретрит напоминал о себе. Неожиданно он конвульсивно дёрнулся и резко обернулся: ему почудилось, что за его спиной кто-то стоит и сопит. Но никого за спиной не было, сердце билось с перебоями, рот пересох, ныло колено, правый бок моментами прошивала горячая боль.
Бормоча: «Рухлядь, рухлядь, разваливаюсь не куски», кривя лицо и прихрамывая, он прошёл на кухню, раздражённо оглядел стол, на котором в беспорядке лежали остатки вчерашнего пиршества: куски хлеба, недоеденный, обвалившийся торт, пачки сока, бананы, подсохшая колбаса в нарезке на пластиковых лоточках, чайные чашки с недопитым чаем, пепельница полная окурков.
Упаковки шприцев, похожие на пулемётные ленты с патронами лежали на подоконнике. Закурив, он стал готовить раствор. Готовил тихо, стараясь не шуметь, сейчас ему совсем ни хотелось, чтобы проснулись Лана с Эдиком. С отвращением рассматривая дорожку от игл на правой руке, он завистливо бормотал: «Лана, падла, ловкая, — с обеих рук колется. Будь я левшой, смог бы уколоться в правую руку, там положение лучше, чем на левой руке».
Потрясываясь всем телом, он спустил джинсы на пол, сел на стул, и уставился на свои худые и бледные, давно не знавшие солнечного света ноги. На обеих голенях зеленоватыми нитями просматривались вены. Путь их, как бакенами на реке, был обозначен точками от предыдущих уколов, вздувшимися узелками, левое колено распухло, на икрах топорщились коросты расчёсанных ранок.
Руки подрагивали. Обильно потея, он ввёл раствор в вену. Когда вытащил иглу, некоторое время посидел со спущенными джинсами и закрытыми глазами, уронив голову на грудь, в ожидании прихода. Боль в правом боку, пульсируя толчками, горячими осязаемыми волнами, прошла в низ живота и исчезла. «Заземлился», — удовлетворённо прошептал он, выпил сока из пачки, съел банан и закурил.
Он сидел со спущенными джинсами, его охватывала непреодолимая дремотность. Глаза закрывались, голова безвольно клонилась к груди, он пытался поднять её, но она снова и снова падала. Наконец он, расслабленно уронил голову на грудь и задремал. Сигарета догорела до фильтра, обожгла пальцы, но глаз он не открыл, только тряхнул рукой, отбросив её на пол. Так он просидел около получаса. После долго ещё сидел, не в силах встать. Маячок внутри него подгонял его к выходу, но выходить на холод ужасно не хотелось, вообще ничего не хотелось делать.
Уже надев куртку, он не удержался и ещё раз заглянул в комнату, где спали Эдик с Ланой. Лана лежала теперь на другом боку, бесцельно шаря рукой в поисках «убежавшего» одеяла. Опять полыхнула злоба: «Эдос-пиндос, кабан вонючий, моется в месяц раз, как этой дуре не противно с ним лежать?»
Он не сразу пошёл к лифту. Приподнявшись на цыпочки, засунул пакетики с героином в короб для антенных и телефонных проводов, который заканчивался над входной дверью квартиры Эдика — это место он уже не раз использовал, как тайник.
В лифте он ехал с потрясывающейся старушкой, дрожала и крохотная собачонка у неё на руках. «Даже собачка боится наркоманов» — сдерживая подступающий смех, подумал он. Его прямо-таки подмывало повеселиться, «поприкалываться» над женщиной, затеять с ней какой-нибудь разговор. С трудом подавив в себе это импульсивно возникшее желание, он с серьёзным лицом, почтительно склонив голову, поздоровался с ней. Она взглянула на него ласково, устало улыбнулась: «Доброе утро, сынок». Дышала она прерывисто, со свистом, на бледном, морщинистом лице застыло болезненное выражение. «Скоро копыта отбросит, швабра старая, а всё ползает, гулять выходит. К чему жить человеку, если он уже, как мёртвый?», — благожелательно улыбаясь, думал Максим.
Когда лифт остановился, он вежливо уступил проход женщине. Старушка опять улыбнулась, благодарно глянула на него, еле слышно произнеся: «Спасибо». «Не за что», — Максим глумливо улыбался, язвительно думая: «Не так бы ты от меня шарахалась, сука старая, и жалась бы к стенке, если бы знала, что я наркоман».
Почти сразу ему удалось остановить машину. Он быстро сговорился с пожилым водителем, оплатил проезд и, закурив, расслабленно развалился в кресле. Его несло. Хотелось говорить, и он завёл разговор с водителем о бардаке в стране, о сентябрьских терактах, о начавшейся новой войне с Чечнёй, тот охотно его поддерживал. Он болтал с водителем, а в голове параллельно с разговором варился план дальнейших действий, думалось и говорилось ему сейчас легко. Он решил машину не отпускать, проверить свой тайник, после на этой же машине съездить на Апраксин Двор и приодеться.
Но совсем скоро льстиво поддакивающий ему водитель стал его раздражать и он, закрыв глаза, откинул голову на подголовник. Ему опять вспомнились ночные события и выражение лица Эдика, когда он приказал ему с Ланой оставить его. Изумление и оторопь на его лице не могли скрыть злобы, которую он пытался прикрыть фальшивой покорностью. «Мутант, — сказал про себя Максим. — Тварь. Такие в полицаи шли в войну».
— Эдик —
Он был единственным и желанным ребёнком в семье. В перестройку его отец смог попасть на работу в Ливию, где два года отработал строителем в знойном городе Мисурата. По тем временам это была весьма «хлебная» работа, хотя и не совсем полезная для здоровья. Домой он вернулся с чеками Внешторгбанка, что давало ему возможность отовариться в магазине «Берёзка» дефицитнейшими по тем временам товарами: видеомагнитофонами, телевизорами, кассетниками, что он и сделал.
Он неплохо тогда «спекульнул». Оставил себе один видеомагнитофон, телевизор и двухкассетник, а два таких же комплекта удачно продал за доллары. Мать Эдика работала заведующей столовой при большой фабрике, семья не голодала, холодильник всегда был забит под завязку продуктами, разумеется, из фабричной столовой. Голодные годы конца правления «меченого» Михаила и начала президентства Бориса Ельцина семью не особо задели.
Не лишённые коммерческой жилки родители Эдика попробовали устроить видеосалон, недолго просуществовавший в связи с рэкетирскими поборами, после стали челночить. Запасы в долларах, которые они долго приумножали, оказались полезны и востребованы. Пару раз они мотнулись в Польшу, после стали возить из Турции всякий ширпотреб. Завязав полезные контакты в Греции, занялись торговлей кожей и мехами. Дела шли прекрасно. Вначале они сами стояли на рынках, позже выкупили места, поставили свои палатки и наняли в свои торговые точки продавцов, а сами полностью занялись поставками товара.
Полёты в Грецию отнимали много времени, на момент отлучек родителей за Максимом присматривала бабушка. Книги в семье были не в почёте. Культурный досуг семья проводила у телевизора. Смотрели боевики, страшилки, любовные драмы с эротическими вкраплениями, Эдику дозволялось смотреть их вместе с родителями.
Лет с тринадцати Эдик организовал свою тайную жизнь. Учился он плохо, но пользовался авторитетом у некоторой части своих одноклассников, так как всегда был при деньгах. Он давно уже подворовывал, хотя родители ссужали любимое дитя вполне приличными суммами. Делал он это довольно ловко и долгое время родители ничего не замечали. Собственно, воровать было не трудно: выручку родители не прятали, она хранилась в секретере, деньги всегда имелись и в сумке матери и отцовской барсетке. Ворованные деньги, как и полагается вору, Эдик тратил широко и бездумно, угощая своих друзей сигаретами, сладостями и напитками.
Когда ему пошёл пятнадцатый год, бабушка умерла, и родители вынуждены были оставлять его дома одного, торговлю они бросить не могли, она, известно, простоев не терпит. Прилетая из очередного коммерческого вояжа, они задаривали недоросля с невинными голубыми глазами одеждой, сладостями и деньгами.
К тому времени он уже вовсю курил, предпочитая дорогие сигареты, пробовал и не один раз спиртное, уже покуривал и «травку». Чувствовал он себя среди сверстников важной персоной, но, вообщем-то считался в среде ровесников «лошхом». Школьный «пролетариат» не раз и не два экспроприировал у него силовым методом деньги, нажитые, по их мнению, неправедным путём его родителями-буржуями.
Во время отлучек родителей у него дома собиралась кампания таких же, как он «безбашенных» ребят, озабоченных только одним: получением удовольствий и развлечений. Мальчики в компании были хамоваты и циничны, девочки с голыми пупками принимали такое поведение, как естественное. Как умело он не конспирировался, бдительные соседи всё же «заложили» его родителям. Ему ничего не стоило дать родителям клятву исправиться, но как только они исчезали, посиделки, а вернее было бы сказать, «полежалки» в квартире, возобновлялись. Здесь было хорошо: полный холодильник еды, видеомагнитофон, игровая приставка, «травка» и спиртное, здесь компания усиленно изучала основы сексуальной жизни по видеозаписях без стеснения и оглядок. Были и групповые случки.
Школу Эдик закончил кое-как. От армии родители его «отмазали» за большие деньги через знакомого психиатра. К этому времени это уже был полный деградант, которого нужно было не отмазывать, а лечить. В головке с невинными большими глазами сложился стереотип поведения несовместимый с самыми элементарными человеческими понятиями. Никакого смирения, (за исключением фальшивого, полезного для него), полное отсутствие тормозов, когда дело касалось достижения удовольствий, изнуряющая и поражающая его юное сердце и ранящая людей чёрная ложь, которым приходилось сталкиваться с ней; совершенно чёткая уверенность в том, что всё можно получить через деньги. В ассортимент приобретённых навыков входило невежество, абсолютная бесчувственность к людской боли, сексуальная развращённость, заложенная ещё в совсем розовом возрасте, изворотливость, ловкость обманщика и интровертность. Уже целый год его наставником был героин.
Любящие родители пристроили чадо на популярный в те годы платный факультет менеджмента. Будущий менеджер-экономист не стал обременять себя познанием экономических наук — жил в своё удовольствие. После зимней сессии родители отправили его отдохнуть от изнурительных занятий и подлечить подорванное непомерным трудом здоровье в Грецию. Домой он вернулся изменившимся и серьёзным, сообщив, к радости родителей, порядком уставших от своего, приносящего им одни разочарования и огорчения отпрыска, что он намерен жениться.
На отдыхе он познакомился с девушкой, сразу самоуверенно решив, что она станет для него лёгкой добычей. Однако ничего такого не произошло: девушка оказалось не такой, как его прежние податливые подружки без комплексов — это был вдумчивый, серьёзный, развитый человек.
Таня, так звали девушку, была из хорошей семьи, родители её интеллигенты-технари всю жизнь проработали в научно-исследовательских оборонных институтах. Неделя, проведённая в Греции в обществе Эдика, его жаркие слова о любви, ухаживания, молодость, неопытность толкнули её к нему, она поверила в его искренность. В Питере они целый месяц встречалась, компанию свою он тогда бросил.
Свадьба была пышной, с лимузином, в дорогом ресторане, молодым подарили квартиру бабушки Максима. Недолго музыка играла! Эдика хватило на два месяца. Втихаря он покуривал травку, какое-то время приходил домой не поздно, но заскучал, пересёкся с прежними друзьями и подругами. Заплаканная супруга, душеспасительные беседы со своими родителями и с родителями Тани, у которой уже обозначился живот, раздражали и утомляли его, он по привычке лгал, изворачивался, клялся, слова вылетали из него легко и быстро, будто давно уже были заготовлены.
Когда Таня нашла в его кармане шприц и пакетик с порошком, она сделала единственный и верный ход: собрала свои вещи и ушла к родителям. В принципе, это единственно правильное решение, которое может сделать человек, если его судьба оказывается связана с наркоманом — бессовестное это племя не задумываясь, может изгадить и испортить жизнь любого человека, если с ними цацкаться.
А у Эдика начался период жизни в обнимку со смертью. Опускался он быстро. Два раза он крупно обворовал своих родителей. Мать, постаревшая и усталая, пыталась его лечить, отец от него отгородился стеной отчуждения. Мать имела глупость дать ему деньги для оплаты учёбы, он их прикарманил, а на занятия ходить вовсе перестал.
Квартира бабушки стала ему хорошим подспорьем. Она исправно наполнялась новобранцами. Вновь прибывавшие в его квартиру кадры, до тех пор, пока их близкие не поменяли замки на своих дверях, некоторое время имели возможность добывать деньги. Безденежных Эдик изгонял. На их место скоро приходили новые, «волонтёры», они обязательно тащили за собой новых членов клуба добровольных смертников. Ситуация напоминала пресловутый сетевой маркетинг, где участник обязан был вовлекать в дело очередного лоха, который в свою очередь тоже обязан был совратить следующего участника. Попавшим в лапы сладких иллюзий требовалась подпитка. Не получая её, демон истязал их тела и души. В такие моменты они могли пойти на многое ради ядовитого нектара прекрасного алого цветка.
Таня родила дочь, об этом ему сообщила мать, но Эдик так и не удосужился увидеть своего первенца — были дела поважней: у одного из членов «клуба» завелись большие деньги, коллега осел у него в квартире и они валялись в ней всю зиму, до тех пор, пока все деньги не вышли. Позже Эдик тоже не испытывал желания увидеть своего ребёнка. Не до детей было.
С Эдиком Максим когда-то встретился в одной компании, после они долго не виделись. Года два спустя Максим встретил его у подъезда дома торговца наркотой, к которому шёл за «лекарством». Эдик, в жесточайшей ломке, «пасся» у подъезда, в надежде прилепиться к какому-нибудь доброму счастливчику. Вид у него был ужасный, опухшее разбитое лицо с фингалами под глазами, трясущиеся руки. Максим тогда был при деньгах, но ему негде было провести ночь, и он поехал к прилипшему к нему Эдику.
Добрых отношений у них не случилось. Первая стычка произошла на «санитарной почве», когда Максим посоветовал Эдику мыться хотя бы пару раз в месяц. Эдик, уже неделю сидевший на полном довольствии Максима, зло вывернулся, мол, не нравится — вали, откуда пришёл.
Таких вещей Максим не прощал, но в этот раз стерпел: январь был злой, идти ему было некуда. Следующая стычка случилась вскоре. В магазин Максим посылал Эдика. Очень быстро Максим просёк, что к чужим деньгам Эдик относится, как своим. После очередного вояжа в магазин за сигаретами и продуктами Эдик «выторговал» себе крепкую оплеуху, когда же попробовал ответить, получил ещё удар под дых и ногой под зад. Всё вышло из-за денег — Эдик «зажал» сдачу с тысячи рублей. Он нагло изворачивался, мол, деньги ушли на покупки, хамил и возмущался. За «козла» он получил «леща» и жёсткое обещание Максима, что за следующую подлянку он разобьёт ему голову табуретом.
В третий раз он его поколотил серьёзно и больно. Было за что: забрав последние две пачки сигарет, Эдик куда-то на сутки испарился. Максиму не на что было купить сигарет, он курил «бычки», посылая Эдику немыслимые проклятия.
Эдик вернулся с Ланой, у неё были деньги. Максим больше с Эдиком не церемонился. Легко подмял под себя и его и странную новую «квартирантку».
.
Доехали до места быстро. Водитель остался ждать, а Максим пошёл взять «у сестры паспорт» — привычка врать работала автоматически, даже тогда, когда этого вовсе не требовалось. Озираясь, он прошёл в проезде между гаражами, вышел к «своему» дому и остановился невдалеке. Закурив, огляделся, двор был пустынен. К тайнику он не стал подходить. Волнуясь, обогнул дом, с неожиданно в разнобой застучавшим сердцем, прошёлся по снежной целине в десяти метрах от задней стороны дома, зорко всматриваясь в бетонную отмостку вдоль фундамента дома.
Осмотр поднял ему настроение. Отмостка была засыпана чистым не тронутым снегом, хорошо было видно, что нога человека здесь не ступала. Выступ кирпича в продухе, которым он вчера закрыл отверстие, был хорошо виден, пухлая горка чистого снега на нём согревала сердце.
На мгновенье возникла мысль: может всё же забрать деньги? Но отойдя в сторону, и, нервно закурив очередную сигарету, поразмыслив, он решил, что сегодня он не заберёт деньги, а приедет за ними после того, как приоденется и придумает более надёжный способ их сбережения. Он дал себе ещё один день роздыха, не в силах сейчас решать свои проблемы. Сев в машину, бросил водителю короткое: «Поехали», и закрыл глаза.
«Всё пока идёт хорошо, — успокаивал он себя. — Всё катит как надо», но где-то далеко, в глухих закоулках мозга, уже зрело беспокойство, пока ещё не захватившее его полностью. Но оно уже в нём поселилось и никуда уходить не собиралось. Возможно, оно бы ушло, если бы он забрал деньги из тайника. Впрочем, вряд ли бы он успокоился — наркоманы народ мнительный, его мозг непременно придумал бы для себя какое-нибудь новое, тревожащее нутро беспокойство. Внутри него вызревало смутное и тягостное чувство тупиковости и безысходности пути, всего, что он делает. Уже пришёптывал ему внутренний голос: «При любых обстоятельствах деньги всё равно растают. И опять начнутся «обломы», «ломки», рысканья по холодному городу».
Настроения это не прибавляло, не улучшил настроения и инцидент, который случился, когда водитель не смог сразу выехать. Перед ними, перекрыв выезд, остановился чёрный джип, за рулём которого сидела белокурая девушка. Она включила левый поворотник и, постукивая пальцами по рулю, ожидала, когда машина, в которой сидел Максим, уступит ей дорогу: ей, видимо, нужно было заехать в гараж. Чтобы дать ей проехать, водителю нужно было подать назад, но там была траншея и вынутый экскаватором бугор земли. Сдавать назад девушка, по всему, не собиралась.
Копившееся в Максиме напряжение выстрелило. Со злобным выражением лица он высунул из окна кулак с вытянутым средним пальцем. Девица изменилась в лице. Она резко заехала мощными колёсами на поребрик и проехала, чуть не зацепив «копейку», в которой он сидел.
— Видал шалаву? — обернулся он к водителю. — Отработала в постели у коммерса, права купила, теперь на джипе вышивает. А мы не люди?
— Оборзели, сволочи, ездят, как, короли, — ответил водитель, добавив после некоторого раздумья, — но с такими, друг, лучше не связываться, у них адвокаты, «крыши», хахали-бандиты.
Максим скривился, глянул на него презрительно, думая: «Мудрила бздиловатый». Он закурил и до Апраксина двора больше не проронил ни слова.
— Клоков Юрий Петрович —
Юрий Петрович Клоков поцеловал внучку, сидевшую в кресле перед телевизором в обнимку с куклой, прошёл на кухню, сказав дочери, мывшей посуду:
— Котик, я, пожалуй, выйду, прогуляюсь. Погода хорошая, есть горячее желание пройтись, да и Жулика пора уже выгулять.
— Папа, стоит ли? Тебе ночью «скорую» вызывали, весь день ты за сердце держался, валидол сосал. Домою посуду и Жулика выгуляю, — обернулась к нему дочь.
— Вот поэтому и нужно пройтись. Залежался я. От ничегонеделания только хуже становится. Дома душно, а мне, что-то дышится тяжело, нужно выйти на воздух, Котик, — улыбнулся Юрий Петрович дочери.
Он был бледен, улыбка получилась вымученной.
— Папа, прошу тебя, не нервничай, пожалуйста, всё будет хорошо. Всё будет хорошо, Бог не оставит Юлечку. Мы выстоим, папочка. Не забудь взять нитроглицерин, оденься теплее и долго не гуляй, — сказала дочь.
Звали дочь Катериной, но в семье с детских её лет прилепилось к ней это ласковое Котик.
— Да, да, конечно, конечно, Котик, — шаркая ногами, Юрий Петрович вышел в прихожую одеваться.
Его пёс, сеттер по кличке Жулик, будто подслушавший его разговор с дочерью уже сидел у входной двери, виляя хвостом, еле слышно, нетерпеливо повизгивая.
— Ничего-то от тебя не скроешь, очень правильно Жуликом тебя назвала моя покойная жена, Царствие Небесное моей Иринушке, — говорил собаке Юрий Петрович, одеваясь. — Тут как тут мой Жулик. Благо ему и одеваться не нужно для зимних прогулок, всегда при шубе. Иногда, друг мой, я думаю, что ты понимаешь язык людей. Ну, я оделся, пошли дышать, дружище.
Жулику было десять лет и до выхода на пенсию Юрий Петрович, страстный рыболов и охотник, всегда брал умного пса на охоту и рыбалку, но после того, как два года назад у Юрия Петровича случился инфаркт, врачи запретили ему физические нагрузки и он был вынужден оставить свои пристрастия, зиму теперь он проводил дома, а лето на даче.
Когда они вышли из подъезда, Жулик не стал справлять нужду, хотя и очень хотелось. Дождавшись, когда хозяин отцепит поводок с ошейника, он пулей рванул в проезд между гаражами, и присел в том самом месте, где позапрошлой ночью таился Максим с компанией. Он тщательно обнюхивал лежалый снег, и нервно забегал кругами по проезду, виляя хвостом.
Юрий Петрович побрёл за ним.
— Что за нервозность, Жулик? — спросил он, останавливаясь. — Дичь чуешь? Здесь могут быть только кошки, вороны и крысы, которых ты высоколобо презираешь, так что успокойся.
У Юрия Петровича по смерти жены вошло в привычку говорить с Жуликом. Пёс посмотрел на хозяина умными глазами, рванул к месту, которое он только что пометил, и тщательно обследовал пространство между гаражами. Недоуменно покачав головой, Юрий Петрович повернулся к собаке спиной и пошёл назад. Жулик, приостанавливаясь и оглядываясь, рванул за хозяином.
Маршрут их прогулок всегда был одинаков. Они шли к детскому саду, огибали его, выходили на дорожку между домами, которая вела к пустырю, засаженному старыми тополями.
Юрий Петрович брёл погружённый в свои невесёлые и тревожные мысли, давление у него прыгало, сердце покалывало. Мысли эти были о внучке Юлии, которой требовалась операция на сердце. Два последних года они с дочерью жили тревожно: на операцию нужны были деньги, а их не было и не предвиделось, пенсия Юрия Петровича и зарплата дочери уходила на дорогостоящие лекарства для девочки. Осенью этого года, по окончанию дачного сезона, он продал за смешные деньги свою старенькую дачу, а они быстро разбежались на врачей и дорогостоящие препараты.
Муж Екатерины три года назад ушёл к другой женщине. Он не принимал никакого участия в судьбе свой дочери, отгородился стеной молчания. Единственным оставшимся выходом из создавшейся ситуации была продажа квартиры, и Юрий Петрович с дочерью на семейном совете решили это сделать. Месяц назад Юрий Петрович связался с агентством недвижимости. Риэлторы нашли приемлемый вариант размена его трёхкомнатной квартиры на однокомнатную с доплатой, которой вполне должно было хватить на операцию и на послеоперационный период. Сегодня Юрий Петрович ожидал покупателя, который должен был прийти для осмотра квартиры.
Жулик подбежал к ограде детского сада, понаблюдал за детьми и радостно побежал через сугробы к пустырю, где принялся бегать и кувыркаться в снегу. Обычно здесь Юрий Петрович встречался с жильцами квартала, которые выгуливали своих собак, но сегодня день выдался безлюдный, наверное, из-за мороза и наскоками срывающегося ветра. Он прислонился к дереву, закрыл шарфом рот, болезненно ныло под левой лопаткой, и он испугался, вспомнив, что такая же боль у него была перед инфарктом. И тотчас с ужасом подумал о том, что может внезапно умереть, не оформив сделку по обмену квартиры, и тогда дочери придётся испытать на себе волокиту, связанную с вступлением в наследство, с разными юридическими формальностями, которые обычно возникают в таких случаях. Сейчас же, как никогда, был дорог каждый час: немецкие врачи постановили, что время поджимает, а операцию желательно сделать в самое ближайшее время. Юрий Петрович в который раз принялся корить себя за то, что не подсуетился заранее и не переоформил квартиру на дочь.
Он стоял у дерева и думал об этих неприятных вещах, совсем забыв о собаке. Очнувшись, он рассеянно поискал её глазами и увидел, что она стоит у дома, виляет хвостом и обнюхивает вентиляционное отверстие в цоколе дома. «Крысы, — решил он, — охотничий инстинкт ещё жив у Жулика».
Он позвал собаку, она обернулась, но осталась на месте и принялась скрести лапой кирпич, всунутый в отверстие. «Что-то здесь не так», — подумал Юрий Петрович, чувствуя, что боль под лопаткой усиливается. Он достал тубу с нитроглицерином высыпал на руку таблетки, кинул одну в рот. Через несколько секунд препарат подействовал, болезненно запульсировала кровь в висках, но боль под лопаткой совсем не ушла.
«Плохи твои дела, старик, — тяжело вздохнул он, — не получается у тебя не нервничать. Да и как можно выполнять предписания врачей о спокойной размеренной жизни, когда жизнь маленького, дорогого тебе человечка в опасности? Господи, успеть бы всё это покончить, увидеть выздоровевшую Юльку-капризульку, а после можно и с Иринушкой моей любимой свидеться на небесах».
Жулик топтался, поскуливая, у продуха. Юрий Петрович свистнул, пёс рыкнул и не сдвинулся с места. «Ох, ну не может этот пёс-трудоголик жить без работы», — прошептал он и побрёл через снежную целину к собаке. Жулик встретил его повизгиванием, завертелся вокруг него вьюном.
— Ну, что там, что? — устало наклонился к отверстию Юрий Петрович. — Лиса, выдра, заяц, кошка? Или управдома кто-то в подвале запер? Ладно, ладно успокоим твои нервы, выпустим бедную лисоньку из подвала, управдом наш здесь точно не пролезет.
Он присел на корточки и вытянул кирпич из отверстия. Жулик тут же сунул свой чуткий и любопытный нос в отверстие, после чего, виляя хвостом, смешно раскорячился, опираясь на три лапы, залез лапой в отверстие, и, пошуровав там сбросил на снег пакет, тут же крепко прижав его лапой, видимо боясь, что добыча может убежать.
— Так, так, что же у нас за зверь такой пойман? — рассмеялся Юрий Петрович и взял в руки пакет. — Предсмертная записка управдома, заявление лисы о приёме в партию хитрых политических лис «Яблоко»? Сейчас мы это проверим.
В свёрнутом в несколько раз пакете было что-то твёрдое. Раскрыв его, Юрий Петрович не сразу понял, что он держит в руках, когда же понял, пропотел и боязливо потрогал пачку новеньких стодолларовых купюр, перетянутую резинкой. Он нервно повертел головой — вокруг никого не было. Юрий Петрович быстро сунул деньги в карман тулупа, и бросил Жулику: «Идём домой».
Собаке не хотелось идти домой, но она смиренно последовала за хозяином. Срезая путь, Юрий Петрович быстрым шагом, спешил к дому напрямик, скомкано и нервно думая о происхождении неожиданно свалившихся ему в руки деньгах. Размышления приводили его к логическому и единственному выводу, что происхождение их не может быть чистым: такие суммы не прячут в отверстиях фундамента, видимо у владельца денег в этом была некая срочная необходимость. Осмыслить окончательно, как деньги попали в продух, он не мог, мысли его кружились. Ему и верилось и не верилось, что у него в кармане лежит такая большая и нужная сумма денег.
Сунув руку в карман, он ощупал пачку, крепко сжал её, и зашагал ещё быстрее, будто боясь, что всё вдруг изменится и окажется болезненным наваждением. У дома он остановился, и со слезами на глазах, проговорил:
— Господи, если ты услышал мои мольбы и послал мне эти деньги, то благодарю тебя милостивый, а если это не твоих рук дело, а какая-то фантастическая и мистическая случайность, я всё равно их возьму и буду всю оставшуюся жизнь просить прощения у тебя за то, что возможно взял чужое.
Он наклонился и ласково погладил Жулика:
— Спасибо тебе мой благородный и добрый пёс, спасибо. Какую же нужную дичь ты поймал! Пошли скорей домой, ты, дружок, достоин царского обеда.
Глубоко вздохнув, Юрий Петрович, неожиданно обнаружил, что боль под лопаткой прошла, дышится ему легко, тяжёлые мысли исчезли. К нему вернулся лучший друг и спасатель человека — ирония. «Деньги иногда могут быть самым действенным лекарством», — сказал он и рассмеялся.
Дома, раздевшись, он прошёл на кухню, попросил у дочери воды и жадно напился. На вопрос дочери: «Холодно там, пап?», ответив ласково: «Нет, Котик, погода сегодня преоотличнейшая», подошёл к телефону, набрал номер, подождал, когда ему ответят и сказал: «Владимир Яковлевич? Простите меня, ради Бога. Обстоятельства неожиданно изменились, так что наш с вами обмен не состоится. Извините ещё раз, так уж получилось»
На недоуменный и изумлённый взгляд дочери, Юрий Петрович, думая о чём-то своём сказал, улыбаясь: «Воистину милостив».
— Максим —
На Апраксином Дворе покупатели ходили с осторожностью, переваливаясь, как пингвины по наледям на асфальте, чертыхались. Было шумно, тесно и скользко. Торговля кипела. Предновогодний ажиотажный спрос, несмотря на холод, поднимал настроение торговцев, среди которых преобладали небритые кавказские лица. Весело скалясь, они зазывали покупателей к прилавкам заваленных импортным ширпотребом, балагурили, согревались чаем и кофе, который разносили шустрые разносчики в термосах. Некоторые, — это было заметно, — «согревались» не только чаем.
Максим, как и все, ходил осторожно, разглядывал товары, интересовался ценами. Чёрную утеплённую кожаную куртку с меховым воротником он купил по удивительно низкой цене и сразу надел её, выбросив свою старую в мусорный бак. Вслед за курткой в мусорный бак полетели его рваные кроссовки, джинсы, свитер и рубашка. Он переоделся в закутке за контейнерами торговцев, сбрызнулся купленным дезодорантом, зашёл в какой-то магазинчик, оглядел себя в зеркало и остался доволен своим видом, подумав уныло: «Зубы выдают профессию, нужно будет хотя бы пеньки вырвать».
Прикупив ещё связку тёплых носков, бельё, кожаную утеплённую кепку с «ушами», шампунь, два блока сигарет, и утеплённые печатки, он стал пробираться к выходу. На одном из прилавков взгляд его задержался на ряде пуховых женских свитеров. Он спросил цену, свитер стоил смехотворно дёшево. Подумав о Лане: «Ходит, как лахудра бомжовая», он купил и свитер.
Временами он испытывал к Лане странную жалость. Казалось бы, изменённое большим наркотическим стажем сознание и гнилой мир, в котором он варился должны были сделать своё обычное дело — лишить его всяких чувственных сантиментов, оставив лишь хитроумное лукавство, изворотливость, лживость, бездушность в отношениях с собратьями по несчастью, особенно, когда дело касается удовлетворения зова крови, требующей подпитки, но хотя он и держал Лану в узде и частенько бывал с ней груб и бесцеремонен, временами жалел.
Она виделась ему глупым щенком выброшенным на улицу, безвредным, не способным на гнилые штучки ребёнком. И тогда в нём, обычно под кайфом, случалось какое-то тепление и оттаивание. Такое с ним происходило нечасто, но какая-то незримая связь с этим жалким, потерянным человечком существовала. Лана же, в момент его душевных потеплений, будто чувствуя их, могла забраться к нему в постель, сворачивалась клубочком, говоря: «Макс, я с тобой полежу немного, ладно? Так одной тяжело жить». Макс благосклонно пускал её, говоря: «Полежи, воробей ощипанный».
Весу в ней и, правда, было с воробья. Она истаяла за последние три-четыре месяца на его глазах, но ни на что жаловалась. Пристроившись рядом с ним, она лежала, почти не дыша. Не спала, просто лежала с открытыми глазами. Никакого сексуального желания к ней у Максима никогда не возникало («тронутое» Эдиком отвращало), не было этого и с её стороны. Недавно он спросил её: «Тебя, что ломает? Что за частые «изменки» у тебя в последнее время? Чего ты постоянно шугаешься на пустом месте, чего боишься?» — «Да чё-то страшно мне временами становится. Иногда ужасно хочется просто с живым тёплым человеком полежать, Эдик — мерзляк, он в одежде спит. Когда я была маленькой, мне нравилось с бабушкой спать. Она была толстая, горячая и мягкая, как перина. Меня за ней, как за горой, совсем не было видно. Я лежала и думала, что пока лежу с ней, меня никто не обидит. Когда она умерла, мне было страшно, я плакала, боялась темноты, не спала. Меня по врачам родители таскали. Один врач был ласковый, я ему сказала, что осталась без бабушки-защитницы и боюсь жить. Он меня погладил по голове и сказал, чтобы я не боялась, что бабушка не умерла, она с небес всё видит и остаётся моей защитницей. Я тогда перестала бояться. А теперь мне опять страшно. А недавно, Макс, я подумала, что мне нужно было умереть с бабушкой, что классно было бы вообще не вырастать, в натуре, остаться девочкой маленькой, лежать себе с бабулей, с ней и умереть, а Максим?»
Максим глянул на неё удивлённо, думая: «Сдвигается голова и что-то подозрительно она исхудала за последнее время».
Укладывая свитер в пакет, пришла к нему неприятная мысль, уже смутно приходившая к нему сегодня, о том, что героин в этот раз совершенно не «геройский», а максимально «разбодяженный». Эта мысль спровоцировала очередной приступ раздражения и неустойчивого настроения: благодатное действие наркотика в этот раз испарялось быстрее, чем обычно. Впрочем, он отдавал себе отчёт и в том, что при его стаже, время между приёмами доз естественным образом сокращается.
Героин давно всё расставил по своим местам. Его тело давно уже не принадлежало ему. «Хозяин» не терпел промедления, он всегда требовал «еды», убивая все другие мысли, его рабы должны были держать нужный уровень. Человеку требуется воздух для жизни, он начинает задыхаться при его отсутствии, воздух наркомана — его доза. Все мысли обращены к ней и непременно наступают моменты, когда он готов продать за неё душу.
Благодушное настроение таяло, раздражение нарастало. Он, не сдерживаясь, грубо выругался, столкнувшись с девушкой, которая поскользнулась, и чтобы не упасть, ухватилась за него. Его слегка потрясывало, несмотря на то, что теперь он был тепло одет. Он знал, что дело здесь не в холоде, а в том, что время кайфа убегает, сокращается, что ненасытный червь, сидящий в нём, проголодался и принялся пожирать его тело, требуя подкормки, что чуткий таймер подаёт тревожные сигналы.
О смерти он думал с равнодушием, давно осознав, что это с ним может случиться в любой момент. Страшней смерти было отсутствие дозы — это и была сама Смерть. Многие из тех, с кем ему доводилось делить шприц, давно сгинули. Узнавая о смерти того или иного коллеги через «почту» сообщества, он никогда не ходил на похороны. Один раз он сам видел умерших от передозировки. Это случилось в одной из квартир, где он, блудный сын, провёл пару ночей, и где за день до этого, его самого основательно «тряхнуло».
Зайдя утром в комнату, в которой спал с подругой хозяин квартиры, он хотел его разбудить для того, чтобы тот закрыл за ним дверь. Парень лежал на спине с открытыми остекленевшими глазами, в уголке рта застыла красноватая пена, на сером, будто присыпанном просеянным цементом лице застыла мука. Максиму хватило одного быстрого взгляда и «мурашек» по спине», чтобы понять, что он мёртв. Но ему показалось, что девушка жива и спит. С надеждой он наклонился к её открытому рту и испуганно отпрянул. Он знал, где лежит героин, забрал его, отыскал и прикарманил деньги и какие-то золотые украшения.
Героин заменял ему жизнь. Не могло идти речи о простых человеческих устремлениях: о продолжении рода, семье, работе. Случайные подруги были лишь половыми партнёрами и участницами наркотического безумия. Ни разу у него не возникало желания покончить с наркотиками, выбраться из этого заколдованного круга, в котором приходилось жить в обнимку со смертью, где кроме «комфортной» смерти от передозировки, существовало множество других факторов, способствующих непредвиденному расставанию с жизнью. Некоторые его товарищи пробовали лечиться, но большинство после лечения брались за старое; другие уходили в монастыри, пропадали на время из поля зрения Максима, но не редко часть из них возвращалась назад в сообщество.
Он давно перестал интересоваться судьбой своих родных. Полгода назад он случайно встретился с матерью. Это было на Гражданке рядом с домом, в котором она жила. Он приезжал в надежде расхумариться к знакомым наркоманам. У них ничего в этот момент не было и он стоял в мучительном раздумье, спрятавшись от метели за газетным киоском. Его ломало, он лихорадочно думал, где можно достать наркотик и неожиданно увидел свою мать.
Понурая, в каких-то нелепых роговых очках, в старой куртке ярко-жёлтого цвета она задумчиво брела, как незрячая, с пакетом в руке. Подойти к ней, обнять, поинтересоваться её здоровьем, поговорить, ничего этого в его голове не возникло, но зато мгновенно пришло другое решение: это была реальная возможность разжиться какими-то деньгами.
Прихрамывая, он приблизился к матери сзади и жалобным тихим голосом произнёс: «Мама». Мать обернулась сразу. Лицо её унылое и замученное ожило, глаза вмиг наполнились слезами. «Максюта! — воскликнула она. — Сынок! Живой! Ну, что же ты делаешь со мной? Неужели нельзя хоть иногда сообщить о себе? Пойдём, пойдём домой. Тощий-то какой, одет худо, Боже мой! Пойдём, я картошечки собиралась пожарить с грибами, за постным маслом ходила…»
На мгновенье, недовольно ворча и ругаясь, демоны покинули Максима, ему захотелось прижаться к матери и заплакать, как маленькому. Но уже в следующее мгновенье они яростно вцепились в него, овладели своей собственностью, а он, сделав печальные глаза, тихо сказал: «Привет, мама».
Мать обняла его, прижала к себе, от неё пахло чистой стираной одеждой и домашним уютом. Сжимая его руки, она что-то горячо и быстро говорила, он же кивал головой и ожидал момента, когда можно будет вставить слово о деньгах. Он сказал ей, что шёл к ней, но поскольку они увиделись, то уже нет надобности заходить домой. Он-де сейчас лежит в больнице (проблемы с печенью), и ему срочно понадобились деньги на лекарства (сама знаешь, какие сейчас у нас больницы). Говорил он всё это, потупив взор в землю, иногда поднимая на мать глаза, в которых стояли натуральные слёзы, добавив в конце, что непременно зайдёт и занесёт деньги, когда выпишется из больницы.
Мать трясущимися руками достала из кармана обтрёпанный кошелёк, отдала ему всё, что в нём было, что-то чуть больше тысячи рублей, задержала его руку в своей, говоря: «Максюта, давай поднимемся к нам, я ещё денег добавлю, я вчера пенсию получила». Лицо её было печально, глаза слезились. Он, быстро ответил, что этих ему денег вполне хватит, чмокнул мать в щёку и быстро пошёл прочь. Он обернулся на её тихий окрик: «Максюта…», хотел улыбнуться, но не смог: его так ломало, что вместо улыбки вышла гримаса. Махнув рукой, он скрылся за углом дома.
— — —
Молодой и разбитной водитель старого «Москвича» нагло заломил двойную таксу. Максим не стал торговаться. Он чувствовал себя разбитым и усталым, первые признаки близкой ломки, раздражительность и нервозность, гнали его домой.
В дороге он мысленно подгонял водителя, хотя тот ехал споро. Хамоватый парень крыл матом пешеходов и водителей, весело заговаривал с ним, но он отвечал ему неохотно и односложно, а потом и вовсе показал, что не испытывает удовольствия от общения с ним, откинул голову на подголовник и закрыл глаза.
Он делал вид, что дремлет, но страдания уже подступили: он мёрз, крутило живот, болели колени.
«Печку включи посильней», — попросил он водителя, не открывая глаз. Тот удивился: «Да она и так жарит во всю», и включил вентилятор печки на большие обороты.
Иногда Максим разлеплял глаза, сонно поглядывал на дорогу и вновь их закрывал. Он с раздражением думал об «иждивенцах»: ненавистном Эдике и дурочке Лане, от которых давно нет никакого прока, о том, что в этой ненасытной компании, деньги, сколько бы их ни было, разлетятся быстро. Его «коллеги» плыли по течению в утлой лодке, где кормчим был он. Ни Лане, ни Эдику денег было взять неоткуда. Родители Эдика и Ланы давно сменили замки в своих квартирах, встреч с ними не искали, фактически отказались от них. Маленькая команда полностью зависела от его инициатив, безропотно выполняя его идеи. Думал он и о том, что будь сейчас лето, он непременно махнул бы куда-нибудь на юга, к морю, и там с интересом потратил бы свои деньги, но на горизонте была долгая питерская зима, а у Эдика имелась тёплая квартира, в ней, как в норе, можно отлежаться до весны. Куда-то сдвигаться не хотелось, сейчас ему хотелось роздыха.
Он заторможенно прокручивал в голове варианты своих дальнейших действий, их набор оказался мизерным. Возникла острая дилемма: остаться у Эдика и тратить деньги на всю компанию (тогда они быстро разлетятся), или уйти на время и снять где-нибудь тихий угол, в этом случае денежки уходили бы только на себя любимого, а срок благополучной жизни удлинится. После, когда деньги закончатся, можно было бы вернуться к Эдику, наплести с три короба (менты выловили, в больницу попал), — да мало ли чего можно будет наплести? И хотя в его рассказы не поверили бы, но обратно бы взяли, нужно было только прийти с «подогревом», ну, а трусоватый Эдик не посмел бы ему перечить. К этим мыслям примешалась неожиданно удручающе «весёлая», но трезвая мысль: план может быть и не плох, но концовка, по сути, неопределённа: так далеко загадывать, прогнозировать «завтра», придумывать многоходовки для наркомана со стажем — невыполнимая задача с бесчисленными неизвестными. Максим это давно хорошо усвоил, понимал и то, что «завтра» Эдика с Ланой тоже подвешено в пустоте, прогнозировать будущую отлёжку в квартире Эдика, не реально.
Он ничего не решил. Дилемма повисла в воздухе неразрешённой. Сейчас требовалась «подпитка» и сиюминутное решение могло быть единственным: эту ночь он проведёт в тепле у Эдика, а завтра с утра, вновь вернётся к этой теме и окончательно решит, что делать. Но и это решение успокоения не принесло, голова разболелась сильнее, остались смутные гложущие ощущения безысходности и нехороших предчувствий того, что никаких решительных действий он не сделает, а останется жить у Эдика: перемен, вообщем-то, не хотелось, перемены — напрягали, страшили, создавали неудобства. Глаза он открыл от голоса водителя, толкнувшего его в бок:
— Слышь, кирюха, подъём. Приехали. Бадаева улица. Где тебе тормознуть?
Максим сонно огляделся.
— Здесь. Только ты к последней парадной подкати, братан.
— Слушай, командир, — водитель недовольно скривился, — может, ногами дойдёшь, а? Здесь можно без подвески остаться — ледяные колдобины на колдобине.
Максим взметнулся с искривившимся от злобы лицом.
— Я не понял?! Бабки, значит, в тройном тарифе зарядил, а мне ноги обламывать предлагаешь? За лоха меня держишь, бомбила? Подвеска у него дорогая! Да по твоей сраной машине разборка давно плачет.
Парень помрачнел, обиженно проговорив:
— Ну, люди пошли, ващще! Два шага не пройти, блин горелый.
Максим стал закипать.
— Давай к последней парадной я сказал.
Водитель глянул на него и больше спорить не стал. На первой передаче он аккуратно подъехал к парадной. Максим, выходя, выругался и так хлопнул дверью, что машина качнулась.
Рыская глазами, он открыл входную дверь. Поверх почтовых ящиков лежала стопка потрёпанных книг, перевязанная крестообразно верёвкой, он прихватил её.
Проехав на лифте на этаж выше, он спустился по лестнице на свой этаж, крадучись прошёл к двери, встав на цыпочки, вытащил из короба заветный пакетик и неожиданно противный голосок в голове издевательски проговорил: «Решаешь, решаешь, а вот прямо сейчас, какой-нибудь любознательный чудила, возможно, заглядывает в твою замечательную банковскую ячейку».
Максим заскрипел зубами.
— — —
Дверь ему открыла Лана. На её сероватом, с впалыми щеками лице с потухшими глазами, застыло страдальческое выражение.
— Максик! Заходи, — проговорила она, пытаясь изобразить на лице радость, а когда он вошёл, разглядев его в новой одежде, восторженно воскликнула:
— Вау! Ну, ты, в натуре, Ален Делон. Нормально отхватил себе шмотья. Блин, классный прикид! А шузы просто супер. Ты прямо на артиста стал похож!
Максим криво ухмыльнулся, невольно отметив про себя: «Абсолютно не завистливая, дурочка», и пробурчал:
— Ален Делон не пьёт одеколон.
Он достал из пакета свитер и швырнул его Лане:
— Это тебе, Мурлен Мурло.
Лана изумлённо вытаращила глаза, прижав свитер к груди:
— Мне, Максик?
— Тебе, тебе.
Лана схватила свитер и убежала в комнату. Через минуту уже была в кухне в новом свитере, глаза её сияли. Она кокетливо повертелась перед Максимом.
— Личит мне свитер, Максик?
— Практически Мадонна в свитере с Апрашки. Подлецу всё к лицу, — пробормотал он, разглядывая стол, на котором царил прежний беспорядок и спросил:
— А козлопас где?
— Эдик? Где ему быть? Спит.
— А ты, что ж, супчику не сделала? Я же тебя с вечера просил. И почему не прибрала со стола? Может мне нужно этим заняться? Знаешь, мне кран перекрыть — раз плюнуть. Расхумариваться за мой счёт вам нравится, а чуть подшевелиться уже западло?
— Да нет, Максик, нет, я супчик с курой сварила, нет, я сделала, сделала. Сделала, сделала, в кастрюле он, сделала, а убраться … не успела я, Максик, не успела, — испуганно заспешила Лана словами.
— Ясный пень! Гори всё синим пламенем, когда расхумарка появляется, все мысли только об этом, ни о чём другом уже думать не хочется, — присаживаясь к столу, проговорил Максим и швырнул пакетик на стол.
Глаза Ланы забегали, лицо вытянулось, оживший взгляд застыл на пакетике.
— Заряди и уколи. У тебя это хорошо получается. Тебе бы медсестрой быть, — сказал Максим.
Лана угодливо заглядывала ему в глаза.
— Да я ж с тринадцати лет бабушку колола...
— У тебя, что и бабушка вмазывалась? — ухмыльнулся Максим.
— Скажешь! Она медсестрой была, меня научила. Я и под кожу и в вену быстро научилась колоть. Бабуля болела. Я и колола её, она говорила, что у меня руки хорошие. Максик, мне бы поправиться? Чё-то мне кажется, втюхали нам в этот раз сильно забодяженное...
Думая: «Суки. Вот, что значит профессионализм, даже больная на голову Ланочка это просекла», он закатил рукав рубашки и зло проговорил:
— Хорошие руки часто голове вредят. Что за ненасытность такая? Потерпишь. Сначала мне сделай, приберись на кухне, супчик разогрей, а после я подумаю ещё, как с тобой быть.
Напевая какую-то только ей известную мелодию, Лана споро приготовила раствор, перетянула ему руку ремешком, и продолжая напевать, ввела иглу в вену. Глядя ему в глаза, она мягко вытащила шприц и не ушла, осталась стоять напротив него, улыбаясь понимающей улыбкой. Максим сидел, расслабленно опустив голову, когда он поднял её, взгляд его был маслянисто-сонным, плавающим.
Лана удовлетворённо заключила.
— Сделал в тело — гуляй смело!
Она помолчала, бегая глазами, добавила зачем-то:
— Вот... а за свитер тебе огромное спасибо, Максик. А Эдик говорил, что ты уже не придёшь.
— Нострадамус. Расстроился гнилой сучара? — усмехнулся Максим, очистил банан и досадливо махнул рукой.
— Ну чего стоишь? Суп грей.
— Я сейчас, я быстро. Я, Максик, мигом, — засуетилась Лана, бросая на него быстрые улыбчивые взгляды.
Быстро управившись, она поставила на стол тарелку супа, колбасу, хлеб, корейский салат из моркови. Пока Максим ел, она вскипятила воду, сполоснув кипятком заварной чайник, отсыпала в него из пачки изрядную порцию заварки, залила кипятком. Выждав, несколько минут, она вытянулась, и шутливым тоном спросила:
— Так вы уже разрешите, уважаемый, болеющей гражданке чуток поправиться?
Максим бросил пакетик на стол.
— Валяй.
Он с жадностью поглощал суп, не отрывая глаз от тарелки
С уколом в руку Лана справилась ловко и быстро. Сев напротив Максима, она, почёсываясь, сказала:
— А Эдика тоже крутит. Температура поднялась.
— Гнилой и конченный бесяра, крестом поражённый, — Максим, жадно, почти не прожёвывая, запихивался салатом. Он съел все, что было на столе.
Как-то Максиму, читающему под кайфом всё, что попадётся под руку, встретилась статья о муравьях. В ней писалось о жучке-паразите ломехузе. Этот жучок имеет одну специфическую особенность: он выделяет на брюшке вещество с наркотическим действием. Подселяясь к трудягам муравьям, он откладывает в их доме свои яйца. Муравьи хотя чужака и распознают, но ничего с ним не могут сделать, так как они это наркотическое вещество с брюшка паразита с удовольствием слизывают и впадают в состояние эйфории. Под этим веществом они «балдеют» и чужака не трогают. Мало того, в итоге они крепко «подсаживаются» на наркотик ломехуз, кормят и взращивают их будущее потомство — свою будущую гибель. Со временем муравейник может охватить наркотическая эпидемия, он деградирует и гибнет.
По прочтении статьи Максим сразу провёл параллель с наркоманией человеческой, подумав, что и наркоман в обществе людей есть некое подобие такого жучка-драгдилера, который так же, как эта гадостная тварь участвует в общей деградации и вымирании человеческого общества.
Тогда же он прочитал и брошюру об Индии, узнав из неё о кастах индийского общества. Его поразило индуистское представление о четырёх варнах, которые якобы возникли из тела принесённого в жертву и расчленённого первочеловека Пуруши. Из уст которого произошли благородные брахманы, из рук — раджаньи, из бёдер — вайшьи, из ног, запачканных в грязи — шудры, а из самой грязи — чандалы, неприкасаемые, самые низкие представители человечества, его отбросы. Они иногда рассматриваются даже, как нелюди. Он разобрался в том, что брахманы или раджаньи — это не единичные существа, а части общества в целом, между которыми действуют иерархические отношения, а жизненные роли варн распределены богами и закреплены в обществе. Поэтому стоящий на самой высокой ступени этой системы брахман может быть плохим и мерзким человеком, но при этом он всегда остаётся брахманом. Ясно ему было и то, что чандалы не могут перетечь в брахманы — об этом они могут только мечтать, обязаны смириться и жить в своём убогом пространстве.
Раздумывая над статьями о ломехузах и индуистской системе социальной лестницы, он выдумал свою иерархическую систему наркотического сообщества. После некоторых размышлений он определил всех граждан «наркотической страны» в «чандал-ломехуз», но со своей внутренней иерархией, дав им новое обозначение — «поражённые». Главное отличие выдуманного им общества от кастового индийского заключалось в том, что по рождению граждане страны Нарколандии, — так он её назвал, — не обременялись категоричными и строгими рамками кастовых и родовых индийских законов. Их пути и воля всё же были свободны и для них не закрывались дороги для продвижения вверх по социальной лестнице, хотя преград на этом пути «по жизни» могло возникнуть множество. Приняв гражданство Нарколандии, человек становится своего рода отверженным, «ломехузой-чандалой», но вынужден скрывать свою суть, жить в подполье. Наркоман, если у него это выходит, заражает обычных людей, как ломехуза заражает муравьёв, создаёт эпидемическую ситуацию. К людям, поражённым наркотическим недугом, общество испытывает брезгливость, страх и отвращение. Меньшая часть «поражённых» из среды людей обеспеченных, так называемой элиты, изначально, как брахманы, находится вверху социальной лестницы. Большая же часть «поражённых» остаётся внизу, пребывая в ранге чандал, обычно не пытаясь подняться с этого уровня. Но люди из высших каст, «подсев» на наркотики, могут вполне перетечь в ряды «неприкасаемых» чандал, потерять своё «место» вверху лестницы и погибнуть, как любой безвестный наркоман.
Всех «поражённых» он разделил на классы и подклассы. Общими состояниями для всех без исключения «поражённых» по его профессиональному взгляду являются страхи, беспрестанная ложь, доведённая до абсурда, готовность пойти на любую подлость и преступление ради дозы, болезненная жалость к себе, обида на судьбу, зависть и ненависть к тем, кто живёт другой трезвой жизнью, заразные и смертельные болезни.
«Поражённые» были разделены им на три класса. К классу «поражённых» вертикально через голову до пяток, он относил туповатых, с несколькими извилинами наркоманов из неблагополучных семей, бездомных, скитающихся по свету в обнимку со смертью, полностью обнулившихся духовно, готовых на всё ради дозы любого вещества; употребляющих спиртное, клей, таблетки, анашу, химические составы. В этом классе обретался подкласс «воробушек» — совсем юных наркоманов безо всякой поддержки извне, беспризорных, выполняющие волю тех, кто их подкармливает едой и наркотиками, клюющие жалкие зёрнышки с чужих ладоней, так же употребляющие всё, что попадётся под руку. Такие «воробушки» всегда готовы на криминальные действия, но и сами частенько становятся добычей педофилов и развратников или даже «чёрных трансплантологов». Эта часть «поражённых» постоянно существует под зорким присмотром Смерти.
Во вторую группу он определил «поражённых» горизонтально от плеча до плеча через сердце, то есть, по логике Максима, с живым мозгом. К этому классу он относил и себя. Наркоманы этого класса, естественно, тоже не представляют свою жизнь без наркотика, но они как бы страдальцы, в том смысле, что гипотетически обязаны были достичь в жизни каких-то высоких результатов и успехов, но цепь непредвиденных случайностей и обстоятельств привела их в ведьмин наркотический круг. Люди этого класса страдают больше остальных граждан наркостраны, поскольку могут думать не только о наркотике, у них сохранилась способность размышлять и интересоваться жизнью. Но сердца их мертвы и оживают на импульсы мозга только тогда, когда в кровь поступал наркотик. К ним примыкал подкласс «маятников», то есть тех, кто пытается что-то предпринять для выхода из наркотического тупика. Они «завязывают» и «развязываются», их лечат родственники, помогают друзья, они уходят спасаться в монастыри, пытаются работать, хотят выскочить из наркотического плена, но большинство возвращается в Нарколандию, где вступают в очередной круг мытарств.
Эдика он определил в третий класс: в класс поражённых «крестом» — «перечёркнутых». Положение таких, как Эдик, в иерархии сообщества он считал самым безнадёжным, а людей третьего класса, людьми конченными. Лану он никак не мог определить в какую-то конкретную группу, иногда он думал, что она пришла к наркотикам, будучи уже «больной на голову», ею и осталась.
Отдельной строкой, постскриптумом в его системе проходили «брахманы-элитники». С одним таким «брахманом» он однажды пересёкся в притоне. Тот был не то художником, не то артистом. У него была другая, респектабельная жизнь, квартира, машина, работа, жена и дети и эту «другую жизнь» он бросать не собирался, но и наркотики его цепко держали в своих лапах. Периодически он «срывался» и уходил в загул. Доходил до края бездны, валяясь на грязных подстилках притонов с такими, как Максим.
Как-то он увидел этого деятеля по телевизору в модной богемной тусовке. Рядом с ним вертелись развязные девицы, кокетливые мужчины с женскими манерами. Максим тогда с усмешкой и злорадством констатировал: «Э-э-э, коллега, да ты там, судя по рожам собравшихся, не один употребляешь. Полно явных «торчков» и какая комфортная среда! Счастливчики! Вас не ловят ментовские патрули, одеваетесь вы в бутиках в фирменное шмотьё, прошиваете на крутых тачках с затенёнными стёклами. На вас не косятся подозрительно простые люди и менты, во рту у вас тридцать четыре шикарных белоснежных зуба, нет проблем с деньгами. Да только сдаётся мне, дорогая наша элитка, что мы с вами люди одной крови, хотя вы там чистым кокаинчиком да герычем проверенным балуетесь — для наркотика ни рас, ни религий, ни возраста, ни положения, ни деления на бедных и богатых не существует. Он очень демократичен. Противно только, господа, что вы впариваете людям по телевизору всякую буйду, книги пишете, музыку, и даже уму-разуму и нравственности учите народ».
Сам Максим за эти годы привлёк к пагубному занятию немало людей. Среда обитания наркомана и её пополнение новыми членами сродни пресловутому методу сетевого маркетинга. Новички с ещё неиспорченной репутацией в обществе, у которых родители и знакомые ещё не догадались об их пагубных пристрастиях, были ценнейшим расходным материалом в пищевой цепочке хищника наркомана-профессионала, поскольку у них ещё оставались какие-то легальные способы добычи средств. И наркоманы с опытом никогда не брезгуют халявой, умеют искушать рекрутов. Большинство новичков поначалу не подозревают, какой катастрофой, в итоге, может для них закончиться знакомство с наркотиками, думая: попробовать-то разочек всяко можно, узнать, что оно такое, испытать новые впечатления, тем более старшие товарищи, умудрённые практикой, говорят, что это супер блаженство, расширение сознания, да и круто это, ващще.
Но не один «старший товарищ», — таких Максим не знал, — никогда и никому из новеньких не сказал: «Ты, что, парень? Посмотри на меня! Разве это жалкое существо с кучей болячек и порушенной психикой, похоже на счастливого человека? Знаешь ли ты, парень, что такое зависимость? Думал ли ты, когда-нибудь, как твой организм среагирует на наркотик? Знаешь ли ты, какие страшные демоны будут окружать тебя, искушать, оккупировать твою безмозглую головёнку, подталкивать тебя делать новые и новые шаги к погибели души и тела, казнить тебя ломкой и болезнями?! Мы — ломехузы и нам нет смысла рассказывать муравьям, что хотим погубить их».
— — —
— У нас что-нибудь сладкое осталось? — спросил он у Ланы, которая уже давно стояла, замерев у окна, вглядываясь в него напряжённо.
Подождав, и не получив от неё ответа, Максим, усмехаясь, повторил:
— Сладкого нет чего-нибудь? Опять прихватило тебя?
— Сладкого? — очнувшись, спохватилась Лана. — У нас полкоробки пирожных оставалось.
Она вытащила из буфета коробку пирожных и поставила её перед Максимом.
Он ел пирожные, Лана, что-то ему говорила, он рассеяно слушал, отвечал, тут же забывая свои слова. Выкурив несколько сигарет, свесив голову на грудь и открыв рот, он проваливался в сладкую непреодолимую дремоту. Бросив на него понимающий взгляд, Лана опять подошла к окну, что-то завораживающее за ним магнетически её притягивало.
А Максим, физически оставаясь за столом в этой маленькой обшарпанной кухне, покидал и её, и этот дом, и это время. Он поднимался по эскалатору метро с молодыми, шумными и весёлыми людьми, заворожено разглядывая частые светящиеся рекламные стенды между эскалаторами. Стенды все были одинаковые, но с приятной и прикольной изюминкой: на них улыбался, подмигивающий Дед Мороз с миловидной Снегурочкой в мини-юбке и топике с серебристым кокошником на голове. Прикол был в том, что Снегурочки все были изящные, молоденькие, красивые и разные: азиатки, негритянки, мулатки, белые. По низу стендов бежала строка: «В Новый 2000 год с новой Снегурочкой!»
Он уселся на скамью в полупустом вагоне. Пассажиры благодушно курили, целовались, пили пиво. Закурил и он. На следующей остановке в вагон зашла статная женщина с косой, в русском расшитом бисером сарафане, а с ней баянист. Женщина мило ему улыбнулась, баянист сыграл вступление, и она запела ласковым мягким голосом: «Наконец-то, пол Земли излазив, крепким сном мои мальчишки спят. Сон в свою страну зеленоглазую, спят мои сокровища чумазые, носики-курносики сопят. Сон в свою страну зеленоглазую, спят мои сокровища чумазые…»
Певица смолкла и взмахнула руками, пассажиры вагона дружно закончили за неё: «Носики-курносики сопят» и зааплодировали. Женщина прошлась по вагону с картонной коробкой, пассажиры кидали в неё конфетные фантики, баянист шёл следом и играл «Носики-Курносики». Они исчезли так же неожиданно, как и появились.
За окном бешено нёсшегося вагона неясно и расплывчато вырисовывалось слегка покачивающееся белое женское лицо. «Как там может быть, чьё-то лицо? Поезд несётся в туннеле, за что же человек держится?» — Максиму стало страшно, по спине побежали мурашки, когда он об этом подумал. Неожиданно поезд вырвался к свету и он вскрикнул: «Мама!», — разглядев за окном лицо матери, но не нынешнее, морщинистое, а молодое, улыбающееся. Лицо матери исчезло, поезд, фыркнув, остановился, и в него ввалилась толпа с Дедом Морозом с рекламного стенда со Снегурочками, в вагоне запахло шампанским, цветами и ванилью. Девушки устроили невероятный гвалт и шум, танцевали, целовали пассажиров, но на следующей станции, когда металлический строгий голос из динамиков произнёс: «Поезд идёт до станции Максюта», пассажиры, устроив давку в дверях, покинули вагон.
Состав тронулся, быстро набирая скорость, скоро стук колёс слился в один свистящий звук, поезд выскочил из темноты, взлетел в небо, пролетел над зелёным лесом и озером, по зеркалу которого плясали игривые солнечные блики и мягко приземлился у широких ворот с аркой по верху. Мягко открылись двери, динамики голосом его матери выдали: «Добро пожаловать в детство, сынок».
Он вышел из вагона, и задрав голову, прочитал на дуге над воротами: «Спортивно-оздоровительный лагерь «Орлёнок». Он обрадовался и радостно рассмеялся. Обрадовался внутренне и Максим, грезящий в дрёме за столом. Оба были несказанно счастливы перемещению в этот неожиданно возникший иллюзорный мир.
Максим переносился в одно давнее лето, проведённое им в Сосново в этом лагере. Перед ним текли осязаемые живые фрагменты одного давнего месяца, который он там провёл. Они слились удивительным образом в одно непрерывное живое повествование. Невидимый режиссёр уложил действие трёх недель того давнего года в небольшой отрезок времени грёз, в которые впал сейчас Максим. И он ощущал себя живым сторонним наблюдателем и одновременно мальчиком Максимом, со сбитыми коленками обмазанными зелёнкой — он был в нём и с ним, он проживал ещё раз те солнечные дни детства.
Он оказался у будки, в которой жила простая дворняга Найда и её новорождённые щенята, Найда дружелюбно повиливала куцым хвостом. Тогда, в том лете, Найду кормили все кому не лень, кормил и Максим. После обеда и ужина он прихватывал какую-нибудь еду и бежал к въезду. Найда была собакой послушной и покладистой, с грустными усталыми, умными глазами и отвисшими сосками. Она разрешала ему брать щенков на руки, садилась рядом и не сводила с него тревожных глаз. Сидя на корточках у будки, он гладил мягкие комочки, умилённо целовал щенят в слепые мордочки. Щенки все были разные. Сама Найда была какой-то необычной серой масти, с желтоватыми подпалинами, а щенки родились чёрными с белыми пятнышками. Один щенок был раскрашен природой удивительно симметричным образом: чёрный, с белыми перевёрнутыми треугольниками на лбу и грудке, с белыми кончиками ушей и белым же кончиком хвостика, с лапками «одетыми» в серые «носочки. Этот щенок ему нравился больше остальных.
Щенки тыкались ему в лицо и шею, Максиму было щекотно и приятно. Он подолгу играл с ними, а Найда всегда сидела рядом и выражение её морды всегда было тревожным. Иногда она подходила и тыкалась в его руки мокрым носом, будто напоминала ему о том, что он уже слишком задержался здесь. Обязательно находился взрослый, который заметив мальчика, говорил банальную фразу: «А ты почему не в отряде?» — и тогда ему приходилось уходить. Ночью он подолгу не засыпал, мечтал о том, что мама разрешит ему взять в город этого красивого щенка.
В одно из воскресений мать приехала его проведать с лимонадом, фруктами и конфетами и он потащил её смотреть щенков. Она понянчила щенков, а он с горящими глазами стал её упрашивать взять щенка домой. Мать была грустной, она сказала, что в коммуналке держать собаку очень сложно. Чего только не обещал он матери за то, чтобы она всё же разрешила ему завести собаку! Но она, поглаживая его по голове, только качала головой. Перед самым окончанием смены щенки открыли глаза, а в последний день смены Максим, прибежав к будке с котлетой, щенков не увидел. Найда с печальными глазами жалостливо прижалась к нему. И они долго сидели у будки — мальчик на корточках, а Найда, положив голову ему на колени. Со щемящим чувством нежности и недетского ощущения горького сродства в несчастье, он шептал ей слова утешения и гладил, а она вздрагивала, будто собиралась заплакать.
Сторож сказал ему, что щенков разобрали уезжающие дети, за которыми приехали родители на машинах. Максим вернулся в отряд, упал на кровать и долго плакал в подушку. А потом пришли автобусы, детей рассадили в них и Максим, с жадностью смотревший в окно, увидел Найду. Она сидела у своей будки и смотрела на отъезжающие автобусы. На следующий год Найды в лагере не было, сторож не знал, куда она делась, сказал, что зимой здесь голодно и холодно и, наверное, собака ушла куда-нибудь поближе к людям.
— — —
Максим дёрнулся и открыл глаза. Ненадолго его заторможенный взгляд остановился на Лане, омертвело стоявшей у окна. Она так и стояла с тех пор, как он отключился, остолбенело глядя в него, словно за ним развёртывалось захватывающее воображение действо.
Куски видения жили в голове Максима, вводили его в тоскливое состояние, — такой «фильм» ещё никогда не приходил к нему. Внутри него жил сейчас тягостный осадок и ощущение чего-то безвозвратно потерянного, нужного и чистого.
Пробормотав: «И Найда давно умерла, и малыш Максюта умер с ней», он прихватив сигареты и пачку сока, прошёл в свою комнату. Лана не обернулась.
Максим спал в гостиной с дорогой и дефицитной мебелью, модной в восьмидесятые годы. Здесь стояла, громоздкая и изрядно побитая румынская мебельная стенка с баром, сервантом, книжным и платяным шкафом. На пустых стеклянных полках посудного шкафа лежал толстый слой пыли, на внутреннем зеркале кто-то вывел пальцем «Help me!» Гарнитур из двух кожаных кресел белой кожи с прожжёнными дырами от сигарет на подлокотниках и просевшего кожаного дивана говорил о неплохих финансовых возможностях хозяев квартиры во времена развитого социализма.
Диван с ночи оставался раскрытым: на нём лежали две смятые подушки и скомканное одеяло. Рядом с диваном стоял торшер на длинной ноге и табурет, на нём пепельница с окурками. «Надо Лану всё же вздрючить, чтобы постирала простыни и прибралась», — укладываясь на диван, пробормотал Максим.
Он закурил, и стал просматривать книги, прихваченные им с почтового ящика. Книги были разные, никакой схемы в их подборе не было. Быстро пролистав очередную книгу, Максим бросал её на пол. На пол полетели «Одиссея капитана Блата», «В окопах Сталинграда», «Справочник электротехника», «Бухгалтерский учёт», «Воспоминания о Ленине», «Камасутра для чайников». Осталась одна книга — «Приключения Робинзона Крузо».
Максим в детстве видел старый советский фильм, помнил только то, что Робинзон Крузо жил на необитаемом острове и выжил. Он просмотрел иллюстрации, удобно устроился и закурил. Вначале ему читалось тяжело, даже было желание отставить книгу, но уже страниц через пятнадцать он заворожено погрузился в чтение. Не глядя, доставая из пачки очередную сигарету, и также не глядя, туша её в пепельнице, иногда и мимо, об табурет, он проглатывал страницу за страницей.
Он не видел и не слышал, как в комнату вошла Лана и с ногами забралась в кресло, не видел и Эдика, который несколько раз, с болезненной миной на лице, бесшумно заглядывал в комнату.
Когда он отложил книгу, пепельница была горкой наполнена окурками, пачка сигарет пуста, комната пропиталась табачным духом. Он взглянул на Лану. Голова её безвольно лежала на груди, из уголка приоткрытого рта вытекла слюна.
«Этого ещё не хватало! Не копыта ли откинула?», — подумал он, холодея, подошёл к ней и наклонился. Услышав её слабое дыхание, раздражённо пробормотал: «Не в коня корм. Что-то частенько ей хреновато становится в последнее время»
Колено болело. Он, прихрамывая, прошёл на кухню, Эдик стоял у окна и курил. Он замедленно повернулся к нему, бросил унылое «Привет», и отвернулся к окну.
— Что за кино вы Ланой за окном смотрите? — спросил Максим, включая чайник. — Глючит вас?
— Снег красивый, как в мультике «Падал прошлогодний снег», — ответил Эдик, не поворачиваясь к нему и, помолчав, тускло добавил, — поправиться бы.
— Так поправься, – сухо бросил ему Максим.
— А где? — повернулся к нему Эдик.
— В супермаркете, — сделав издевательское ударение в слове «супермаркете» на последней букве, холодно сказал Максим.
— Чё нету уже? В натуре, что ли? — вытаращил на него глаза Эдик.
Максим не ответил и Эдик, не выдержав, переспросил:
— Кончился?
Максим смотрел на него изучающе и презрительно. Они встретились взглядами. Глаза Эдика были тусклы и безжизненны, его потрясывало. Выдержав паузу, Максим достал из кармана пакетик, швырнул его на стол, налил себе чая, и прихватив пачку сигарет, вернулся в комнату.
Лана не спала. Она с хрустом «ломала» пальцы, на него она посмотрела не сразу, взгляд её был устремлён в стену не занятую мебелью.
— Ты чего? — спросил Максим, останавливаясь и прихлёбывая чай.
Лана вздрогнула, оторвала взгляд, отчего-то её притягивающего, заторможено посмотрела на него.
— Она туда ушла, через стену, — прошептала она.
— Кто, куда ушёл?
— Девочка...
— Какая девочка? — Максим поставил стакан с чаем на табурет, закурил.
— Маленькая, беленькая, симпотуленька такая. Я тут в кресле отрубилась и «улетела». Мне такое привиделось, Максик, такое! Второй раз уже… вижу это. В первый раз не поняла я. Ну, сам знаешь, как это бывает по кайфу. Приход такой мягкий был и видосы прикольные, а после эта девчушечка случилась. Девчонка, такая симпотушечка, беленькая, волосики с завитушками и два бантика у неё розовые, глазки большие, знаешь такие, как у детей в японских мультиках. Топик у неё и юбочка, а ножки худенькие, худенькие, в белых гольфиках. И она весёлая такая бегает по полю, бегает, бегает, хохочет и одуванчики спелые сдувает, а они вверх, парашютиками белыми летят и летят, а она их ловит, прыгает и хохочет, и я с ней рядом смеюсь и радуюсь. Это в первый раз так было… ты, Максик, книжки всякие читаешь, много чего знаешь. Как-то ты говорил, что снов одинаковых не бывает. Точно не бывает. В смысле совсем одинаковых. Но вот тот же приход сегодня у меня случился. Опять эта же девочка… бегает опять, одуванчики, смех... точно так, как в прошлый сон. Только вдруг она споткнулась и упала и коленочки разбила. Я так хорошо это видела. Коленочки у неё в земле были, кожа лоскуточком на одном висит, и кровь течёт по ножке на белые гольфики. Перекорёжило меня, будто я сама упала. И тут девчоночка эта ко мне поворачивается, знаешь, как в кино бывает: лицо её ближе, ближе, ближе ко мне придвигается, после одни глаза на весь экран, и глаза эти плачут горько так горько, а голосочек издалека, как эхо: «Мамочка, мамочка. Мне больно, мамочка». И плачет, плачет. А после: «Мамочка, зачем ты меня бросила? Мы бы мамочка с тобой хорошо жили, я бы тебя любила и слушалась тебя».
— Ну и что в этом кино прикольного? — изучающе рассматривая её белое лицо с ввалившимися тёмными подглазьями, примечая, что веки её подёргиваются, а белки желтоваты, спросил Максим. — Раньше ты мне рассказывала, что с инопланетянами беседовала, причём в каком-то коровнике молоком парным их отпаивала, коров доить их учила. Теперь у тебя девочки коленки разбивают, мамочкой зовут.
— Нет, нет, Максик, — нервно захрустела пальцами Лана. — Нет, ты дослушай. Потом девочка ручкой грязной лицо вытерла, плакать перестала и строго говорит мне: «Ты, что не узнаёшь меня, мама? Злая ты, мама, злая и плохая!» — и кулачком мне погрозила! Взяла меня за руку, а рука холоднющая, ледяная. И тут, Максик, меня будто на батуте швырнуло, в кресле подкинуло. Глаза открыла, сердце выскакивает из груди, пот холодный со лба льёт, ты читаешь, свет в комнате горит, а в голове так ясно, ясно стало: это же моя доченька, понимаешь, дочюня моя?! Это она приходила!
— Что ты лепишь? Слушай, ты одной ногой уже в «дурке» стоишь, в натуре! Какая дочь? Чего ты? — поморщился Максим.
— У меня дочь была, — опустила голову Лана. — Я её в роддоме оставила.
— В натуре? — удивился Максим. — Ты ничего не говорила об этом.
— Не говорила. Я редко её вспоминаю. Так, мутно как-то всё помню. Роддом, кулёчек с ребёночком, мордашка красная…
— Выстрелило, — задумчиво произнёс Максим. — Так бывает. И у меня иногда выстреливает. Выстрелит и вспомнишь, обычно то, что и вспоминать тошно, что хотелось бы запереть на замок. Опасно о чём-то одном думать постоянно, крыша может съехать. Я читал, организм сам себя оберегает от стресса, закрывает подвалы с дерьмом нашим.
— Жалко мне её стало, так жалко, крошечку симпомпушечку, — всхлипнула Лана. — А ручки ледяные, прикинь. Может, умерла она?
— Не парься — привяжется. Постоянно обламываться будешь, застрянешь в этом. И вообще, это скорей хорошо, что ты её оставила, за ней какой-никакой уход будет. Кто-нибудь удочерит, людей много бездетных и с деньгами. Ты себя представляешь, вот здесь с дитём на этой свинячьей хате?
— Жалко девочку, — повторила Лана.
Максим подошёл к окну, выстрелил в форточку окуроком, помолчал, глухо сказал:
— Сама же говорила недавно, что тебе рядом с бабушкой хотелось ребёнком умереть, Мысль свою ты не смогла ясно выразить, но я просек, о чём ты. И, подумав, согласился с твоей детской философией. Я сам иногда думаю, что лет десять жизни человеку достаточно, чтобы умереть счастливым. В натуре, станешь взрослеть и оскотинишься, дерьмо пожирать большой ложкой и вонять начнёшь. Будешь живым мертвецом ходить среди мёртвых людей. Хотелось бы тебе сейчас ребёнком стать? Да, хотелось, хотелось бы. Всем хочется. Все понимают, что только там, в детстве, они были счастливы. Я про Робинзона читал сегодня. И мне вдруг страшно захотелось на необитаемый остров, затерянный в океане, где всегда солнце, где нет нашей гнусной питерской зимы, когда светло всего семь-восемь часов, где не гремят раздолбанные, раздутые пьяным духом трамваи, а вместо проспектов, забитых вонючими машинами, — тропки, над которыми свисают лианы. Ты только представь — твои личные тропки, а не улицы, по которым ходят и трутся друг об друга и дышат и смердят убийцы, людоеды, ****и, менты, обдолбаные наркуши, пидоры, воры, торговцы наркотой, будущие депутаты, торгаши и менты. Понимаешь, тропки? Твои тропки! Не улицы с именами убийц! Я даже подумал, что мог бы взять тебя с собой. Была б ты Пятницей, а меня звала бы Воскресеньем. Я бы воскресал каждое утро и со мной воскресал бы весь мир. Мы бы с тобой на острове точняк переломались, загорали бы, кокосы ели, козье молоко пили, ты бы мне детей нарожала, девочек и мальчиков, была бы у нас своя страна Робинзония.
Но неожиданно он зло вскинулся, расхохотался и сказал с перекошенным лицом:
— А скорей всего нашли бы мы там маковое поле или какой-нибудь кактус офигенный похлеще мака, кокаина и марихуаны и вмазывались бы с утра до ночи… бамбуковым шприцом. Мы ж детство своё удачно уже пережили! Да, Лана?
Максим лёг на диван лицом к стене, глухо проговорил:
— Я лягу подремлю.
— Можно я с тобой, — жалобно попросила Лана.
— Ложись, дурашка.
Засыпая, он вспомнил, что песню «Носики-курносики», любила его мать, когда он был маленьким. Она её всегда напевала во время какой-нибудь домашней работы.
— Лана —
Перефразируя слова Льва Толстого: «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему», можно с уверенностью сказать: «Все счастливые семьи несчастливыми, когда дети становятся наркоманами».
Родители Ланы не бедствовали. Отец, офицер, прошедший Чечню, работал в «хлебном» месте, на таможне, у матери с сестрой был прибыльный полиграфический бизнес. Семья жила в трёхкомнатной квартире, со всем, что нужно для комфортного житья, отдохновение получали в приличной даче недалеко от залива, куда ездили на своей иномарке. Живи и радуйся! Но от этой жизни с прекрасными перспективами в шестнадцать лет Лана сбежала.
Две дочери в семье — Лана и Ира, родители в них души не чают. И как это часто бывает, в одной семье растут совсем разные дети: младшая Ира — послушная, не по годам рассудительная и трудолюбивая, Лана — полная противоположность своей сестре. Она всё делает наперекор родителям и учителям, спорит по любому поводу, не исполняет элементарных требований, чтобы заставить её, что-то сделать, нужно просить об этом много раз. Училась она хорошо только до третьего класса. Назревали проблемы. С таким эгоизмом и тщеславием они были неизбежны. Благодатное время закладки послушания, смирения и душевного трудолюбия было упущено. Недаром говорят в нашем народе, что это нужно делать, когда дитя поперёк лавки лежит.
С пятого класса Лана подолгу «висела на телефоне», болтая с одноклассниками и друзьями, стала много времени уделять своей внешности, капризно требовать от родителей частого обновления гардероба. Уроки делались тяп-ляп, кружки посещать перестала, секцию художественной гимнастики бросила, много времени проводила у телевизора, выучилась врать. Врала она постоянно, и хотя её враньё неоднократно открывалось, она не унывала, придумывая новые и новые изощрённые способы обмана.
Отец приходил домой поздно, частенько навеселе, с непременными гостинцами для своих любимых дочурок и проводил время за кухонным столом или в гостиной у телевизора. Дела у него шли хорошо, он планировал купить квартиру для подрастающей Ланы. Мать вертелась, как белка в колесе: они с сестрой расширялись — дело было перспективное.
В четырнадцать лет Лана влюбилась. Летние вечера проводила в беседке детского сада рядом с домом с новой, спонтанно образовавшейся компанией. Деточки в этой тусовке были «продвинутые» и она, чтобы ни ударить в грязь лицом, смело пробовала и пиво, и джин тоник, помаленьку покуривала.. Она продолжала дурить родителей, и вообщем-то делать это было не трудно: слишком они уставали от делания денег, слишком много в их головах было суетных задумок, ненужного мусора, мешающего разглядеть обостряющуюся ситуацию и явственно обозначающиеся потери, которые обещали стать невосполнимыми.
Они напряжённо старались соответствовать штампам успешной жизни. Спешили: успей преуспеть сейчас, ведь рыба может соскочить с крючка. Но это был бег на месте, без осмысления стратегической цели жизни, этот суетный бег не оставлял времени на серьёзную работу души и сердца, а дети, как известно, не трава у дома растущая сама по себе без полива и ухода — они живые существа, их надо научать, вести по дороге жизни, сочувствовать их сердцам, понимать их маленькие трагедии, которые бывают совсем не детскими, оберегать и понимать, что они склоны делать необдуманные поступки под влиянием гормонов, эмоций, неустоявшейся психики и воздействия среды. Сосуд их душ нужно наполнять заботой и любовью, не дать ему перевернуться, ведь в перевёрнутый сосуд уже ничего нельзя будет влить.
А времена стояли на исходе двадцатого века бедовые, лютые, бесовские. На свет Божий вылезла тьма гнусных «ловцов душ», действующих хитроумными и изуверскими методами, имеющих особый план в отношении детей: это про них Спаситель сказал, что таким лучше мельничный жернов на шею и в воду. Сколько деток конца сумасшедшего двадцатого века попали в сладкие смертные сети изуверов, когда их родители легкомысленно и без оглядки бросились в бурный и грязный поток первоначального накопления капитала!
На свой четырнадцатый день рождения Лана потеряла девственность. Могла и раньше потерять, но в этот день выпила больше, чем всегда. Пикантность ситуации состояла в том, что это произошло у неё не с парнишкой, в которого она была влюблена и встречалась. Он в этот раз выпил больше, чем всегда и отключился.
После этого он с ней рассорился, а она прилепилась к Олегу, к парню с которым переспала. С ним она вскоре попробовала «травки». Ей нравилось заниматься с ним сексом под этим дурманом. Их любимым занятием после одурманивания стал просмотр порнокассет, по ним они практиковались. Вдвоём они этим занимались недолго. Олегу это прискучило, он пригласил проводить время вместе своих знакомых Ксюшу и Костю. Теперь они «экскриментировали» вчетвером. Лана падала в пропасть, если бы родители каким-то образом могли бы увидеть свою дочь в этой компании, когда она была в состоянии «обкурки», они, наверное, могли бы сойти с ума: она ругалась самыми гнилостными ругательствами, беспрекословно подчинялась прихотям и фантазиям вожака Олега, спокойно обсуждала с парнями такие вещи, о которых даже взрослые предпочитают говорить шёпотом и краснея.
И этот тайный её мир был ей радостен. Ни каких всхлипываний, угрызений совести, сожаления или душевных метаний: ей хотелось одного — развлекаться, получать наслаждение.
Но на развлечения нужны деньги. Финансовыми вопросами в компании занимался Олег, а он недолго оставался «джентльменом». Совсем скоро он потребовал, чтобы Лана активнее добывала денег. Вопрос ставился ребром: или ты приносишь деньги, или ищешь себе другую кампанию. Лана уже давно подворовывала из родительских кошельков, хотя они не отказывали ей никогда в деньгах. Она дурила их и умело «доила», выпрашивая деньги, на «экскурсии», на «фотографии», на «учебники» или концерты, на дни «рождения» учителей, подруг, ещё на какие-либо «мероприятия».
Может быть, повзрослев, она бы одумалась, окончила бы школу, поступила бы на какое-нибудь платное отделение высшего учебного заведения, — благо финансовые возможности родителей это позволяли,— пожила бы студенткой в своё удовольствие, вышла бы замуж, но на скользкой дорожке, по которой она шла, людей поджидают множество коварных сюрпризов. Рядом с ними появляются невидимые демоны, они нашёптывают, напутствуют, направляют к пропасти. Для них юные души кусок самый лакомый, они безумно рады каждой смрадной мысли, каждому новому шагу к смерти своих подопечных. Лана уже крепко попала в их лапы, с хохотом они вели её, как беспомощного ягнёнка, на мучительное заклание.
И день Х пришёл — героин умеет ждать! Однажды Олег привёл в компанию знакомого студента черноволосого красавца грузина Тимура. Всё было, как обычно: обкурились, поклевали чипсов, поели пирожных с чаем, «поржали», посмотрели видео. Тимур нежно обхаживал Лану, потом увёл её в другую комнату, Олег не возражал. После Тимур вызвал такси, куда-то съездил и, вернувшись, выложил на стол шприцы, сказав, потирая руки: «Тут хватит «радости» на всех. Налетай».
Вскоре она окончательно переметнулась в компанию Тимура. Сценарий дальнейших событий был стандартным: «гуманитарная» подкормка героином была недолгой, нужно было вносить свою посильную лепту, а дурить родителей становилось всё трудней. Лана пропускала занятия в школе, в школу вызвали мать и родители, наконец, вспомнили про дочь, начались ссоры, скандалы, контроль и жёсткие санкции.
Поздно, поздно, товарищи родители! Ваша дочь уже познала рай в наркотическом аду, стремительно спускалась, не оглядываясь, по его кругам к гибели. Лана выкрала валюту, которую отец собирал ей на квартиру, драгоценности матери и спряталась с Тимуром в его съёмной квартире на окраине Петербурга.
Что было с родителями? Бабушка, не выдержав такого удара со стороны своей любимицы, умерла. Мать почти всё своё время теперь проводила у ясновидящих, экстрасенсов, магов, старушек с добрыми глазами, колдующих под свечами и иконами, снося им немалые деньги. Она сильно исхудала, выглядела измождённой, перестала следить за своим внешним видом; бизнесом она не могла заниматься, перепоручив его сестре. Отец Ланы запил и чуть не потерял работу. Атмосфера в семье отрицательно повлияла на младшую дочь: она замкнулась, перестала душевно контактировать с родителями.
Тимур же на ворованные деньги купил машину, и они с Ланой мотнулись на ней в Сочи, где широко кутили и развлекались. Денег у них было много, но деньги, как известно, кончаются, если нет их прихода. Особенно быстро они убегают в карманы наркоторговцев. Тимур вскоре продал машину. Вырученные от продажи машины деньги убежали быстро.
Лана спохватилась, когда у неё пошёл пятый месяц беременности. Тимур стал к тому времени невероятным злобным, на него накатывали приступы ярости, он избивал её, несколько раз она теряла сознание от ударов в голову. Когда с деньгами было совсем плохо, Тимур мог исчезать на несколько дней, оставляя её без еды. Возвращаясь, он иногда её расхумаривал. В одну из его длительных отлучек Лана вызвала скорую помощь. Девочка родилась недоношенной, с очень маленьким весом. Из роддома Лана сбежала, оставив ребёнка. Но в съёмную квартиру, в которой они жили с Тимуром, она попасть не смогла: в двери стояли новые замки. Соседи сказали ей, что замки сменила хозяйка в связи с тем, что её кавказский жилец перестал оплачивать проживание.
Изломанная, больная, она вернулась домой. Возвращение блудной дочери для родителей стало шоком. В доме воцарилось тяжёлое, тягостное настроение со слезами матери, угрюмым молчанием отца и отчуждённостью младшей дочери, которая приняла сестру в штыки. Матери пришлось заняться здоровьем дочери, у неё был целый букет заболеваний, стали посещать венеролога, нарколога и психотерапевта. О ребёнке Лана родителям ничего не сказала.
Но недолго музыка играла! В очередной раз, обокрав родителей, Лана ушла из дома. Нашла Олега, который уже плотно «сидел» на игле, и от него узнала, что Тимур умер от передозировки. Как, водится, Олег обокрал бесхитростную Лану и исчез. Некоторое время она скиталась по разным углам, однажды попала в компанию бандитов дагестанцев, где её месяц держали взаперти, насиловали и били, после они её передали другим бандитам, от которых ей удалось сбежать. Когда она познакомилась с Эдиком, и стала у него жить, это была уже не весёлая хохотушка, какой была совсем недавно. Любой психиатр даже при поверхностном осмотре определил бы, в этой тихой меланхоличной с какой-то пришибленностью девушке, серьёзное разрушение психики. Максим это давно определил и без специальных медицинских знаний.
8. Денисов Игорь Николаевич
Денисов хлопнул ресницами, заторможенно скосил глаза на светящееся табло электронных часов. «Ух, начало двенадцатого, разоспался же, старый...», — сонно шевельнулось в голове. Из кухни доносились приглушённые звуки льющейся воды. «Мария, Мария, Мария, трудяжечка моя милая. Боже, сколько же у неё хлопот, сколько веры, жалости, доброты, терпения, мягкости, стойкости, сияющего жизнелюбия! И какие муки душевные, моя Машенька, душа-красава, перенесла и продолжает стойко переносить! Из каких неисчерпаемых внутренних резервов берёт она силы? Какой неведомой аккумулятор даёт благодатную подпитку, создавая неиссякаемый запас энергии материнской любви, направленной на восстановление здравия любимого дитяти? Это сердце! Пламенное сердце любящей матери! Всё в нём. Это средоточие её жизненного жара и любви. Как она упорна, терпелива, в своём стремлении победить беду, извести её своей любовью! Она не отступится, будет биться, в ней не иссякает надежда», — с нежностью думал он.
Он ещё немного полежал с закрытыми глазами, настраивая себя на пробуждение, чувствуя, что не выспался, но зная, что уже не заснёт и открыл глаза.
В просвет между шторами чуть пробивалась тусклая полоска света, она падала в то место на стене, где была чуть видна икона с ликом Спасителя. Внутри латунного оклада, прятались неясные тени, но он знал, что с этой старой, ещё прабабушкиной иконы, со слов отца писаной на доске каким-то замечательным Тверским мастером, взор Спасителя направлен на него. Знал, что смотрит Он на него тем прекрасным взглядом, какого не было, ни у одного из живших на земле людей. Взглядом светлых, незамутнённых никакими греховными помыслами глаз, в которых совместились великая скорбь и страдание, безмерная любовь ко всему живому, взглядом полным светлой надежды на просветление, мир и любовь в человеческих душах.
Весной и летом, когда дни становились длинными, а вечера долгими и светлыми, весело продираясь сквозь дружный строй высоких старых тополей, солнце долго освещало икону. Когда светило перепрыгивало через крышу их дома, чтобы продолжить свой вечный путь, оно с любовью оставляло частицу своей энергии в этом прямоугольнике из старого дерева, покрытого лаком, потрескавшимся от времени. Ему чудилось и думалось, что от этой «подзарядки» икона излучает слабый, едва заметный свет. Проснувшись, он всегда обращал свой взгляд к иконе и ему сразу же вспоминался день, когда он упал перед ней на колени. То был день отсчёта его новой жизни.
— — —
Они тогда жили в своей старой квартире на площади Труда. В погожий апрельский день звонок почтальона разом перевернул их жизнь. Пробежав глазами телеграмму, он не сразу осознал прочитанное: страшные слова не укладывались в голове. «Это ошибка! Это ошибка, этого быть не может», — кричало сердце, а холодный страх уже принялся разрушать его волю.
Заплясали буквы перед глазами, затряслись руки. Он несколько раз перечитал телеграмму. Она была с Кавказа. В последнем письме сына, которое пришло больше месяца назад, Егор писал, что они стоят в городе Нефтекумске на Ставрополье, совсем недалеко от воющей Чечни. Сердце куда-то укатилось, охватила непреодолимая слабость, он присел край кровати, выдохнув сдавленно: «Нет, Господи, нет». И тут его глаза встретились с Его глазами, а сердце Денисова взорвалось и возопило:
«Почему ты не захотел уберечь моего первенца, моего единственного сына? Моего родного мальчика, умницу, не успевшего обрасти грехами, чистого человечка?»
Он что-то ещё много, долго и бестолково говорил и кричал осипшим, чужим голосом, но когда схлынула первая волна отчаяния, боли и ощущения своего бессилия, рухнул на колени перед иконой.
Тяжёлой горячей волной хлынули из него другие слова. С глазами полными слёз он просил: «Я знаю, милость твоя безгранична, я знаю множество примеров этой милости. Пока ты был земным человеком, люди припадали к твоим ногам с мольбами об исцелении, помощи, ты делал это, мёртвых воскрешал, слепым даровал зрение. Когда вознёсся на небеса, люди не перестали к тебе обращаться. Уж две тысячи лет несутся к тебе, последней надежде страждущих, вопли, стоны и просьбы и слова благодарности. К этой какофонии человеческого горя прими теперь и мой слабый голос, говорю тебе сердцем, молю тебя сердцем окровавленным, любящим и скорбящим: верни мне моего сына! Если есть хотя бы мизерная доля надежды, не лишай меня своей святой помощи. Боже Милосердный, Боже Всесильный, Боже Утешитель, будь мне милостив, грешному человеку!»
И голос внутри него тихо проговорил: «Разве ты поверил в слова этой телеграммы? Разве может твоё сердце согласиться с этим, поверить, что сына твоего нет. Нет совсем, и никогда не будет? Разве оно может поверить словам этой злой казённой бумаге? Крепись, ошибки бывают везде, а в армии чаще, где-либо. Сейчас нужно сжать зубы, отрешиться, думать наперекор словам этой злой казённой бумаге только о том, что Егор жив, что это ошибка. И молиться, молиться, молиться».
И тут же этот же голос внутри него, привёл его в состояние распада и бессилия: «Мария … Мария, Мария, Мария! Как ей это сказать?! Боже мой, как мне это ей сказать?!»
Он сдавил руками голову и, не помня себя, закричал, прокусив губу: «Как! Как я это ей скажу?!» Он ничего не успел сказать жене. Она почему-то вбежала в квартиру, пронзительно глянула в его глаза, омертвела лицом и, прошептав: «Егор?», осела на пол. Он успел подхватить её под руки.
— — —
Этим вечером они улетели в Минеральные Воды. Была неделя мытарств, расспросов, невнятных и путаных объяснений военных. Им рассказали, как всё произошло. Нападение на колонну, в которой ехал их сын, было совершено стандартным, вероломным и эффективным способом. До прохода колонны сапёры провели инженерную разведку, фугасов не обнаружили, над дорогой порыскали вертолёты, боевиков хорошо укрывшихся в уже зазеленевшем лесочке не заметили. Солдаты ехали в тентованых КАМАЗах, сопровождаемые двумя БТРами, одним БРДМом и танком, были в колонне два бензовоза-наливника, грузовик с боеприпасами и с продуктами. Сразу были подбиты из гранатомётов танк-флагман и хвостовая машина, подожгли «наливники». Обездвиженный танк ничем не мог помочь, башню у него заклинило, а боевики с двух сторон косили людей из автоматов, снайперы добивали. Бойцы отстреливались, как придётся. Бой был жестоким и недолгим, потери страшными. Вертолёты отогнали боевиков, подошла запоздалая подмога, начался скорбный подсчёт потерь.
Легко раненных вывезли в расположение ближайшего полка, часть отправили в госпитали, убитых обернули фольгой, отсортировали, как «груз 200» и отправили в Ростов. В списке раненых Егора не было. Им сказали, что в плен никто в этот раз не попал, а значит нужно ехать в Ростов.
Мария почти ничего не ела, лицо её стало серым, будто пеплом присыпанное. Она похудела; обескровленные, побелевшие и потрескавшиеся губы всё время слегка подрагивали, будто она собирается заплакать, с лица не сходила странное, задумчиво-скорбное выражение. Военные опускали глаза перед этой тихой женщиной-матерью, волосы которой были покрыты стареньким ситцевым платком, отчего она выглядела простой деревенской женщиной. Денисов никогда прежде не видел у жены этого платка и тогда не спросил откуда он. Когда же через год он вспомнил про него, Мария сказала, что это платок её покойной бабушки, который она бережно хранила.
И в Ростове их ждало чудо! Чудо со вкусом горьких слёз и тихой умилённой радости. Они отправились в пункт опознания и содержания трупов российских солдат, там же находилась судебно-медицинская лаборатория. Хранили трупы в огромных рефрижераторах, родителей туда не пускали и правильно, что не пускали: такие виды не для слабых нервов.
Денисов видел множество женщин с почерневшими от горя лицами, с выплаканными, помертвевшими глазами. Все они, как и его Мария, были в платках, ходили как тени, выражение их лиц было такое же, как у его жены. Опознанные трупы, солдаты выносили на носилках, упаковывали в плёнку и укладывали то, что осталось от человека в цинковые гробы. Долго ещё после этого Денисова преследовал запах смерти
Им пришлось смотреть страшные видеозаписи и фотографии, на них можно было видеть приметы убитых: родинки, шрамы, татуировки. Мария с такой жадностью смотрела страшные кадры, что Денисов стал бояться за неё. После очередного просмотра фотографий, выходя с ней на воздух, когда ей неожиданно стало плохо, со сжавшимся сердцем он увидел в прекрасных вьющихся волосах жены седую прядь. Бережно усадив Марию на скамейку под старым тополем, он напоил её водой, обнял за подрагивающие плечи и прижал к себе.
Похожий на подростка солдатик, краснея, попросил у него сигарету. Он отдал ему три пачки. Солдат закурил, но не ушёл. Жадно затягиваясь дымом, он смотрел на Марию, сидящую с закрытыми глазами, обессилено свесив голову.
— А вы, мамаша, в госпитале-то не были? — неожиданно спросил солдат девичьим голоском.
Мария быстро подняла голову. Жадно поедая лицо солдата загоревшимися глазами, спросила неестественно громко:
— А что там, в госпитале, миленький?
Солдат закурил новую сигарету, сказал, заглядывая в глаза Марии:
— Так тут такое дело было, ёшкин кот! Сгружали пацанов убитых, как водится в фольге, а у одного ноги были не окоченевши. То есть, в натуре, по виду убитый, осколками его сильно посекло, голова обожжённая, видать задело и голову, а ноги не окоченевши. Ну, санитар врача позвал, тот за голову схватился, говорит, ёшкин кот, не бывает такого. Пацан в госпитале, слышал я...
Позже Мария сказала Денисову, что когда она услышала последние слова солдатика, картинку с ним кто-то стёр, а вместо него увидела этого же мальчишку-солдатика в белоснежнейшей одежде с крыльями, от которого исходило режущее взгляд яркое сияние.
Солдат попросил денег. Денисов, сунув руку в карман, достал скомканные деньги, отдал ему и бросился за Марией, куда-то бежавшей, не разбирая дороги.
Когда он увидел сына, мгновенно вспомнил себя стоящего на коленях перед иконой в тот страшный день, когда принесли телеграмму. Никому, даже Марии, он не говорил о той своей истовой на гране крика молитве. Это стало его сердечной, не угасающей тайной, соединившей его тонкой благодарной нитью с чудесным небесным промыслом, откликнувшимся на его горячую родительскую молитву. Он знал теперь, Кто заступился за сына, верил в это крепко. Наклонившись к сыну, и роняя слёзы радости на жёсткое старое одеяло, которым был накрыт его первенец, он тихо прошептал: «Слава тебе Боже, слава Тебе».
В небесной канцелярии дел всегда невпроворот, но когда сердечная мольба о помощи там услышана, бюрократических проволочек и волокиты не бывает: крючкотворство там не в ходу.
— — —
Денисов тихо опустил ноги с кровати, надел трико и майку и подошёл к иконе. Минут пять он стоял, безвольно опустив голову и руки, отрешаясь от посторонних мыслей, звуков, сосредотачиваясь. Наконец, с лёгким вздохом перекрестился и, произнеся: «Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь», поднял глаза к иконе и тихо зашептал слова молитв. Закончив молиться, он не отошёл от иконы поспешно, а постояв умиротворённо, перекрестился, тихо вышел в прихожую и бесшумно проскользнул в комнату сына.
Егор спал. У икон тихо горела лампадка, чуть слышно работала магнитола, крутилась кассета с записью органной музыки. Егор был удивительно похож на жену: тот же капризный излом бровей, пухлые губы, высокий лоб, небольшой прямой нос, тёмные каштановые волосы и седая прядь в них, — мета злого времени. «Волосы и ямочка на подбородке мои», — с удовольствием отметил Денисов, с любовью глядя на родное лицо.
Егор спал сейчас крепко. Не всегда его сон бывал таким спокойным, и тогда Марии приходилось проводить ночи в его комнате. Рядом с его кроватью стояло удобное раскладное кресло, в котором она устраивалась, когда такое случалось. Под рукой у неё всегда были термосы с тёплым молоком, подслащённым чаем с лимоном или с ромашкой и мятой. Пора капельниц миновала, Егор уже ел с ложки.
Когда Денисов бывал дома, он заменял жену, давал ей отдохнуть, поспать, сидел с сыном, читал ему книги, стихи свои и чужие, играл на гитаре, слушал с ним музыку, иногда они смотрели фильмы на видеокассетах, которые они с Марией тщательно подбирали. Телевизор был под запретом — врач строго запретил пользоваться, как он сказал «всемирной помойкой».
Из комнаты сына он бесшумно прошёл в кухню. Мария стояла у плиты и варила кашу. Вздрогнув, когда он обнял её и припал губами к её шее, сказав шёпотом: «Доброе утро, моя несравненная», она отодвинула кастрюлю c огня, повернулась к нему, закинув руки ему за шею, крепко поцеловала в губы.
Отстранившись, рассмеялась.
— Игорь, где ты научился так бесшумно ходить? В прошлой жизни ты, наверное, был следопытом или лазутчиком.
— Не думаю, — рассмеялся и он. — Скорее всего, менестрелем или трубадуром — меня всегда тянет, что-нибудь сочинять: песни, музыку или стихи, всё равно что. Нужно было, наверное, по музыке пойти, я же музыкалку-восьмилетку закончил, педагоги говорили, что я способный парень. Отец настаивал на физике или математике, и там у меня были успехи, но меня пленили книги. А насчёт лазутчиков скажу тебе так: это новое моё качество, наверное, из-за возраста и нового восприятия жизни. Я теперь не переношу всё грохочущее, шумное, в том числе и такую музыку, которую раньше мог спокойно слушать и даже балдеть от неё. Уже никогда я не хлопну дверью, не повышу голос и на салюты с фейерверками не пойду смотреть. Все это ты знаешь, когда началось…
—Знаю, милый, знаю. У тебя седины прибавляется, — Мария ласково провела рукой по его волосам.
— Старею, — улыбнулся Денисов, — Маруся, я в душ. После душа я молодею.
— Иди, иди, душа моя, молодей.
Из ванной он вышел бодрым и голодным. Съев кашу и лепёшек, которые успела напечь Мария, он налил себе в стакан с подстаканником горячего чая и подошёл к окну.
Напротив их окон располагалось здание «Центра Занятости», в народе эта контора звалась «Биржей труда». Биржа занимала половину длинного одноэтажного здания, во второй его половине находился банк. У дверей биржы толклись несколько десятков человек. Люди переговаривались, курили, собирались в кучки и расходились. У второй половины здания, рядом с припаркованными иномарками кучковались хорошо одетые господа. Они курили, о чём-то благодушно беседовали, улыбаясь.
«Два мира. Вот оно — реальное разделение людей, — думал Денисов, наблюдая за этой контрастной картиной. — Ужимки капитализма. Хороший сюжет, для художников-передвижников. С одной стороны несчастные безработные, в большинстве своём люди из советского пространства, имеющие хорошие, нужные для страны специальности, получившие в массе своей неплохое образование от советской цивилизации, стоят в очереди за жалкой подачкой от государства, которое теперь представляют вот эти сытые господа, приехавшие в банк на роскошных автомобилях делать свои «гешефты». Они вовремя приняли новые правила игры и теперь пожинают плоды труда целых поколений, построивших этот город и эту страну».
Очередь людей в биржу уменьшилась, часть людей впустили в здание. Какой-то мужичок с блокнотом в руке, собрав вокруг себя круг людей, раздавал рекламные листочки. Денисов предположил, что этот человек, периодически здесь появляющийся, вербует людей на временные работы.
Подошла Мария, стала рядом. Глядя в окно, он сказал:
— Мне один мой клиент, банковский клерк, рассказал профессиональный анекдот. К одноглазому ростовщику обратился человек с просьбой о кредите. А тот ему: «Если отгадаешь, какой у меня глаз стеклянный — дам кредит». «Левый», — быстро ответил проситель. — «Как ты угадал?!» — «В отличие от живого правого, в левом я заметил капельку жалости». Но жирную точку, моя дорогая, поставил в этой теме Бертольд Брехт, сказав о банках: «Что такое ограбление банка по сравнению с основанием банка?» Социализм, Машенька, скончался в корчах, отравившись капиталистическим спиртом «Рояль» для разжигания каминов, а нас теперь уверяют, что сей гнусный отравитель — капитализм, он, и только он, достоин внимания, что у него безграничные возможности и ему нет никакой альтернативы. Он возомнил о себе невесть что, но так и хочется сказать, наблюдая за этой картиной контрастов за окном: «А король то голый!»
— Бедные, бедные люди, — сказала Мария. — Я верчусь на кухне, нет-нет, да и взгляну в окно. Столько симпатичных лиц, а за спинами ведь стоят дети, родители, старики.
— Человек властвует над человеком во вред ему давно сказано. Обращение всего и вся в товар, включая людей, — вещь страшенная. В этой системе, Машенька, кроется скрытое стремление к порабощению человека. Люди, как и товары в подсобках и складах, ждут своего часа в надежде быть проданными, а лукавыми дельцами, по сути, изобретаются и пропихиваются всё новые и новые формы рабовладения. Это всё давно уже происходит в мировом масштабе, теперь пришло к нам. Посмотри на этих господ у банка: разве их жизненные запросы сравнимы с запросами людей мёрзнущих у биржи? Как выровнять это ужасное неравенство? Рецептов готовых нет, к сожалению. Помнишь, мы с тобой читали в прекраснейшем переводе Ирины Комаровой стихотворный сборник американца Огдена Нэша? 1989 год, это сейчас раритет, больше книга не издавалась. Нэш, в капитализме родившийся и живший в нём, другого строя в Америке не было, отличнейше сказал: «Люди, у которых есть всё, что им нужно, любят убеждать людей, у которых нет того, что им нужно в том, что им вовсе не нужно этого и, что они попросту сгущают краски. Лично я собрал бы подобных людей, в какой-нибудь старинный замок на Дунае и направил бы туда за собственный счёт полдюжины Дракул — для пущей острастки». А земляк Огдена Неша, основатель американского автопрома Генри Форд считал, что если бы все люди поняли принципы работы банков, то завтра бы случилась революция. Кстати, вот этот контраст жизненных запросов за окнами уже отразился в нашем языке. Замечательное слово советского времени «товарищ» выходит из употребления, вернее его выталкивают из лексикона. Из бездны мракобесия и невежества вытащили слово «господин», при этом часть господ, по всему, видит в этом слове смысл индийского слова «сахиб», — белого хозяина недостойных, грязных чандал. И вот уже вовсю придумываются обидные и злые словечки для обозначения сословных различий между новыми высокородными господами, сановными вельможами без образования и простыми обманутыми людьми, перешедшими в разряд простолюдинов. И это не презрительное «совок» — изобретение страдальцев либералов, ненавидящих СССР — это уже слова хамского и злобного высокомерия хозяина жизни. Я недавно подвозил двух чванливых молодых людей с портфелями, такими модными, знаешь, тонкими. Раньше у всяких советских начальников портфели были пузатые, разбухшие от бумаг, как у сатирика Жванецкого. У меня создалось впечатление, что все эти новомодные тощие портфели носят для антуража, для показухи, брендами похваляются. Мои пассажиры сидели на заднем сиденье, говорили громко между собой о работе и бизнесе. Лет им было около тридцати или чуть больше, по всему, это были дельцы, хозяевами какого-то дела. Они говорили о своих рабочих, бедолагах, неосмотрительно попросивших прибавки к зарплатам. Называли этот рабочий люд не иначе как тварями, лохами и ещё «ботвой». В смысле никчёмной, ни на что непригодной ботвой, как у моркови или свёклы, понимаешь? Вершки и корешки! В данном случае, они, — эти люди с портфелями, — считали себя корешками, солью земли. Боже мой, соль земли, потерявшая солёность! А речь! Это нужно было слышать, или лучше не слышать. У Эллочки Людоедки словарный запас был, пожалуй, обширней. Все время, знаешь, звучало это набившее оскомину: «как бы», «блин», «на самом-то деле», «реально», «супер», «типа», «отстой» «прикольно», ну и контрапунктами обязательные, короткие матерные слова. Сами-то эти «вершки», скорей всего дети обычных ленинградцев. Массы людей, с дворянской кровью, дети надутых купчиков, высокородных помещиков, кухарки и сапожники, пламенные революционеры, ответственные партийные работники, генералы и солдаты, академики и выпускники ремесленных училищ, врачи и санитарки были уравнены советской системой в единственном гордом звании товарища, гражданина СССР. М-да, и нате — корешки… кореша, скорей. Теперь, Маша, придумывают опять социальную градацию, а главным мерилом общественного положения являются достаток, деньги, точнее их количество. Я недавно в какой-то бесплатной газетёнке прочитал, что вначале нашего дикого капитализма, новоявленные нувориши в красных пиджаках, бывшие граждане страны Советов, стали вдруг брезговать сидеть в одном зале с «ботвой», читай с быдлом, они приглашали наших эстрадных звёзд выступать в свои особняки, и уже дворяне появились, князья, графья, понимаешь…
— Ты гневаешься, муж, — укоризненно сказала Мария.
— Гневаюсь, Машенька. Надо бы смиряться, я знаю. Но такие виды за окном не придают спокойствия. Надо, надо, Машенька, я иду к этому, — потерев лоб, ответил Денисов. — Но куда этих вот господ, считающих народ быдлом, девать, когда они расплодятся? А они будут теперь плодиться — это физиологический факт, и дети у них очень скоро вырастут с идеологией отцов. Это проблема в будущем аукнется, когда разобщение станет критическим, а капиталы и все средства производства перетекут к этим корешам и их семьям окончательно. Знаешь, когда массы начинают болезненно ощущать, что они обделены, они могут прийти к мысли, что изменить порядок вещей можно только насилием. Остаётся ждать клича буйного вожака и процесс может войти в горячую фазу, когда ради пресловутого «светлого будущего» не жалко станет настоящего. Помнишь разговор Ставрогина с Петенькой Верховенским в «Бесах»: «... раз в тридцать лет Шигалёв пускает судорогу, и все вдруг начинают поедать друг друга...». «Судороги» могут до паралича страну довести. Всё происходящее сейчас я бы назвал социальным расизмом.
— Пойдём к Егору, — быстро глянув на настенные часы, сказала Мария, беря его за руку.
— Пойдём, лапушка, — улыбнулся Денисов.
Они с Марией, взявшись за руки, пошли в комнату сына.
Егор проснулся. Он лежал с открытыми глазами. Денисов поцеловал его в щёку и, покрутив колёсико, чуть приподнял изголовье кровати. Мария с расширенными глазами, в которых расплескались озёра невыразимой боли, нежности и любви, смотрела на сына, чуть склонив голову на бок. Она всегда так на него смотрела, наклоняя голову влево. Поправив сыну волосы, которые упали ему на лоб, она спросила:
— Сына, ты чего-нибудь хочешь?
Егор моргнул глазами два раза. Это означало «нет». Денисов сел на стул рядом с кроватью, взял худую белую, с хорошо видимыми голубыми ручейками сосудов руку сына в свою и стал массировать её лёгкими движениями пальцев.
— Ребята, я пойду в спальню, мне нужно немного поработать. Мои работодатели загрузили меня очередным триллером. Нужно бегло просмотреть, что это за шедевр. За полчасика я с этим управлюсь, — сказала Мария и тихо вышла из комнаты.
— Я вчера поздно домой вернулся, сынок. В городе невообразимая суета, все бегут, спешат, город весь в огнях, ёлки ажиотажно разбираются. На Дворцовой площади, как водится, установили и украсили великолепную ёлку, у ТЮЗа стоит большая. Деды Морозы и Снегурочки почкуются с рекламными листовками, магазины ломятся от товаров, спрос небывалый. Вроде бы недавно был дефолт, паника, революционные настроения и — нате, будто и не было всего этого — хлеб и зрелища успокаивают людей. Иномарки наглядно вытесняют наши машины, но советский автопром ещё бегает по городу, торгаши нещадно эксплуатируют слово «миллениум», хотя наступить он должен только, когда новый двухтысячный закончится; погода пляшет, холодно, грязно, снег убирают плохо, сосульки, как сталактиты свисают с крыш. Я, сынок, чувствую себя хорошо. Спонтанно родились два стихотворения. Как-то родились сами, я их ещё даже не записал, не работал над ними, они в голове осели. Это, вообщем-то, костяк, нужно ещё отшлифовать. Хочешь, прочитаю, Егор? — говорил Денисов, не отрывая глаз от лица сына.
Егор хлопнул ресницами, на щеках у него появился румянец.
Продолжая поглаживать руку сына, Денисов стал напевно и негромко декламировать:
— Город в тумане зыбком, в царском лавровом венке,
с русской широкой улыбкой на европейском лице.
Что для меня изменится: Санкт-Петербург, Ленинград?
Ведь от названья не сменится набережных вечный наряд.
Факельным светом колонны у Стрелки озарены,
Сфинксы, дворцы, грифоны у берегов Невы.
Марсово поле в сирени, город под ливнем промок.
Юность моя — Есенин, молодость — Пушкин и Блок.
На Банковском мостике цепи держат крылатые львы,
Здесь солнце глаза не слепит, а ночи в июне светлы.
Жизнь нас по свету мотает, на льдины, в таёжную глушь,
Но сердце домой возвращает через моря, торосы и сушь.
Туда, где над каналами, к Богу летит ввысь небес
Меди гулкой хоралами Лаврский святой Благовест.
Мраморных статуй тени, арок таинственный мрак,
Юность моя — Есенин, зрелость моя — Пастернак.
Ветер балтийский дразнится, всё там же стоит Летний Сад.
Мне-то какая разница: Санкт-Петербург, Ленинград? *
Читая свои стихи сыну, он всегда волновался, будто экзамен сдавал, словно стоял перед переполненным людьми залом. Никому и никогда своих стихов он не читал, только сыну и жене, но всегда при этом волновался и тушевался. Вот и сейчас, он смотрел на сына, краснея, но увидев, как тот, улыбаясь, моргнул глазами, поспешно сказал обрадовано: «А вот и второе».
Он читал второе стихотворение, успокоившись, декламировал раздумчиво, напевно, немного меланхолично:
— На Крестовском мыс подковой, алогубая заря.
Слышу, цепи ржаво стонут: поднимают якоря.
Слышу, мачты заскрипели, плыть собрались в эту рань,
Песнь походную запели реи, ванты и бизань.
Где-то хлопают хлопушки? Ошибаешься, краса!
Это вовсе не игрушки — ветер правит паруса.
Склянки только что отбили и, как птицы полетят,
Яхты бело-голубые левым галсом на Кронштадт.
Мне недавно долго снились два серебряных крыла,
Над заливом чайки вились и средь них одна была.
Всё взлететь она пыталась, на волну садясь опять,
А волна к причалу била: чайке неба не видать!
На Крестовском спазмы в горле. Я у юности в долгу,
Не ушёл я юнгой в море, а теперь, уж, не смогу.
С курса сбился я когда-то, но сегодня был бы рад
Парус развернуть крылатый левым галсом на Кронштадт. *
— Такие вот стихи получились, сынок, ностальгические, — сказал Денисов смущённо, — Тебе понравились?
Егор моргнул глазами.
—Я скоро уеду, сынок. Хочешь, поставлю какую-нибудь музыку? Сейчас, сейчас, Егор.
Он стал рассматривать диски и кассеты, называя названия, и, оглядываясь на сына. Егор захотел послушать Булата Окуджаву. Денисов вставил в магнитолу сборник его песен, сел на стул рядом с кроватью, опять взял руку сына в свою.
«Мне надо на кого-нибудь молиться», — мягко и успокаивающе пел мастер, аккомпанируя на тихой гитаре. Денисов смотрел на икону и молился о здравии сына. В комнату несколько раз заглянула Мария, лицо её было печально, у уголков рта залегли две горькие морщинки. Егор заснул.
Уже у входной двери, поправляя ему шарф, Мария сказала:
— Может, отдохнёшь сегодня? Мне сегодня подвезут деньги за последний перевод. У нас же есть дома кое-какие деньги.
Денисов обнял жену.
— После Нового Года в делах будет непременный и долгий застой. Люди поистратятся, устанут. Народ отлёживаться будет у телевизоров, нужно ковать железо пока горячо. Мне сцепление пора менять, запаска лысая, ремонт кресла на подходе, да и аккумулятор дряхлый. Не влезать же в семейный бюджет? Машина должна сама себя подкармливать.
— Господи, Игорь! Да, ты уже профессиональным водителем себя чувствуешь! Мне кажется, ты стяжателем становишься, врастаешь в роль таксиста, — воскликнула Мария. — Это плохой симптом, запахло застоем. Пора остановиться — это не твоё, милый. Надо устраиваться на работу по специальности, друг-гуманитарий. Душа моя, мы выживем, не пропадём, поверь мне. Твой водительский этап, по-моему, слишком затянулся. Рано или поздно, лучше, конечно, раньше, с этим надо кончать. Мне страшно становится, когда я представляю себе, что тебе приходится возить разных жуликов и проходимцев, затаившихся в злобных намерениях. Профессия водителя такси всегда находилась в числе входящих в группу риска. Это было делом небезопасным даже в прежние, стабильные советские времена, что ж говорить о нынешних, когда «время вышло из пазов». К тому же я тебя, дорогой мой очень хорошо знаю: ты мне многого не рассказываешь, чтобы не волновать. Пока ты, как это у вас, у шоферов, говорят: «бомбишь»? Ага, «бомбишь». Я здесь живу, как на иголках и успокаиваюсь только, когда ты «отбомбишься». Слово-то какое противное, из военного времени будто — бомбить! Ты наш кормилец и попечитель и нам ты нужен здоровым. У тебя же собран прекрасный материал для твоей книги, а ты всё забросил. Говорю тебе в который раз, как человек, разбирающийся в литературе и искушённый читатель: сюжет и задумка твоего романа просто великолепны и уникальны, а то, что ты справишься со стилем и решением задуманных тобою задач, я ни секунды не сомневаюсь. Правда, Игорь, займись, наконец, своей книгой.
Денисов постучал себя по лбу.
— Вот здесь она варится. Много чего нужно ещё осмыслить, кое-какие важные моменты не стыкуются, в одежонке много «швов». Тесто не поднялось ещё. Когда взойдёт — сяду и сразу напишу, а ты, лапушка, мой славный корректор, вычитаешь и отредактируешь мой опус. И не стяжатель я, Марусенька, деньги совсем пустыми стали, а нужны всё время. Чувствуя я себя, между прочим, хорошо, к тому же такая работа помогает мне прикопить материала на книгу. Нет худа без добра, мне больше с хорошими людьми приходится общаться, а это живой материал, люди откровенничают со мной о наболевшем. Я, Маруся, по возможности стараюсь предугадать неприятности. Подвожу семьи, женщин, солидных людей. Кстати, я недавно подвозил человека, только что вышедшего из тюрьмы и им оказался очень неплохой молодой писатель. Я его не узнал, мы с ним виделись, когда он был ещё школьником. А он меня узнал, представляешь? Мы с ним договорились созвониться, он в своё время работал в Афганистане, много чего может мне рассказать о войне. Вот такие встречи иногда случаются в нашей маленькой деревеньке. Машенька, плод должен созреть, понимаешь?
Мария обняла его.
— Понимаю. Но хорошего мало, если «плод» переспеет, упадёт в траву и сгниёт. Я сама не своя, когда тебя нет рядом. Думаю и молюсь о тебе всё время, Игорь.
— А я за тебя и Егора, — улыбнулся Денисов. — Всё будет хорошо. Пойду я?
— С Богом, Игорёк, — прошептала Мария, целуя его в губы.
— — —
Машина к его удивлению завелась с пол-оборота. Он вытащил подсос, давая мотору прогреться, и вылез со скребком в руке. Он чистил стёкла машины и поглядывал, улыбаясь, на кухонное окно своей квартиры. За ним стояла Мария с печальным лицом и со скрещёнными на груди руками. Горячая волна жалости и нежности прилила к сердцу, он знал, что она не отойдёт от окна, пока он не уедет. Перед тем, как сесть в машину, он помахал ей рукой. Она перекрестила его.
Улицы были расчищены от снега и даже кое-где посыпаны песком. День был воскресный, рядом со станцией метро «Ладожская» шумел большой продовольственный и вещевой рынок. Все подъезды к нему были плотно забиты плотно припаркованными к друг-другу машинами.
Денисов перестроился в левый ряд и остановился у светофора. За перекрёстком перед ювелирной фабрикой недавно был установлен бюст Фаберже. На голове Фаберже, издалека похожего на Чайковского, лежала шапочка из лежалого снега, на которой сидела, нахохлившаяся упитанная ворона. С некоторых пор площадке перед входом в фабрику присвоили громкое название «Площадь Фаберже». «Таких «площадей» перед питерскими заводами, фабриками и НИИ, пруд пруди, — подумалось Денисову, — но немногие додумались площадки перед проходными называть площадями. Ах, да Фаберже, золотой блеск!».
Красный свет светофора горел долго. По скользкому пешеходному переходу тянулась плотная масса пешеходов. Мужичок в солдатском бушлате, явно подвыпивший, с огромным рюкзаком за спиной, в котором бугрились кочаны капусты (из верха рюкзака виднелся один), потерял равновесие. Рюкзак потянул его назад и он сел, а после и лёг спиной на асфальт, блаженно улыбаясь беззубым ртом. Он безуспешно пытался встать, двое крепких парней, посмеиваясь, взяли его под руки и придали ему вертикальное положение. Мужичок, по всему, беззлобно ругался.
Улыбаясь, Денисов повернул на улицу Энергетиков. В девяностые годы народ окрестил её именем главного российского приватизатора Чубайса, говорили, что он когда-то жил на этой улице. Недалеко от перекрёстка голосовала пожилая женщина с большой сумкой в руке. Другой она держала за руку вёрткого мальчишку лет восьми-девяти. Денисов остановился.
Женщина попросилась до улицы Бестужевской. Тронувшись, Денисов глянул в зеркало на своих пассажиров. Женщина шёпотом увещевала мальчика, а он отталкивал её локтем, сидел, набычившись, надув губки, в глазах блестели слезы.
— И что же за проблемы у такого симпатичного мальчика? — спросил Денисов.
За него извиняюще ответила женщина:
— Понимаете, я безумно устала. Мне сказали, что на этом рынке всё очень дёшево, а оказалось, что тут ещё дороже, чем на Калининской овощной базе, куда я обычно ездила, хотя скорей всего просто цены взвинтили перед Новым годом. Добавьте сюда невообразимую предпраздничную суету и давку, сегодня холодно, скользко, а я с утра себя неважно чувствую. Когда мы с Игорьком уже перешли проспект и стали останавливать машину, он вспомнил вдруг, что мы забыли купить ему картридж для игровой приставки. Идти назад это, знаете, было выше моих сил. Вот обиделся.
Она хотела погладить мальчика по голове, но он оттолкнул её руку.
— Вот видите, — продолжила она огорчённо. — У нас в доме есть магазин и там эти пресловутые картриджи продают на пару рублей дороже, чем здесь. Говорю ему: доедем, и я сразу тебе куплю. Надулся и обижается.
Поток машин был плотным. У следующего светофора Денисов оказался первым. Когда загорелся зелёный, он, было, тронулся, но тут же резко затормозил: с поперечного направления на красный свет вылетал, визжа на вираже колёсами, чёрный БМВ.
Поток машин стал. Водители дружно и нервно засигналили, заморгали фарами. Хулиган на БМВ не реагировал, притёрся в крайний левый ряд и дал ходу.
Женщина вскрикнула:
— Ой, миленький, миленький, осторожнее, осторожнее! Бога ради, остановитесь! Вытирая платком заслезившиеся глаза, она добавила:
— Господи, страх-то какой! Держитесь, пожалуйста, подальше от этих иномарок.
Она всхлипнула и вдруг заплакала, но быстро взяла себя в руки, вытерла платком глаза, глухо произнеся:
— Простите.
Мальчик перестал дуться. Он вертелся, с интересом разглядывая проносящиеся мимо машины.
— Мой муж, — заговорила женщина, глядя в боковое окно, — из-за таких лихачей-мерзавцев погиб в 94 году. Ехал мой Мишенька с работы на своей «тройке», — он уже на пенсии был, но ещё работал в своём НИИ, в котором тридцать семь лет отпахал. Он всегда подвозил до метро сослуживца, тоже пенсионера, вместе они ехали и в тот недобрый час. На перекрёстке он даже немного задержался на зелёном свете светофора, он всегда так делал — перестраховывался. У него почти не было нарушений за тридцать лет езды. Когда ещё в СССР были талоны нарушений, гаишники не могли поверить, что он у него годами без просечек держался. Миша выезжал с перекрёстка на зелёный свет, а из проулка выскочила иномарка и зацепила его машину, разбила правый поворотник. Сама иномарка получила копеечный ущерб, пустячную царапину. Миша мой остановился, включил аварийку и вышел из машины, а из иномарки выскочили дамочка с мужчиной и он сходу, без разговоров ударил Мишу кулаком в лицо. А когда Миша упал, он стал бить его ногами. Товарищ Миши бросился его защищать, но этот бугай и его ударил. Пенсионеру разве справиться со спортивным молодым мужчиной? А дамочка эта, Боже мой, женщина! Стояла рядом и командовала: дай ему, ещё дай. Мишин товарищ Иван Трофимыч побежал к телефонной будке вызывать милицию. Люди проходили мимо, но никто не вмешался, никто не попытался урезонить негодяя. А некоторые стояли и глазели, будто это шоу какое-то. Когда подъехала Скорая и милиция, мерзавца и след простыл. А Миша мой к вечеру умер в больнице…
Женщина закрыла лицо руками, всхлипнула.
— Денисов быстро глянул в зеркало заднего вида.
— Поймали мерзавца?
— Нашли, — женщина утомлённо потирала виски, — и отпустили под подписку о невыезде. Он даже не питерский был, откуда-то из-под Уфы. К убийце проявили удивительную лояльность, а долго ли затеряться в пятимиллионном городе, или уехать и исчезнуть? Ищи потом ветра в поле. Первое, что он сделал, послал к Ивану Трофимычу каких-то отморозков и те «попросили» его, понимаете? Попросили, чтобы он поскорее забыл обо всем случившемся, а не то они займутся его внучкой, студенткой вуза. Всё уже разведали выползни. Иван Трофимыч замолчал. Я его не виню. Где он мог искать защиту в тогдашнем бардаке? Ко мне приходили, я их гнала. Потом тип этот, как и следовало ожидать, исчез, а следователь мне сказал, что он объявлен во всероссийский розыск. Вот уже пятый год пошёл, как объявлен. Я думаю, он откупился.
Помолчав немного, она продолжила:
— Это особая новая порода негодяев нашего времени, я их выползнями прозываю. Они не знают, что такое мать, словно никогда не были соединены с ней пуповиной. Просто вылупляются, выползают из сухой личинки и сразу начинают гадить, грабить, убивать, насиловать, хамить, мучить. Для них нет той черты, через которую они бы не осмелились переступить. Они едят и хохочут при виде голодного бездомного ребёнка, сестру родную в бордель отдадут, плюнут в лицо старику и калеке, да что там говорить? Сами знаете, сколько таких сейчас... об этом пишут и показывают. Вы знаете, а мы уже подъезжаем.
Она стеснительно протянула Денисову две десятки.
— Не мало будет?
— Абсолютно.
Женщина улыбнулась.
— С наступающим вас, здоровья и удачи. Мой Мишенька тоже подхалтуривал на своей «тройке», когда зарплаты задерживали. Вы, пожалуйста, поосторожней. Объезжайте эти иномарки.
— И я вас поздравляю с наступающими Новым Годом и Рождеством Христовым, — ответил Денисов. — Берегите здоровье, оно вам понадобится, вам ещё этого шалуна, тёзку моего, вырастить нужно.
Она вышла из машины. Подпрыгивающий, заметно повеселевший мальчик, что-то быстро ей говорил.
«Сколько ж таких горьких, порой невероятных и удивительных исповедей пришлось мне выслушать с тех пор, как я стал заниматься извозом! — думал Денисов, провожая взглядом спины своих пассажиров. — Почему-то в машине люди расслабляются и начинают откровенничать. Многие прямо так и говорят, еду, мол, с незнакомым человеком, можно и душу облегчить. Выйду из машины, вы про меня забудете, я — про вас, и скорей всего больше никогда не увидимся. А сюжеты иногда такие были, что тянули на шекспировские трагедии. Каких-то десять-пятнадцать лет назад люди говорили совсем о другом. Новые времена — новые нравы, новые темы. После однообразной размеренной жизни советских времён вдруг лавиной такие неожиданные и страшные испытания обрушились на людей, вместе с хаосом и раздроблением. Советская «соборность», быт, образ жизни, худо-бедно объединяли людей. Всей страной смотрели международные песенные фестивали, замерев, сидели у телевизоров, когда шли премьеры отечественных фильмов, театральных постановок или выступал Ираклий Андроников, дико болели за наших хоккеистов, обсуждали «Очевидное и невероятное», «В мире животных», даже мультфильмы с удовольствием смотрели вместе с детьми. А сколько газет и журналов выписывала «самая читающая страна»! Ты три газеты и двенадцать журналов выписывал, среди которых четыре было детских. И не ради кроссвордов — прочитывалось всё от корки до корки. Недавно тебе попался на глаза какой-то новый красочный журнал с кроссвордом, слепленным из таких примитивнейших понятий, что его, наверное, запросто могли бы решить даже школьники младших классов, хотя журнал был для взрослых. В старых «Огоньке» и «Смене» кроссворды приходилось решать, заглядывая в энциклопедии, но среди моих знакомых было немало людей, щёлкавших их, как орехи. К хорошему привыкают быстро, но к плохому можно ещё быстрее привыкнуть, если поменять знаки местами. И мало того, новое «хорошее-плохое» может накрыть своей тенью старое «хорошее» и «добро станет «злом». Как-то недавно слушал по радио полемику разумного консерватора с известным и продвинутым либералом. При схватках таких разнополярных спорщиков о консенсусе в полемике, в общем-то, можно и не говорить, потому что один будет называть «снег» белым, другой — чёрным. Так и вышло. Ни в чём полемисты не сошлись, а либерал, конечно же, оставаясь в своём мнении, в последнем слове сказал консерватору, что он имеет право думать, что «снег» чёрный. Какая демократичность! За десяток лет смуты и раздрая, калейдоскопически быстро меняющихся событий, успела измениться ментальность большинства людей. По ним стремительно прокатился бездушный чугунный каток беспредела, оставив после себя обезверившихся, изломанных, потерянных людей. Я много думал о временах гражданской войны в России начала нашего века, сравнивая те времена с нынешними, проводил мысленные параллели с днём сегодняшним и находил много общего. Тогда и сейчас были переломные моменты истории, а в такие моменты люди после долгих лет устоявшейся стабильной жизни, попавшие в хаос и раздрай, теряют точки опоры, не знают, как жить дальше; не могут осознать в полной мере глубину случившегося, и хоть чуток заглянуть вперёд. Сейчас очередное время слома, переломный период истории, пришло новое испытание для цивилизации, люди хотят выговориться, в надежде услышать ответ на свои простые вопросы, на которые они не могут найти ответ. И вот эта женщина с мальчишкой и её история. Тут трагедия человека, но в масштабах страны — это всего лишь статистика, сухие цифры и проценты. Да такое всегда могло произойти, происходило и в СССР, но масштабы, масштабы. Выползни... отличное определение придумала женщина, они, конечно, вылупляются в массовом порядке именно в смутные времена, а не в спокойные и мирные. В этом, пожалуй, есть какая-то страшная мистическая и историческая логика: люди изнурённые и задавленные беспрерывно меняющимися картинками бытия, невзгодами, страхом за жизнь, пандемонической картиной мира, несмолкающими речами сонма бесов и бесенят, вечным шумом несовместимых понятий, ослабевают духом и массово склоняют в такие времена голову перед злом, отцом лжи и убийцей от века. Эта женщина дала своё определение сегодняшнему дню и явлению под именем «выползни». И надо сказать, довольно ёмко обрисовала портрет «героя нашего времени». Но ведь ещё Фёдор Михайлович Достоевский, наш гениальный провидец, давно уже аллегорично и ярко прорисовал нынешнее явление «выползней» в самой читаемой его книге, в «Преступлении и наказании»! В самом конце книги у лежащего в жару и бреду Раскольникова был сон: ему пригрезился мировой мор из-за эпидемии микроба-трихина, вселяющегося в тела людей. Писатель пишет, что это были не простые микробы — это были духи, с умом и волею. А человек-то «духом водится» по Апостолу Павлу! «Ибо все, водимые Духом Божиим, суть сыны Божии», — слышим мы из глубины веков. Что ж станет с человеком, когда его станет водить «дух трихин», а не Дух Божий?! Эта короткая ремарка писателя о том, что трихины — существа с духом, умом и волею, очень важна, для понимания того, что трихины вызывали болезнь духа, люди ведь не мёрли, как от болезни, корчась от боли, не умирали в конвульсиях, не покрывались язвами — они становились бесноватыми, сумасшедшими! С ними происходили невероятные изменения: каждый горделиво считал себя самым умным, единственно познавшим истину, их нравственные убеждения стали непоколебимы. Заражались целые города и сёла, все были в тревоге, друг-друга не понимали, каждый думал, что в нём заключается истина. Люди не могли согласиться, что считать злом, а что добром, кого обвинять, а кого оправдывать. Они злобно убивали друг друга. Собираясь в кучи, (наши митинги, митинги, митинги, союзы, партии!) на что-то соглашались, но тотчас начинали обвинять друг друга, дрались и резались. Остановились ремёсла и земледелие, потому что каждый предлагал своё, а согласиться между собой они не могли. Начались пожары, голод. Ни те же ли самые «трихины» из больного сна Раскольникова убивают сейчас мою Россию, поразив в первую очередь людей, с ослабленным духовным иммунитетом? В самом деле, не остановлены ли заводы, не зарастают ли плодородные поля, не расползается ли по земле дремучее язычество и сектантство, не растёт ли напряжение и непонимание между «низами» и «верхами», не в тревожном ли осмыслении происходящего находятся массы, и пришли ли мы к какому-то согласию? В веке девятнадцатом Достоевский описал фантастическое явление трихин-выползней, разрушающих человеческое общество духом отрицания, эгоизма, гордыни, безбожия. Трихинозная бацилла приходит из эпидемического духовного центра, от «умного духа пустыни», искушавшего когда-то Христа, пытающегося разжечь в нём гордыню и тщеславие, издевательски соблазнявшего Господа броситься с кручи вниз, поразить воображение людей чудом, чтобы доказать, что Бог не позволит погибнуть Сыну Божьему. Но это Христос, сын Божий, мог одной спокойной фразой: «Написано так же: не искушай Господа Бога Твоего», разбить ложь духа пустыни! А смертный человек? Он до сих пор хватается за «хлеб земной», он и «умному духу пустыни» поклониться, и вниз головой бросится в экстазе ради позорной славы и сытого счастья. Фёдор Михайлович не раз ещё касался темы трихин, не употребляя уже сам этот термин. В «Бесах» с особой силой ему это удалось показать. В «Братьях Карамазовых» в самом конце книги, — почему-то на это место не очень обращают внимание, — устами помощника прокурора он приводит примеры ужасных преступлений из газет того времени, размышляет о причинах этого явления. Задаётся вопросами, что это: равнодушие, к которому «тёпленькое» отношение», знамения времени, которые пророчествуют нам незавидное будущее, цинизм, истощение ума общества, или расшатанные нравственные основы, возможно, которых и нет уже в природе? Он говорит об эпидемии самоубийств среди молодых людей, которые они совершают без гамлетовских вопросов о том, что будет за гробом, что мысль о духе нашем и всем, что ждёт нас за гробом похерена, похоронена и песком засыпана. Непросвещённому нынешнему читателю, что бы он понял, о чём речь, придётся объяснять, что именно тогда, при жизни писателя происходило то, что он описывал. Именно в те времена буйно расцветал нигилизм, атеизм, богоборчество, как грибы весной множились революционные кружки, в один из которых и самого писателя засосало. «Шахиды-петролейщики» мастерили в подвалах бомбы, горячо обсуждались идеи женской эмансипации, благоденствовали Герцен и Прудон, трудился прогрессивный критик и публицист «букашка» Белинский, по выражению самого Достоевского, между прочим, никто иной, а именно Белинский придумал издевательское «рассейский народ». Этот термин пришёлся по нраву и нашему нынешнему водителю из коммунистического плена президенту Ельцину. Через несколько дней поздравит он нас с Новым годом своим трескучим: «Дорогие р-р-рысияне...». Что-то он неважно выглядит, трудно стал выходить из алкогольного пике».
В декабре смеркается быстро. Насыщенные влагой холодные сумерки сизой пеленой опускались на город, прогоняя и без того пасмурный день, тусклым желтоватым светом тлели уличные фонари. Денисов включил фары, закурил. Он повертел ручку настройки радио, пропустил несколько станций; наткнувшись на хриплый и мощный голос Джо Кокера, взывающего к любимой, разбившей его сердце, и оставил эту станцию.
На Бестужевской он взял мужчину, ему нужно было до завода Шампанских Вин. Он звонил по телефону, говорил с кем-то о скидках, накладных, сертификатах, после сопел и долго щёлкал калькулятором. Пощёлкав, сидел задумчиво, с трагическим выражением лица. И только, уже выходя из машины, сказал устало: «Новгородцев нужно отоварить шампанским на миллениум. Им шампанское и миллениум, а мне сплошной элениум: менты обдерут по дороге, а это вычет из моего навара».
Высадив бизнесмена, уже через минуту Денисов остановил голосующему на автобусной остановке мужчине.
— Край в Озерки нужно, батя. Плачу сотню, — сказал он сипло, — только не к метро, а по Большой Озёрной, где Баптистский храм, там дальше знаменитая баня и переезд в Коломяги. Знаешь, как туда проехать?
У него было простое курносое русское лицо, не выбритое, бледное, с двумя продольными глубокими морщинами на щеках и глубоким косым шрамом на подбородке. «Из сидевших товарищ», — предположил Денисов, разглядывая его, и сказал:
— Знаю. Больше никуда заезжать не будем? Это не праздное любопытство, у меня просто время ограничено.
Сказал он это на всякий случая, чтобы всё сразу расставить по местам, памятуя о том, что среди тюремных «кадров» встречается немало утомительных болтунов, мастаков по части «забивать баки» водителям, любителей покататься по своим делам.
Мужчина достал из кармана смятые деньги.
— Ни-ни. Только до хаты, до дома. Вот возьми, сотня. За слова свои отвечаю. Никуда больше не надо, там моя деревня, там мой дом родной.
— Садитесь, — пригласил его кивком головы Денисов и он аккуратно, бочком, присел на сиденье, выставил ноги наружу, оббил ботинки от снега и лишь затем занёс ноги в кабину. Дверь он не закрыл, а высунувшись в дверной проём, плотно сжал губы и свистнул. Из-за остановки мгновенно показалась троица мужчин в одинаковых чёрных куртках. Они моментально устроились на заднем сиденье, неприятно озадачив Денисова. Страдальчески заскрипев, машина просела. Курносый пассажир захлопнул дверь и повернулся к нему.
— На Берлин, батя.
— Может, заедем сначала в Варшаву? Ай-яй-яй, нехорошо-то как, — покачал головой Денисов. — Какой вы, однако, нехороший мальчик. А нельзя было без этих хитрых фокусов?
Пассажир довольно рассмеялся.
— Без этих фокусов, командир, мы почти час здесь простояли. Никто не брал. Нашёлся, слава Богу, человечина нормальный, вошёл в положение. Шугались серливые водилы четырёх мужиков в чёрном. Мы думали, что уже околеем от холода. Печечку раскочегарь маленько, командир, вентилятор включи.
— Да ты не бойся, водила, — прогундосил сидевший сзади старик. — Мы не злыдни какие. У нас тема другая.
— Спасибо, что успокоили… незлыдни. Я и не боюсь. Отбоялся, — Денисов повернулся к курносому, — но согласитесь, что слова никуда не исчезают. И в нашем случае они уже создали некоторое недоверие и настороженность в отношениях.
— Красиво сказанул! Сразу видно человека учёного, — ухмыльнулся курносый пассажир, устраиваясь в кресле поудобней, и продолжил повеселевшим голосом. — Это я понимаю, понимаю, базар, конечно, фильтровать нужно. Да, ты, в натуре, не обижайся, не обижайся, командир. Когда припрёт, не грех и понтануться ради пользы дела. Понимаешь, водилы останавливались, но всё с увёртками какими-то. Экстрасенсы, блин, типа Кашпировские. Глазами буровят, мысли типа считывают, типа насквозь меня просвечивают. Нет, я понимаю, очко оно, известно, не железное — и денег срубить хочется и на оторвилу с ножичком не попасть. Но если всех подозревать, то можно весь день прокататься, бензин посжигать и семью голодной оставить. Осторожность — не трусость, это я тоже понимаю, да только сколь соломки не стели, шанс нарваться на баламута безбашенного у извозчика всегда имеется. Я, кстати, знавал одну дамочку. Миленькая такая, вежливая, улыбчивая, сколопендря, да, только, что не по ней — она за нож. Вот и выбирай, кого везти: «добрых» дамочек или мужиков русских обыкновенных.
Нормальная езда через полминуты окончилась длиннющей «пробкой», поток машин пополз. Говорливый пассажир замолчал, о чём-то задумался. Денисов решил, что его возмущение иссякло и тема трусливых «бомбил» исчерпана, но, хлопнув себя по колену, он неожиданно опять заговорил, в этот раз злей и возмущённей:
— Нет, не понимаю! Нет, ну, надо же! Просишь водилу-чудилу по-человечески, за горло не берёшь, подвезти до Озерков, тут ехать-то нечего. За деньги просишь! — не бесплатно, плачу вперёд сотню, — это немного, но и немало, на улице сотни не валяются. А они меня, рентгенологи хреновы, глазами буровят, и просветив рентгеном, решают, что я кидала дешёвый. Пургу метут, не по пути, мол. Какого ж ты... тогда останавливаешься? Ежели ты из себя рентгенолога небесного представляешь, должен был бы мне подлецу вовсе не останавливать, так как всю мою неблагополучную биографию в момент бы прочёл, просёк бы одним взглядом из окна своей машины и мимо бы промчался. Нет, я понимаю, что многим западло ехать с такими видными товарищами, как мы, вот кабы клиенты в коже да в шляпе, да с барсетками, в которых прессы «зелёных». Что за бздливый народец пошёл! Козлы! Да я ж тебя, дурня, не прошу, что бы ты меня автостопом подвёз за спасибо! Я бабки плачу. Ты меня везёшь, или не везёшь, здесь дело только в деньгах: выгодно или не выгодно везти, а волков бояться, в лес не ходить. Чего финтить, протюхивать, что не по пути? Это ж надо: всем не по пути оказалось, типа для того только и выехали, чтобы добрые дела делать, людей попутных подвозить! Крысы!
Старик сзади толкнул его кулаком в плечо.
— Глохни, Фёдор Михайлович. Тарахтишь, как сорока, голова с тебя болит.
Денисов непроизвольно отметил это «Фёдор Михайлович», а говорливый пассажир, дёрнувшись, согласился со стариком.
— И, правда. Чего это я? Нервные клетки не восстанавливаются.
Он рассмеялся.
— Извини, командир, за то, что пришлось тактический партизанский манёвр применить, спрятать взвод за автобусную остановку. Жизнь заставила.
— Ловко у вас вышло взятие автомобиля, за минуту буквально.
— Курносый рассмеялся.
— Смотрел фильм «Джаз из подвала»?
Денисов пожал плечами.
— Не помню что-то…
— Там этот француз мордатый, Жан Габен, хорошо сказанул, мол, не всегда в минуте шестьдесят секунд, — бывает, что она растягивается на долгие годы на тюремных нарах.
— Остроумно.
— И это правда.
Коснувшись рукой иконки Богоматери, он спросил:
— Веруешь?
— Верую, — объезжая стоящий с поднятым капотом грузовик, кивнул Денисов.
У этой бумажной иконки, наклеенной на твёрдый картон, обрамлённой в рамку из плетёной медной проволоки, была интересная история с неожиданной развязкой. Как-то они с Марией подъехали на заправку перед новым 1992 годом. К машине подошёл старик с палочкой, протянул эту иконку: «Возьмите, люди добрые, она вам счастье принесёт, икона освящённая, на хлебушек хотя бы денег дайте, сколько можете».
Денисов, дал старику пятьдесят рублей, от иконки стал отказываться, решив, что бедолага вынужден продавать дорогую сердцу вещь ради куска хлеба, но тот настоял, чтобы он взял иконку. Они с Марией долго ещё с жалостью вспоминали этого старика, и каково же было удивление Денисова, когда через некоторое время на той же заправке, к нему подошёл этот же старик, точно с такой же иконкой, слово в слово повторив легенду об освещённой иконке и крайней нужде. Старик, видимо, осваивал рыночные методы. Такие бумажные иконки с молитвой на оборотной стороне Денисов видел в одном из храмов, их можно было брать бесплатно. Старик, по всему, наклеивал иконки на картон, изготавливал оригинальную рамку из медной проволоки и реализовывал свою продукцию. Во время второй встречи со стариком Денисов заметил на его руках наколки, какие обычно делают люди сидевшие.
Пассажиры на заднем сиденье задремали. Денисову давно было ясно, что за контингент расположился в его машине, осадок, конечно, от ловкого манёвра курносого клиента остался, но страха и неприятия не было. Он прекрасно знал, что такие люди могут дремать, но наматывают каждое слово на ус, ни одно небрежно брошенное слово не могло пройти мимо их ушей. Они обычно всё хорошо понимают и простым, грубым языком могут объяснить то, что другой человек будет объяснять и втолковывать долго и непонятно.
— Сейчас многие уверовали, — сказал курносый. — Ты не подумай, я непротив — сам крещённый. Когда веруют не для понта, что плохого? Это ж правильно: не убей, не воруй, на жён чужих не пяль глаза. У нас молельная комната была в лагере, один художник организовал. Художник, блин! Замочил жену и её хахаля. Кается теперь, грехи замаливает. Братва ходит в эту церквушку помолиться, но больше, конечно, чтобы время скоротать, обстановку как-то переменить. В бараках-то пейзаж зимой и летом одним цветом, а народ мается, бедует от скукоты, тесноты и горя: любая разрядка радует. «Кум», бывший коммуняка, тоже захаживает в молельную. Поощряет. Вместо политзанятий рекомендует теперь зекам. Отче Наш с Богородицей учить. Да, что там «кум»! По телевизору ты ж видел, наверное, как кремлёвская братва поклоны в храмах бьёт? Уверовали краснопузые! Ленина со Сталиным предали, уверовали в небесного заступника. Как же не уверовать, когда такая лафа на них свалилась! Видел я, как эта вошь мелкая, премьер-министр, «киндер-сюрприз», крестился в храме на службе: сперва слева направо перекрестился, потом подглядел, что не так надо, стал справа налево кидать руку. Сам Президент уверовал. Культяпкой машет, крестится. Морда серьёзная такая, вроде в натуре святой. Святой! На стакане давно и плотно сидит, не просыхает уральский богатырь. Конечно, после третьего стакана ему уже по барабану, что по Белому Дому из танков палить, что креститься, что брехать, что отливать прилюдно. Как он всех уверял за пару дней до дефолта, с какими честными глазами всей стране впаривал, что у нас не в жисть его проклятого дефолта этого, не будет! И под трамвай обещался лечь, коли народу хреново жить станет...
Денисов быстро и с интересом глянул на него, думая: «Говорливый, да ещё информационно и политически подкованный. С таким не соскучишься. Обильный словесный водопад мне обеспечен».
Они подползали к тюрьме «Кресты». Пассажир оживился, повернулся к старику:
— А «Котяра» всё ещё в «Крестах» парится.
— Скоро выйдет, — не открывая глаз, ответил старик. — Отмажут «Котяру». Есть кому.
— Отмажут, — кивнув, согласился со стариком курносый и повернулся к Денисову, — в этот момент они уже проезжали рядом с тюрьмой, попросил:
— Давай поддержим сидельцев, посигналь, батя, терпигорцам.
Денисов трижды коротко нажал на сигнал. Пару раз ему уже приходилось проезжать мимо «Крестов» с таким же контингентом пассажиров и они тоже просили его посигналить.
Старик глухо спросил:
—Ты я вижу, куришь. Покурим?
— Курите. Только не хором, — кивнул головой Денисов.
—Хором и не получится, у нас всего одна папироса, — хохотнул курносый, оборачиваясь к старику и хитро ему подмигивая.
Старик достал из пачки «Беломора» папиросу, приоткрыл окно, и, прикурив, жадно затянулся, задерживая табачный дым в лёгких. По салону поплыл пряный и густой запах конопли. Денисову этот запах был знаком, хотя сам он никогда не курил «план», но в юности были среди его продвинутых знакомых любители «травки».
Он приоткрыл своё окно, глянул на курносого, укоризненно покачал головой, но ничего не сказал. Глаза у курносого ожили, он заёрзал в кресле, его товарищи, дремавшие рядом со стариком, зашевелились, открыли глаза. Старик передал папиросу курносому, тот, сделав пару крепких затяжек, передал её назад. Настроение у него явно улучшалось.
— Можно радио включить? — спросил он.
— Включайте, — пожал плечами Денисов.
Курносый нашёл, какую-то станцию, где кто-то хрипел: «Семен, засунь ей под ребро, смотри не обломай перо об это каменное сердце…», откинулся на кресло и произнёс раздумчиво:
— Довелось и мне париться в Крестах при полковнике Житинёве Александре Ивановиче. Житьё не сладкое, конечно, и тогда было, туберкулёз присутствовал, но СПИДа ещё не завезли в СССР. Коммуняки всё под контролем держали, а с пидорами и с наркушами не церемонились.
Он рассмеялся.
— Картонажная фабрика! Вот же ловкачи краснопузые!
Денисов бросил на него удивлённый взгляд. Курносый закивал головой.
— Да, да, а ты не знал? Со мной один экскурсовод-переводчик сидел, за валюту и за книги политические залетел. Он рассказывал, что когда проезжали с интуристами мимо «Крестов», то нужно было говорить пассажирам, если они спросят, что это Ленинградская картонажная фабрика. Эту буйду им товарищи из комитета глубокого бурения рекомендовали впаривать, чтобы хлипеньких засранцев-иностранцев не пугать. А «картонажная» эта фабрика стоит на этом месте с 1892 года, сто лет стоит. Постарался Антон Томишко, построил приют для сидельцев, да только не на такое количество сидельцев он тогда рассчитывал. Откуда ему было знать, что в стране Советов каждый третий сидеть будет? Ты-то сам случаем не сидел?
— Не довелось, — ответил Денисов, улыбнувшись не столько вопросу курносого, а сколько его разнообразным познаниям в пенитенциарно-архитектурных вопросах.
— Ну, и хорошо, что не довелось. Бывает, что и проносит. Хотя, думаю, некоторым совсем бы не помешало посидеть: тюрьма поможет жирок растрясти, да мозги научит включать, если, конечно, они есть. А в тюрьмах, между прочим, не только воры с убийцами сидят. Учёные, артисты, писатели, спортсмены, академики, музыканты тоже залетают на нары. На воле с такими кадрами и за всю жизнь можешь не встретиться, а в лагере коечки ваши могут рядом оказаться, не на один год соседями станете. И если ты не конченый балбес, то с умным образованным соседом обязан «догнать» то, что по жизни не «догнал» из-за дурости своей и лихости молодецкой. Случился такой у меня сосед в этот раз, наш питерский — Жора, «подержи мой макинтош» (курносый рассмеялся), это я так его прозвал, а он не обижался. Я на воле книгами не очень баловался. Особо просвещаться времени не было. А в тюрьме почитывал, что под руку попадалось. «Петербургские трущобы», «Отверженные», «Королеву Марго», детективы разные. А тут Жору занесла нелёгкая на нары, а он всё с книгами да с тетрадочками, я и присоседился, что бы жизнь живей текла. Он-то мне и дал тёзку моего почитать...
Тут он прервался, обернулся к Денисову, и пристально на него глядя, пояснил, нажимая на слова, как бы намеренно выделяя их значимость:
— Достоевского... Фёдора Михайловича, писателя, тёзку моего.
Денисов быстро к нему повернулся, улыбаясь, понимающе кивнул головой.
— Я-то по его книгам только старый фильм «Идиот» видел, — продолжал курносый. — Не тупой вроде, в натуре, ну, что-то фильм мне не очень показался. Чего-то там артисты базарили, пургу несли какую-то, пачки бабла в огонь кидали, плакали, хохотали не к месту. Артисты стрёмные, музыка похоронная. Когда сам книгу прочитал, под Жориным приглядом, всё на свои места и стало. Это, знаешь, две большие разницы читать умную книжку на воле и в зоне. Когда на коечке лагерной читаешь — глубже «прокапываешь». Ничего не отвлекает, хе-хе, на рынок бежать не нужно, опять же на работу; жену не нужно обихаживать, крышу крыть, траву косить, думать о всякой белиберде, типа дня рождения тёщи или амортизатора для своей машины. Читаешь внимательно, не через лист, не наискосок, как в школе, когда ждёшь, не дождёшься звонка. В тюрьме звонок на перемену народный суд определяет…
Курносый резко прервал свой рассказ, опустил голову, лицо его опять затуманилось какой-то невесёлой думкой. Через пару минут он, вздёрнувшись, «вернулся» на землю».
— Я закурю твоих? — спросил он, беря пачку сигарет в боксе.
Денисов кивнул.
— «Прима»? Наши, рабоче-крестьянские сигареты. От импортных меня тошнит, — курносый закурил и продолжил, перескочив совсем на другую тему:
— Народ сидит пёстрый. Интеллигенты подкованные залетают не меньше нашего брата. Один такой кент парился. Лауреат. На воле чем-то культурным заведовал, а по ходу наркотой промышлял и долларами приторговывал. Я как-то поинтересовался у него. Как же так, спрашиваю, как ты мог с честными глазами впаривать людям науку по-человечески жить и тут же их сам и травил? А он, мудрила хитроумный: «Ничто человеческое нам не чуждо». Я, конечно, воткнул ему на эту наглетуру, мол, таким червям, как ты, дерьмо, естественно, самая сладкая хавка. Такие грамотеи-мудрилы, как этот кент, меж собой кучковались, базары вели умные за жизнь, за политику, за книги, за писателей и историю. Жору звали на свои сходняки, а он меня прицепом брал. Шутил: для моральной и физической поддержки. Правильный мужик, носа не задирал, не гордый, книгами ссужал, а чего я, по тупости своей, необразованности и упёртости не «догонял», объяснял, и пряники под подушкой не хряпал по ночам. Ходил я с ним на «диспуты плоскомыслящих». (Курносый рассмеялся с удовольствием). Скажет он мне: «А не сходить ли нам, Фёдор Михайлович сын Михайлов, на очередной диспут плоскомыслящих, послушать унылый хор передовых и упёртых рассейских выползней-либералов?» И шли мы с ними рубиться. Поначалу я там помалкивал, прислушивался, а когда вершков от Жоры да из книг нахватался, сам стал в их базары впрягаться. И, между прочим, бывало, бил их в пух и в прах.
— И не только языком, — хмыкнул старик, делавший вид, что дремлет.
— А что? Было. Правда, не за базары книжные, а за крысятничество, — усмехнулся курносый. — Ну, а базары, в натуре, гнилые у них велись. Бесяры за свободу всё, да за заграницу свободную плакались, мол, всё у нас не так, всё никак у людей. Свободы нет, как был ГУЛАГ сталинский, так ГУЛАГ и остался. Народ-де — раб, лентяй, уши развешивает на поповские байки, ничего путного никогда не сделал и не сделает, живёт по указке сверху, до Запада нам, как до Луны; войну, мол, выиграли полстраны ухайдокали, нашими трупами немцев завалили, а Ленинград сдать нужно было немцам. Прикинь! И даже, гады, говорили, что Гагарина в космосе не было, типа кино всё это и липа! Ну, блин, астрономы! А как за книги базар заходил, тёзку моего никогда добрым словом не поминали: всё Толстой да Толстой — вот это, мол, гигант. А Достоевского сторону ни в чём не принимали. Но в этом вопросе Жору им на кривой кобыле было не объехать. Он им разжёвывал так, что и возразить было нечего. Как котят давил по всем статьям фактами. Эти козлы, ты не поверишь, когда наши хоккеисты с канадцами резались — за канадцев болели! Нет, конечно, на мастеров канадских приятно смотреть, что не говори, играть они могут. Но рубка-то наша с канадцами дело ведь принципиальное, считай война, хотя и спорт. Прикинь, если бы в войну, народ сказал, мол, какие бравые фашисты, какая форма у них красивая, какое оружие, как воюют здорово, не то, что наши в обмотках с берданками! Пора, типа, и сдаться уже красавцам. А когда в Чечне буза началась, «плоскомыслящие» воем смертным завыли! Мол, чечены оторвилы гордые народную войну за свою свободу ведут, а мы — типа захватчики, душители свободы и народов. Прикинь? Умники! Обиду на Родину держали, которая их на диету попоститься и образумиться отправила. За дело, однако, отправила, если трезво рассудить. Нечего было малолеток совращать, с пидорами якшаться, валютой спекулировать и на заграницу заглядываться.
Курносый помолчал и опять поменял тему.
— А наказание — не обязательно тюрьма. Чего и похуже в жизни может случиться: болезнь смертельная или смерть дитяти родного. Ведь ежели копнуть глубоко, у любого, и в зоне и на воле, кто чистеньким себя выставляет, легко нароешь ведро помоев и гнили и не на одну статью уголовного кодекса. Невиновных нет. Все в чём-то да виноваты. Вот у тёзки моего написано, что народ нас сидельцев тюремных, несчастными называл, а преступление — несчастьем. И это, что, неправда? Сколько раз мне мать моя покойная говорила, что я несчастный, да и жена всё твердила, мол, несчастный ты, Фёдор. Врубаешься: несчастный! То есть, не шугается нас народ, не презирает, а жалеет нас несчастных. «Преступление и наказание» читал?
Думая: «Vox populi vox dei», — Денисов, слушавший говоруна с нескрываемым интересом, не выдержал, рассмеялся:
— Приходилось.
Слушая последний кусок монолога курносого пассажира, в котором он так красочно нарисовал портрет упёртого либерала-западника, даже в тюрьме остававшегося при своём мнении, он вспомнил, что однажды написал Достоевский Апполону Майкову по поводу одной статьи в либеральной газете того времени «Голос». Тогдашние либералы в статье писали, что «радовались в Крымскую войну оружию союзников и нашему поражению». Фёдор Михайлович возмущённо написал Майкову, что он тогда сидел на каторге, но до такого либерализма, не доходил, с товарищами каторжанами ощущал себя русским и желал победы русскому оружию.
— А я три раза прочёл. Так торкнуло меня, — горделиво проговорил курносый. — Я конечно в библиотеках штаны не просиживал, но кое-что читал про то, что хорошие писатели героев своих из жизни берут. Правда, хе-хе, Павлов Корчагиных по жизни не довелось мне встретить. Но, в натуре, хочешь, верь, хочешь не верь, прожил я уже немало, и знавал по-жизни одного хлюпика, вылитого алкаша Мармеладова. Ну, один в один алкашина из книги моего тёзки. Фуцин этот соседом моим был, козлиная морда. Семью обворовывал, детей настругал, в обносках ходили, дочь в разнос пошла по рукам, работать — не работал, запивал, вонючка, по-чёрному. А главное, прикинь, он, как и забулдыга Мармеладов в книге, по пьяни нюни распускал, в грудь себя бил, плакался, мол, с горя пьёт, грехи свои порицает, в храм ходит и кается, за что боженька непременно его простит. Между прочим, и кончил, как Мармеладов: его, козла, машина сбила. Не просто машина — мусоровозка, прикинь?! Раньше надо было задавит гниду, чтобы не вонял среди людей. Я ведь не всю свою жизнь сидел, и на свободе живал, людей разных встречал, общался, не пацан сопливый и из ума не выжил пока. Читал я своего тёзку, на коечке лагерной отдыхая, и не одного соседа-Мармеладова нарыл в памяти, среди тех, кого знавал, в натуре, по жизни, из тех, кого в книгах тёзки встретил. И генерала-ханурика Иволгина, правда, не в генеральском чине, двадцать лет в лейтенантах ходил, небо коптил, аферюга, и наглого хохла Фердыщенку, и Смердяковых нашёлся. Ха! Сидел сейчас с нами один такой, тоже Павлуша, рассказывал, как кошек в детстве поджигал. Брезгливый чёрт вечно ложкой ковырял в миске, чтобы на муху или ещё чего не напороться...
— Ему братва иногда спецом муху или таракана в миску подбрасывала, — прогудел сзади старик.
— Было, — кивнул головой курносый, — Рожа глупая, однако ж, себе на уме, — базары умные водил всё против бога. «Плоскомыслящие» его привечали, он их масть держал, на родину тоже обижен был. И знаешь, другой раз так хотелось ему «леща» по шее залепить, а посмотришь в его рыбьи глаза — и расхочется. Глаза мёртвые, темнотища беспроглядная… такой стихаря ночью придушит и ой не скажет…
— Бабку свою придушил, придур, — встрял в разговор старик. — Похоронными деньгами бабулиными разжился.
— Тварина, — согласился со стариком курносый. — Я к чему всё это говорю? Другого писателя читаешь, а люди у него в книге не живые, как инопланетяне, с другого мира. И так и сяк прикидываешь, ищешь в памяти похожих людей и не находишь. На хрена придумывать такое? Блин, прочитал и забыл, и за это фантазёрам-писакам ещё и деньги платят. Я когда «Записки из мёртвого дома» прочитал, неделю сам не свой ходил, себя сидельцем среди тех каторжан представлял, кандалы на себя примерял, так ясно видел лица терпигорцев каторжников, ставил себя на место Фёдора Михайловича. Сидеть — всегда тяжко, но на каторге, блин, — это ж вообще труба! А как наказывали! Прикинь, раскладывают тебя голым задом к небу и бьют палками по спине. Не в тёмном углу блатари подлавливают и мочат, а по приказу бьют, по царскому закону! При всех, чтоб неповадно другим было! И пятьсот и тысячу пятьсот ударов могли влепить. И каторжане ещё и рассуждали, что круче и больнее, когда палкой бьют или розгами? «Розги садче», — вывел один, видать, битый-перебитый русский мужик. Блин, «как упоительны в России вечера» … сейчас всё по-другому, без кандалов и розгами не секут, хотя жизнь «весёлую» начальство легко может устроить, есть у них для этого много возможностей. И не по закону устроят «веселуху», а по понятиям ментовским. Вот и подумай, что садче, когда тебя бьют по закону или, когда по хотению козлов? И то больно и другое…э-э-э, брат, тюрьма всех равняет. Но сейчас кувыркнулись понятия. Много сидит таких типов, которые себя вообще преступниками не считают, они, как мерзляк Мармеладов, себя не корят, греха за собой не знают, хотя статьи у некоторых, ой-ой-ой. Я о деловой масти говорю. Про тех, кто при связях, делах, адвокатах, при бабках. Питаются отдельным рационом, уверены, что их вытащат, что их место на воле, а не рядом со всякой сволочью вроде меня и моих товарищей. Да, только им, думаю, тяжельче, тяжельче сидеть оттого, что они себя невиновными представляют. Не облегчает это нутро... помнишь, кого Христос с собой в рай взял, когда на кресте висел распятый?
Денисов опять с интересом посмотрел на курносого, думая: «Вот ведь, говорун какой! Философски-софистски и себя успел маленько обелить, двойной тёзка великого писателя. Человек он, конечно со «стажем» и без «рисовки», конечно, дня не может прожить. А выговориться, по-всему, так хочется, что остановиться не может. Фрагментарно «звонит», но, по сути, верно. И читатель он, в самом деле, вдумчивый. Интересно, сам дошёл до того, что сейчас говорит или наслушался разговоров интеллигентских и бравирует приобретёнными познаниями?»
Курносый закрыл глаза, устало потёр виски.
— Народ, что при тёзке моём, что сейчас, в основном простой сидит. Рябчиков на воле не лопал, по клубам и ресторанам не расхумаривался, лихо большой ложкой хлебал. Вот как думаешь, батя, выложил бы всю правду-матку о сегодняшнем дне тёзка мой, будь он жив сейчас или притулился бы к денежным мешкам, чтобы сладко есть и пить? — спросил он
— Рубанул бы. Рубанул бы негодующе всю правду без виляний и оговорок. Но он, между прочим, уже при жизни предугадал, каким может стать наше светлое российское будущее. И писал об этом и в журналах того времени и в «Бесах», например. Читали эту книгу? — сказал Денисов.
— Читал.
— Ну, тогда вспомните программу справедливую устройства будущего общества озвученную персонажем книги Щигалёвым. А он говорил, напомню, что первым делом нужно понизить уровень образования, наук и талантов, не надо никаких высших способностей, что нужны послушные люди, но главное вырастить развратные поколения, обратить человека в трусливую, жестокую и себялюбивую мразь. Ни этого ли добивается наша новая власть? А если говорить о прививке нам капитализма вообще, то и тут Фёдор Михайлович своим зорким умом увидел то, что мы сейчас имеем. Достоевский бывал за границей, очень тонко прочувствовал загнивание, много написал о Западе, перед которым так млеют наши Гайдары и Чубайсы. Вы говорили «Преступление и наказание» три раза прочитали. Вспомните, в конце книги Родион Раскольников уже на каторге заболел и ему сон снился? — сказал Денисов.
— Сон? — курносый наморщил лоб. — Про микробов-то?
— Верно, про трихины. Вот вам ещё одно точное описание нашей сегодняшней действительности.
Курносый напряжённо молчал, потирая подбородок, он, кажется, вспоминал и пытался понять мысль Денисова.
— Не «догоняю», — сознался он.
— Раскольникову снилось, что люди в городах и сёлах заражённые трихинами, перестали понимать друг-друга, перестали различать добро и зло, становились бесноватыми, собирались в кучи, митинговали, но к общему мнению не приходили, каждый считал себя самым умным; дрались, резались, начались пожары, голод, остановились ремёсла и земледелие. Вспомнили? Не напоминает ли вам всё это наши развесёлые времена? — спросил Денисов.
— Вон оно как! — восхищённо воскликнул курносый. — Ай да тёзка! Я как-то не впилился в эту тему. Когда читал, думал сон и сон. Да, блин, учиться надо было, — смущённо закончил он и замолчал.
Денисов уже решил, что это финал монологов говорливого пассажира, но тот, закурив, задумчиво заговорил:
— Преступление и наказание… где ж, в натуре, такие весы взять, что бы точно вычислить какое наказание для разного преступника подходит? Последний раз мужик со мной сидел, стянул с хозяйского склада мешок муки. Божился мне, со слезами на глазах, что не на пропой украл, а семью накормить. Я ему верил: работяга, руки изуродованные, у него на воле дочь малолетняя осталась, жена и мать, старуха больная. Он, конечно, преступление совершил, и наказать положено. Но почему именно сажать-то? Зона не пионерлагерь — там сгинуть легко можно, крыша съедет, туберкулёзом заразишься, опустят беспредельщики, или ты сам какого обидчика замочишь, когда нервы сдадут. Тут тебе ещё впаяют, и пойдёшь мотать срока. Кончилась жизнь! Но пусть даже всё гладко пройдёт, перекантуется человек и выйдет здоровым, физически здоровым, голова-то, по-любому, уже набекрень будет. И обида у него на родное государство и на самый гуманный в мире суд, который тех, кто вагонами ворует и детей насилует, оправдывает, на всю жизнь останется. Да и в зоне он много чего такого узнает, чего человеку простому лучше и не знать вовсе. А можно ведь было и не сажать его, а? Сколько тот мешок муки стоит? Пятьсот, тысячу рублей? Не может заплатить бедолага? Пусть отработает. Недели две почистит крыши от снега, улицы пометёт, вагоны поразгружает, сосульки позбивает. Государству только польза будет, а простому мужику работа полезная не в тягость. Нет же, блин, заводят уголовное дело, везут в прокуратуру на допросы, выделяют следователя, потом судьи, у которых не только повязки на глазах, но и в ушах вата, а в сердце кусок льда, осудят и — о-п-п-а! Получи-ка срок, товарищ! Ну, а после, в зоне его ещё кормить нужно, одевать, обслуживание хоть какое-то устроить, ментам зарплату платить, что охраняют его. Так кому дороже выходит?
Старик громко сказал Денисову:
— Вправо уходи. Ну, ты, Фёдор балаболка, — раззвонился! На нарах не наговорился? А ты на дорогу, на дорогу смотри, водила, Фёдор кого хошь заболтает. Скоро на Чёрную речку поворот будет, не проворонь. Вправо нужно будет уходить.
— Так-то на нарах, а здесь воля, — быстро ответил курносый. — Здесь мнения у людей разные. Знаешь, как гнида Горбачёв говорил? У нас, говорил, плюрализм, тут двух мнений быть не может. Совсем другая жизнь, другие законы, другой мир, блин, теперь! Ох, чует моё сердце, что недолго мне этим прекрасным новым миром любоваться придётся.
— Свят! Свят! Свят! Не спеши, не спеши, Фёдор, — глухо просипел старик. — Успеешь ещё, успеешь на нары.
— А это, как получиться, — ответил курносый. — Вот и выходит справедливость: за мешок муки срок, а за миллионы и миллиарды сворованные крысами новыми почёт и фотографии в журналах. Здесь преступления нет, это бизнесом называется, а нет преступления — нет наказания? Но за них за всех, падл-бизнесменов, сидят-то бедолаги: кто за мешок муки, кто ещё за что. Сидеть-то кому-то надо, ведь так? А по телевизору пурга: права человека, демократия, улучшение тюремных условий. Брешут, с глазами чистыми, как у дитяти. Я в Библии читал, когда Моисей жидков из Египета через пустыню выводил, просил он у Бога воды для братвы. Ну, тот его и надоумил посохом ткнуть, где надо. Моисей ткнул и фонтан поднялся. А после, когда братва напилась и спросила у него, кто, мол, это сделал, он понтанулся — это я, мол, крутой такой. Сбреханул, собака. Так за эту брехню ему ещё сорок лет водить пришлось земляков по пустыне, засрали небось, хе-хе, всю, в натуре, то-то финики там хорошо растут. Так и нынешние вперёдсмотрящие выводилы из коммунистического плена, ссы им в глаза, скажут Божья роса. Брешут, брешут и брешут. С пользой для себя и никакого им наказания нет за это. Нам, конечно, всегда пургу гнали и коммуняки напёрсточники ещё те были! Разводили народ умело. Вели нас тоже в светлое будущее: потерпите, товарищи дорогие, ещё немного, ещё чуть-чуть, типа надо, Федя, надо. Зажраться не давали, но врали хитро, мол, всё для пользы народа делается. Разводилово, блин... Нет, я понимаю, когда у тебя ребёнок и любит он конфеты, выстави ему целую вазу — он все враз и слопает, а это вредно для зубов, здоровья и карманов родителей. Что родители умные делают? Они говорят дитю, дескать, нету конфет. Они их прячут и выдают, когда надо, в меру. Ну, а когда целой стране дяди в макинтошах, что сами жрали конфеты вазами, а икру ложкой, говорят: потерпите — коммунизм не за горами, дойдём там, хоть заешьтесь, это, знаешь, брехня хуже Моисеевой будет. Хороша политика. Да? Как тебе такая?
Денисов закурил, сделал несколько затяжек, и, думая: «Эх, жаль диктофона нет, записать бы этот глас народа», сказал:
— У умных родителей, берегущих здоровье своих чад, это, возможно, враньё так называемого здравого смысла. Но крути не крути, враньё всегда остаётся враньём. Говори «да-да», «нет-нет», а всё остальное от лукавого ещё Господом заповедано. Что вышло из горделивого вранья Моисея, вы мне только что рассказали. Из вранья партийных бонз, тоже теперь хорошо видно, что вышло, хотя и много чего замечательного было сделано и создано во времена оные. Но созданное на крови, не проживает долго — разваливается. Развалилось! Не без помощи заокеанских «друзей» и таких кадров, которых вы плоскомыслящими называли. Хотя, ваша правда, каждый на своём месте, конечно же, внёс свою лепту в этот развал. Теперешний новый «здравый смысл» — деньги. Они поставлены во главу угла. Шаткое здание строится. Деньги могут быть целью, но когда их делают смыслом, знаки меняются местами и результат может стать неожиданным.
Курносый живо откликнулся, поворачиваясь к нему. Он порывисто вскинул руку, и щёлкнув в воздухе пальцами, проговорил:
— Вот! Завидую людям, которые могут вот так, как ты говорить! Учиться нужно было мне, чёрт побери, а не с шалманом в парадных околачиваться.
Они в этом момент проезжали рядом с памятным обелиском на месте дуэли Пушкина. Вывернув голову, Курносый смотрел на обелиск, до тех пор, пока они не проехали, и его не стало видно.
—Тоже мне выстроили! — ворчливо сказал он. — Долго не думали. Соорудили очередную «отвёртку». Ленину бронзы не жалели, а великому человеку — обелиск. Хорошо, что не чёрный. Раньше народ достойный был, оскорбил — дуэль! Сейчас по телевизору друг друга парафинят, кому не лень и ничего и никаких дуэлей. Если уж сильно кто обидится, «мочилу», можно нанять. А Пушкин — мужик. Четверо деток, понимал, что семья без кормильца может остаться, но не слинял, пошёл на разборку с пидормотом французским. Стрелял, когда уже раненый в кровянке лежал. Два раза я собирался на Мойку сходить в его музей, да оба раза Народный суд Выборгского района просил меня погодить. Вот интересно мне, что бы Пушкин или Володя Высоцкий сейчас написали, на чьей стороне были бы, коли, можно было бы их оживить и в наше время перекинуть? Думаю, они бы из всех орудий бы дали залп по брехунам нынешним.
Уже в который раз, с удивлением и интересом Денисов посмотрел на курносого: он и сам не раз задавался этой мыслью, недавно с Марией они на эту тему говорили. Мнение их совпадало с мнением говорливого пассажира, тёзки Достоевского.
Без всякой связи с предыдущей темой разговора курносый вдруг продолжил говорить, откидываясь головой на подголовник и, закрывая глаза:
— А правильных воров мало стало. Сучились многие. Гуси денежные с ментами за руку здороваются, чаи с ними гоняют. С одним мужиком питерским говорил я в последнюю отсидку. Ветеран — всю жизнь сидел. В двадцать лет бабу ограбил в поезде, ножиком писанул, чтоб не орала. Тогда не церемонились с такими ребятами, схлопотал десятку — хорошо отделался. В первую неделю отсидки убил сексуально озабоченного блатягу-хмыря. Шею ему свернул, дополучил ещё. На воле недолго гулял, скоро сел опять и досидел до наших расчудесных дней. Старик беззубый, с палкой ходил. Года два назад освободили его, а через неделю он опять на нары нырнул. Спецом сел. В магазине кассу перевернул, кассиршу мордой о стол ткнул, для верности охраннику в харю плюнул, когда вязали. Рядом наши коечки были. Рассказывал он мне, что у него чуть крышу не снесло на воле, когда увидел, как пацаны взасос целуются на улице, и люди, как ни в чём не бывало мимо идут, страшно, говорил, стало, показалось ему, что мёртвые по улицам ходят. Понял, говорил он мне, что опять, наверное, кого-нибудь замочит, но не хотел этого, потому что обет дал никого жизни не лишать больше, и так, мол, дел наделал — не отмыться. Вот, говорил, я и устроил этот базар в магазине, чтобы в зону попасть. Здесь, говорил, худо-бедно кормят, есть, где прилечь, умру, собакам не скормят — закопают. Прикинь, мужику этому воля хуже неволи стала. Человек ко всему привыкает, к неволе тоже, к неволе наш человек может даже скорей, чем к свободе.
— У тебя лампочка мигает, вот-вот замолчит, — пробубнил сзади старик. — Заправиться тебе нужно, не ровен час не доедем.
Денисов глянул в зеркало на старика, думая, что тот, наверное, был водителем и невольно контролирует и езду, и состояние машины.
— В самом деле, что-то расход бензина чувствительно увеличился, — согласился он со стариком, — заправиться не помешает.
— Бывает датчик расхода топлива врёт. Почисть карбюратор, зажигание отрегулируй, зазоры подправь, свечи прожги. Это главные причины, хотя ещё много чего может быть, что влияет на расход бензина. Давай по Аккуратова проедем. Там рядом с Удельной станцией заправка гниловатенькая была. Рули направо, — сказал старик.
На небольшой пустынной заправке было всего две колонки. К его машине, белозубо скалясь, кинулся негр заправщик, здоровенный верзила в комбинезоне и шапке-ушанке с опущенными «ушами», но на полпути он остановился и галопом рванул назад: к другой колонке с 95-м бензином — подкатывал серебристый «Мерседес», из которого вылез спортивного вида парень и вразвалочку пошёл к кассе.
Денисов невольно улыбнулся экономической сообразительности негра, решившего, что у него больше шансов получить хорошие чаевые с владельца дорогой иномарки, чем с владельца древней «шестёрки» заправляющейся 92-м бензином.
Тактический манёвр негра заметил и курносый, ухмыльнулся.
— Видал? Вот, блин, баклажан, а? Ловкач черножопый. Не та у нас машина, понимаешь ли. Богатых любим! Только, в натуре, здесь он и пролететь может, психолог лупатый, если думает, что с таких клиентов чего-то обязательно получит — это ещё бабушка надвое сказала. Ну, ты глянь, глянь! Морда от холода посинела, а в свою Анголу из Питера не сдрыскивает, видать у нас лучше. На одной фасоли и с вождём людоедом не сладко жить, хотя и климат у них там получше. Здесь холодновато, да люди тёплые и добрые. Русские подадут копеечку бродяге африканскому. Мы жалостливые — интернационалисты, всех жалеем, кроме своих. Устал я, однако, сегодня.
— Балабонить меньше надо было, — прогундосил старик.
Курносый закрыл глаза, расслабленно откинулся головой на подголовник. Денисов вынул ключи зажигания из замка, вышел из машины, наблюдая за негром, открутил крышку бензобака и вставил шланг в горловину.
Негр, закончив заправку «Мерседеса», обошёл машину, скалясь, вытянулся раболепно у водительской двери. Но ему пришлось отскочить от машины: Мерседес резво стартовал, чуть не отдавив ему ноги. Негр зачарованно провожал взглядом задние фонари машины, к мине на его лице слово «разочарование» совершенно не подходило: вековая ненависть к белым поработителям горела на его чёрном замёрзшем лице, одеревеневшие от мороза губы что-то шептали.
Денисов чуть не расхохотался: «Ругается. Интересно на своём языке или на русском? Да, на русском, русском! В данной ситуации слаще выйдет».
Он двинулся к будочке с кассой, потягиваясь и оглядываясь, на свою машину. Но до окошка кассы он не дошёл, остановился, увидев, что рядом с его машиной с обратной стороны колонки остановилась чёрная «восьмёрка» с затонированными стёклами и водитель, выйдя из неё, покрутив головой, вытащил шланг из бензобака его машины и перетащил его на свою сторону.
Денисов удивился: на другой стороне колонки должен быть второй шланг, к удивлению примешалось и раздражение. Он вернулся назад и тут только увидел, что второй шланг замотан в клубок, и на нём висит картонка с надписью: «Шланг повреждён».
— Что за дела, дружище? — сказал он невысокому, гладко выбритому молодому человеку, пожёвывающего жвачку.
От него шёл приторный одеколоновый дух, будто он только что вышел из парикмахерской. Ему показалось, что сквозь парфюмерный аромат прорезается и явный алкогольный аромат. Водитель «восьмёрки» сплюнул, удостоил его холодным рыбьим взглядом, деловито вставил пистолет в свой бензобак, проговорив со скучающим лицом:
— Дед, ну, чего ты кипишишься, в натуре? Спешу конкретно, дело на сто миллионов баксов. Ты, я смотрю, гуляешь вразвалочку по заправке, а время — деньги, потерпи чуток. Пожалуйста, — процедил он гнусаво.
В этом его «пожалуйста» совсем не слышалось просьбы, слово было холодным и усмешливым.
Денисов на мгновенье потерял дар речи, растерянно думая: «Вот он, представитель племени выползней собственной персоной», но уже в следующую секунду твёрдо и язвительно сказал:
— Так я не против был бы потерпеть, внучек, если бы ты меня об этом по-человечески попросил, но представь себе, я тоже могу спешить, а делов у меня может быть на миллиард фунтов стерлингов…
Он не успел договорить. Из машины вылез старик. Расхлябанной походкой подошёл к водителю «восьмёрки», чувствительно толкнул его двумя руками в грудь, вытащил «пистолет» из его бака и вставил обратно в бензобак машины Денисова. Оборотясь к нему, сказал спокойно:
— Иди, плати.
Хозяин «восьмёрки» весь искривился, помрачнел, цыкнул зубом и многозначительно, опуская руку в задний карман брюк.
— Ну, ты пень старый, однако, в натуре.
Но тут, как по команде открылись двери, и из машины выкатилась, потягиваясь засидевшимися крепкими телами, троица товарищей старика и окружила нахала. Он растерянно завертел головой.
— Вы чё, пацаны, пару минут ничего не решают. Спешу я очень, мне в больницу надо срочно, — затрещал он, бегая глазами.
— В гости к Богу не бывает опозданий, слышал такое? В больницу он спешит. Мы тебе Скорую с реанимацией сейчас сюда вызовем, — ворчливо проговорил курносый. — И не пацаны мы тебе, а конкретные люди со стажем, вникаешь? Среди людей нужно себя прилично вести, ты не в лесу. Слышал о том, что базар по жизни фильтровать нужно?
— Понял, — судорожно сглотнул слюну тип, — ошибся я, с кем не бывает, простите.
— Ошибся? То, что ошибки признаёшь — хорошо, но по опыту знаю, — курносый, смачно сплюнул ему в ноги, — такие, как ты, что заднюю включают, как только их прижопят, самые гнилые и опасные кадры. И за свои проколы они после ещё злобнее становятся, обязательно на слабых станут отыгрываться. И чем больше у них будет проколов, тем они хитрее и ловчее становятся и ещё больше людям гадят. И поэтому жизнь показывает, что ловчил вроде тебя, вовремя укорачивать нужно и дисциплинировать, чтобы они поняли, что улица полна неожиданностей.
— Оставьте его, пожалуйста, — прервал курносого Денисов, чувствуя неприятное чувство брезгливости, от такой стремительной мимикрии нахала, вид которого был сейчас отвратительно жалок.
—Ты иди, плати, командир, нам ехать надо, а мы ещё немного с товарищем побеседуем, а то этот мухомор опять в свою машину шланг вставит, — произнёс курносый с мрачным лицом.
Денисов заплатил за бензин, заправился, повесил пистолет на колонку, и повернулся к своим пассажирам, которые всё ещё занимались «воспитательной» работой, взяв незадачливого хулигана в кольцо.
— Едем.
— Сейчас поедем, попрощаемся только, — ответил за всех курносый.
Денисов сел в машину, включил двигатель и вентилятор печки. В следующую минуту произошло нечто неожиданное и поразительное. С тоской наблюдая за своими пассажирами, он увидел, как его говорливый курносый пассажир оттолкнул хозяина «восьмёрки» в сторону. Его товарищи и он сам дружно распределились по всей длине машины, взялись восемью руками за водостоки на крыше автомобиля, напряглись, раскачали машину и, когда колёса со стороны водительской двери оторвались от земли, навалились, поднажали, толкнули и опрокинули её на бок. Машина чуть постояла, покачиваясь, её подтолкнули, и она неохотно перевалилась на крышу. Компания быстро, по-военному, отряхивая руки, уселась в машину, курносый коротко бросил Денисову:
— Дуй по Фермскому.
Денисов, отрешённо мотнув головой, выехал с заправки. Глянув в зеркало на пустынную дорогу, укоризненно сказал курносому:
— Зачем же вы так? Ни к чему это было. Много чего для вас неприятного могло выйти из этого. Вы, наверное, это лучше меня понимаете. Там, наверное, и камеры были. Нанесли вред чужому имуществу да ещё вчетвером.
— Ты за себя не парься, твоё дело пятое: ты бомбила, пришлось каких-то хулиганов подвозить, в глаза их раньше не видел. Да и не пойдёт он ни в какую милицию — бухой козёл, несло от него, как из пивной бочки. А садиться нам не срок ещё. Ищи ветра в поле, — ответил курносый. — Да мы и не хотели этого делать, но он за телефон стал хвататься и родной милицией нас стращать. Вот же паскуда! Таких пролечить совсем не грех.
Денисов закурил, сказал раздосадовано:
— За себя я и не парюсь. Вы крупных неприятностей могли себе заработать. Такие типы не перевоспитуемы. Сорт негодяев, выращенный нашим временем. Выползнями их одна моя пассажирка сегодня назвала. Подходящее имя подобрала для мерзавцев.
Курносый тоже закурил, рука его подрагивала.
—Ладно, проехали. На всякую беду страха не напасёшься. Пусть думает. По крайней мере, мы, может быть, людей спасли, он же в хлам пьяный. Пока на ремонт только попал, но при такой борзости легко может на нож напороться или на пулю. Хотя, такие твари из чужих джипов и кадиллаков шланги не будут вытаскивать, тут они по сторонам глядят.
— А ты не писатель часом? — вдруг с интересом повернулся он к Денисову.
— Читатель, — устало качнул головой Денисов, жадно затягиваясь и чувствуя приятное головокружение от крепкого табака. — Все-таки, зачем было это делать, не понимаю.
— Да, ладно — проехали, забудь. Я почему про писателя-то спросил… про выползней и я кое-что слышал от нашего писаки Жоры. Я тебе уже говорил, про него, — сказал курносый, — наш питерский, путёвый мужик. Замочил он одного хмыря, не со зла, тот сумочки дёргал у старух. Одна пенсионерка-блокадница не стала отдавать. Баба была не из робких, но ему на дозу край деньги нужны были. Так он писанул ножичком тётку по щеке, та орать. Тут Жора, по закону подлости рядом оказался, схватил хмырёныша, а он и на него ножичком махать. Неудачно Жора приложился: в больнице коньки хмырёк и отбросил. Чего он на такие подвиги пошёл при папашке воротиле банковским, денег, что ли тот не подкидывал? Писателя на нары — превышение необходимой самообороны. Здоровый, мол, дядька, мастер спорта по боксу, а бить пацана дистрофика нехорошо, сказали судьи. Ну и что, что тот с ножичком? Нехорошо молодёжь, типа, обижать. Так у Жоры про выползней этих целая история была. Мол, животные рожают, когда срок приходит потомство выводить, ну, течка там и все эти дела. Из личинок жучки, паучки вылупляются, когда солнышко пригреет, птицы прилетают и на яйца садятся, ну и так далее, типа, всё в природе своим чередом идёт, по одному уставу, одним порядком: засуха не засуха, голод не голод. А выползни, говорил он, появляются не по природным законам, хотя и у них отцы с матерями имеются, а по законам истории. И больше всего их появляется, когда в государстве беспредел творится. Тут они пачками и вылупляются. И сразу всё начинают ломать, поганить, всё под себя приписывать и подгребать. И плевать им на всех, кто страдает; они в упор не видят муки людей. Они и друг другу глотки готовы перегрызть ради своей выгоды. И самое главное: вся гниль эта знает, что они временные люди, что идут они не по кругу жизни, по которому идут живые люди, а по кругу смерти. Они людей ненавидят, потому что знают, что люди всё понимают и злобу их видят и не хотят с ними идти одним путём… на Озёрную не забудь повернуть, батя. Исчезают они, в подвалы свои прячутся, когда приходит сильный пахан, который с ними кисели не разводит, или когда народ за топоры берётся, но они не исчезают совсем. Ложатся под новых хозяев, и маскируются, другие прячутся по тёмным углам, заброшенным колодцам и шахтам, затихают до поры и ждут своего часа. Говорил Жора, что у него личная война с этой нечистью, что они только силу и правду боятся и каждый, мол, на своём месте должен, как может, сопротивляться и бороться против них. Скоро подъедем. Баптистский храм проедем, у бани свернёшь налево к переезду, переедешь, я скажу, где остановиться. Дети-то у тебя есть, батя?
— Сын.
— А лет ему сколько?
— Двадцать четвёртый идёт.
— Работает, учится?
Горькая тема семейной беды была закрытой для чужих ушей. Но тут, сам не зная отчего, Денисов нарушил это табу и не отмолчался. Не поворачиваясь к курносому, он быстро проговорил:
— Лежачий он, дружище.
— Болеет?
— Чечня…
— Вот как. Серьёзно всё?
— Серьёзно. Были операции. Но он жив — это главное.
— Вот так вот! — протянул курносый после долгой паузы. — Сколько наших пацанов там перемёрло из-за этой гнилой разборки, пока заправилы нынешние бабки на этом клепали. Толстожопые генералы — морды в телевизор не влезают, — брехали нам день и ночь, а пахан главный, беспалый алкашина, рапортовал о победах пока ребята мёрли, вшей кормили и головы им резали волчары чеченские.
Он замолчал. Задумчиво глядя в боковое окно, резюмировал:
— А ты, значит, бомбить. Не дождался помощи от родного государства…
Денисов перестроился в левый ряд и остановился, пропуская встречные машины. Из бани расположенной слева от шоссе, прямо напротив замёрзшего озера, выбежала толпа людей в плавках с полотенцами на плечах. Они с гиканьем устремились к озеру, к мосткам.
— Моржи хреновы, — беззлобно процедил сквозь зубы курносый.
Когда переехали переезд, он сказал:
— Вот тут тормозни.
Денисов остановился. Пассажиры стали шумно вылезать из машины, курносый задержался. Он приоткрыл дверь, но не вышел. Помявшись, залез во внутренний карман куртки, достал из него небольшой прямоугольник, завёрнутый в бумагу.
— Возьми. Это один умелец в зоне сотворил. Хорошая работа, из дерева сделана, парень самородок, по глупости залетел в зону, — сказал он глухо.
— Что это? — спросил Денисов.
—Николы Чудотворца образок. Бери, бери. Бери, я же тебе не нож дарю и не кастет. Сыну своему отдай, скажи, один пропащий человек, Фёдор Михайлович сын Михайлов, подарил. Так и скажи: курносый тебе, мол, пламенный привет передаёт и желает быстрее оклематься. При моём раскладе жизни, друг, мне редко приходиться добра людям желать, хотя я человек и не злобный, но в котле, в котором варюсь, свои законы. Там редко чего хорошего пожелают. Я за собой давно приметил, что если кому, чего пожелаю, хорошего или плохого, то это частенько и сбывается. Давно это просёк. Поэтому себя контролирую, что бы ни навредить кому-нибудь своим языком дурным. Слова они ведь не исчезают, они и убить могут. А вот сыну твоему желаю от сердца поправиться. Бери, бери.
Глаза Денисова повлажнели, к горлу подкатил щекотливый ком. Глядя на потускневшее, ставшее печальным лицо курносого, неожиданно сбросившего маску бывалого, битого жизнью человека, которого не проведёшь на мякине, он взял образок, в полной, горячей и благодарной уверенности в искренности его пожеланий, произнеся тихо:
— Спасибо тебе, Фёдор Михайлович, за добрые слова.
Курносый отвёл глаза в сторону.
— Ну, прощай, что ли...
Старик поторопил его:
— Давай, давай Фёдор. Пошевеливайся. Холодно, однако.
— Да сейчас, сейчас, — отмахнулся курносый.
Посмотрев на Денисова, он улыбнулся:
— А я, между прочим, три курса техникума связи закончил, чуть не стал специалистом и сейчас счётчик смогу установить. Думал в институт поступать после техникума, но загремел по-пьяни в зону, да и прописался там. Не в те ворота вошёл. Ладно, удачи тебе на дорогах. Выздоровеет твой сын, выздоровеет, недолго тебе ждать осталось. Так и будет, как я пожелал, сто пятьдесят процентов.
Он вылез из машины, аккуратно прикрыв дверь. Компания перешла тёмную, неосвещённую улицу и остановилась у калитки невзрачного деревянного домишка с тёмными окнами. Курносый просунул руку в щель и открыл калитку. Через мгновенье компания исчезла в темени двора.
Денисов перекрестился, положил образок в нагрудный карман куртки и, прошептав: «И тебе дорогой Фёдор Михайлович, мира, здравия и закрытого шлагбаума на пути в острог», развернулся.
Минут через десять он уже ехал по проспекту Энгельса к Неве в довольно плотном потоке машин, с теплотой и грустью думая о говорливом курносом пассажире, вспоминая его рассуждения и острые злободневные и осмысленные выводы.
Посыпал частый снег, дорога быстро стала скользкой. Денисов закурил, включил радио, нашёл станцию, на которой крутили джаз, попал на великолепного пианиста Чика Кориа, исполняющего свою знаменитую «Испанию». Лавируя по разбитой дороге, он проехал весь проспект, не встретив ни одного голосующего. Не было желающих воспользоваться услугами частных «извозчиков» и на Большом Сампсониевском проспекте, люди мёрзли на остановках, дожидаясь переполненных автобусов.
Увидев голосующего парня, он плавно притормозил и остановился.
— Доброй ночи. Не подбросите на улицу шоумена? К штрафной стоянке автомобилей, — просунул в салон машины стриженую голову парень.
—А тебе на улицу какого шоумена: Сергея Пенкина, Бориса Моисеева, Дмитрия Нагиева, или, может, Майкла Джексона? — рассмеялся Денисов.
Парень помолчал, раздумывая.
— Нет, мне на улицу просто шоумена.
— Просто шоумена, говоришь? Поехали.
— Сколько я вам должен буду? — спросил парень, усевшись в машину.
— Тридцатник не больно будет потерять? — спросил Денисов, думая: «Не питерский. Небольшой кавказский акцент присутствует, хотя по виду типичный славянин».
Парень протянул пятьдесят рублей.
— Что-то у вас такса маленькая. Сдачу не нужно. А далеко эта штрафстоянка?
— Доедем, — Денисов сунул деньги за солнцезащитный козырёк. — Только улица, дружище, называется не шоумена, а Шаумяна. Шаумян — армянская фамилия, был такой революционный деятель из 26 Бакинских Комиссаров. Но я совсем не удивлюсь, если со временем у нас появится улица шоуменов. И возможно не только шоуменов, появятся улицы менеджеров, мерчендайзеров, программистов, риэлторов, стилистов, и может быть дилеров, киллеров и даже торжественно, с музыкой, откроют бульвар Путан». Почему бы нет? Сиреневый и Поэтический бульвары у нас уже есть, будет и бульвар Путан. До сих пор стоят же на своих местах улицы Энтузиастов, Передовиков, Испытателей, Энергетиков, Наставников, Передовиков, есть улицы Латышских Стрелков, Красных курсантов, будет и улица шоуменов. Чем не профессия — шоумен? Нужная и хорошо оплачиваемая. Тем более их столько сейчас, шоуменов этих, больше, чем в советское время передовиков, энергетиков и наставников вместе взятых. Приспело их время, они и есть своего рода передовики капитализма, на кого должны равняться граждане. Бла-бла-бла приносит неплохие барыши.
Парень пожал плечами. Ответил серьёзным тоном, без реакции на иронический посыл Денисова:
— Шаумяна? Не знаю. Мне послышалось шоумена, когда спрашивал у гаишников. У вас здесь тысячи улиц и названия такие необычные встречаются. У нас в Нальчике названия улиц простые: Ленина, Лермонтова, Гайдара, Гагарина. Я уже неплохо знаю Питер, но кто есть ху, пока не удосужился узнать — времени свободного маловато. Вот живу на Сикейроса (парень сделал ударение в слове «Сикейроса» на букве О), а кто это и не знаю.
— Си;кейрос. Художник мексиканский, — поправил его Денисов, бросая на него любопытный взгляд. Парень был без головного убора, оттопыренные уши покраснели от мороза.
— Давно в Питере?
— Второй год. Красивый город, ничего не скажешь. Солнца бы побольше. В институт еду темно — возвращаюсь темно.
— Север. В июне всё компенсируется белыми ночами. Ну, а вообще, как живётся студенту?
— Нормально. Учусь в Горном. Втроём с земляками снимаем двушку, так дешевле.
— А у родителей есть возможность тебе помочь?
— А я, что, безрукий? Родителей не душу. Сам выкручиваюсь, не маленький. Тут земляков моих полно, на рынках, на базах оптовых, магазины имеют. Подкидывают мне разный товар под реализацию: конфеты, кофе, чай, жвачку, сигареты. Раскидываю по торговым точкам, у меня ж «четвёрка» — маленький грузовичок. Имею свой процент с продаж. Бомблю, когда клиенты попадаются иногда. Жить можно.
— Торговля — хлопотное дело. Учиться-то успеваешь?
— Нормально. А что сейчас не хлопотное? — пожал плечами парень.
Денисов слушал его с удовольствием. Никаких слов прилипал, которые были сейчас в обиходе у молодёжи вроде: «как бы», «на самом-то деле», «типа», «супер», жаргонных слов, жевания букв, беканья-меканья, не было в его речи. Правильное построение речи, стремление к краткости без ущерба для ясности.
Давно он приметил, что народы Северного Кавказа говорят по-русски частенько лучше, чем некоторые русские. Не в первый раз, размышляя над этим, он особо выделял правильную русскую речь чеченцев. Объяснение этого феномена виделось ему в советской системе образования и в том, что житьё в братской семье народов благотворно влияло на рассасывание языковых барьеров, ну, и конечно то, что в республики ехали высокообразованные специалисты из России для подъёма культуры, образования и промышленности. И заложенный в годы долгого «гуртожития» народов СССР крепкий остов русской речевой культуры остался цел, не подвергся излому в смутное время распада советской державы, когда в открытые границы хлынула в страну мутная волна новых «ценностей», расползаясь метастазами новых веяний, слов, моды, хамства, облечённого в ранг достоинства, беспринципности, форм поведения, двойных стандартов, глумления над всем твёрдым, апробированным годами и веками, тотальным обгаживанием всего старого. Возможно, спасло окраины империи от этой заразы ещё и то, что они находились далеко от инфицированных «продвинутостью» центров современной российской культуры. Но не мог не видеть он и того, что из-за слома прежней системы, оттока русского населения из суверенных республик, позиции «старшего» брата в республиках сильнейше ослабли, а опустевшую нишу быстро заполняли различного толка исламские фундаменталисты, разрушая связи и сложившийся менталитет российских мусульман. Оно, и хорошо, может быть, — возвращение к своим религиозным истокам, но почему-то проповеди исламистов приводили к розни, к войнам, к сбиванию людей в стаи с далеко идущими целями, к распре, к обогащению одних и быстрому обнищанию, необразованности, оторванности от остального мира остальных. Распад страны и начавшаяся на Кавказе война только усилили этот процесс. Но, тем не менее, в речи кавказцев, которых доводилось не раз ему подвозить, никакой привязанности к новоязу, к развратной и развязной лексике, заразившей Россию и особенно её молодёжь, и мату, он не заметил. Однажды один его пассажир, аварец, говорил ему о том, что русский язык кавказцы были вынуждены осваивать скоростным методом. Хочешь, не хочешь, а с русскими как-то объясняться нужно было, детей учить в российских городах, в армию отправлять в советскую, работать вместе приходилось. Но совсем немного знал он русских, освоивших местные языки. С обидой он говорил о том, что знавал людей, владевших парой-тройкой иностранных языков, всю жизнь проживших в республиках, но так и не удосужившихся выучить язык республики. «Многие ли русских занимавших в республиках высокие должности, директора, руководители НИИ, секретари райкомов, преподаватели ВУЗов, разные начальники, могли говорить на языке республик, в которых жили и работали? — спрашивал он и резюмировал: небрежное отношение большого русского брата к этому вопросу, в какой-то мере вызывало обиду, недоумение и раздражение. Язык всегда сближает, и располагает к общению, взаимопониманию».
Рассмеявшись, он сказал: «А рыба, известно, гниёт с головы. Помните, главные «говорящие головы» СССР, Генеральные Секретари Брежнев и Горбачёв так и не удосужились в своих выступлениях выучить правильно названия республик. Оба упорно твердили на весь Союз: «…трудящиеся Советского Азербержана», а «дорогой» Леонид Ильич как-то брякнул на выступлении в Баку: «Товарищи советского Афганистана выполнили план по хлопку...»
— Ты на местном языке говоришь? — спросил Денисов.
— Отец у меня кабардинец. Как не говорить.
— Как живётся в ваших краях?
— Да всё тоже, что и везде — торговля. Зарплаты и пенсии, какие сейчас? Всё дорожает, вертятся люди, хозяйством выживают. Сыр, сметану, творог на продажу делают, живность держат всякую, вяжут свитера, шарфы, шапки на продажу — этот промысел у нас сильно развит. Сады у нас замечательные. Знаете, какие у нас яблоки! У нас дом на окраине Нальчика. Есть сад, огород, корова, куры, три козы; за зеленью, луком, картошкой и молоком в магазин не ходим. Отец ещё работает. Он токарь. Токарей сейчас хороших днём с огнём не сыщешь, а мой отец не просто токарь — он мастер. Мама у меня домохозяйка, хотя вообще-то геолог. Приехала когда-то в Кабарду отдыхать и отца моего встретила…
— Ну, а ты, что же в токари не пошёл? Они и вправду сейчас в дефиците, юристов, как собак нерезаных, а хорошего токаря или фрезеровщика в самом деле с фонарём искать нужно.
— А я могу. Отец меня научил и не только болты с гайками делать. Мама у меня почти питерская, из-под Гатчины, в посёлке Верево родилась. Она и настояла на Питере, на геологии. Мне нравиться. Окончу институт, мир увижу, в экспедиции стану ходить, мама говорила, что специальность эта нужная, что белых пятен на карте ещё предостаточно.
— Геология наука нужная и замечательная. Выбор твой хорош и замечательно, что он сознательный. Ну, а как свободное время проводишь, девушка у тебя здесь есть, или дома осталась?
Парень тяжело вздохнул.
— Времени свободного нет совсем, учёба, кручусь. Кое-где побывал. В Эрмитаже был, в Зоологическом музее, на Шевчука и «Аквариум» ходил, на разные иностранные группы, в Театре Комедии был. В клубы пару раз попал. Больше не пойду: дым коромыслом, все упились, глаза навыкате, пляски до посинения. Я еле вытерпел, да и не дешёвое это удовольствие. Девушка моя замуж вышла, когда я учиться уехал. Я часто влюблялся (он рассмеялся), с четвёртого класса начал влюбляться, даже в учительницу французского языка был влюблён. Была одна девушка здесь, но не по карману оказалась... или лучше сказать, мой карман ей не подошёл, другая... мы с ней недолго встречались, характерами не сошлись. Это в советских фильмах было о счастливых студенческих браках, сейчас всё по-другому. Всё проще и доступней, но найти что-то стоящее теперь труднее. Я не ловелас и не отшельник, но решил, что искать любовь занятие пустое, это потеря времени, так и себя потеряешь. У нас полно таких ребят, которые без устали ищут и ищут, и мне кажется, они совсем перестали понимать, что ищут. Хотя и говорят про какую-то любовь. Не обидитесь?
— Да за что же мне обижаться на тебя? — рассмеялся Денисов.
— Я вам честно скажу, на ленинградке я точно никогда не женюсь.
— Так и нет уже ленинградок, петербурженки нынче, — опять рассмеялся Денисов.
— Петербурженки ещё не выросли для замужества, — рассмеялся и парень, — они только во второй класс пошли, наверное. У нас дома картина висела: «Неизвестная», я петербурженок себе только такими себе представлял.
— Времена не выбирают. Очень уж ты категоричен, не зарекайся. И чем же тебе наши девушки не угодили? Вот твой отец женился же на девушке из наших холодных, но прекрасных мест. И как я понимаю, счастливо прожил с ней, по всему, не один десяток лет.
— Сравниваете! Тогда всё по-другому было, если семьи заводили, то понимали, что это не кошку завести, хотя и за кошкой присмотр нужен. А сейчас девушек больше бумажник мужчины интересует. Вы знаете, мать у меня русская, но ей наши кавказские обычаи нравятся. Она говорит, что так и у русских в старину было: дом, семья, дети, уважение к старшим. И я обычаи наши кавказские впитал с детства. Только русские в городах, по-моему, забыли свои обычаи, а на Кавказе они ещё держатся. У нас младшие встают, когда со старшими здороваются, здесь я уже целый год здороваюсь с людьми в доме, в котором живу, а они на меня, как на инопланетянина смотрят, молчат, старики только отвечают. Женщина, по-моему, должна быть скромной, любить своих детей, не курить, не пить, не изменять мужу. Когда я ещё в школе учился, если в городе узнавали о гулящей женщине, её все осуждали, но это тогда редко случалось. А здесь на улицах стоят гулящие, зазывают и, кстати, некоторые студентки наши тоже этим промышляют. Нет уж, «объедками» я питаться никогда не буду — я брезгливый. У меня будет много детей и у них будет хорошая мать. Это программа минимум.
«Не всё, мой дорогой мальчик, в той советской действительности было так расчудесно, как ты наивно считаешь. Но с тем, что всё опрощается, оскотинивается, и быстрыми темпами выращивается по выражению Салтыкова-Щедрина — «желудочно-половой космополит», не могу с тобой не согласиться. Но и петербурженки не из одних «прекрасных незнакомок» состояли, были ещё и Софьи Перовские с Верой Засулич, гризетки, содержанки, ночная жизнь с многочисленными борделями, Фонарный переулок с его красными фонарями и копеечными ценами на сомнительные удовольствия, развратная аристократия, Серебряный век с кокаином и свободными отношениями, — думал Денисов, с удовольствием посмотрев на парня, лицо которого раскраснелось и оживилось.
Улыбаясь, он сказал:
— Но, дружок, позволь всё же тебе возразить. Не могут же, по определению, все девушки быть сплошь легкомысленными и с дурными наклонностями. По-твоему, питерские девушки всех перещеголяли в этом аспекте? Признайся, не разбила ли твоё сердце питерская девушка, о которой ты мне рассказывал? Не от того ли у тебя такая суровость в суждениях?
— Света? Она не питерская — свердловчанка, — парень рассмеялся, — мы с ней ссорились каждый день. Нет, я, конечно, круто завернул по поводу всех девушек. Про всех нехорошо так думать, согласен. Но такая продвинутость, пустая какая-то у большинства девчонок точно есть. Что теперь с фонарём подругу искать? Время только терять. Многие ребята и девушки хотят закрепиться в Питере любыми способами, готовы пойти на всё ради этого. А я думаю мне, зачем это? У меня есть дом, горы за окном и река, было прекрасное детство, которое прошло рядом с этими горами. Отец мой всегда говорит, что прожить и умереть нужно там, где ты родился, а мама любит говорить: «Дома и солома едома».
— Согласен с твоим отцом и матерью. Хорошо, что у тебя уже есть позиция, пусть и с налётом юношеского максимализма, но уже чётко обозначившая векторы движения. Сейчас такое время, в котором люди страдают не оттого, что нет решений, а потому что их слишком много и трудно выбрать нужное. А люди очень боятся, что-то потерять, выбирая решение. Но верно и то, что сад лучше всего посадить в молодости, если позже — можно плодов не дождаться. А о девушках… в песне, помнишь, поётся: …любовь нечаянно нагрянет? Она приходит в сердце, не спрашивая разрешения, так что не зарекайся.
Парень упрямо мотнул головой.
— Ну, уж нет! Любительниц клубов, джин тоника и кое-чего покруче, я отметаю прямо сейчас. Я уже насмотрелся, как мои влюбчивые товарищи пытались перевоспитать некоторых таких любительниц развлекаться. Ничего у ребят не вышло. И мне с такими подругами не по пути. Их в семье не к чему хорошему не приучили, девушки эти головы свои с улыбкой под топор кладут, подписываются на любую развлекуху с людьми, с которыми знакомы минут пятнадцать, о последствиях не думают. Считают себя крутыми и продвинутыми и делают вид, что никаких проблем нет и, что с ними ничего такого не случится, что с другими случается. И таким доверить своего ребёнка? Они же вперёд не глядят, а в себя только смотрят. А там бывает, что и ничего нет, одна пустота.
— Согласен, — сказал Денисов, думая о том, что простые люди часто высказывают мысли, не подозревая, что о сказанном ими написано множество трудов, где обобщается опыт многих людей, эпох и поколений, и о том, что замечательный паренёк своими словами неожиданно передал то, что давно написал русский философ Иван Ильин о легкомыслии и интровертах.
Сколько раз и к нему самому приходили озарения, когда он, читая какой-нибудь мудрый труд, с радостью обнаруживал, что это и его мысли, и они приходили ещё до прочтения данного труда. И не тщеславие в эти моменты в нём взбрыкивалось, а радость, — радость от того, что нашёл родственное сердце, часто у человека совсем другой веры, культуры, других устоев жизни, жившего в другие времена, на других континентах. И это ещё раз подтверждало положение о родственности людей, о том, что исследователи человеческих душ, так или иначе всегда говорили и говорят о бедности и богатстве, о совести и бесчестье, о небе и земле, Боге и его антиподе, о любви и ненависти, о детях и стариках, о властителях и их подданных, о покое и о хаосе, о смерти и о цветущем луге».
— Мы уже подъехали, — Денисов притёрся к поребрику.
Всматриваясь в окно, парень радостно сказал:
— Стоит моя «четвёрочка». Хотя бы отдали её сегодня, а то скажут поздно уже. Попытаемся уговорить. Простимулировать, наверное, придётся. Что мне нравиться в Питере, так это ваши гаишники — сговорчивые, а таксы на порядок ниже наших. Наши гайцы скальпы с водителей снимают. Спасибо вам большое и удачи на дорогах.
— И тебе удачи. Можем мне тебя подождать? Могут не отдать машину, мало ли. Отвезу тебя домой, ты два конца оплатил.
Парень улыбнулся.
— Работайте. Время – деньги.
Он быстрым шагом шёл к воротам стоянки. Провожая взглядом его удаляющуюся фигуру, Денисов говорил про себя: «Дай Бог тебе, парнишка, всего хорошего, дороги тебе прямой, чтобы не заблудился, не пропал ты в этом новом безумном мире, не очерствел сердцем. Кто знает, что день грядущий нам готовит? Капитан «Титаника» говорят, сказал перед отплытием, что такой корабль не сможет потопить даже сам Господь Бог. Что вышло? Не посыплется ли и дальше моя страна, не отпадут ли от России твоя родная Кабарда с её снежными вершинами и источниками целебной воды, жаркая солнечная Адыгея и многонациональный Дагестан? Не скукожится ли, как шагреневая кожа, ещё больше шестая часть земли, которая совсем ещё недавно была на семь миллионов квадратных километров больше?»
На съезде с моста Шаумяна он притормозил и остановился: сразу за мостом голосовал представительный мужчина с пухлой барсеткой в руке. Открыв дверь, он ощупал его лицо колючим взглядом.
— К Володарскому мосту доедем?
— И через мост даже можем переехать. Садитесь, — сказал Денисов.
Мужчина сел. Поёрзал недовольно в кресле.
—Там одна биллиардная есть. Я покажу, как к ней проехать.
С пассажиром в машину вошёл запах крепкого ванильного парфюма, который, не мог победить крепкие спиртовые пары. Денисов чуть прибавил громкость радиоприёмника: Би Би Кинг блюзовал. Квадрат за квадратом, накручивая накалённую атмосферу горячей блюзовой темы.
Пассажир молчал. Вид у него был респектабельный. С такими клиентами обычно неприятных неувязок не возникало, хотя несколько раз Денисову пришлось столкнуться с хорошо одетыми «кидалами» не юношеского возраста при сотовых телефонах и раздутых барсетках.
Однажды пришлось подвозить одного такого респектабельного господина, который прочёл ему назидательную лекцию о том, что верить сейчас никому нельзя. Он попросил остановить у обменного пункта («разменяю стодолларовую купюру»), и благополучно растворился в толпе, действием подтвердив свою теорию вселенского безверия.
Денисов уже было решил, что его пассажир из молчунов, но тот спросил недовольным тоном:
— Что у вас с креслом-то?
Кресло было не просевшим, чистым, с новыми чехлами. Но это был самый частый вопрос, который задавали именно такого вида «респектабельные» господа и Денисова он всегда заставлял внутренне недоумевать. «Каким критериям должно соответствовать кресло простого «жигулёнка», чтобы удовлетворить запросы таких господ? — всегда думалось ему. — Не в другой же город едем. Что не так с креслом, почему так мучительно проехать в нём десять-пятнадцать километров? В конце-концов стойте и ждите «бомбилу» на иномарке, если вам так плохо в отечественном автомобиле».
Ответ со временем нашёлся. Нашёлся и эпитет для таких пассажиров — «господинчики». «Господинчикам» ничего не нравилось. Они были надменны, барственны и вальяжны.
— Старость, — внутренне усмехнувшись, пожал плечами Денисов, останавливаясь на перекрёстке.
Пассажир покачал головой, по-хозяйски опустил спинку кресла, откинул голову на подголовник, вынул из кармана пачку «Парламента», лениво процедив: «Закурю…», и щёлкнул зажигалкой. «Закурю» прозвучало совсем не просьбой, а так, будто он спросил самого себя и получил положительный ответ.
В категорию «господинчиков» Денисов включал хорошо одетых господ, старше тридцати лет, которые все вели себя как-то одинаково: молчали, делая вид, что водителя в машине просто нет, ну, а если и снисходили до разговора, то с лениво-барственным видом. Всё им было не так, всё раздражало: просевшее кресло и музыка (они просили выключить или поискать другую станцию), скорость езды (а нельзя ли всё же побыстрее?) и многое другое, на что большинство пассажиров обычно не обращает внимания. Но больше всего такие господа обожали указывать маршрут, по которому следовало ехать водителю. Почему-то это было для них неким важным делом, но при этом редко случалось, чтобы эти маршруты устраивали Денисова. Их легко можно было подвергнуть критике, они вызывали удивление своей стереотипностью и не рациональностью. Советам таких знатоков, Денисов, знавший в родном городе каждый переулок, давно перестал следовать, предпочитая ездить по маршрутам им уже апробированным, стремясь всегда потратить меньше времени на дорогу, по возможности сэкономить бензин и объехать проблемные места чреватые заторами.
Однажды поздней ночью его остановил смазливый молодой человек с барсеткой и попросился до Чёрной речки. Сел он в машину у Летнего Сада, до Чёрной речки отсюда было рукой подать, но в пассажире сразу проявился «господинчик», раздражённо потребовавший: «Только не по Каменоостровскому — светофоры, гаишники, проститутки, — видеть всего этого не могу». После чего пространно объяснил, как нужно ехать.
Денисов удивился. Можно было с ветерком проехать по главной дороге, Каменоостровскому проспекту, прокатиться через два моста и вот она Чёрная Речка. Редкие представительницы древнейший профессии, вызывающие у «господинчика» раздражение, на Каменоостровском проспекте «паслись» тогда только в одном месте, по левую сторону за речкой Карповкой, гаишники были редкостью в это время суток, а большинство светофоров на проспекте мигали ночью жёлтым, что создавало приоритет езды.
Пришлось ехать окольной дорогой с выездом на Выборгскую набережную, где страждущие гаишники отняли полтинник за потухшую левую фару. А клиент всё равно остался недоволен: фыркал, как конь, а, выходя, деньги швырнул на сиденье. С тех пор Денисов с улыбкой, вежливо, но твёрдо, отстаивал право на свой собственный маршрут.
Он искоса глянул на пассажира, думая: «Не удивлюсь, если услышу рекомендацию о «правильном» маршруте».
Догадка подтвердилась. Выкурив сигарету, пассажир сказал:
— Октябрьская набережная, катим прямо, дальше подскажу.
— Я думаю, лучше проехать по Дальневосточному проспекту, безо всяких завитушек, маршрут будет гораздо короче, — сказал Денисов, внутренне усмехаясь.
Брови господинчика приподнялись, лицо на миг вытянулось. Возражением, по-всему, он остался недоволен. Бросив в рот пластинку жвачки, он процедил сквозь зубы:
— Как знаете. Новости сегодня слушали?
— Что ураган «Лотар» уже достиг нашей европейской части?
— К нам не дойдёт. Наводнение накрывает зажравшуюся Европу. Пусть помокнут немного, им не помешает. Это не новость. Наша новость пошикарней. Снежок выпал и скоро мы окропим его вражьей кровушкой. Решились-таки окоротить борзых абреков. Мышеловка захлопнулась — Грозный окружён! Наглецы! Помните, в конце ноября так называемый президент Ичкерии Масхадов к нашим солдатам обратился, чтоб пацаны на его сторону переходили. Большей наглости я не слышал за всю жизнь. Под его личные гарантии безопасности! Личные гарантии зверя, после того, как столько наших ребят поубивали, после всех этих терактов безумных. Ему сейчас самое время о своей заднице подумать. Скоро, скоро раздавим это осиное гнездо. Как же я рад буду! Это будет лучший день в моей жизни в этом году. С этими «друзьями» только силой можно говорить. Когда генерал Ермолов за одного русского убитого солдата пообещал десять чеченцев «мочить», только тогда они и успокоились. Да и Сталин знал, что они нам нагадить могут и выслал их с глаз долой за Урал. Была, говорят, у него мысль баржи с ними потопить в Каспии, но передумал в последний момент. Скандала, видимо, международного боялся, — с союзниками не хотел ссориться, а зря. Союзники наши со своими врагами не церемонились, на Сталина не оглядывались. После Перл Харбора всех косорылых в Штатах без нежностей в концлагеря отправили, а в конце войны на всякий случай Токио сожгли, хотя надобности в этом совсем не было. Только эффект до сих пор действует, никуда больше не рыпаются джапаны. Ну, а мы Вашингтону сапоги чистим, кланяемся в ноги отцам демократии, которые суют свой длинный нос в любую точку планеты, права человека их волнуют, демократией озабочены. Надо же, за Чечню нам выговаривают, мол, русские варвары убивают пушистых и безоружных чеченцев! Долго мы сопли жевали! Одумались, наконец. А это наше дело — порядок в своей стране наводить. Давно пора было.
«Абреки», «вражья кровушка», «косорылые», «мочить», «сопли жевали», — невольно отметил Денисов словарь пассажира. Подумав: «Политикан. Слава Богу, недалеко ехать. Всё-то знает «господинчик», как и что делать. Его бы прямо сейчас в правительство или чего уж там, в президенты сразу. Сейчас, наверное, всё по полочкам разложит, как жить нужно, что делать, и кто виноват», он спросил:
— У вас кто-то на Кавказе служит?
— Слава Богу, нет, — пассажир опять закурил. — Наконец-то чичи получат то, что давно заслужили. Мне под этими гадами в 94-м в родном Питере довелось пожить. Достали они меня тогда, сына чуть не выкрали, деньги выбивали, бизнес мой хапнуть хотели. Нажил я тогда седых волос, с «лимонкой» в кармане ходил. Сейчас, правда, их отжали люди в погонах. На «окормление» к нам царских опричников определили — «крышевание» — дело доходное. С этими тоже, конечно, не мёд контактировать, ну, очень жадные до бабла, сволочи, душат крепко. Но в начале девяностых вообще сущий ад был. Менты от бандитов подкармливались, от нас отбрыкивались, сами, мол, разбирайтесь. Вот все и разбирались, кто, как мог, да не все, увы, дожили до предстоящего миллениума.
— Могу от сердца вам посочувствовать по поводу того, что довелось вам испытать. Но, простите, в роли ваших, мягко говоря, «попечителей» в те жуткие времена вполне могли оказаться не чеченцы, но и «тамбовские», «великолукские», «дагестанские», «казанские», азербайджанцы, грузины или наши высокоинтеллектуальные питерские бандюги. Мне кажется, не корректно связывать бандитские действия с национальностью или с местом жительства. Известное дело: безвластие и раздрай в государстве провоцирует выход на сцену всякого рода отребья. Не вы один тогда оказались под «присмотром» разных группировок, при полном попустительстве властей, несладко было многим. И, извините, разве славянину слаще станет, если его бить, унижать и грабить будут свои? А свои ведь тоже не стеснялись. Бандит — человек без национальности. Такие явления всегда происходят в странах, в которых возникает хаос и раздрай. Как черти из табакерки в массовом порядке появляются Лёньки Пантелеевы, Мишки Япончики, Соньки-облигации, в разных странах свои. В 92-м говорили, что власть валяется на асфальте, нужно было только наклониться и её подобрать. Для ушлых и беспринципных людей явилась реальная возможность поучаствовать в дележе пирога. Ну, и делили любыми способами, под хруст людских костей. Извините ещё раз, но если я правильно понимаю, то вы в те времена не учителем в школе работали и не шахтёром, а тоже пытались каким-то образом ухватить кусочек от этого пирога, а значит, приняли правила той игры, которая тогда существовала. Иначе, зачем бы вы были нужны любым рэкетирам? Тут уж ничего не попишешь, когда пронесётся стадо разъяренных быков, говорят французы, трудно найти того быка, который первым раздавил зазевавшегося. У меня есть один знакомый. Он прошёл все стадии так называемого первоначального накопления капитала, выжил, встал на ноги, построил своё дело не миллионное, но худо-бедно позволяющее быть сытым и одетым, но в августе 98-го случился дефолт. На него и на миллионы граждан «наехали» не чеченцы и не «казанцы», а наше родное государство в лице жадных финансовых аферистов. Мой знакомый в одно мгновенье остался ни с чем, а на его плечах были трое детей, жена и старые родители. Горькая пикантность ситуации заключалась в том, что этот человек был инвалид — у него не было обеих ног. Он не взял автомат и не стал прорываться в Кремль, чтобы перестрелять обидчиков. Сел на свою «Волгу» с ручным управлением и выехал на необозримые набережные нашего города «бомбить» — жизнь продолжалась, хлеб насущный не отменялся, — спокойно сказал Денисов.
Пассажир посмотрел на него, сузив глаза, долгим изучающим взглядом., вид у него был раздосадованный и обиженный.
— Рассуждения ваши, однако, довольно странны, — нервно хрустнул он пальцами. — Вы симпатизируете выродкам, которые отрезают головы нашим солдатам? Не слышали никогда о том, что нация эта всегда разбоем жила? Кто дома наши взрывал? А Буйнакск, а Будёновский роддом, а Волгодонск, а теракты в Москве на Каширке и Гурьянова, а попытка взорвать дом в Рязани? Захваты самолётов, да и вообще все их зверства? Давно пора уже было навести порядок. Странно, странно вы рассуждаете. Посмотрел бы я на вас, если бы из-за этих выродков пострадали вы или ваши близкие. Думаю, что совсем по-другому бы вы рассуждали.
— С чего вы решили, что я симпатизирую бандитам? Я как раз-таки за суровое наказание для преступников, но я не могу и не хочу делить народы на «бандитские» и нормальные, с такой позиции легко можно прийти к гитлеровской теории расово неполноценных наций. В Чечне разве одни чеченцы держат оружие в руках? Известно, что там и арабы есть, и прибалтийцы, и братья-славяне из Украины и даже русские. Могу вам точно сказать, кто не пострадал от развала нашей страны и войны — это всё те же жирные коты во власти и вокруг неё. Те, кто устраивает дефолты, распродают заводы и рудники, торгуют совестью. Предательство, измена, подлость, гнусное торгашество — ключевые слова для характеристики войны в Чечне, но это характерно и для войн вообще. А люди обычные, в разной мере, но все как-то пострадали от войны, пострадала вся страна от рук гнусных политиканов, мздоимцев, грабителей и воров, имевших свою личную корысть в развале страны, в хаосе, в войне, привыкших извлекать из людского горя материальные и политические выгоды. Они так спешили закрепить свои гешефты, что о последствиях безвластия им думать было некогда. И, между прочим, в бронетранспортёры и танки наших ребят в Чечне выпускались советские гранаты из советских гранатомётов. Тонны оружия оставили в республиках, а оно имеет странную особенность стрелять, когда оказывается в руках людей. А разве не пострадали сами мирные жители Чечни? Посмотрите на руины их весей, на плодородные поля «засеянные» минами. Все эти Масхадовы, Басаевы, Радуевы разве о счастье своей нации пеклись, ввергая свой народ в кровавую неопределённость? А что стало с нашими несчастными соотечественники в бывших республиках? Какая горькая им досталась доля, униженным и оскорблённым, оплёванным и битым, разбредшихся по миру. Как щедро с высоких трибун глашатаи свободы возглашали: берите суверенитета, сколько сможете. Суверенитет соседи поняли своеобразно: они погнали из республик несчастных иноплеменников. А мачеха-Россия любовью к своим детям не воспылала и весь этот огромный пласт людей культурных эрудированных в своём большинстве и, кстати, живших в тех республиках вольготнее и денежней, чем общая масса людей в России оказался брошенным. Этих людей бросили, забыли об их существовании. Это никого не волновало, только трескотня из пустых слов звучала. А за дырявым «забором» мы получили беспокойных соседей, которые всегда сидели на дотационной игле из Москвы. Вливания прекратились — у соседей начался бардак, а бандиты товарищи мобильные, они легко перемещаются туда, где можно поживиться и закрепиться, где мутная водичка облегчает жизнь. Куда хлынули? В большие российские города — тут ещё было чем поживиться. А республики? Им нужно было как-то заполнить идеологический вакуум, возникший после развала СССР. Свято место пусто не бывает, пустота должна была заполниться. Чем? Соседям наши не стали долго искать, панацея была под рукой — ислам, точнее сказать, исламизм. Хозяева обратили свой взор к небесам — это легче, чем накормить, одеть, дать работу народу. А когда накормить не могут, ищут виновного, а он легко обнаруживается — это проклятые гяуры, неверные, угнетатели, инородцы, иноверцы. А поскольку наши новые власти были озабоченны тем, что укрепляли свою власть и личное благосостояние, забыв про свой народ — мы получили то, что получили, к сожалению. Да и взрывы домов на Гурьянова и Каширке, знаете, темно как-то выглядят. Никто на себя до сих пор не взял ответственность. Где исполнители, кто заказчики? А мешки с «сахаром» в подвале дома в Рязани? Чьи это игры? Для чего? В «чёрном» октябре 1993-го в центре Москвы из танков палили по Белому Дому — это демократическое волеизъявление народа или бандитизм? По мне, так бандитизм и преступление против человечности. Я думаю, что война в Чечне, тогда и началась, в октябре девяносто третьего, когда, чтобы разогнать легитимный Парламент, танки били по Белому Дому. Кто наказан? Бандитам всех мастей открыто сообщили: братва, эра беспредела и силы открыта, Божьи заповеди отменяются, — дерзайте. Кстати, наш президент отплатил чёрной неблагодарностью тем силовым структурам, что поддержали его в «чёрный» октябрь. Совсем скоро он бросил их восстанавливать «конституционный порядок» в Чечне, туда же бросит и знаменитую «Альфу», которая отказалась от штурма Белого дома, где они понесут жестокие потери. Та же доля ждала и многих других силовиков.
— Философия, слова, — пассажир побагровел, — всё дело в силе! Почему засранцев нельзя проучить один раз и крепко, указать им их место? Ведь можно же! Вы на Питер поглядите. Что не ларёк, то азербайджанец. Рынки? Всё под ними! Кругом дагестанцы, таджики, узбеки, молдаване, грузины, армяне. Квартиры скупают запросто, а у нас бомжей прибавляется. Мы, кажется, не едем к ним. Попробуй поехать. В лучшем случае без денег можешь остаться. А здесь у нас лафа. Плати дяде в погонах и делай «лавэ». Гнать их нужно всех метлою из России. Силу показать. «Мочить», «мочить» и «мочить».
«В том-то и дело, что все, кого ты предлагаешь гнать, по сути, твои конкуренты в рынке, а нашим «дядям в погонах», настоящим «интернационалистам», совсем не с руки действовать по закону: для них ухватистые гости с Востока, умеющие всегда «конкретно» наладить отношения, весомая прибавка к жалованию. Так с кого начинать нужно порядок наводить? Ты-то сам проговорился, что недоволен государственным рэкетом, но молчишь, однако. Когда свои грабят, не так обидно?» — подумал Денисов, закуривая.
— У нас издревле был другой лозунг: «Не в силе Бог, а в правде», — сказал он. Житьё без правды — житьё без Бога. А гнать... теперь уже нелегко будет это сделать, слишком сильно шлюзы открыли. Нужно законы в порядок привести, контролировать их выполнение. У нас теперь не со всеми соседями солнечные отношения, нужны реальная охрана границ, известные всему миру принципы контроля, визовые режимы. Без поблажек, депортация нарушителей закона и всё прочее…
— Бросьте! — нервно перебил его пассажир. — Нам до «америкосов», как до Луны — это сильная страна, там круто разбираются с нарушителями закона. Когда это у нас будет? И будет ли когда-нибудь у нас порядок? Такое только в России может быть, чтобы помощником нашего секретаря Совета Безопасности был человек с израильским гражданством! Нашей с вами, между прочим, безопасности! Бориска Березовский — аферист века, шастал по Кремлю, как у себя дома. «Мочить», «мочить» и ещё раз «мочить» нужно предателей, врагов и соседей-нахлебников! А дома всыпать гостям хоть раз для острастки, чтобы приутихли. И вернуть смертную казнь, лучше прилюдную. На площади, при скоплении населения. В демократической Америке, между прочим, смертная казнь существует.
— Пётр Первый выставлял в городах отрубленные головы преступников и казнокрадов на шестах. Помогло? Казнокрады от этого перестали воровать? То, что натворили в Алжире французы в европейской обуви, которых местное население из-за это называло «черноногими», потому что большинство ходило босиком, не бумерангом ли им вернулось? Сейчас мы видим, как аукнулся французам этот геноцид. Ненависть говорят, и на генном уровне передаётся и закрепляется, если конечно её подогревать. Ненависть рождает ненависть. Кавказ — сложный случай, там родовые кланы, кровная месть. Ну, скажите мне, какая мать забудет о гибели своего сына? Какой муж об убитой любимой жене и матери? Политики приходят и уходят, а народы остаются и им приходиться жить рядом с другими народами. Европа перестаёт рожать, мы следуем за ними. В исламском мире демографический взрыв, молодёжи у них больше, чем в остальном мире, молодёжи необразованной, безработной, с удивлением взирающей на незнакомую им культуру, на другие традиции, на благополучное буржуазное общество, которое уже давно живёт двойными стандартами, порождая нерешением насущных жизненных проблем всё новые и новые проблемы, откладываемых на потом. Это «потом» всегда взрывается в будущем хлеще ядерной бомбы. Нам нужно сейчас подумать об этой проблеме, нас, вероятно, тоже ждёт приток мигрантов из бывших республик, там обнищание идёт ещё стремительней, чем у нас, это уже сейчас становится заметным. Поэтому, пока не стало поздно: границы, визы, таможня, научиться, наконец, договариваться со всеми с пользой для себя, а не с убытком. «Всыпать», уважаемый, это не метод, просто подшевелиться с правильными законами нужно сейчас и твёрдо их выполнять. Всыпать? Разбомбить? Разве соседи после этого с карты мира исчезнут? Вообще мы с вами говорим об одном. Нам обоим не нравится создавшееся в стране положение, только вы за грубое силовое решение проблемы, которое не имеет перспективы, я — за договариваемость, за приоритет закона.
Лицо пассажира стало кислым, он упрямо мотнул головой:
— Ну, нет. С волками не договориться. Но я всё понял. Понял вас. Но всё это, на самом деле, голая философия, пустые слова. Я как думал, так и буду думать, что только силой можно их всех привести в чувство и заставить уважать нас. Сами они поодиночке никогда не нападают — только кодлой, а как кровь увидят, свою кровь: вай, мама! — и когти рвать. А такие, как вы, с вашей философией, и помогают нас оккупировать. Толерантностью, кажется, это теперь называется? Сдаётся мне, что вы один из преданных слушателей радиостанции «Эхо Москвы», из тех, кто горло драл за гордый, но маленький чеченский народ. А по мне, если вы русский, то вы отступник. Это сдача позиций. Мочить нужно, мочить. У биллиардной остановите.
Денисов остановился, с интересом посмотрел на пассажира.
— Интересно, какие ж я позиции сдаю? Я как раз за закон и его неотвратимость. Но я не за бессмысленные акты мести, я против принципа око за око, а «Эхо Москвы» совсем не моя радиостанция. Я вообще давно не верю ни радио, ни телевидению, которое принадлежит всяким Березовским и Гусинским бывшим лауреатам премии Ленинского комсомола и редакторам коммунистических журналов, а ныне олигархам. Но в вашей твёрдой позиции проглядывает довольно эгоистический изъян. Помниться в начале нашего разговора на мой вопрос: нет ли у вас сейчас служащих на Кавказе, вы ответили: «Слава богу, нет». Выглядело, как откровенное: «Свят, свят, свят!» У меня это отложилось в голове. И в то же время вы говорите, что очень рады начавшемуся очередному кровопролитию, кричите: мочить, мочить, мочить. Мочить там друг друга будут не из рогаток. И не только бандиты будут гибнуть, но и наши солдатики сложат там свои головы, дай Бог, чтобы поменьше, а хорошо бы совсем без жертв, чего не бывает на войне. Вы ждёте нашей победы, чтобы получить удовлетворение и отмщение за личные обиды, полученные от чеченских бандитов в годы развала? Цена довольно высокая для удовлетворения желаний одного человека.
— На то и солдаты, чтобы воевать, — проскрежетал господин, дёрнувшись. — Сколько с меня?
— Тридцатник.
— Крутой, да? Хватит и двадцатника, — лицо господинчика пошло красными пятнами.
— Всё-то вы знаете, кому и чего хватит, — устало вздохнул Денисов, подумав: «С товарищами в погонах ты о цене откатов не споришь».
Пассажир порылся в бумажнике, бросил деньги на сиденье, лицо его было напряжённым, он играл желваками. Уходил он, не оглядываясь, шёл быстро, губы его что-то шептали, лицо было злым.
«Ругается, — решил Денисов, провожая его взглядом, и тут же вспомнил, что совсем недавно прочитал, как Курт Воннегут ответил одному человеку, который ему сказал, что ненавидит китайцев. Ответ Воннегута был знатным: «Нехорошо это ненавидеть целый миллиард людей».
Денисов выпил кофе из термоса, и, развернувшись, выехал на проспект. Он вспоминал давний рассказ отца об одном августовском дне сорок первого года, потрясший его. Отец рассказывал о хаотичном отступлении под жёстким напором немецких армий. К толпам наших обессиленных, голодных, раненных солдат, по дороге присоединялись новые и новые группы. Наконец остановились в большом селе, во дворе местной школы, в которой медики оказывали помощь раненым. Стояла невыносимая жара. Люди лежали на земле, стонали, теряли сознание, открытые раны солдат были усеяны мухами, они терпеливо ожидали помощи. Санитары в окровавленных халатах выносили на носилках отрезанные руки и ноги, скидывали в придорожную траву, умерших относили в другое место. Часа через три чёрной тучей накрыла небо армада немецких самолётов. Они сделали два захода. От импровизированного госпиталя остались дымящиеся руины. Большая часть людей на площадке были убиты или смертельно ранены, выжившие долго не поднимались, лежали, накрыв голову руками. Из уцелевшего туалета достали солдатика, который от страха, пролез в «очко» и стоял там по шею в нечистотах.
Денисова передёрнуло
— И это можно забыть? — прошептал он.
Около часа он ездил вхолостую. Были клиенты во Всеволожск, но он отказался ехать, в Гатчину предлагали смешные деньги, отказал он и молодому человеку с коробкой в руках, который хотел доехать до Купчино. По виду это был яркий юный представитель семейства внуков лейтенанта Шмидта. Обещал оплатить проезд по приезде домой, мол, быстренько забежит домой возьмёт деньги у бабушки и расплатиться. Он педалировал на том, что ящик с новогодними подарками он оставит в залог в салоне машины. «Что бы вы чего не подумали. Заберу после оплаты», — смущённо подчёркивал он.
У Денисова уже был подобный случай. Как-то он подвозил до гостиницы «Октябрьской» парня с коробкой, из которой был виден экран небольшого телевизора. У гостиницы парень вышел. Оставил ящик в машине, сказав, что сейчас забежит к маме, которая работает в гостинице администратором, а после они проедут на 5-ю Советскую.
Денисов недолго ждал, как оказалось, молодого ловкача. Заподозрив, что дело нечистое, он минут через десять заглянул в оставленный пассажиром ящик. В коробке был доисторический телевизор «Юность», раскуроченный, пригодный лишь к выбросу на помойку.
Как-то у Денисова произошла встреча с аферистом, придумавшим невиданную по своей наглости комбинацию. Он вёз мужчину с привлекательной ухоженной дамой в норковой шубе. Пальцы дамы были унизаны перстнями и кольцами с камнями, на руке мужчины золотые часы и крупный перстень с чёрным камнем. Мужчина с ярко выраженным грузинским акцентом пространно объяснил ему, что они сейчас едут к дому, в котором живёт большой таможенный босс, от которого зависит судьба задержанной фуры с быстропортящимся товаром. Он должен отнести негодяю взятку, а после они с женой проедут к магазину, владельцем которого он является.
В нужном доме респектабельный клиент пробыл минут десять, а вернувшись к машине, раздражённо бросив женщине: «Гони ещё две тысячи, Анжелика. Тварь эта сказал, что такса изменилась, нужно ещё две тысячи добавить». Возмущение женщины было сыграно великолепнейше: «Ты, в своём уме, Вахтанг?! Спятил совсем, да?! Пятьдесят тысяч ему отвалили! Я тебе отдала все наши деньги, у меня осталось сущие копейки. Скажи этому чёрту в погонах, что завезём позже. Что за дикое крохоборство упираться из-за каких-то несчастных двух тысяч?!» — «Да говорил я, говорил этому козлу, слышать ничего не хочет, жлобяра! Давай сейчас, говорит», — гневно жестикулируя, отвечал мужчина. И помрачнев, на мгновенье, наморщив лоб в мучительных думах, он неожиданно, просветлел лицом и радостно обратился к Денисову: «Выручай, друг, займи две тысячи, на десять минут. После заедем в мой магазин, и я не две, — две с половиной тысячи тебе дам. Войди в положение, с каждым может случиться такое, менты, ты сам знаешь, обнаглели, просто беспредел какой-то. Товар портящийся стоит, вот он момент и поймал, подождать не хочет, а дорога каждая минута!»
На лице пассажира было просительное выражение, глаза сияли младенческой чистотой. Мизансцена, видимо, была прекрасно отрепетирована. Роль, отведённую ему аферистами, Денисов отрежессировал, добавив в неё новых неожиданных, трагических для нечистой пары красок, произнеся простодушно: «Друзья, у меня всего сто рублей. Но какая проблема? Давайте подъедем к вашему магазину, вы возьмёте деньги и заткнёте ими рот этому хаму! А мне ничего не надо... кроме оплаты проезда. Я всё понимаю, ментовской беспредел и всё такое».
— Время, время, друг, – постучал пальцем по стеклу часов пассажир, — товар давно стоит. Пропадёт, пойми?
— Мы быстро обернёмся, – спокойно и бодро ответил Денисов.
«Всего сто рублей говоришь...», — произнёс фатально поскучневшим тоном генацвале. Это была финальная реплика главного героя пьесы, пассажира с грузинским акцентом. Он эффектно швырнул на сиденье сотню и покинул со своей дамой машину.
Провожая их взглядом, Денисов думал, что дуэт непременно отредактирует и отшлифует свой сценарий, учтёт свои проколы. Когда пара исчезла из поля зрения, он не поленился, вышел из машины и прошёл во двор дома, в который пассажир ходил к большому начальнику. Со двора был выход и на параллельную улицу и ещё был боковой проход в другой двор, из которого тоже имелся выход. Он прокрутил в голове счастливый финал пьесы для этой пары: он даёт деньги Вахтангчику, тот торопливо уходит с повлажневшими от благодарности глазами, дама ждёт, ждёт, ждёт милого друга, затем ломая пальцы, говорит: «Чует моё сердце, с милым что-то случилось, не уезжайте, пожалуйста». После этого она быстро выходит и исчезает, хотя возможны были и другие варианты.
Ещё один вопиющий по своему цинизму случай произошёл совсем недавно. Голосовала старушка, неряшливо одетая женщина, державшая под руку молодого человека, с окровавленной повязкой на голове. Денисов остановился. «Пожалуйста, подвезите до поликлиники. Нам на перевязку, у внука голова кружится, автобуса почему-то нет, а у нас денег нет на такси, помогите ради Бога», — жалостливо попросила она.
Денисов пригласил их в машину, обратив внимание, на следы полустёртых наколок на тыльных сторонах ладоней женщины. Многословно поблагодарив его, пара вышла у поликлиники, а он решил передохнуть, остановился и закурил. Он устало провожал взглядом своих пассажиров и не поверил своим глазам: пара прошла мимо поликлиники, парень, смеясь, снял с головы «окровавленную» повязку, небрежно сунул её в карман куртки, старуха беззубо щерилась. Они исчезли в глубине дворов жилого массива.
«Голова обвязана, кровь на рукаве, след кровавый стелется по сырой траве», — прошептал Денисов. Настроение надолго было испорчено. С горечью и отвращением он думал о той низости, до которой дошли эти люди, ради своей мелочной цели. «Счастливая» пара не «запариваясь» придумала гадкий и хитроумный трюк, а получив своё, они, по-всему, испытывали злорадную радость от успешно проведённой операции. Вспомнив о наколках на руке женщины, он стал склоняться к мысли о криминальном прошлом «бабушки», да и великовозрастный «внучек», с пеньками полусгнивших зубов был похож на недавно гостевавшего «в местах не столь отдалённых».
Размышляя об этом случае, он приходил к неутешительному выводу: парочка прекрасно проанализировала тенденции новейшего разладного времени, учла суровые законы рыночной экономики. Они реально представляли себе, что шанс встретить, при их внешнем, бросающемся в глаза виде, гуманных, сердечных, участливых и милосердных водителей-филантропов, которые довезут их до нужного места бесплатно, за «спасибо», был ничтожно мал. Отсюда такая отчаянная предприимчивость, наглая и хитроумная, похожая даже на мстительность. Горький осадок остался и саднил сердце.
Как-то один его пассажир, тоже занимающийся извозом, сказал ему: «Аферист — это не профессия, это призвание». Со временем Денисов с этим согласился.
Порожняя езда через час ознаменовалась неожиданным прорывом. Клиенты менялись без перерыва. Двух молоденьких парнишек с крашеными волосами он отвёз в гей-клуб «69». Они сидели на заднем сиденье с печальными лицами, взявшись за руки, Денисов с изумлением и оторопью поглядывал на них в зеркало, думая: «Дообсуждались! Дообсуждались по радио и телевидению о несчастной доле, «не таких», как все гражданах. Вот он итог «всенародного телевизионного обсуждения!» Может быть, эти два воробья никогда бы и не подумали, что они «не такие», за девчонками бы приударяли, на свидания бегали с цветами, а тут думать стали, в себя вслушиваться, и чего-то обнаружили в себе «не такое» Но как же быстро подстроились люди с деньгами: ребята, вы «не такие»?! Вот вам клуб! И название нашлось клубу положенное случаю — «69». И это не год женитьбы Джона Леннона на Йоко Оно, не в память о Пражской весне названо и не дата первой стыковки Союза-5 с Союзом-4 — не просто цифры, а похабное бесстыдство — цифры, означающие срамную позу соития. Ах, вот ещё ассоциация: год тысяча девятьсот шестьдесят девятый, кажется, был годом петуха. Весело!».
После он подвозил проститутку — молодую, красивую, сильно пьяную. Вёз её, как она выразилась — на «базу», то есть на Старо-Невский проспект. Она дремала и что-то иногда бормотала, а расплачиваясь, мотнув головой, сказала, согласно кивая головой, каким-то покорным тоном, будто они обсуждали её «деятельность»: «Да, да, да, командир, — выпиваю! Чтобы совесть не проснулась»; откровенного, хорошо одетого наркомана, который сразу и щедро оплатил поездку, Денисов подвозил до аптеки, ждал, а после завёз в игровой клуб на Литейном проспекте; пьяненького, говорливого морячка подвёз бесплатно до «шпиля», то есть, до Адмиралтейства. Морячок делал профессиональное ударение в слове «шпиля», на букве Я; угрюмого, молчаливого типа отвёз на Васильевский остров; оттуда взял дамочку бальзаковского возраста на Петроградку, она с аппетитом поужинала бутербродами из сумочки, попила кофе из маленького термоса, вздремнула; неразговорчивый господин всю дорогу говорил по телефону по-английски, иногда переходя на русский, когда нужно было ругнуться, говорил он о поставках металла в Ирландию; весёлую компанию иностранцев Денисов отвёз до бара «Сенат», и не менее весёлую компанию подрядился доставить до клуба «Метро». До клуба он не доехал. На Лиговском проспекте пришлось компанию высадить: резко стала подниматься температура, двигатель закипел.
Он заглянул под капот и сразу увидел неисправность: ремень генератора разлетелся в клочья. Приладив в проушину буксировочный трос, он стал голосовать. Молодой разбитной водитель запросил 300 рублей. Пожилой запросил 200. Следующий водитель отбуксировал его домой «на галстуке» за сотню и помог припарковать машину.
Денисов взглянул на свои окна: занавеска не отдёрнулась. Он не стал звонить в дверь, открыл её ключом. Ступив в прихожую, снял кроссовки, тихо переоделся, но Мария услышала шорохи, вышла из кухни, всплеснула руками:
— Что-то я не услышала твоего неподражаемого, расчудесного двигателя, и ты, опять, как лазутчик входишь неслышно.
Целуя жену, улыбаясь, он сказал с кавказским акцентом:
— Будь проклят тот день, когда я сел за баранку этого пылесоса,
— Что-то случилось? — встревожилась Мария.
— Пустяки. Ремешок генератора порвался, — Денисов, крепко прижал к себе жену.
— Пошли на кухню, медведь, — Мария высвободилась, взяла его за руку и повела в кухню.
— А руки вымыть?
— Успеется, — она усадила его на табурет, глаза её светились счастьем, — садись, мил человек, и слушай прекрасные новости. Денисов! Егор пошевелил пальцами. Опять! — произнесла она срывающимся полушёпотом.
Видно было, что её переполняют эмоции, но она сдерживается.
— Слава Господу нашему и Пречистой его Матери, — продолжила она, перекрестившись, глаза её наполнились слезами. — Сегодня у нас был день посещений. В полдень пришла Ниночка…
— Ниночка?
— Ниночка Суходольская, соседка наша с Площади Труда.
— Ах, да, многодетная мамаша с ребёнком инвалидом с первого этажа. Как она?
— У неё радость. Нашёлся брат, считавшийся пропавшим без вести. Ну, ты слышал об этой истории. Рассказывала, что в доме много новых жильцов, а наша квартира повторно продана, её и весь этаж скупил известный бизнесмен и политик Марголин, он теперь часто светиться в телевизоре. После Ниночка долго сидела с нашим Егором, он её узнал и был рад её видеть. После обеда к Егору пришли одноклассники. Завалились неожиданно. Поздравить с наступающим Новым годом с цветами, шампанским и фруктами. Полинушка всех собрала и организовала это посещение. Устроили пир на весь мир. Было весело. Трофимов Костя, — ты должен его помнить, наверное, — такой конопатый весельчак, он замечательно пародировал наших эстрадных звёзд. Лерочка Кузнецова играла на гитаре и пела свои песни, у неё своя группа, и они очень популярны среди молодёжи, хвалилась, что скоро диск у них выйдет. Егор всё время улыбался. Когда ребята ушли, я читала ему дальше «Волю к жизни» Джека Лондона и увидела, как пальцы на его левой руки раздвинулись! И это было три раза! Три раза, Денисов, дорогой! Я, окаменев, спросила у него: шевелил ли он пальцами и он глазами мне ответил «нет». Денисов, но я ведь не сумасшедшая, я это видела! Это ж не галлюцинации. Да? Он ведь мог не почувствовать, что пошевелил пальцами? Ну, что-то такое, знаешь, рефлекторное, работа мышц, от него не зависящее, импульс какой-то из мозга... нет, не знаю, как сказать, но я это видела, видела, видела!
— Он непременно поправится, — сказал Денисов и хлопнул себя по лбу, — Мне сегодня один хороший человек передал Егору отличный сертификат на его выздоровление. Сказал, что Егор непременно встанет. Я сейчас, он у меня в куртке.
Увидев образок, Мария всплеснула руками:
— Какая красота, как филигранно сработано!
Она поцеловала образок, прижала к груди. Денисов сел, притянул жену к себе и усадил на колени.
— Егор непременно поправиться. Сердце моё полно этого благословенного ожидания, и оно усиливается. А наш врач не приезжал к нам сегодня? — проговорил он, целуя жену в шею.
— Мы с ним говорили по телефону. Не смог он сегодня, у него какая-то конференция была, сказал, что завтра непременно к нам заедет. Я сегодня спать не смогу, Игорь. Только об этом буду думать, и молиться, молиться, молиться.
— А вот поспать тебе нужно обязательно, — он покачал жену на колене, — Мария, а тебе не кажется, что ты несколько поправилась?
— Намекаешь, что бы я встала с твоих натруженных колен? Взялся за гуж — не говори, что не дюж. Терпи, мне очень уютно. Но прибавку в весе я и сама чувствую. Странно это. Я даже сейчас брякну такую банальщину, только ты не смейся, пожалуйста, душа моя. Знаешь, я ощущаю некоторые признаки беременности. Но нет — это, конечно же, знаки близкого климакса.
—Хочу, хочу, хочу! — воскликнул Денисов. — Я не о климаксе — о беременности! Родила бы ты Егору братика или сестрёнку нам всем на радость.
—О! Как я была бы этому рада! — засияла Мария, — да только, увы, это просто старение. Его симптомы, всплески моих несбывшихся мечтаний, дежавю.
— А слабо с таким дежавю к гинекологу сходить? — он хитро сузил глаза.
— Ну, и брякнешь же ты иногда! Брось, дорогой, — к гинекологу! Если женщине за сорок, она сама себе уже гинеколог. Ты забыл, что после мертворождённой нашей девочки, Егору тогда было двенадцать, Господи, упокой её невинную душу, врачи сказали, что в дальнейшем детей у меня может и не быть.
— Вот! Милая, ты разницу в словах не зришь. Они же не сказали, что их не будет! «Может не быть» и «может и не быть» — это, дорогой мой филолог, две большие разницы, как говорят в Одессе, — союз «и» вносит неопределённость в это выражение. Потому что «может и не быть» — выражение матрёшка, внутри неё хранится «может и быть». Я недавно читал Авву Дорофея. Великолепное тонкое замечание нашёл у него. Ну, знаешь, вот это широко известное, «как слово наше отзовётся», да? Тютчев, век девятнадцатый. А Авва Дорофей — век седьмой! И что он сказал? Что между словами «он гневлив» и «он разгневался» — пропасть. Сказать «он гневлив» — это повесить на человека ярлык на всю жизнь
— Понимаю, — Мария ласково взъерошила его волосы. — Ярлык, осуждение, приговор, печать, осуждение — это грех. Но, Игорёша, это «может быть или не быть» уже вечность длится, а мы с тобой, дорогой гинеколог, не предохраняемся. Тем не менее, ничего нами ожидаемого не произошло.
— А ты фильм «Любовь и голуби» помнишь?
— Людк, а Людк? Помню, помню, мечтатель.
— Мечтать не вредно. А ещё скажу: библейские неплодные старики Иоаким и Анна сердечными своими молитвами к Богу получили Святое Дитя.
— Радость моя! Какой же ты образованный стал, как приятно мне это слышать! Одну, однако, маленькую деталь ты упустил в этом сюжете: ответь мне, сколько веков приготавливал Господь это рождение?!
— У Бога нет нелюбимых. Ищите и обрящете, сказано, — упрямился Денисов, улыбаясь.
Мария встала с колен Денисова.
— Всё в руках Его, милый. Есть греча разваристая, капуста поспела уже, которую мы с тобой солили недавно, картошечка отварная, — Мария вдруг прыснула в кулак, тряхнула головой и расхохоталась.
— Ложная беременность, как у кошек!
— Изумительное меню, Маша. То, что надо. Только вымою руки, схожу к Егору, а потом можно и поесть, — сказал Денисов, хитро прищуривая глаза. — Нужно в справочнике поглядеть, бывает ли у женщин ложная беременность.
— Сейчас это быстро определяется, в аптеках есть средства в свободной продаже.
— Завтра непременно куплю тебе, — целуя жену, сказал Денисов.
— Дурак, — рассмеялась Мария, — пойдём к сыну. Да, чуть не забыла. Звонил твой тёзка. Мы целый час с ним говорили.
— Тёзка?
— Игорёк Большаков, твой любимый ученик.
— Что ты говоришь! Мой протеже. Он так давно не звонил, как он, а я замотался. Надо позвонить.
— Он сказал, что собирается к нам приехать, поздравить с Новым годом, очень хочет тебя увидеть. Сейчас работает музыкантом и пишет повесть, хочет, чтобы ты просмотрел и оценил. Живёт в той же коммуналке.
— Буду рад его видеть.
Егор спал беспокойно, веки его подёргивались, рот был приоткрыт, будто ему не хватало воздуха. Денисов сидел у кровати Егора, пока в комнату не вошла бесшумно Мария. Она встала позади мужа, положила руки ему на плечи.
Он не обернулся. Он знал, что она сейчас с нежностью смотрит на сына и про себя молиться. Когда они с Марией вышли из комнаты, он тихо прошептал: «Он встанет, он обязательно встанет».
— Что ты сказал? — спросила Мария.
— Кто-то мне сказал сейчас, что Егорка непременно встанет.
9. Игорь Большаков
Лежание на животе с подушкой на голове не спасало. Злобное урчание бура вгрызающегося в древнее тело дома проникало везде и Игорю, казалось, что дом тихо постанывает от боли. Когда перфоратор затихал, визгливо и издевательски хохотала «болгарка».
Уже который день ровно в десять утра, на третьем, недавно расселённом этаже закипала шумная работа. Новый владелец этажа фундаментально и интенсивно перестраивал свои многометровые апартаменты, а дом, построенный незадолго до революции, видевший за годы советской власти лишь плановые косметические ремонты, терпеливо сносил боль, лишь к ночи, получая короткое отдохновение.
Жил дом на этом месте давно. Родился он в начале века, в далёком 1900 году и детство его было счастливым. Дом жил обычной мирной жизнью. Жильцы женились и выходили замуж, рожали, ходили на работу, строили планы на будущее, но, ни сам дом, ни его жильцы не ведали, какие тяжкие испытания готовит им история.
Юность дома совпала с жесточайшей мировой бойней, втянувшей в свои кровавые трясины миллионы людей, увязла в них и Россия. Дом надолго притих. Уходили на фронт его жильцы, не часто теперь в нём слышался весёлый смех. Долгое ожидание конца войны окончилось революционной смутой и безумной круговертью зла, когда брат пошёл на брата. Лихие времена пришли для дома и его обитателей. Лихорадило город на Неве от безвластия, произвола новых властей и бандитского беспредела. Дом голодал и замерзал, мёрзли и умирали люди в его холодных комнатах. Затрещали старые устои, новые насаждались жестокостью и силой — безрадостная молодость дома прошла в отчаянной борьбе за выживание, в нищете, голоде, страхе, в надежде на покойные времена.
Вскоре город сменил имя. Новые хозяева страны железной рукой наводили в нём революционный порядок, но жизнь в доме спокойней не стала. После недолгого затишья и мирной жизни, он надолго потерял сон, а в его тёмных коридорах надолго поселился страх. По ночам, стуча сапогами и прикладами винтовок, в него входили суровые люди в форме. Редко они уходили без добычи, забирали с собой мужей, сыновей, дочерей, матерей. Их увозили в неизвестность, без зримой надежды на возвращение и даже на саму жизнь. Горькая досталась судьба дому, мало счастливых передышек пришлось на его юность и молодость!
Он ожил к своей зрелости. Зарастали раны злых годов, дом работал, учился, служил, отдыхал, веселился, в нём росла новая поросль людей, молодых ленинградцев. Но передышка была короткой. Свирепым западным ветром к Невским берегам принесло беспощадную коричневую чуму, а с ней осаду — пришли злые года, каких у города ещё не было. На зрелость дома пришлись 900 дней невиданной по своей жестокости блокады города варварами, праправнуками воинственного рыжебородого Барбароссы.
Бесприютный, облупленный, израненный, оробелый, голодный, с тёмными, заклеенными бумагой окнами, обдуваемый жестокими ветрами, насквозь промёрзший, дрожа от взрывов бомб и холода, дом-призрак с людьми полу мертвецами затих, Его жильцы жгли в буржуйках всё, что могло дать спасительное тепло; сгорали книги, кровати, мебель, паркет, рояли.
Богатой была жатва Смерти в эти дни, больше полумиллиона людей скосила она своей беспощадной косой! Не щадила она и тех, кто ушёл защищать свой дом, город и страну. Бесчисленными «похоронками» приходила она в дом, часто уже не заставая в живых людей, которым они были посланы.
Люди умирали. Умирали во сне в холодных комнатах, на улицах, на работе. Их на саночках везли по обледенелому городу в последний путь, и те, кто тащил эти саночки, сами часто уже не возвращались в свой дом, умирая по дороге. Немецкие рыцари не покорили крепость русского духа и тысячи их остались лежать в сырой Невской земле.
Кто только не пожил в доме к его столетнему юбилею! Живали здесь люди благородного сословия и простые работяги, неграмотные крестьяне и университетские профессора, разбитная матросня, бандиты и ответственные партийные работники, проститутки и прекрасные девушки с чистыми глазами, чекисты в хрустящих кожанках и элегантные артисты театров, «враги народа», сгинувшие в лагерных бараках и люди беззаветно преданные идеалам коммунизма, всесильные мучители в погонах, их жертвы и доносчики. Жили в доме иудеи и христиане, буддисты и мусульмане, марксисты, эсеры и террористы, меньшевики, монархисты и анархисты, воинствующие атеисты и сатанисты, кокаинисты и морфинисты, педерасты и извращенцы, семинаристы-бомбометатели, жизнерадостные спортсмены и жирующие нэпманы-спекулянты, валютчики и большие семьи, перебивающиеся с хлеба на воду, преступники, нераскрытые преступления которых ушли вместе с ними в могилы, священники и убийцы, чиновники и официанты, безграмотные извозчики и музыканты, комсомольцы-оптимисты с горящими глазами, прожигатели жизни и мятущиеся, горячо верящие в высокие идеалы люди, победители Великой войны, ударники труда и фарцовщики с диссидентами, трудящиеся советских предприятий, кооператоры времён горбачёвщины, нацболы, рок-музыканты и гастарбайтеры из бывших республик. Дом хранил память и о нескольких самоубийцах, ночами по нему бродили призраки бывших жильцов.
Он повидал многое, вытерпел и вынес тяжёлые времена, сменил имя на своё родное, пережил своих строителей, построивших его с сердечной молитвой, пережил и их детей. Привыкший к невзгодам, он терпеливо подставлял свои многострадальные стены очередным жильцам, которые в конце века устанавливали тяжёлые стальные двери с сейфными замками, рушили перегородки, спиливали чугунные батареи, сбивали старую лепнину, вместо старых деревянных окон вставляли новомодные стеклопакеты, настилали импортный паркет, завозили душевые кабины и раритетный кафель, проводили новую электропроводку и оборудовали квартиры сигнализацией. Новые владельцы квартир укреплялись, как для войны, намереваясь прожить в отдельно построенном раю из импортных строительных материалов долго и счастливо.
А мудрый дом, повидавший за сто лет столько кровавых кульбитов истории, с горькой и печальной улыбкой наблюдал за энтузиазмом новых жильцов. О неудобствах, в связи с шумными ремонтными работами, которые возникали у чудом уцелевших в суровое последнее десятилетие двадцатого века обитателей дома, могикан безвременно почившей самой читающей страны мира, новые жильцы не думали. Не «запаривались», говоря на новоязе.
Дом постарел, просел, врос в землю, тяжко вздыхал по ночам. Его мучила бессонница, он вспоминал многих своих прежних жильцов с умилённой улыбкой, снились ему иные, счастливые дни его юности. И хотя времена были спокойными, но страх продолжал жить в доме. Он прятался в коридорах и комнатах, в эркерах, под высокими потолками, под старыми лестничными пролётами. Он вобрал в себя все страхи сумасшедшего двадцатого века, пропитался ими.
— — —
Отшвырнув подушку на пол, Игорь перевернулся на спину, подложил руки под голову и уставился в потолок. Сонная муха (что ей вздумалось ожить в декабре?) сидела на гипсовой розетке под люстрой, от неё к окну просматривалась тонкая трещина.
В голове вяло шевельнулось досадное: «Досверлились, палачи...», и вдогонку устало-раздражённое: «Где Тюльпан покупает такую «левятину»? Господи, как же голова-то болит. Поспать вандалы уже не дадут, а сил подняться нет. Но вставать придётся, так и умереть можно».
Он спустил ноги на холодный пол, глянул в окно, за которым смутно обозначалось утро. Вода в початой бутылке минералки, к горлышку которой он, закрыв глаза, жадно приложился, предвкушая приятное пошёптывание газов, «противопожарного» действия на измученный желудок не произвела, случилось обратное — его развезло.
«Думая: «Нужно собраться, выползти в «межгалактическое пространство, захватив аспирин. Там душ, чай, там спасение. Только бы сортир не был занят Прохоровичем с его хроническими запорами», он встал с дивана.
Межгалактическим пространством» он называл места общего пользования в своей коммунальной квартире. В этом пространстве происходило близкое общение с соседями, и ему часто думалось, что они, выходя в него, оставляют в комнатах свои истинные лица, надевая разные маски.
Его соседу, старику Прохоровичу, страдающего запорами, неделю назад исполнилось семьдесят лет. С его слов он всю жизнь проработал то ли механиком, то ли фрезеровщиком, рассказывая о себе, он частенько путался и завирался.
Пенсионер жил «светлым» прошлым. Нынешних хозяев страны называл Карабасами-Барабасами, любил хвалиться тем, как он замечательно пожил в период развитого социализма, повторяя во время этих упоительных рассказов, как мантру: «Вкалывал, как чёрт, зато пожил нормально». Иногда он переставлял фразы в этом устойчивом словосочетании, говоря: «Зато пожил нормально, хотя и вкалывал, как чёрт». Унылый и скорбный смысл этой его «крылатой фразы» от перестановки слов не менялся — «чёртова работа» оставалась ядром того, что он считал «нормальной жизнью».
Небольшой мужской коллектив «межгалактического пространства» любил выслушивать жизненные истории товарищей по тесному коммунальному несчастью. О Прохоровиче долгожителям квартиры Игорю и Тюльпану было известно много, старик был болтлив. Частенько себе во вред он напарывался на злой и острый язык ещё одного жильца квартиры, уголовника со стажем по фамилии Тюльпанов — Тюльпана в общении.
Известно было, что докатился старик до коммуналки из-за своей неуёмной похотливости. Женат он был четыре раза. Когда-то у него имелась трёхкомнатная квартира. Но разводы, делёж имущества и квадратных метров привели его в однокомнатную квартиру в хрущёвке, в которую он продолжил водить беспутных молодых девиц. Этот период его холостяцкой жизни пришёлся на период краха перестройки и начала эры зарождения российского либерального бардака, времён конца правления Горбачёва с его «социализмом с человеческим лицом», уверенно и быстро приобретшего звериные черты звериного капитализма.
Случилось так, что его последняя пассия связала его брачными узами, что резко изменило его судьбу. Квартиру она у него, по-выражению самого Прохоровича, «оттяпала, зараза», но девица оказалась не конченой мерзавкой: на улицу его не выкинула, определила в свою комнату в коммуналке. Прохорович разобиделся и попытался бороться. Его для вразумления пару раз поколотили мордовороты, нанятые последней женой, и он смирился с неотвратимостью злодейки судьбы.
Когда так случалось, что троица жильцов собирались в «межгалактическом пространстве» за распитием бутылочки, Прохорович частенько, то ли из-за склероза, то ли от крепко въевшейся обиды на судьбу, заводил свой вечный рассказ о своём последнем горьком адюльтере. По ходу рассказа, он иногда вскипал и вскрикивал гневно по нескольку раз: «Я этой гортензии краснодарской кольцо с феонитом купил, пальто мохеровое индийское, шампанским поил, икрой красной баловал!»
В последний раз, во время недавней дружеской вечеринки по случаю его семидесятилетия, когда он в очередной раз проговорил этот свой гневный спич, кислотно-едкий подкольщик и насмешник Тюльпанов, оскаливая редкие прокуренные зубы, устроил потеху, начав её со злых подковырок:
— Лошара, ты, однако, редкостный, Прохорович. За демократию и за Ельцина голосовал, теперь обижаешься на Карабасов-Барабасов, кидал учёных. Коммуняки твои незабвенные хотя и жировали, но народ от беспредела «крышевали». При них ты бы в родной райком или обком сгонял. Поплакался бы, так и так, мол, товарищи вы мои дорогие, оступился я, обижают, дескать, простого питерского работягу шалавы провинциальные. Её, — гортензию твою краснодарскую, — мигом бы приструнили, или даже и на нары бы определили мошенницу, ну, а тебя бы пожурили маленько, мол, надо было, товарищ, не терять бдительность, не забывать про «облике морале». И хатку возвернули бы потомственному пролетарию, который вкалывал, как чёрт, но жил хорошо. Но, «попал» ты, когда коммуняки сами в коммерсов перекрасились, обкомов и райкомов не стало, остался ты без «крыши», в прямом, хе-хе, и в переносном смысле. Нет, ты мог, конечно, отбить свою хавирку взад, если бы к отморозкам обратился, они бы за платные услуги разобрались с твоей лярвой, да только ты, жлобяра, со своим совковым менталитетом до этого не допёр. Ты лучше расскажи, Прохорович, как эта профурсетка в постели-то была?
Захмелевший старик, забыв, что Тюльпан мастак его разыгрывать и цепляется за слова, покраснел, потом ожил и произнёс с застенчивым выражением лица, улыбаясь:
— Как белка вертелась в постели. Вертлявая была, гортензия южная, и всё по-французски любила.
Тюльпан тотчас с заинтересованным лицом, выражающим одновременно фальшивое восхищение, зависть, любопытство и возмущение, воскликнул, погрозив ему пальцем:
— Я чего-то недопонял. Ты, блин, озорник старый, в роли француза был?! Фи-фи-фи! Извращенец! Не ожидал я от тебя такого.
Прошедшему лагерные университеты великолепному актёру Тюльпану, «развести» старика не составляло труда, но Прохорович каждый раз «ловился» на всякие его «штучки». «Поймался» он и тут, ответив весело:
— Дурак ты, Тюльпанчик. В песне вон поётся, слышал: если женщина хочет… я тут в журнальчике одном прочитал, что если всё по взаимному согласию, то это не извращения, а любовь и ласка.
Тюльпан долго смеялся. Смеялся он без весёлости в лице, короткими очередями, не разжимая тонких бледных губ. Смех его обрывался вдруг, будто кто-то нажимал на выключатель, и на лице появлялась серьёзная мина.
Кульминация беседы наступила тогда, когда Тюльпан, буравя старика сверкающими глазами, спросил:
— А ты, Прохорович, часом в 1967 году в Кировском районном суде заседателем народным не служил?
— Да что ты, Тюльпаша, — вскинулся старик, — некогда мне было такими делами заниматься. Вкалывал, как чёрт, зато жил нормально.
— На шалав ты время тратил, пердун старый, — пробурчал Тюльпан. — А как фамилиё твоё, Прохорович?
—Лисичкин. На двери моей, не читал что ли?
— Лисичкин? Лисичкин… Лисичкин… нет, того заседателя фамилия была, кажется, Сыроежкин, — произнёс задумчиво Тюльпан, подмигивая Игорю. — А может и Лисичкин. «Пятерик» припаяли мне тогда Сыроежкины, Мухоморовы с Груздёвыми и Боровиковыми. Но похож ты, похож на одного из них, похож. Ты, случаем, операцию пластическую себе не делал? И, кстати, Прохорович, держи нос по ветру: закон скоро выйдет новый, всё забываю тебе сказать. Ты в СОБЕС зайди — не проморгай. Таким стахановцам, как ты, проработавшим на благо олигархов более тридцати пяти лет, что «жили нормально, хотя и вкалывали, как черти», карточки будут выдавать, такое вот послабление вам выходит от демократического шалмана. На них ты сможешь в месяц раз получать бесплатно булку хлеба, пачку соли, бутылку масла растительного, не рафинированного, а раз в год бесплатный билет до станции Сестрорецк с посещением шалаша Ленина и блок сигарет «Ностальгия» — с изображением на пачке усатого вождя народов, убийственное содержание никотина проверено Минздравом России и… забыл, что-то ещё. Ах, да и два гондона. Штопаных, но в рабочем состоянии.
Таких подколок для старика у Тюльпана было множество: от закона обязывающего сдавать бутылки в специальные пункты, где вместо денег будут выдаваться талоны на бесплатную кремацию, до новостей о том, что за десять минут до Нового года и до ноля часов из всех кранов города будет идти пиво вместо воды.
Прохорович обиделся, и, поджав губы, быстро проговорил:
— Балаболка. Это там, в лагерях, вам нечего было делать, как лясы точить. Чего задираешь-то, Тюльпаша? И так тошно от такой жизни. Выкручиваешься тут от пенсии до пенсии. Карабасы-Барабасы вон как залютовали.
— Эт, точно ты говоришь, — сказал Тюльпан. — Лясы точить приходилось. На шконках отдыхая, приходилось диспуты серьёзные вести. Читали много, не в пример тем, кто вкалывал, как чёрт и жил хорошо. За жизнь говорили, обсуждали международное положение, диспуты вели, консенсус не нарушали, а непонятливых вразумляли.
— — —
«Придётся выходить», — страдальчески выговорил Игорь, поглядывая в трюмо. Своим видом он остался недоволен: из зеркала на него смотрело небритое бледное лицо с припухшими светлыми глазами. «Если кто и влез в родню, да и тот татарин», — процитировал он Владимира Высоцкого, и провёл ладонью по небритой щеке: «Может законспирироваться да бороду отпустить?» И тут же сам себе ответил: «Нет, на Чингизхана буду похож». Расчесавшись и повесив на плечо полотенце, со словами: «Поехали», он перекрестился и вышел в коридор.
В кухне стоял запах подгорающего масла. Прохорович жарил яичницу, в ванной шумела вода. «Гюльчетай моется», — отметил мысленно Игорь. Так прозвал он недавно заселившуюся в давно пустующую восьмиметровую комнату девушку, не то киргизку, не то казашку. Девушка училась в консерватории, боялась своих соседей и старалась без нужды не выходить из своей кельи. До неё в этой комнате жила немолодая проститутка из Тверской области, она особо не скрывала род своей деятельности. Её муж утонул на рыбалке, провалившись под лёд, дома остались две дочери на попечении больной матери. Этой зимой она уехала домой, сказала, что денег заработанных в Питере за лето, должно хватить до весны. Себя в мужском коллективе квартиры она поставила строго — никаких поползновений.
«День начинается удачно, у Прохоровича желудочно-кишечный тракт благополучно освобождён», — пробормотал Игорь, входя в туалет. Стены его были выкрашены ядовито-зелёной краской, допотопный чугунный бачок на стене голодно урчал: клапан не перекрывал воду, она кривоватым ржавым ручейком вытекала в унитаз; свисающая с чугунного бачка цепочка заканчивалась гирькой от старинных настенных часов в виде зелёной еловой шишки. Марку этого бачка Игорь называл «Утро в сосновом бору».
Выйдя из туалета, он столкнулся с вышедшей из ванной соседкой. Она была в длинном махровом халате со скрученным на голове полотенцем, от неё пахло яблоком, на смуглом лице горел румянец.
— С лёгким паром, милая Гюльчетай, — загородил он ей дорогу.
Она попыталась его обойти, но он не дал ей этого сделать, переместившись в сторону.
— У нас здороваться принято, Гюльчетай.
— Здравствуйте. Я не Гюльчетай, — тихо ответила девушка и, как он и предполагал, тембр голоса у гостьи с Востока оказался бархатисто высоким. — Меня зовут Айгюн.
Она бросила на него быстрый взгляд, покраснела и опустила глаза.
— Красивое у тебя имя, а у меня простое, Игорем зовусь. А что, в «консерве» сегодня нет занятий?
— Сегодня мне к двенадцати, — румянец пышно цвёл на её щеках. — Пропустите меня, пожалуйста.
Говорила она совершенно без акцента. Игорь отодвинулся, проговорив улыбаясь:
— Не обижайся, Айгюн, и не бойся нас. Мы люди хорошие, не съедим тебя. В голове же пронеслось: «А хотелось бы. После ванной, такую тонкую, чистенькую и аппетитную».
Девушка, как мышь, прошмыгнула в свою комнатку, в ней зазвучала музыка. Она включила «Послеобеденный отдых фавна» Клода Дебюсси. Игорь постоял у двери, и с удовольствием просвистев вместе с флейтой хроматическое вступление прелюдии, улыбаясь, направился в ванную, думая: «Первый межгалактический контакт с образованной и прелестной представительницей Востока состоялся».
После душа он поставил чайник на плиту. Прохорович стоял над сковородой с кислым лицом, вид у него был расстроенный.
— Вот, — сказал он. — Опять меня надули. Купил по рекламе за полцены импортную сковородку туфлоновую.
— Тефлоновую, наверное, — рассмеялся Игорь.
Прохорович раздражённо махнул рукой.
— Говорили, что антипригарная. Надули. На моей старой советской, на той, что алкаш из пятой комнаты спёр, ничего не подгорало.
— Ты за сколько этот импорт брал?
— За двести девяносто девять рублей.
— Дык за эти деньги она и обязана пригорать. Настоящая не меньше тыщи стоит. А эта как раз из советских кастрюль и сковородок переплавлена, из тех, что сдают в пункты приёма металлосанитары города. На неё и твоя старая сковорода, наверное, ушла. Это, Прохорович, конкретно фуфлоновая сковорода, — заключил Игорь.
Прохорович ел алюминиевой вилкой прямо со сковороды. Тщательно обтерев её хлебом и, доев его, он повесил сковороду на гвоздь на стене. После стал у окна, скрестив руки на груди. Вид у него был печальный. Чайник закипел. Игорь бросил в чашку три пакетика чая, залил кипятком, закурил и стал рядом с соседом. Прохорович смотрел в окно погружённый в свои мысли.
За окном желтела глухая торцевая стена соседнего дома. Какой-то «умелец» вывел на ней синей краской из баллончика крупными разнокалиберными пляшущими буквами: «Курт Кобейн жив!». С наслаждением прихлёбывая горячий чай, Игорь задумчиво смотрел на эту столько раз виданную им стену. Непроизвольно закрутились вялые мысли об обречённости людей, вынужденных жить с видом на такие стены, коих в Питере великое множество и о том, что изощрённость китайских пыток меркнет перед мукой изо дня в день видеть из окна ни старое дерево, ни реку, ни скалу, ни заснеженный лес, ни оживлённый проспект с людьми и машинами, на худой конец, а эту стену, прозванную им стеной пыток.
«Чем не проклятая красная «Мейерова стена?» — думалось ему, — в которую ежедневно упирался взгляд чахоточного умирающего студента Ипполита Терентьева из «Идиота» Достоевского? Красота цветущих садов Павловска, олицетворяющая яркость жизни, которая из него уходила, казалась ему пыткой и разъедающей душу обидой, дикой несправедливостью, а обшарпанное красное чудище жалким, но сродным утешением. Смертельно больной, приговорённый к смерти, он мысленно «писал» на этой стене, выплёскивал на неё, как на лист бумаги свои горькие размышления, которые никто и никогда не смог бы прочитать. Что ж, Игорь, и твои писания на этой «Мейеровой стене» многое могли бы рассказать человеку с сердцем. Сколько мыслей ты записал на ней за годы твоего заключения в этих коммунальных стенах, стоя у этого окна с сигаретой и стаканом чая! Никто о них не знает. Когда всё у тебя было плохо, подступал распад и деструкция, обнимала липкими руками депрессия и душила ярость, а взгляд твой упирался в эту жёлтую, будто мочой облитую стену, не раз и не два тебе хотелось «перепрыгнуть» через это невыносимое, ненавистное препятствие-стену, прямо из окна этой обшарпанной страшной кухни. И грезилось тебе, что за ней должно быть что-то другое, хоть какое, но другое — живое, радужно-цветастое, заставляющее вдыхать жизнь полной грудью, очищающее душу слезами радости».
Словно прочитав его мысли, Прохорович глухо проговорил:
— Из окна моей трёхкомнатной квартиры Удельный парк был виден, мамочки с детишками гуляли. Я в семьдесят пятом, Игорёха, в Гаграх в санатории отдыхал, за окном моей комнаты море шумело. А ночью так тихо, так тихо было, как море шуршит, камешки шлифует слышно. Я ночью подолгу из окна на море глядел, на дорожку лунную. И всё думал, что по ней можно на тот край моря пройти до Турции. М-да, когда в Питер-то вернулся, ещё долго во сне море видел с до;рогой лунной. И всё чудилось мне, что оно за моим окном шумит. К окну подойду, а это колёса машин шуршат по асфальту. Ты знаешь, что у нас жилец новый будет? Он вчера, когда вы с Тюльпаном пьянствовали, приходил с хозяйкой пятой комнаты смотреть свои будущие апартаменты. Сказал, что завтра вселится. Мильтон, между прочим.
— Милиционер — это хорошо. Порядок будет в квартире и защита от воров. Не нервничай, Прохорович, кто только здесь не жил. Альфонсы и студенты, дама известной профессии, негр даже жил и два вьетнамца. Теперь мильтон будет жить. Думай позитивно, Прохорович. Представь себе, что через пару бурных демократических лет наш новый жилец дослужится до министра, вспомнит о скорбном своём житье в обществе таких горемык, как мы, уронит скупую слезу на генеральский мундир, стукнет кулачищем по столу и рявкнет: «Ну-ка! Так, раз так, вас! Расселить, понимаш, товарищей, с коими горе я мыкал в отдельные квартиры!
— Мишка Горбачёв, паскудник меченый, обещал к двухтысячному году всем квартиры дать. Программу придумал — «Жильё — 2000»
— «Жульё — 2000» — с усмешкой поправил Прохоровича Игорь, — через неделю он и наступит — двухтысячный.
— Во, во. Надул 250 миллионов людей и страну развалил, лауреат хренов. А для меня, Игорёха, уже приготовляется отдельная квартира там, — Прохорович вздохнул и многозначительно поднял глаза к потолку, глаза его слезились, руки потрясывались.
— Поживёшь ещё, Прохорович, насладишься свободным демократическим обществом, — хмыкнул Игорь.
— Сколько-то ещё протяну, — пожал плечами старик с унылым видом, — хотелось бы в покое, но теперь спокойной жизни тут не будет: Тюльпан сцепиться с лягавым, обязательно сцепиться. Как бы до крови не дошло. Теперь покоя не будет у нас. У мента этого морда наглючая, не поздоровался со мной, ходил с харей надутой. А сам сопляк. Сержантишка.
— Пожуём, увидим. Не таких обламывали. Мы как-никак старожилы квартиры, хранители очага и его оборонители, — сказал Игорь и отошёл от окна.
Он налил кипятка в чашку, обернулся к Прохоровичу, который продолжал стоять у окна.
— А Тюльпан спит ещё?
— Ушёл, балаболка. На работу, сказал, ухожу. Сапёры, говорит, ошибаются один раз. Не поминай меня лихом. Если не вернусь, свечку в храме за раба Божьего Семёна поставь. Со слезой, артист, говорил, будто мы не знаем, что за работа у него. М-да, и мне пора уже на работу.
Работой старик называл сбор бутылок, алюминиевых банок и мелкого лома цветных металлов. Часа на три-четыре в день он выходил из дома на эту «работу». Это у него стало стойкой привычкой, дома он отлёживался у телевизора, только когда неважно себя чувствовал или в плохую погоду.
В старых тапочках без задников, «сверкая» носками с протёртыми пятками, он прошаркал в свою комнату. Игорь провожал его взглядом, думая: «Жалкое, жалкое зрелище. Прожил, профукал свою жизнь старик. И вот брошен всеми, живёт забытый, неухоженный, измученный, стакан воды некому подать. Где-то дети есть, которые думать забыли о папаше. Прибегут, наверное, комнату делить, когда помрёт. Сколько таких стариков сейчас. А тебя, дружище, не такая ли судьбина ожидает в этих скорбных пенатах? Вопрос актуальный, учитывая обострённое ощущение стремительно убегающих лет. Жажда перемен притуплена обыденностью, повседневностью, тяготами существования, а горизонт перекрыла «Мейерова стена».
Он опять подошёл к окну с чашкой чая. И пролились шумной и быстрой рекой мысли, которым он не в силах был выстроить заградительную плотину или изменить их русло. Такие думы часто его посещали в последнее время. В его мироощущении наметился какой-то разлад и раскол, не было в душе спокойствия и мира, не покидало его странное беспокойство, ощущение космической покинутости, зудевшее в нём тихо, как ропот линий высоковольтных передач и одновременно с этим жило предчувствие каких-то сладостных перемен в жизни. «И самое ужасное в том, — думалось ему сейчас, — что я, кажется, начинаю смиряться, а стена эта, как и чахоточному Ипполиту, становится мне дорога. Опускаются руки, привыкаю к данности, неисполнимости планов. Молодость… она прекрасна с её открытиями и поражениями, с радостями и горестями, с новизной открытий и сладкими грёзами. В ней всё тяжкое, горькое быстро рубцуется, жизнь калейдоскопически меняется, она цветастая, а ощущения острые. Рядом с тобой молодые беззаботные друзья, у которых, как и у тебя не часто шуршит в кармане валюта, в основном монетки жалкие позвякивают в дырявых карманах. Но тем она и хороша, что не меркантильна, смотрит в жизнь горящими глазами и за «забор» не заглядывает. Но хочешь-не хочешь, мы все идём к «забору», непременно в него упрёмся и заглянем в неизвестную-известность. Вот и одна треть твоего четвёртого десятка прожита. Искрой, погасшей на ветру, пролетели годы. Простая арифметика: до пенсии осталось двадцать семь лет, баланс не в пользу твоих грандиозных планов, ни один из которых ты до сих пор не выполнил. От стариков я слышал, что время жизни ускоряется при приближении к старости. Возможно, возможно, опыт жизненный отрицать трудно, да и век грядёт компьютерный. Время так быстротечно, так стремительно, а я до сих пор один, нет близких людей, жены, детей. Друзья? Были когда-то, по детдомовскому детству-несчастью. А нынешние? Так — приятели. Товарищи по работе, со своими тяготами, заботами и скелетами в шкафах. Я стал трудно сходиться с людьми. Одиночество и хандра чаще обозначаются. Одиночество становится моим спутником, другом, и я, по всему, начинаю его любить, мне комфортно с ним. Плохой симптом, привыкать начинаешь, смиряешься со своей унылой жизнью, прячешься в мире от мира. Родители… даже этого у тебя нет. Почему «даже»? Это скорее самое первое и главное, что тебя внутренне гнетёт и держит и будет держать в вечном напряжении. Это твоя вечная боль — твой ад. Я слишком часто об этом думаю, это меня мучает. Неполноценна жизнь человека, не знавшего ласки матери и крепких рук отца. Это страшный пробел в моей биографии, ничем невосполнимый, мучительный: чёрные листы бумаги, вклеенные в папку твоего мартиролога. Как это говорили раньше: не к кому голову преклонить? Не к кому... это правда. Мать, конечно же, была, жива ли она? Никогда я этого не узнаю, так и проживу с этой ущербностью. Как я вообще выжил? Как мне удалось, выучиться, уйти, вырваться из тисков беспросветности, из которых мало кому из моих горемык-детдомовцев удавалось вырваться? Каких сил мне стоило, находясь в своей сиротской юдоли остаться среди людей, получить образование, ведь большинство ребят, моих товарищей по несчастью, пропали, сели, сгинули, опустились, спились или сколололись в проклятые девяностые. Наши учителя желали всем нам добра, учили добру, говорили о щедром на добро мире, но в нашем кругу не все пацаны-брошенки эту установку могли принять, большинство жило с обидой на несправедливый мир. Ущербность… сверлящая мозг вечная мысль, что окружающих тебя детей обнимают и утешают матери и отцы, заставляла пацанов противопоставлять себя счастливчикам, у которых есть семья, ненавидеть их, обособляться в презрительно-гордой позе, гордо бряцать мускулами и неприкасаемостью. Но особенно ужасна ущербность сироты, который узнаёт, что он оказался в приюте оттого, что для матери он оказался нежелательным, а мать возможно жива. Таких ребят съедала мысль о том, что его мать могла ещё родить других детей и любить их. Сколько раз я это слышал от пацанов-подранков, выслушивая их жестокие, со слезами на глазах пожелания смерти этим гипотетическим своим братьям и сёстрам. Дети жестоки. О, нет, на мать никто не насылал бед, несчастий и проклятий, но это непременно желалось детям, занявших их законное место рядом с их родной матерью. Немногие ребята выползли из этой ямы сиротства, женились и семьи завели. Мне с этим не повезло, но повезло с наставником. У меня был Игорь Николаевич Денисов, мой учитель, человек, в доме которого меня всегда ждала любовь и забота, уют и добрый совет. Как он бился за меня, чтобы я получил без проволочек эту комнату, как он пестовал мои скромные литературные начинания, как радовался моим успехам. Я его отцом про себя называл. Пора, кстати, съездить к нему, Егора с тётей Машей проведать. А ущербность сиротская, наверное, никогда не пройдёт и никогда я не узнаю, почему мать оставила меня в роддоме. Почему отец ей это позволил? А может быть, и, скорей всего, не было отца, а был обычный житейский эпизод: случайный мужчина, от связи с ним завязалась моя жизнь, и на свет явился я — нежелательный, ненужный человечек, от которого матери пришлось избавиться. Что произошло: мать бедствовала, не к месту я родился, жилья не было, боялась позора, трудностей? Какие такие трудности у неё были, что заставило её оставить меня? И кто же я, чёрт побери, по пятому пункту паспорта? Вечная маета с этим, а кровь не подсказывает мне, кто я. Записан русским, а на самом деле могу быть армянином, хохлом, евреем, татарином, калмыком? И даже фамилии я лишён. Назвали, наверное, методом тыка — Большаковым, почему не Меньшиковым, Нигматулиным, Айрапетяном или Рабиновичем?! Ха-ха-ха, если бы Рабиновичем, то вывернулся бы. «Нигматулинского» всё же больше во мне, выпирает монголоидность в лице, но кожа белая, волосы светлые, глаза голубые. Может я «горячий эстонский парень»? Я прямо-таки, как Кристмас из фолкнеровского «Свет в августе», мучаюсь болезненным кипением неопознанной крови во мне. Какая она была, моя мама? Красивая, умная или дурочка безмозглая? Может она была последней шлюхой или конченой алкоголичкой, или маменькиной доченькой, влюбившийся в ловкого страстолюбца и дабы избегнуть позора избавилась от меня? Всё, что я могу себе теперь представить так это только то, что она, рожая меня, была молодой и родился я в недобрый для неё час…»
Он трясущейся рукой щёлкнул зажигалкой, закурил, жадно затянулся и неожиданно чуть слышно пробормотал: «Господи! Что это я? Прости меня, Отец ночи и дня, как пел Боб Диллан, за мои мысли и за уныние. Благодарю тебя, что ты своим живительным кремнем высек ещё одну жизнь и мне её подарил. И матери моей спасибо за то, что она не убила меня и родила. И, в конце-то концов, какая разница, где я появился, от кого я появился, какая у меня на самом деле фамилия — главное, что я появился, что я есть. Подкинь меня моя мать каким-нибудь австралийским пигмеям, жил бы я в их племени, ел бы червяков, охотился на водяных крыс, уплетал бы сырую рыбу убитую острогой и какая у меня фамилия мне было бы совсем фиолетово.
Он затушил сигарету в банке из-под консервов, глянул на себя в зеркало на кухонном пенале и отрешённо качнул головой: «А пить, друг, нужно меньше — сопьёшься. Это перебор, так нализываться. И перед соседкой, гостьей с Востока выпендривался, как последний алкаш, вёл себя, как какой-то записной шаркун и омерзительный донжуан местного разлива. Пошляк!».
Захватив чайник и чашку, он прошёл в свою комнату. Боль в голове уходила. Игорь рассеянно обвёл взглядом своё жилище: диван у стены с ковром, рядом шифоньер, на другой стене небольшой телевизор на подставке, прикрученной к стене, под ним платяной комод, на котором стоит старенький музыкальный центр, рядом с ним громоздятся стопки кассет и дисков. Ближе к окну массивный письменный стол на двух тумбах с выдвижными полками, в углу комнаты притулилась гитара в твёрдом кофре; на столе пишущая машинка, рядом чёрная настольная лампа, довоенная, корпус у неё из эбонита и она исправно работает; на столе в беспорядке свалены книги, тетради, листки бумаги, перевёрнутый стакан, из которого вывалились карандаши, ручки.
Высоко над столом висят две книжные полки забитые книгами, они свалены и поверх полок. Между нижней полкой и столом к стене приклеен скотчем за уголки конверт винилового диска «Abbey road», на котором ливерпульская четвёрка переходит улицу по «зебре». Вокруг конверта прилепилось множество вырезанных из журналов лиц знаменитостей. Рядом соседствовали: Джордж Харрисон, Юрий Гагарин, Георгий Жуков, Джимми Хендрикс, Владимир Маяковский, Максим Горький, Иоанн Крондштатский, Сергей Королёв, Уильям Фолкнер, Сергий Радонежский, Гюнтер Грасс, Георгий Жженов, Джим Моррисон, Сергей Довлатов, Луи Армстронг, Георгий Жуков, Чарли Чаплин, Джон Колтрейн, Анна Ахматова, Александр Пушкин, Чик Кориа со Стенли Кларком, Сергей Есенин, Борис Пастернак, Фидель Кастро и Че Гевара, Шарль Бодлер, Юрий Никулин, Владимир Высоцкий, Луи де Фюнес, Сергей Капица, Шарль де Голль, Александр Блок, Жан Габен, Мишель Мерсье, Антон Чехов, Нонна Мордюкова, Георгий Вицин, Элвис Пресли, Павел Флоренский, Галина Уланова, Патриарх Тихон, Федор Достоевский, Михаил Зощенко и ещё множество разных мелких снимков, людей позапрошлого и уходящего века.
Под этим эклектическим коллажем, стояла прислонённая к стене чёрно-белая фотография мужчины, в деревянной рамке. Игорь взял её в руки, пристально разглядывая, улыбнулся: «Доброе утро, Егор Иванович». Поставив фотографию на место, он быстро окинул взглядом свой «иконостас» с лицами знаменитостей и добавил: «Совсем не испортили двадцатый век эти люди. Что-то преддверие нового века не особо знаменуется новыми яркими именами, всё как-то протухло, прокисло, пахнет серой, кровью и лежалыми баксами».
Он присел на дубовый табурет к письменному столу. Табурет был старый, массивный, стоял на полу уверенно, к расслабленности и отдыху, как это бывает у тех, кто работает в мягком кресле, на котором можно откинуться назад на спинку, вытянуть ноги, вздремнуть, не располагал. Игорь механически перелистал бумаги, пробежал бегло по строкам, написанным ровным, с наклоном вправо почерком, вздохнул тяжело и надолго задумался.
Это были наброски к давно написанной повести, которую он недавно принялся нещадно кромсать и переделывать. Она стремительно теряла свой первоначальный вид, обрастала побочными сюжетами, новыми персонажами, возникало совсем другое настроение. От неё практически остался один остов, но материал никуда не исчезал, ничего не выкидывалось. В процессе работы он никогда не откидывал какие-то вновь открывающиеся мысли, всё скрупулёзно записывал, зная, что многое может пригодиться, и только во время окончательного редактирования и вычитки, когда он пропустит материал сквозь тонкое сито, будет, наконец, выброшен весь «мусор», всё, что мешает ритму и качеству.
Энтузиазм, с которым он начинал писать, иссякал, но он знал, что другого выхода, как продолжать писать нет. Нужно было писать, писать, писать, и тогда непременно должен был наступить момент, когда всё примет вид, с которым его сердце согласится. Но за последние две недели он не написал ни строчки. Не писалось. Произошло какое-то отторжение, возможно из-за хандры, с которой он усиленно «боролся» проверенным русским способом — эти две недели он основательно прикладывался к стакану, ведя многочасовые беседы «за жизнь» с Тюльпаном.
Он отодвинул листки, взял сигареты, прошёл к окну, раздвинул занавески и открыл форточку. В комнату вползло декабрьское утро, высасывая из неё тепло. Столбик термометра замер у отметки минус пять градусов. Он закурил, выпуская дым в открытую форточку. Окно комнаты смотрело во двор. У глухой стены соседнего дома стоял мусорный контейнер, на нём белой краской из баллончика кто-то вывел кривоватую надпись: «Долой дерьмократов!». В дальнем конце двора, в тупичке, укрытый снежной шапкой догнивал стоящей здесь уже много лет «Москвич», в котором летом всегда играли дети. В центре двора, как маяк, стоял старый тополь с мощным стволом. Его много раз обрезали, один раз даже метра на два отхватили верхушку, но эти операции действовали на дерево положительно: весной оно оживало, отбивали новые ветви, они росли быстро, узорчатые листья на них были сочного тёмно-зелёного цвета, они блестели, как покрытые лаком.
«Привет, хитрое живучее дерево. Ждёшь, не дождёшься весны, мёрзнешь? Ждёшь, ждёшь, как и я. Жизнь притаилась в тебе до нужного срока. Я знаю, ты с нетерпением ожидаешь своего часа, и он придёт твой звёздный час весной; совсем скоро ты покроешься сочными почками, они выстрелят влажными кружевными листьями, и тогда этот убогий урбанистически-колодезный пейзаж преобразится. Как хорошо твоё завидное упрямство, заставляющее тебя каждую весну оживать! Тебя не сломили ни долгая питерская холодная зима, ни короткое лето, ни мизерное количество света, которое проникает в этот двор-бункер только после полудня; ни то, что на твои корни давят тонны громадин зданий, а сама земля закатана в асфальт, под который не проходит воздух», — прошептал, улыбаясь, Игорь.
К мусорному баку подошли два бомжа, один залез в него по плечи. «В поисках антибактериального мыла «Сейфгард», — прокомментировал мизансцену Игорь. — Когда, интересно, эти двое отверженных несчастных мужиков мылись последний раз, хотя бы дешёвым хозяйственным мылом? В этом баке полном мерзостных нечистот».
Он внимательно наблюдал за этой неприглядной сценой, действовавшей на него удручающе. Бомж вытащил голову из бака. Он что-то положил в пакет своего товарища и они, сгорбившись, медленно побрели к выходу из двора. Когда они исчезли из поля зрения, взгляд Игоря остановился на надписи на мусорном контейнере.
«Дерьмократы… молодняк думает, что он протестует, — усмехнулся он. — Бравада. Молодая фронда, изъясняющаяся десятком жаргонных слов, майки с Че Геварой, чёрные одежды анархистов, советская символика. Из искры возгорится пламя? Вряд ли. Мелко это всё. Не сейчас, не скоро возможно такое. Революционной ситуации нет. Огорошенный народ безмолвствует, он затих и очухается нескоро. Да и осточертели ему революции, коллективизации, перестройки, перевороты, пертурбации, деноминации — хватило их с избытком на всех за семьдесят лет. И уж, тем более, нет у него желания разбирать булыжные мостовые, ещё не налюбовались заморскими товарами в супермаркетах, не созрел нарыв, не дошло до предела, как в Париже образца 1968 года, где раскалённые противоречия привели к: «Под булыжной мостовой — пляж» и «Запрещать запрещается». Народ тогда добился отставки де Голля, повышения зарплаты и других социальных благ, но противоречия-то не исчезли вовсе, они и не могли исчезнуть — капитализм красен противоречиями и кризисами, а мы эту беду экспортировали к себе. Но таких мощных фигур, как Де Голль, Сталин или Рузвельт сейчас днём с огнём не сыскать, а в рули управления вцепились фарисеи-политкомедианты, мелкая жалкая и жадная поросль аферистов, подкаблучники финансистов, лизуны задницы дяди Сэма. После революций в большинстве случаев к власти приходят или кровавые тираны, или очень ловкие политические шулеры, и через какое-то время, рабочие, недавно разбиравшие булыжные мостовые, опять идут на заводы вкалывать — никто хлеб насущный не отменял, а пышногрудая дама во фригийском колпаке с баррикад, направляет свои стопы в бордель».
К контейнеру подошли две бабульки с пакетами и, остановились, судача. Одна говорила громко и визгливо, до него донеслись её слова: «По рукам бы надавать паразитам», при этом на лице её не было злобы и раздражения, и он подумал, что бабушке, конечно, не демократов жалко, а недавно окрашенный в бледно-зелёный цвет бак, который подпортили юные «революционеры».
Он с любопытством проводил глазами бабулек, шедших в подъезду. Обе женщины были в стареньких пальто и в войлочных сапогах а-ля «Прощай молодость».
Одно время его сильнейше интересовал вопрос отношения пожилых людей к нынешнему времени и власти, к Ельцинскому перевороту. При случае, он «мониторил» ситуацию, заводил беседы с пожилыми людьми, подсаживаясь к ним на лавочки. Большинство оценивало нынешнюю действительность отрицательно, но говорить об этом не очень хотели, тушевались или хитрили, уводили неприятный разговор в сторону. Все они были, в общем-то, в курсе происходящих событий, слушали радио, смотрели телевизор, вся демократическая «лапша» вываливалась на их головы, повидавшие нелёгкие и страшные дни.
«Лапше» этой, теперь, когда мышеловка с бесплатным сыром захлопнулась, верить перестали, но когда он прямо их спрашивал, как вышло, что они умудрённые жизненным опытом люди, согласились на такую жизнь, проголосовали за то, чего не знали, взяли ваучеры, они начинали говорить что-то невнятное о том, что от них ничего не зависело, что их обманули. Банальная и вялая фраза: «Только б не было войны», проскальзывала рефреном частенько, но звучала она скорее застенчивой «отмазкой», а не убеждённостью. Один старик как-то раздумчиво сказал ему: «Мы, сынок, привыкли жить так, что за нас всё главное решали, привыкли голосовать «за», привыкли к надёжности, крепости прежнего строя, протестовать, бороться за свои права нас не учили и запрещали, вот нас на нашей доверчивости надули и сломали. Свободы нам хотелось, но не вседозволенности, голосовали за хорошее, а не за обман. Разве могли мы простые люди представить себе, что будет такой беспредел, такое растаскивание и грабёж страны? А уж представить себе, что будет со временем, тем более никто не мог себе представить. Не могли мы знать, что среди нашей власти окопались сплошные предатели, хотя ещё при Горбачёве звоночки были, задуматься нужно было. Ну, а теперь, когда стало абсолютно ясно, что это был заговор и переворот, остаётся только проглотить пилюлю, а предатели за это короткое время укрепились, окопались и ходы своих действий дальнейших определили. Стыдно, сынок, нам, стыдно. Развели нас, как глупых детей».
Другой старик, по всему, из ленинградских интеллигентов, с которым ему довелось сидеть за одним столом в баре, выразился невыразимо изящно, скорбно и метафорично: «Страну, милостивый сударь, заговорили, околдовали, растлили, оболгали, обсмеяли, обокрали, изнасиловали и приговорили к смерти. Приговор обжалованию не подлежит, он будет приведён в исполнение. А чтобы смерть была комфортной, глумливые победители подложат на электрический стул мягкую подушечку, контакты с телом смочат поддельным одеколоном, а ток, чтобы сразу не было больно, они плавно подадут через реостат: «Пощипывает? А так?» — «Вроде сильнее стало пощипывать...» — «Потерпите — всему своё время». — «Ой, жжёт, господа!» — «И что вам не нравится? Рубильник, в конце концов, вы сами включили в октябре 1993 года».
Игорь его высказывание записал. В части того, что был именно заговор и переворот у Игоря никаких сомнений никогда не было, он был абсолютно уверен в том, что нынешние политические лидеры сменили коммунистические лозунги на демократические не ради блага народа и не ради свободы. Своей свободы — да! Освободившись от коммунистических догм, воспев рыночные отношения, можно было, наконец, пожить всласть, без оглядки на нормы партийной морали, ограничивающей количество личных автомобилей, домов, любовниц, дорогих побрякушек. Политические напёрсточники вступили в рынок, обладая информацией, которой не владела масса народа, а первоначальные капиталы валялись у них под ногами по всей стране в виде фабрик, заводов, скважин, приисков, кораблей, леса, ископаемых. Всё это народное добро мятежники нагло подгребли под себя, и, конечно же, делиться с ограбленным народом не собирались.
«Вот он результат реформ, — думал Игорь, наблюдая, за женщиной, сменившей бомжей у бака. Она вынула из него женские сапоги, рассмотрев их, швырнула обратно. — Вот он источник жизнедеятельности бездомных людей, бывших людей сильной империи. Элита нам назойливо твердит, что так живёт весь мир, мол, даже в богатом Нью-Йорке счастливых бомжей более пятидесяти тысяч, но зато у каждого человека в либеральном обществе равных возможностей есть возможность добиться успеха. И это наглая ложь, потому что, чем больше становиться бездомных и бедных, тем богаче становятся финансовые воротилы, тем безотрадней становится жизнь бедняков. Небольшая часть людей богатеет в геометрической последовательности, другая, большая часть людей, ещё быстрее нищает. Запросы богатых непостижимы разумению простого человека, озабоченного добыванием пропитания для себя и семьи. Разрыв увеличивается, напряжение будет расти, петля вокруг шеи народа стягивается. Плохо всё, плохо».
Он закурил ещё одну сигарету. Женщина, вытащила из бака банку из-под Пепси Колы. «Десять, двадцать копеек, — мелькнуло в голове. Бросив её на асфальт, она ударом каблука расплющила её, бросила в свой пакет и побрела в дальний угол двора.
«Прямо-таки мизансцены из спектакля «Вокруг бака». Люди как бы неожиданно выходят из-за кулис, совершают какие-то действия, произносят свои реплики, действия и уходят, — подумалось ему.
Затушив сигарету, он неожиданно услышал в голове «звоночек»: так у него часто случалось. Вслед за этим «звоночком» в воздухе завитали слова, складываясь в «телетайпные» строки. Они требовали открыть «дверь», впустить их к себе, громко сигналили. Он торопливо подошёл к столу, взял ручку и быстро записал:
— Живу в коммунальной квартире с видом на мусорный бак.
«Долой дерьмократов» на баке вывел какой-то чудак.
Развели, понимаш, тут бардак.
Но сильно, видать, насолили, невесту, что ли отбили?
Что-то не поделили — так разозлился чудак.
В голове кавардак…
Игорь рассмеялся и дописал:
— И каждое утро я вижу, протестный сей мусорный бак,
и надпись я вижу на баке ту, что вывел чудак.
Скоро съедет «чердак».
Думая: «Как это странно! Глаза мои и уши насыщались, впитывали реальность этой мизансцены вокруг бака, а молчаливые строчки, о которых я не подозревал, зрели где-то в подвальном отсеке мозга и, вызрев, неожиданно выстрелили», — он торопливо записал: — «Соседи милейшие люди, чахоточный вор и студент,
альфонс, путана и киллер, и очень молоденький мент.
Такой он крутой «элемент»!»
Дальше, уже не думая об общей идее внезапно явившихся строк, по привычке записывать разбегающиеся мысли, он написал ещё несколько разрозненных, не связанных, казалось бы, между собой строф, не заботясь о ритме, уже внутренне решив, что это будет непременно песня, и рано или поздно всё сойдётся в единое целое. Муза куда-то ненадолго ушла подумать, а, вернувшись, проговорила: «Возьми финал!» и он записал:
— По очереди смотрим в окно мы, на этот загадочный бак,
в нём роются бомжи, как гномы, там злата на медный пятак,
но хватит на доширак.
Я не диллер, не брокер, не Изик, люблю этот город я весь,
Возможно маленечко шизик, но жить мне хочется здесь.
Какая чудесная весть!
Немного поразмыслив, он, улыбаясь, заключил: «Это будет песня, в мажоре и на три четверти, этакий шизофренический питерский коммунальный вальсок!»
Он нервно потёр ладони и заходил по комнате от окна к двери, несколько раз останавливаясь у окна, заглядывая в него, будто надеясь кого-то там увидеть, прекрасная Дама по имени Муза, незримо была здесь, он чувствовал её тихое дыхание. «Хорошая поэтическая разминка, — рассмеялся он и присел к столу, — пора на старт».
— — —
Уже столько времени в его голове варилось варево, не дававшее ему покоя. Он вставал, засыпал, встречался с людьми, ел, пил, улыбался, ходил по улицам, а в голове шла невидимая никому работа: в ней рождалась жизнь его повести. Она приобретала форму, наполнялась содержанием и росла. В ней жили его герои, они говорили разными голосами, он видел их лица и слышал их.
Вначале он очень быстро, легко и на подъёме написал сатирическое произведение о российском бардаке девяностых годов и о судьбе человека, не вписавшегося в «счастливую» систему новых ценностей. Он никуда не отнёс этот полупамфлет- полуантиутопию: невидимый человечек внутри него сказал ему, что нужно повременить, дать воде отстояться. Он повременил. А после, когда на его столе неожиданно появилась фотография в рамке и он прочитал письма человека, запечатлённого на ней, злободневная сатира в его голове стала трансформироваться в большое эпическое произведение.
Фотография на его столе появилась следующим образом. Из верхней квартиры, в которой шёл ремонт, рабочие выносили разный хлам. Лифта в доме не было, таскали они всё это руками. В один из дней они не донесли до мусорного бака стопку книг, перевязанную бечёвкой и фотографию мужчины под стеклом в самодельной рамке, окрашенную морилкой и лаком. Рабочие оставили книги и фотографию на подоконнике лестничной площадки и Игорь не смог пройти мимо книг, зачем-то прихватил и фотографию.
Фотография была чёрно-белая, подретушированная, как это делалось во времена чёрно-белого фото, на обратной её стороне синела чернильная надпись: «Тимофеев Егор Иванович. Ленинград, 20 декабря 1951 года. Мой тридцатый день рождения». Книги были неизвестных ему советских авторов о войне, гидротехнике и электротехнике. Между книгами он нашёл перевязанную ленточкой толстую связку писем, телеграмм и открыток за разные годы.
Читал он эти письма с трепетом и жадностью. Среди них были трогательные письма Тимофеева Егора Ивановича с фронта жене и матери в осаждённый фашистами Ленинград, а позже в уже освобождённый город; его же послевоенные письма из Нарвы где, он строил Нарвскую ГЭС, письма из Таджикистана дочери, сыну и жене. Были и большие письма, датированные разными годами самому Егору Ивановичу от его брата с поселения в Магаданской области, где он жил после отбытия лагерного срока. Много было писем и открыток от дочери, жившей с мужем грузином на его родине в Сухуми и её же письма уже из Тбилиси, куда её семья бежала во время «мандариновой войны» в Абхазии в 1992 году, претерпев страшные лишения при переходе горной Сванетии. Родная сестра жены Егора Ивановича писала из Донецка, совсем немного было писем от сына Тимура Ивановича из Афганистана. Последнее его письмо было датировано тысяча девятьсот восемьдесят четвёртым годом. В пачке писем было официальное извещение о гибели сына со стандартной формулировкой — «при исполнении интернационального долга».
Перед Игорем через эти письма проходила история его страны и русского человека Егора Тимофеева, женившегося за неделю до войны, и не успевшего в полной мере познать радость счастливой семейной жизни — свой двадцать первый год рождения зимой 1941года не доучившийся студент Техноложки праздновал в окопах. Ему повезло, он дошёл до Берлина, вернулся домой посечённый осколками, с грудью в орденах и медалях.
Родной город стоял в руинах, большая часть родных ему людей сгинула в голодные и холодные дни блокады. Его ждала выжившая жена. Жизнь продолжалась, солдат-победитель Великой войны продолжил прерванную войной учёбу, стал инженером энергетиком, уехал строить Нарвскую ГЭС. Писем этого периода было немного, наверное, в связи с тем, что близость к Ленинграду, позволяла ему бывать дома. В конце шестидесятых и начале семидесятых годов Тимофеев строит Мамаканскую ГЭС, первую ГЭС в местах вечной мерзлоты, куда он поехал не по призывам Партии, а по сердечной тяге: там остался жить его старший брат Фёдор «отмотавший» в тех краях большой срок.
Обычная это была история того времени: Фёдор Иванович Тимофеев попал в плен к фашистам в 1942-м. После войны ему, за все тяготы плена, как водится «впаяли» срок и отправили мыть золото в Бодайбо. Писем Егора Ивановича жене из Бодайбо в Ленинград было немного. В конце семидесятых Егор Иванович Тимофеев уже в Таджикистане, готовит к пуску Нурекскую ГЭС. В 1972 году, когда ГЭС была сдана в эксплуатацию ему пятьдесят три года, он полон сил и энергии, дочери 22 года, она заканчивает «Мухинку», сын, блестяще окончив школу, учится в Военно-Медицинской Академии, ничто ещё не предвещает будущего разлома и раздрая, но грозные события грядут — совсем скоро они исполнятся. Первое горе — невыносимое, тяжкое, непоправимое — цинковый гроб из Афганистана с телом сына, которому пророчили карьеру блестящего хирурга.
Серафимовское кладбище недалеко от осиротевшего дома Тимофеевых, жена практически живёт у могилы сына, совсем скоро измученная безысходным материнским горем, она упокоится, ляжет в землю рядом с сыном. Тимофеев — пенсионер, один в трёхкомнатной квартире. Он зовёт дочь с зятем и внуками в Ленинград, но они пока отказываются, у них всё хорошо: дом в Сухуми у моря, сад, трое мальчишек, любимая работа.
Качался корабль империи, на волнах гнилой перестройки несло её к рифам, лукавые, лживые слова вместо дел летали в воздухе, за словами-перевёртышами крылись чёрные вороньи тени предательства, ожила, выползла из нор хитромудрая, наглая свора, ожидающая немыслимую кровавую поживу. В письме, полном горя и отчаяния из Тбилиси, в декабре 1993-го года дочь пишет отцу, что они сильно бедствуют, живут в тесноте, плохо питаются, отец горячо зовёт дочь с зятем к нему, уже не в Ленинград, а в Санкт-Петербург. В последнем письме, датированном 25 мая 1994 года, дочь писала отцу, что они собираются приехать в Питер в начале июля. Как сложилась дальше судьба Тимофеева, которому по подсчётам Игоря в 1994 году шёл 73 год, и его дочери с семьёй, оставалось только догадываться. Вопросов было много. Непонятно было, как письма оказались в этом доме в недавно проданных квартирах, в которых сейчас шёл ремонт, ведь все письма полученные Тимофеевым были на один адрес в Приморском районе города. Это оставалось загадкой, нужно было домыслить, как разворачивались события, в этом почти законченном сюжете, написанном жизнью.
Игорь подолгу рассматривал фотографию Тимофеева. На него внимательно смотрели светлые глаза молодого мужчины, успевшего хлебнуть окопного фронтового лиха, четыре года ходившего со смертью в обнимку. В пухлых губах затаился едва уловимый намёк на улыбку, видимо фотографу так и не удалось заставить его улыбнуться. Густые вьющиеся волосы, зачёсанные назад, были бесспорным украшением этого лица. Фотография была из времён, когда перхоть ещё не стала стихийным бедствием страны. Люди мылись натуральным отечественным мылом, не ведая о существовании фирмы Проктл энд Гембл, изобретающей каждую неделю новую отраву для нынешнего хлипкого поколения с вечной перхотью и кариесом. Стрижка в простых советских парикмахерских стоила в те годы сущие копейки, в них не было всяких дорогостоящих импортных прибамбасов, как в нынешних салонах красоты, однако к причёске Тимофеева на фотографии было не придраться: её делал мастер своего дела.
Разглядывая фотографию, Игорю думалось о том, что, серьёзная атмосфера фотоателье в стране, в которой был порядок, не располагала к смеху, к «приколам», к обезьянничанию, оттого, возможно, люди редко при съёмке улыбались, да и фотографироваться ходили тогда нечасто. Сам фотоаппарат не каждому был по карману, а поход в фотоателье обычно был связан с каким-то важным событием в жизни людей. Было не до смеха, потому что люди понимали, что после того как «вылетит птичка», его фото будет жить в семейных альбомах и в истории.
Глаза Тимофеева на фотографии смотрели в объектив немного устало и отрешённо, самую малость в его лице сквозила напряжённость. Видимо ожидание вылета пресловутой «птички», серьёзность момента заставляла человека собраться, да ещё, наверное, присутствовало волнение от суетливости фотографов с их вечными: «не моргайте глазами», «чуть подымите подбородок», «не шевелитесь», ныряющего и вновь появляющегося из-под чёрного покрывала. Люди терпеливо и смиренно ожидали конца съёмки и лишь после моргали глазами и облегчённо вытирали пот со лба.
Игоря притягивали фотографии людей первой трети и середины двадцатого века. Что-то было в лицах людей такое, чего не стало в новых фотографиях, несмотря на технические достижения, улучшенную чёткость и яркие сочные цвета. Иногда, разглядывая снимки женщин и девушек того времени, он представлял себе эти фото в цвете и с изумлением отмечал, что они при трансформации с помощью новейшей фотоаппаратуры могли бы стать настоящими портретами в манере прерафаэлитов.
Улыбки на фотографиях тех лет и наших времён разнились. Игорь размышлял о том, что сейчас большинство научилось улыбаться не своими, а чужими улыбками, подсмотренными с телеэкранов и обложек глянцевых журналов. Одежда стала яркой, иногда вызывающей, женщины одеваться «оголённей», а в послевоенный период мода подолгу не менялась, мужские костюмы не особо отличались покроем, разнообразия в стрижках большого не было, массового стремления выглядеть сексуально не наблюдалось. И даже знаменитости тех лет киноактёры Алейников, Андреев, Бернес, Утёсов выглядели на фотографиях, как простые люди, вроде этого человека с фамилией Тимофеев.
У Игоря было множество вырезок из журналов с групповыми чёрно-белыми фотографиями фронтовиков, групп выпускников институтов, бригад сталеваров, шахтёров, ткачих, военных. Однажды ему попала на глаза фотография выпускников Военно-Медицинской Академии Ленинграда 1958 года выпуска. Во множестве лиц людей разного возраста, разных национальностей, из городов и весей необъятной страны, он невольно отметил нечто удивительное: некую общность и сродство. Взгляды их были открыты, честны, люди не позировали и не кокетничали, присутствовала некая общая мечтательность взгляда, спокойствие и внутренняя сила. Наверное, молодые мужчины после фотографирования шли отмечать приятное событие, веселились, выпивали, танцевали, «отвязывались», соответствуя своему времени, но на фотографии они, не сговариваясь, выглядели общностью, монолитной семьёй, уверенной в завтрашнем дне детьми этой страны. «Где они теперь выпускники того года, нет ли среди бомжей Северной Пальмиры, занятых добыванием лома цветных металлов тех выпускников?» — думалось ему при рассматривании этого фото.
Он давно уже собирал газетные и журнальные вырезки с лицами людей этого века. Папок было пять. В первой у него были вырезки с лицами конца эпохи Российской Империи, начала нашего века; во второй лежали фотоматериалы времён революции, Гражданской войны, НЭПА, начала Сталинского правления; в третьей хранилось всё связанное с Великой Отечественной Войной, материалы в этой папке захватывали немного и послевоенный период; четвёртая папка была самой пухлой она охватывала советский «Гагаринский» период до прихода к власти Горбачёва, коммуниста с «божьей» отметиной на лысине, пятая папка охватывала период последнего десятилетия двадцатого века, она была потоньше, остальных папок, но интенсивно наполнялась.
Разглядывая фотографии из разных папок, Игорь отмечал неожиданную особенность последнего десятилетия века, в котором он жил: в газетах и журналах резко уменьшилось количество фотографий людей труда, рабочих разных профессий, крестьян, учителей, инженеров, — представительство народа с середины девяностых годов резко уменьшилось и в телевизоре.
Не считая множества фотопортретов нашей свежеиспечённой элиты, представителей которой Игорь называл «искариотами», журналы были шквально замусорены фотографиями западных деятелей и звёзд, людей новой генерации, кредо которых был пресловутый успех, каких-то политических выскочек, фарисеев-законников, губернаторов, сенаторов и депутатов с людоедско-бандитскими лицами, допущенных к рыночной кормушке, чиновников разного масштаба, — везде в лицах фальшь, липовая скорбь, позирование, застывшая гордыня, самодовольство и похоть.
Было много фотографий новоявленных бизнесменов, дельцов от политики, живых и безвременно почивших, похороненных в роскошных гробах, с дырками в голове от контрольного выстрела, или собранных по кускам, после взрыва дорогой машины. Собралось и немалое количество фото трудящихся пистолета и ножа, кто организовывал смерти этих бизнесменов, политиков и депутатов. В наглых улыбках этих молодцов в спортивных костюмах, в презрительно сжатых губах таилась готовая слететь вместе с выстрелом пистолета с глушителем финальная фраза: «Мне жаль, что твоя гнедая сломала ногу». Накопилось и множество фотографий звёзд эстрады, сатириков и юмористов, ещё совсем недавно гневно бичевавших с эстрады пороки советского общества: расхитителей соцсобственности, волокитчиков и пьяниц. Вся эта юмористическая артель, как её в своё время назвал поэт Саша Чёрный, потерявшая ныне «нравственные берега» резво переметнулась в обслугу новой власти, где теперь платили «зелёными». Для неё не стало запретных тем, а юмор «ниже пояса» поощрялся, стал самым ходовым товаром.
Иногда, рассматривая фотографии людей нового времени Игорю чудилось, что в лицах просматривается всё больше порока, всё больше оскала вместо улыбок. У «новых» девушек на первый план выпячена сексуальность; больше ног, больше губ, больше бюста, больше продуманных поз и улыбок, больше высокомерия и натянутого апломба.
Скопилось у него и огромное количество вырезок с фотографиями из омытых кровью Сумгаита и Баку, Карабаха, из разбомблённого Сухуми, Приднестровья, Узбекистана и Таджикистана, из скорбного Будённовска и Чечни, на которых были запечатлены горестные лица матерей с детьми, рыдающих беременных женщин, почерневшие от ужаса и беспомощности лица стариков, снимки раненных и убитых солдат, групповые снимки улыбающихся бородатых боевиков с головными повязками с арабской вязью, снимки беженцев из разных мест. Недавно он собрал в папку снимки из поверженной натовскими бомбами Югославии.
На снимках последнего десятилетия хорошо стало видно, что образовалось две страны. Причём малая, преуспевающая страна, освещалась гораздо шире и чаще, чем страна людей, перед которыми подножку «демократического поезда счастья» убрали. На лицах людей их тех мест, где лилась кровь, застыли боль, страдание, выражение непонимания, недоумения: как же это, почему так происходит? Разные лица объединяло горе, усталость, ужас, отчаяние, безысходность, боль. На лицах «элитного» малого народца застывшая маска самодовольства, беспредельной гордыни, наглого скудоумия, и вместе с тем глубоко спрятанного страха.
Между снимками снятыми в фотоателье или позирующими людьми и теми, где объектив аппарата поймал человека незнающего о том, что его фотографируют, когда он счастлив, в горе и беде, занимается своей повседневной работой, увлечён чем-то, грустит, плачет, любит и радуется, когда он остаётся наедине со своими думами, разница огромна. Из рук нынешних деятелей от фотодела и рекламы выходили снимки людей из какого-то нереального, фантастического мира. Эти сказочные существа, созданные современной техникой, с сияющими в уверенном оскале успешного человека белоснежными зубами, с глазами в которых не искрится чистая радость, а лишь плещется дутая гордыня, — напоминают тысячи одинаковых втулок, выточенных умелым токарем по единому шаблону.
Портрет Тимофеева стоял на столе Игоря уже четвёртый месяц. Он по много раз перечитывал письма, подолгу смотрел на портрет своего соплеменника, и в голове его рождалась новая идея, уже не повести, а романа. И когда уже казалось, что в голове сложился сюжет и фабула, смутно определился стиль и даже финал высвечивался, что-то его остановило. Он стал ждать какого-то мистического сигнала, разрешения от неведомых сил, хотя в новой тетради, специально купленной для повести он уже написал новое название: «История одной фотографии», и даже в правом углу страницы написал два эпиграфа.
И вот сегодня, наконец, контакты реле сомкнулись, неведомый стрелочник дал добро поезду. Чувствуя необычайный внутренний подъём, какой-то внутренний зуд, Игорь взял в руки портрет, перевернув его, и прочитал уже в который раз надпись чернилами: «Тимофеев Егор Иванович. 20 декабря1951-го года. Город Ленинград. Мой тридцать первый год рождения». Он поставил фото на место, сел на табурет, раскрыл тетрадь, погладил её рукой, думая: «Научились хорошую бумагу делать!», прочитал эпиграфы, подумав, что один нужно будет убрать. Взял в руку авторучку, и, взглянув на фото Тимофеева, улыбнулся: «Егор Иванович, простите меня, если что-то не так выйдет. Придётся вам потерпеть мои фантазии, вы человек русский, а значит терпеливый, а я буду стремиться к правде. Знаю, знаю, мне до конца не понять глубины страданий человека столько в жизни претерпевшего. Войны я не видел, в блокаду не мёрз и сын мой не был прошит очередью моджахеда, но сердце моё, мне так кажется, понимает происшедшее с людьми моей страны, братски сопереживает, кровит сердцем, вытерпите, пожалуйста, и вы мои мысли. И, между прочим, Егор Иванович, так может статься, и скорей всего так и будет, что мой опус никому не нужен будет, и читать его не станут. Поскольку большинство деятелей нынешней «культуры» входит к зрителю, слушателю и читателю с чёрного входа, где их встречает улыбчивый привратник в ливрее и цилиндре, под которым угадываются рога. Привратник открывает эту дверь только на условный стук. У широких дверей давка, бодрая толпа желающих очутиться у корыта с помоями, нервно сучит ногами, не замечая их превращения в копыта. Условный стук известен всем, но не все желают знакомиться с «привратником», часть всё же идёт к дверям узким, за которыми трудный путь беспрестанной работы, нужды, размышлений, борьбы, счастья творчества, познания и открытий. Всё больше очередь к дверям, обещающим сытость, предательство и гнилую отрыжку, — редеют ряды отважных у двери узкой. Сбывается предсказание Антония Великого: «Будет время, когда скажут: ты безумствуешь, потому что не хочешь принимать участие в общем безумии». Но я не хочу участвовать в общем безумии, я пойду к дверям узким. И поверьте мне, удержаться я не могу уже. Не могу! Болезнь такая, очень заразная болезнь тяжёлая и неизлечимая — графомания называется. Облегчение наступает только в момент острых кризисных приступов, то есть, когда берёшь в руки ручку и начинаешь писать. Не писать — значит умереть. Так что, дорогой мой соплеменник, я приступаю, и не обессудьте, поймите меня. Ведь вы поймёте меня и если я что-то не так напишу, уверен, поможете исправить. Обещаю, что писать буду с любовью к вам, и людям вашей эпохи, не покривлю душой, не сфальшивлю».
Игорь писал медленно, останавливаясь, иногда зачёркивая слова, но он «разгонялся», «выезжал» на хорошую, широкую дорогу. Он не заметил, как пришёл ранний зимний вечер. Когда за окном стемнело, он механически включил настольную лампу. Иногда он вставал из-за стола, подходил к окну и курил. На диван он обессиленно свалился, когда над головой застучал перфоратор. Закрывая глаза, он решил, что обязан сегодня поехать к своему учителю и другу Игорю Николаевичу Денисову, рассказать о своей повести и услышать его мудрый совет. Да и с Новым годом нужно было поздравить наставника и его семью.
Когда он, сонно вздохнув, задышал ровным и тихим дыханием, вестником крепкого сна, перед его закрытыми глазами хаотично завертелись рваные куски событий сегодняшнего дня, и зазвучала музыка. Это была прелюдия Дебюсси «Послеобеденный сон фавна». Полуголая соседка Айгюн, в образе ветхозаветной Саломеи, самозабвенно покручивала бёдрами, перед возлежащими на коврах Тюльпаном и Прохоровичем. Он сам аккомпанировал девушке на гитаре, Тюльпан курил кальян, Прохорович азартно выбивал такт на сковородке. Видение скомкалось, разорвалось на куски, его унесло порывами ветра, но музыка осталась. Теперь это было «Болеро» Равеля. Он стоял, раскинув в стороны руки, с колотящимся сердцем, и трепеща от необъяснимого восторга на подоконнике открытого кухонного окна, за ним, заслоняя горизонт, громоздилась и шевелилась, как живая, «Мейерова стена». Неожиданно в стене по всей её поверхности стали «проклёвываться» трещинки, вздутия, на землю полетели куски штукатурки, кирпичи и он с изумлением увидел, как стена покрывается открытыми окнами, за которыми люди со счастливыми лицами машут ему руками и кричат: «К нам, к нам, прыгай!» Крещендо «Болеро» нарастало, уже включились в общее нагнетание мелодии все духовые инструменты. «Иди, иди! К нам, к нам! Прыгай!», — кричали люди в окнах. Пик оркестрового крещендо достиг предела. Как глас судьбы прозвучал удар по литаврам, призывно позвало в чёрную бездну глиссандо тромбонов, и с финальным аккордом он прыгнул. Свет погас вместе с последней нотой. Игорь перевернулся на бок. Он заснул.
10.Денежкин
Атлетически сложенный высокий черноволосый кавказец и под стать ему широкоплечий, коротко стриженый блондин с оттопыренными, покрасневшими от мороза ушами, оба без головных уборов, протолкались к вагону, бесцеремонно отодвинули встречающих и стали у ступеней. Они мешали спускающимся из вагона пассажирам, но ни на йоту не сдвинулись с занятой позиции. Остановившийся в дверном проёме вагона крепко сбитый мужчина с мрачным лицом, окинул быстрым и цепким взглядом встречающих, легко спустился на перрон и стал рядом с подножкой. Спускающегося за ним Денежкина, он бережно поддержал под локоть.
На лице Денежкина застыло утомлённо-брюзгливое выражение. На одутловатом, болезненно-сероватом лице со смешным маленьким и остреньким носом-носиком, делающим это лицо каким-то детским, выделялись глубоко посаженые, большие тёмно-карие глаза, под которыми залегли нездоровые тени. От впалых подглазий к щекам и вискам разбегалась густая сеть тонких морщинок, какие можно видеть на лицах «маленьких старичков» — цирковых лилипутов. Морщинки на таких лицах не всегда говорят о старости, а реальный возраст этих типажей определить на глаз бывает затруднительно: пятидесятилетнему мужчине можно дать все шестьдесят, но и в шестьдесят такое лицо может остаться таким, каким оно было десять лет назад. Денежкину шёл шестьдесят второй год.
Ступив на перрон, он передал пухлый портфель блондину, который склонив голову, произнёс радушно: «Добро пожаловать домой, Анатолий Яковлевич». Ответом он не был удостоен, но кавказцу, угрюмо стоящему молча, он подал свою пухлую руку, пробормотав, озираясь:
— Я вернулся в свой город знакомый до слёз. Жуть! Сыро, холодно, ветрено, мрачно, люди одеты, как на похороны.
Кавказец с блондином устроились по бокам Денежкина, приехавший с ним крепыш-охранник стал впереди. Рассекая плотные ряды людей, невозмутимо работая руками и плечами, мини-каре двинулось по перрону.
На привокзальной площади их ожидал чёрный джип. Блондин поспешил услужливо открыть заднюю дверь, а Денежкин, кинув кавказцу: «Назад садись, Гурген», кряхтя, уселся в машину, ворча: «Не машина, а сущий катафалк». Блондин сел за руль, рядом с ним устроился не проронивший за всё время ни слова приехавший охранник.
Из ниоткуда возник промёрзший мужичок с лицом цвета переспелой малины дождавшейся заморозков, в потёртом тулупчике и шапке ушанке. Потирая рукой красное ухо, он постучал пальцем в водительское окно джипа, развязно прогундосив: «Уважаемый, за стояночку заплатить бы…».
— Дед Мазай и зайцы! — хохотнул водитель, приоткрыв окно. — Дед, ты читать-то умеешь? Пропуск на стекле видишь? Отвалил в сторону.
Денежкин хмыкнув, расслабленно откинулся на спинку сиденья.
— Просрал страну, умник, теперь копейки сшибает на морозе, предприниматель! Как же крепко это сидит в этих безмозглых головёнках халяву выискивать. Рынок! Изобрели, понимаешь, нелегальное парковочное предприятие, комбинаторы. С иерархией, разумеется. У нас всё везде и всегда с иерархией и администрированием. И у воров, и у чинуш, и у политиков. Где-то в тепле сидит основатель этой комбинации из трёх пальцев, нанявший алкашню мёрзнуть на морозе, хитрец договорился с милицией, — «родимая» всегда рядом с такими кормушками. И дело пошло, разве стояли бы эти обормоты на морозе, если бы не находились добрые лохи-водители, оплачивающие эту псевдоуслугу? Вырастила советская власть иждивенческий класс, которому распределять стало нечего, но и работать ему не хочется. Сидел бездельник где-то, распределял ватники, керосин, веники и лопаты, а теперь ещё на законных основаниях и пенсию будет требовать от государства.
Водитель завёл машину, глянул в зеркало.
— Куда поедем, Анатолий Яковлевич?
— А ты как думаешь? Домой, на Ржевку. Поехали, поехали. Что-то я устал, Москва ужасно утомляет.
Водитель лихо вырулил на проспект. Денежкин негромко и строго произнёс:
— Придержи-ка коней, Шумахер. Зенки раскрой, дорога скользкая. И чего без головного убора ходишь? Последние мозги отморозить собрался?
Водитель работал у него недавно, машину водил прекрасно, был предупредителен, вежлив и дисциплинирован, но сам не зная от чего, Денежкин сразу почувствовал к нему неприязнь. Поискав в себе причину такого отторжения к водителю, он не смог её найти. Придраться было не за что, но манеру общения с парнем, тем не менее, он инстинктивно взял надменно-командную, с нескрываемым оттенком презрения. Водитель, по всему, это отторжение начальника чувствовал, становясь в общении с ним скованным и излишне предупредительным. Впрочем, в последнее время Денежкина вообще раздражали молодые люди. Он думал о старости, плохо спал, уставал, скакало давление, одолевали тревожные состояния, лезли в голову воспоминания и не из приятных.
«Отеческий» тон подействовал на водителя мгновенно, — он снизил скорость. Ярко освещённый и пустынный Суворовский проспект сиял новогодними перетяжками из разноцветных мигающих гирлянд. Глядя в окно, Денежкин недовольно проворчал:
— Богато живём. Жжём впустую электричество. Тут два с половиной человека ночью ходит. Что за блажь, развешивать все эти электроцацки над проспектами задолго до Нового года? До него ещё две недели. И после ещё весь январь жечь будут. Не своё — не жалко?
Он закрыл глаза. В машине было тихо, все молчали. Кавказец, которого Денежкин назвал Гургеном, иногда бросал на него косые взгляды, расположившийся рядом с водителем охранник с бесстрастным лицом пожёвывал жвачку.
Сохраняя равнодушное выражение лица, Гурген явно нервничал: он непроизвольно начинал похрустывать пальцами, а иногда, сжимая левую руку в кулак, делал им вращательные движения. Нервничать ему было от чего: он вляпался в неприятную историю и его имя попало в прессу. Он ожидал трудного разговора с боссом — так за глаза обслуга звала Денежкина, известного политика и депутата и разговор обещал быть для него тяжёлым. И хотя его отношения с боссом выходили далеко за рамки служебных, предчувствие жёсткого «разбора полётов» настроения не прибавляло: Анатолий Яковлевич был поборником строгой дисциплины и с нарушителями, невзирая на лица, разбирался всегда круто и без промедлений. Тут же был не мелкий проступок: история, приключившаяся с Гургеном, подмочила не только его реноме, она рикошетом попала и в босса.
— Гурген —
Свою стремительную карьеру Гурген начинал телохранителем Денежкина. Но уже через короткое время, продолжая выполнять обязанности телохранителя, он стал его доверенным лицом, совмещая в одном лице слугу, порученца, секретаря и негласного помощника депутата. Он не сидел часами в офисе, не занимался бумагами и телефонными разговорами, у него был особый статус фаворита, находящегося рядом с «телом», хотя деятельных помощников у «босса» хватало, на него работала команда, укомплектованная людьми с образованием.
Быстрое продвижение необразованного кавказца, прежде зарабатывающего на жизнь крепкими кулаками, вызывало среди обслуги естестественное недоумение и разные кривотолки. Эта тема муссировалась в междусобойчиках с намёками на грязнотцу его отношений с боссом. Впрочем, всё это говорилось с оглядкой, опаской, шепотком, на ушко, и только между близкими людьми: деньги босс платил наёмным работникам хорошие, — терять такую работу никому не хотелось.
Всё же однажды один приметливый и острый на язык работник, любитель каламбуров, эрудит и тихий пьяница, незаметно и стабильно поправляющий здоровье коньячком из карманной фляжки, забывшись, громко прошёлся по злободневной теме отношений босса с телохранителем, брякнув, мол, у всех Геккеренов хобби «усыновлять» бедных Дантесов-телохранителей. Пассаж был более чем прозрачен и с тех пор слово «телохранитель», по отношению к Гургену Аршаковичу, у персонала офиса вызывало непременные и нехорошие усмешечки. Остроумный работник зрел в корень: благосклонность босса к Гургену в самом деле зиждилась на его необычных пристрастиях: неизлечимый старый импотент мог получать удовлетворение только неестественным путём.
Но и черноволосый и активный красавец был не дилетантом в этом непотребстве, у него уже имелась некоторая практика в такого рода сношениях. Ему довелось побывать в исправительной колонии, где половое воздержание разрешали подневольные «опущенные» особи и пылкий Гурген не брезговал их услугами. Особых нравственных страданий от своего нынешнего амплуа «телохранителя» он не испытывал и даже чувствовал некое неизъяснимое злорадство в моменты соитий, когда всемогущий босс терял над ним всякую власть. Доказательная база оправдания и обеления своих постыдных действий сводилась у него к примитивно-скотскому выводу: поскольку не он «меня», а «я его» — это никак не может вредить моему мужскому достоинству.
Но главным фактором цементирующим «дружбу» красавца-атлета с Денежкиным была его всепоглощающая жадность к деньгам и страстное желание «приподняться», как было принято говорить в кругах, в которых Гургену приходилось прежде вращаться, подпитываемое испепеляющей сердце завистью ко всем тем, кто смог это сделать.
Он жил болезненными грёзами исполнения своих мечтаний в ближайшей перспективе, (не без активной поддержки этих грёз боссом), ему думалось, что он, наконец-то, ухватил удачу за хвост. Уцепился он за этот «хвост» крепко и с ненавистью к Денежкину. Отвращение, злобу и презрение к нему он заталкивал, в тёмный, заросший пыльной паутиной чердачный угол мозга, закидывая его грязным тряпьём своих нынешних мечтаний и надежд. Изгнать злобу совсем он не мог, и она моментами была готова вырваться из него. Он её тушил, но злоба никуда не девалась, — она тлела и копилась, прикрытая ветошью фальшивой учтивости и покорности.
Признать, что эта злоба и отвращение к благодетелю» — родное дитя сидевшей внутри него досады на самого себя, раба, заложника ситуации, которую он сам и создал, надеясь «приподняться» любой ценой, не давало раздутое самомнение и непомерное тщеславие. Но «плохим парнем» в его сознании был, конечно же, подлый «петух», — его хозяин и благодетель, денежный мешок и источник зла, хитроумно сломавший его волю. Варево подобных мыслей родило не остывающий, дымящийся сублимат желания любой ценой получить за свои «страдания» награду. Себе он определил долгую жизнь полную удовольствий, горячо надеясь в этот раз «приподняться», чего бы это ни стоило.
— — —
Его знакомство с боссом произошло после одного удачного боя. Денежкин одно время скрашивал одиночество, посещая соревнования по восточным единоборствам и боям без правил. Впрочем, не столько спорт его интересовал и результаты поединков: он ходил любоваться на молодые крепкие тела, стойко переносящие страшные удары, поражаясь их выносливости, стойкости, страстному желанию биться до последнего.
В вечер того удачного боя Гургена он сидел в ряду для почётных гостей. Высокий, широкоплечий боец, с красивым лицом античного атлета, играючи расправлялся с неуклюжим чёрным тяжеловесом. Денежкин с колотящимся сердцем, замерев, с жадностью наблюдал за смуглым красавцем, а тот, как породистый жеребец ни секунды не стоял на месте, что было удивительно для спортсмена такого роста и веса. Гарцуя вокруг своего соперника, он находил всё новые и новые бреши в его обороне, нанося ему молниеносные жалящие и болезненные удары. Сам же ловко уходил от ударов противника, кулаки соперника со свистом пролетали мимо. Попади он в голову Гургена, всё могло бы закончиться плачевно — соперник был бойцом одного сокрушительного удара.
А Гурген донимал его быстрыми разящими ударами, изматывал постоянным движением и сменами темпа. В третьем раунде его соперник споткнулся, упал на одно колено. Подняться ему Гурген не дал. Изловчившись, он нанёс ему страшный боковой удар в челюсть, от которого чернокожий атлет уже не смог оправиться. Он попытался встать, но Гурген не дал ему этого сделать, нанеся разящий удар в грудь, после чего, отбросив рефери в сторону, закружил по рингу в экстазном победном танце. Закончил он свой танец замысловатым акробатическим номером.
Денежкин смотрел на этот дикий, языческий танец с трепетом, думая, что так, наверное, плясали древние люди после удачной охоты у туши убитого зверя. Он с завистью обратил внимание на то, что победитель, которого он про себя прозвал мустангом, почти не вспотел — капельки пота блестели только на груди и лбу. «Какое дикое здоровье у этого жеребца! — думал он, растекаясь похотью, с восхищением наблюдая за первобытным танцем бойца. — Представляю, что этот красавчик с его выносливостью, вытворяет в постели с бабами! Такой и не вспотеет даже и орёт, наверное, как бык, изливаясь. Этот мустанг меня радует. Я начинаю возрождаться, у меня колотится сердце и кровь приливает к голове — это бывает со мной только тогда, когда мои глаза видят радость. Такого уже давно со мной не было, я стал закисать. И этот замечательный экземпляр по всем статьям подошёл бы для роли телохранителя... хороший бы, г-мм, телохранитель из него вышел».
Денежкин не привык откладывать свои желания, ему хотелось посмотреть на мустанга вблизи и он спустился к нему в раздевалку. Поздравив победителя, он сказал, что получил несказанное удовольствие от боя, всучил ему свою визитку и настойчиво потребовал позвонить, интригующе намекнув, что для него есть достойное предложение.
«А вот это я с удовольствием презентую вам, — сказал он напоследок, картинно доставая из бумажника три сотенных долларовых купюры. — Они по праву принадлежат вам. У меня хорошая интуиция. Я сделал ставку на вас и выиграл, тогда, как большинство ставили на чернорылого».
В какой-то момент разговора с нежданным благотворителем, который стоял близко к нему, Гургену показалось, что тот принюхивается к нему: ноздри его маленького носа смешно и противно подрагивали, как у принюхивающейся собачонки, но он об этом быстро забыл, получив деньги. Белозубо оскалясь, он немногословно и с достоинством поблагодарил дарителя, сообразив, что перед ним важная шишка. Визитка Денежкина подтвердила его догадку. Поразмыслив над приглашением, тянуть не стал, и уже через неделю позвонил Денежкину. Он был заинтригован, в голове прокручивались приятные и будоражащие мысли о том, что может быть за встречей с таким большим человеком, могут последовать приятные сдвиги в его жизни, что это, возможно, тот шанс, который нельзя упускать.
Он предполагал встречу в офисе, но к своему удивлению был приглашён в квартиру на Петроградской стороне. Даже его неуклюжие мозги, притормаживая, кинули ему тревожный импульс о том, что это довольно странно для человека такого статуса, встречаться с простым бойцом у себя дома по такому мизерному поводу, как трудоустройство; что такие люди не впускают в своё жизненное пространство людей не своего круга, он прекрасно осознавал. Но свои сомнения он быстро скомкал и откинул: неожиданная гипотетическая возможность приблизиться к сильным мира сего прожигала его сердце и вселяла наглую надежду.
Денежкин встретил его доброжелательной улыбкой и словами:
— А мы обедать собрались. Я сегодня вечером ненадолго уезжаю в Москву. И поэтому я решил не откладывать разговор с вами, пригласив вас сюда. Времени свободного у меня нет совсем, дела, дела, дела.
Огромная квартира продуманно была перепланирована из нескольких коммунальных комнат в одну. В центре просторной гостиной с эркерами стоял внушительный овальный сервированный стол, у него суетилась пожилая домработница. С жадностью и трепетом, Гурген, не бывавший прежде в таких домах, рассматривал богатую обстановку гостиной с картинами, дорогой мебелью и импортной аппаратурой.
Через несколько минут произошло приятное событие: из другой комнаты состоялся парадный выход хозяйки дома, ухоженной и эффектной блондинки. Гурген на глаз прикинул, что она лет на двадцать-двадцать пять моложе мужа. За столом, она не таясь, бросала на него откровенно заинтересованные взгляды, отчего он начинал волноваться и краснеть. Горячий кавказец, был удивлён и смущён тем, что при живом муже (при таком муже, да?!), в его шикарной квартире, эта аппетитная женщина откровенно «напрашивалась», выставляя мужа лохом. Впрочем, жизнь в мегаполисе, давно укрепила его в мысли, что русские женщины в массе своей распутные.
А хозяин, будто и не замечал телодвижений своей жены, он смотрел на неё и на Гургена с доброжелательным и благодушным выражением лица, улыбался и подливал гостю вина.
После обеда, за кофе в своём кабинете, он мягко перешёл к делу. На самом деле шёл хорошо продуманный акт сближения, претворение в жизнь плана, зародившегося у него ещё в раздевалке, где он сделал первый шаг к его осуществлению, одаривая бойца «иудиными» деньгами. И одна часть плана уже была успешно выполнена: золотая пыль в глаза «мустанга» была пущена: он видел, как Гурген очарован приёмом и обстановкой.
Предварив деловую часть разговора, рассказом о том, что он обожает единоборства и у него множество приятелей среди известных спортсменов и тренеров, а он финансово помогает молодым талантливым спортсменам, Денежкин мягко перешёл к практической части. Добродушно, посмеиваясь, он говорил о том, что его теперешний телохранитель с пудовыми кулаками и квадратным подбородком, которого он зовёт «тумбой», пугает людей, как проснувшийся медведь, вышедший к людям из леса. Он-де сопит за его спиной, а у него возникает чувство, что он на него вот-вот наброситься. С ним он собирается расстаться и подыскать нового телохранителя, с которым он мог бы появляется в обществе, такой вот сильный, стильный, красивый, как Гурген — это-де было бы совсем не лишним для имиджа депутата.
Плавно перейдя к основной теме встречи, он предложил Гургену занять место телохранителя, пока в должности водителя и телохранителя его жены, которая уволила прежнего, но это-де временно: через месяц, когда он вернётся из Москвы, он сможет занять место «тумбы». Смотрел он на Гургена ласково, тёмные глаза его лучились, говорил мягким, воркующим голоском. Он немного опьянел от вина, настроение было благодушным.
Он лил и лил живительный бальзам на душевные раны Гургена, а тот растекался счастливой тёплой лужей: его предположения о перемене жизненных векторов сбывались! Он ожидал, что услышит что-то именно в таком духе и уж, было, хотел сказать, чтобы набить себе цену, что подумает над этим предложением, но Денежкин не дал ему этого сделать. Недовольно подняв брови, будто предвидя его слова, он произнёс длиннющий спич, (такое часто с ним случалось), перейдя на «ты»:
— Зарплата тебя приятно удивит, можешь на этом не зацикливаться. И, пожалуйста, не начинай со мной торговаться, этого не люблю. Право слово, дорогой Гурген, я прекрасно знаю и цену деньгам и их вес на сегодняшний день, и что почём нынче стоит. Это первое. Второе, я не мальчик — решения свои взвешиваю. Не думаешь же ты, что я, как сопливая девчонка, позвал незнакомого человека к себе в дом, ничего о нём не узнав? У меня так не принято. Мои хорошие друзья-товарищи быстренько прокопали для меня твою, м-мм, довольно невесёлую биографию. Доложили о кое-каких неприятностях, приключившихся с тобой во времена оные на твоей родине в Степанакерте, и о том, что и в Питере к закону ты с прохладцей относился, мягко говоря...
Денежкин сделал длинную паузу, отхлебнул кофе, и, не сводя взгляда с побелевшего лица Гургена, продолжил, внутренне усмехаясь:
— Успокойся, успокойся. Это, брат, ничего, а «ничего», кхе-кхе, пустое место. Деяния твои по свойствам и проявлениям нашего не устоявшегося бурного времени, за скобки можно вынести. Времена не выбирают, в них живут и умирают, как сказал один неплохой питерский поэт. И это правильно сказано — жить приходится в тех, какие есть. Может быть, мы и доживём до каких-то иных времён, в которых всё будет иначе, но это случится нескоро. Очередного зигзага истории в ближайшие пять-десять лет не намечается — прём по прямой, всё сшибая на своём пути. Умереть я собираюсь в ещё демократической России. А грехи... м-мм, грешки, грешочки… удельный вес-то у них всегда разный. Твои, — по страстишкам твоим потным, — вполне к грешкам прощаемым отнести можно. В очереди к судье небесному, по моему разумению, ты в самом конце хвоста очереди будешь стоять. На очереди к судье неумытному кандидаты выстроятся, с такими букетами буйными, что до тебя долго дело может не дойти! Но пока все эти кандидаты уверены, что они так высоко вознеслись, что стали недосягаемы для правосудия земного, что здесь они практически полубоги. И я на 99% уверен, что ни божьего, ни законного наказания в этой жизни они, в самом деле, не удостоятся, так как им дано право набрать в этой жизни, как можно больше греха, чтобы, наверное, приличным людям его меньше досталось, кхе-кхе. Нет, их, конечно, могут убить, от болезни загнуться никто не гарантирован, авария там, несчастный случай, пуля, взрывчатка под днищем автомобиля, яд, петля, или ещё какая беда — это полпроцента от полпроцента на всех,— издержки производства, как говорится. Народ-то, кхе-кхе, конечно, с удовольствием посмотрел бы, как некоторых из них вешают, или сжигают на кострах и даже уголь бы подгребал к их ногам голыми руками. И хотя большинство этих товарищей, дорогой Гурген, лично никого не убивали, не жгли утюгами честных граждан, не отнимали в подворотнях с ножом у горла у своих жертв кошельки, но поступали так, что десятки и сотни тысяч, миллионы людей стали нищими, потеряли работу, жильё, покончили жизнь самоубийством, а их дети погибали в бессмысленных войнах, на которых они наживали себе капитал. И что же?! Ты видел, что бы кого-то примерно наказали? Белозубо скалясь, красуются они на страницах журналов, точат лясы по телевизору и говорят, говорят, говорят. Даже осмелели до того, что уже открыто кичатся своим богатством, выставляют с гордостью его напоказ, забыв, что оно ворованное. И с удовольствием, знаешь, в храмы ходят, крестятся и машины и дворцы освящают. Знавал я одного ловкого депутата, генерала с регалиями, орденоносца, у которого были липовые документы и купленные ордена, даже в армии никогда не служившего, а один депутат местного разлива, с двумя «красными дипломами», кхе-кхе, до депутатства грузчиком работал на винзаводе, а по совместительству возглавлял преступную группировку! Ты сам-то не знаешь разве этого, скромный наблюдатель из народа? Э-э-э, что я тебе всё это рассказываю. По Пушкину всё — народ безмолвствует. Неглупый был поэт. М-да, безмолвствует, наблюдает тупо и молчит. Онемел от беспредела. Пока молчит. Отгул взял. Не дай Бог слезет с печи — то-то забава будет. Такие времена, Гурген, и такие нравы. Нет, такое и раньше бывало, не без этого, были одарённые аферисты, но только масштабы, масштабы. С некоторыми из этих товарищей доводилось мне в другие, кхе-кхе, светлые времена встречаться, когда они ещё в комсомольских пешках под стол пешком ходили, а я уже посты занимал немалые. Песни пели бодрые, но искра «демократическая» бывало, с треском и проскальзывала. Искра — малюсенькая часть мощной молнии. Когда все искры вместе, тогда и молния разрывает небо. Я это предвидел, в свергатели меня не тянуло, и если бы ничего не случилось того, что у нас произошло, я, знаешь, прекрасно бы дожил до седых лет и с той властью. Я заборы не ломал, я за них заглядывал. Нельзя напиться воды из колодца, который пересох, хотя полно ещё товарищей, которые скребут ведром по илистому дну этого колодца и до сих пор находят там пропитание. У меня нюх, Гурген, как у охотничьей собаки. Я предвидел, что грядёт передел, смена вывесок, что коммунистический колодец пересыхает, что придётся пристать к какому-то новому острову, желательно обитаемому, где можно было бы дожить свой век сравнительно благополучно. Не в дворники же мне, в конце концов, человеку с двумя высшими образованиями, с кое-каким опытом работы и жизненным багажом, кхе-кхе, было идти? Ты видишь, как я живу сейчас? Нужно во время покинуть дырявую лодку, голову включить. Хотя, повторюсь, можно было и на старой лодке, со старыми товарищами, въехать к благополучным берегам. Правда пришлось бы опять через тернии пробираться, а у меня, знаешь, усталость накопилась от праздников революционных. Я зиму и холод тяжело переношу, а приходилось немало помёрзнуть на трибунах на ноябрьские праздники, да берёзки сажать на коммунистических субботниках, а в апреле у нас тоже не жарко. Многие мои знакомцы и на старых лодках доплыли до своих островов благополучия, с чемоданами набитыми книгами Ленина и валютой. Говорят знакомые им слова и имеют свой кусок свежего хлеба с маслом и икрой и, в принципе, мечтают, чтобы ничего и дальше не изменилось, чтобы всё так и текло, хотя горячо критикуют демократов, да балаганные демонстрации устраивают, выводят в мороз бедных пенсионеров на площади. Но это ничего, потом, после такой трудной работёнки можно и погреться в демократических кабаках и саунах. Так ведь, Гурген?
По всему, Денежкин проговорил эту длиннющую тираду, не особенно задумываясь над тем, всё ли из произнесённого понимает его гость. Казалось, что он не может остановиться, изголодался по словам, которые вылетали складно и гладко нескончаемым потоком. Но это была его манера, оставлять главное на конец, проведя предварительную бомбардировку собеседника градом словес. Ошалевший от этого словесного водопада и осовевший от прекрасного обеда и выпитого, Гурген согласно кивал головой.
Хмыкнув, Денежкин пристально глянул на него и продолжил:
— М-да, ничего не изменилось со времён Соломона. Если копнуть чуть глубже мы увидим у всех сплошные компромиссы под прекрасные дивиденды и страстное желание отовсюду извлекать выгоду. К чему я всё веду, дорогой Гурген. Давай, я тебе скажу простым, современным языком: не парься. Твои «подвиги» меркнут перед героической работой некоторых «чистеньких» товарищей. Да и чем они, собственно, отличаются от тебя? Разве они выше тебя стоят, Гурген? Бумажником, положением? Этим только. Но ты не хуже их, а может, даже и лучше, и к тому же, ты здоров, молод, красив и главное сам себе хозяин. И, между прочим, многие счастливчики, попавшие в обойму, прошли, как и ты, тюремные университеты. Это неплохо — опыта нажили. Никто у нас не гарантирован от этого — у нас в России это дело обычное, пословиц об этом много и полстраны сидело, так что же, всех их теперь презирать, игнорировать за это? Лишать умных людей работы и хлеба? У меня отношение к этой проблеме гуманистическое. Чтобы, как у вас говорят, «приподняться», непременно придёться «опуститься». Иногда даже нужно опуститься, чтобы тебя не опустили. Не проблема — это вовсе, отсидка. Сейчас нужно уметь себя проявить, делать дело, вписаться в пейзаж. Тебе же, Гурген, хотелось бы, наверное, пожить нормально, «приподняться», как в вашем кругу говорят? Или ты, извини, конечно, (тон был сменён на насмешливый), считаешь верхом успеха открыть пару ларьков на автобусных остановках, накопить денег на бетонную квартирку в промзоне Питера и купить подержанный чёрный Мерседес непременно с затемнёнными окнами, с госномером 777 или 666 — какой шик! и завести несколько дешёвых блондинистых шлюшек? А, может быть, думаешь и дальше добывать хлеб насущный кулаками? Если так, то не знаю, не знаю… должен же ты понимать, наверное, что кто-то помоложе и позлей тебя, может однажды повредить тебе глаз или отбить почки — этот спорт жестокий, в нём опасно долго оставаться, калекой можно стать. Ты до сих пор живёшь на съёмной квартире, хотя у тебя на Охте есть комната в коммуналке…
Сидевшего окаменело Гургена, тянуло в сон, монотонный голос Денежкина способствовал этому, но тут он, вздрогнув, пожал плечами, и перебил обижено, говорившего:
— Много людей на квартире сейчас живут, что теперь?
Денежкин усмешливо уставился на него, думая: «Ишь, как насупил свои красивые, сросшиеся на переносице соболиные бровки! Как же любят представители этого маленького, но гордого народца строить из себя значительных, проницательных и умных мужей. Ему ещё его цену не назвали, а он уже ведёт себя так гордо, такое внутреннее горячее желание у него не прогадать, не продешевить, не остаться в лохах. Хотя, народец этот, не в пример нашему бесшабашному, любящему на печи отлёживаться, может дела делать и мимикрирует по ходу быстро, да и талантливы они, черти, чего уж там — этого у них не отнять, хотя и хитры не в меру. Не удивлюсь, если он сейчас как-нибудь подведёт разговор к тому, что бы узнать о своей реальной цене, может даже торговаться начнёт, как на базаре. Но он меня «радует», я волнуюсь, я его хочу — это перечёркивает весь этот пошлый коммунально-базарный негатив. Я думал, что забуду его, но застрял у меня в голове этот образ греческого атлета, а «радость» во мне разгорается и разгорается. Это было бы большой победой приручить, кхе-кхе, дикого мустанга из прерий. Все эти нежненькие мальчики — фальшивые лизуны, роботы, количество затрачиваемой ими сексуальной энергии прямо пропорционально сумме гонорара. Это маркентинговый холодный онанизм. Я хочу жизни, хочу стать кобылой».
Вслух же он продолжил, будто и не слышал ответа Гургена:
— Спортивный век короткий — одна серьёзная травма и ты не у дел. А торговля… дело, хотя и прибыльное, но не менее хлопотное и опасное. К тому же, там правила быстро меняются, под себя почти всё подмяли люди с холодной головой, горячим, кхе-кхе, сердцем и чистыми руками. Мало того, идёт скоростное укрупнение: маленьких окуньков непременно съедят большие акулы. Они обязаны съесть мелочь по законам рынка.
Вообщем-то Анатолию Яковлевичу не нужно было рассказывать Гургену о том, кто правит балом и разъяснять правила игры. Он прекрасно, а может быть, даже острее из-за своего безысходного положения понимал, что на всех уровнях власти всё продажно, схвачено людьми циничными, лживыми, а пробравшиеся к бездонной государственной и властной кормушке, бесцеремонно и беззастенчиво куют своё личное счастье.
Такое положение вещей его не возмущало, но изнуряло мыслями о своей не «фартовой» судьбе, завистью к заскочившим на подножку «поезда», в котором сплошь купейные вагоны, в то время, как он оказался незаслуженно обойдённым. У себя на родине, ещё во времена построения светлого коммунистического будущего он наблюдал абсолютно такую же неприкрытую картину разложения. От людей с партийными билетами и без них, от руководителей разных рангов, чиновников, директоров, завмагов, милиционеров, до скромной служащей местного рынка, выдающей весы торгашам, вся система снизу доверху была прошита стяжательством, коррупцией, телефонным правом, кумовством, ложью, попранием закона, с особым кавказским колоритом.
Постулат «деньги решают всё» впитан был им с юных лет, а желание пробиться к берегам хоть какой-то власти, никогда в нём не иссякало, а с возрастом только усилилось. Он прекрасно понимал, что тридцать семь лет возраст для спортсмена любого вида спорта критический, а для экстремальных видов, тем более. Времена на самом деле изменились, криминал входил в бизнес и жил совсем неплохо, а фортуна так и не повернулась к нему лицом. Вернуться к криминальной жизни желания не было: воспоминания о коллегах-рекетирах, догнивающих на Южном кладбище или «отдыхающих» в зонах, оптимизма ему не добавляли, хотя, подвернись какое-нибудь «золотое дельце» с криминальным душком, решающее его финансовые проблемы, Гурген Аршакович, пожалуй, и «подписался» бы совершить противоправные деяния.
Людям, достигшим положения в обществе, среди которых было немало и его земляков, он завидовал крепко. Порой он мог доходить до яростного озлобления, когда думал о том, что ему до сих пор приходилось зарабатывать на жизнь кулаками, в то время, как какая-нибудь, ничего из себя не представляющая тварь, катается в масле. Среди его земляков осевших в Питере было немало удачливых торгашей, предлагавших ему открыть дело, вступив в долю. Но он, хотя и знал, что на этом поприще многие совсем неплохо себя чувствуют, не решился «подписаться» на заманчивые предложения: внутренне он торгашей люто ненавидел и презирал, да и долю нужную он не мог внести. Ему немало пришлось в свою рэкетирскую пору поработать над физиономиями лавочников, и он хорошо знал их продажный нрав. Знал, не на словах, а не деле, что они готовы терпеть унижения и боль, чтобы не потерять дело, ради выгоды идут на всё. Торговля втягивает — это наркотик, который нельзя бросить, она никогда не спит, она требует всего человека. Ему же хотелось жить как-нибудь посвободней, повольготней, не напрягаться, быть хозяином, а не добытчиком. Но время убегало, он всё ещё махал кулаками на ринге, а болезненное осознание того, что время убегает, а он остался на обочине жизни, становилось болезненно тяжёлым.
Упустить подвернувшийся случай он не мог и мысленно уже принял решение, простое и сиюминутное: «Что умру от этого? Работа есть работа. Синяки хотя бы пройдут, отдохну немного. Не понравится — уйду и всё! И эту джану-шалаву, жену его, может, ещё поимею, она сама прыгает на шишку».
Из всего наговоренного Денежкиным в его голове отложилось главное: новый его знакомец действительно крут и богат, он настоящий «весовой» человек, любит много и непонятно говорить, к нему он, кажется, благоволит и при удачном раскладе для него могут открыться какие-то новые перспективы. Он слышал о случаях, когда телохранители важных персон неплохо устраивались в жизни, организовывали охранные агентства, открывали свой бизнес.
Во время прощания в холле квартиры произошло нечто сильно смутившее мнительного, с обострёнными животными инстинктами Гургена: Денежкин слишком надолго задержал его руку в своей, смотрел на него ласково, глаза его при этом стали маслянистыми, а ноздри опять странно подрагивали.
Гургену это не понравилось, и у него мелькнула одна единственная простая и немудрёная, выведенная из житейского и лагерного опыта мысль: «Как «петух» зашквареный себя ведёт, в натуре».
Он не мог, конечно, прочитать мысли, предвидеть планы Денежкина, но и верить ему до конца он не собирался — его жизненный путь говорил ему, что верить никому нельзя. Но если бы он, выйдя их квартиры Денежкина, смог бы человеком-невидимкой заглянуть в неё, то, наверное, был бы глубоко потрясён беседой лицемерно гостеприимных хозяев, только что благожелательно ему улыбавшихся.
Когда за ним закрылась входная дверь, подойдя к супруге, которая внимательно рассматривала себя в зеркале, Денежкин легонько погладил её по ягодицам, и, усмехаясь, спросил:
— Что, Нинуля, хорош необъезженный мустанг, твой новый охранник? Как тебе этот спартанец?
Поправляя волосы, не поворачиваясь к нему, Нина ответила:
— Слава Богу, не засранец. Моется — это уже положительный момент. Дубина, конечно, как все эти горцы, но здоровья на троих у этого боксёра. Даёт же Бог его кому не надо! Тут по клиникам шляешься, шарлатанам и массажистам деньги сносишь, питаешься по-научному и всё равно — тут болит, там болит. Но дезодорант у него — жесть! Фи, фи, фи, где ж они такую гадость достают, по какому шикарному блату? Как же эти мустанги-ишаки любят крепкие насыщенные сладкие запахи! И бабьё их усатое, обвешанное золотом, буквально заливает себя пряными и дорогими сортами духов. Какая мерзость!
Массируя пальцами подглазья, она раздражённо заключила:
— Господи, неужели, это правда, что мне через месяц стукнет сорок два!»
— Дубина — это в нём есть. Дубина тщеславная и горделивая. Впрочем, Восток — дело тонкое... и грязненькое, — задумчиво произнёс Денежкин, отходя от Нины.
— — —
Гурген за всю жизнь прочитал от силы три-четыре книги. Не довелось ему прочесть «Бравого солдата Швейка», в которой Швейк, буквально понявший приказание поручика Лукаша «исполнять все желания его дамы», пока он будет на службе, выполнил «примерно шесть её желаний», о чём простодушно и доложил своему поручику.
С Гургеном деньщиком-телохранителем вскоре случилось похожая история. Уезжая в Москву, Денежкин поручил ему охранять Нину Львовну и исполнять её приказы. А уважаемая Нина Львовна, сразу же, безо всяких церемоний и даже с некоторой барственностью крепостницы, перед которой слуги обязаны плясать, затащила атлета в постель. Он не упирался — трудно было отказаться от такого лакомого куска, но докладывать о выполнении «работы» боссу, конечно же, он не намеревался. Он немного мандражировал, думая о возможных неприятных для него последствиях, в случае, если эта связь откроется. И даже испытывал поначалу что-то вроде слабых угрызений совести, которые, впрочем, очень быстро испарились, когда Нина успокоила его и одновременно озадачила, сообщив, что муж с ней не спит, поскольку он импотент и закрывает глаза на её романы, поставив условие быть благоразумной и осторожной. Смеясь, она сказала, что у неё почётное звание «государственной жены», и нужна она ему, как полезная ширма для выходов на редкие вечеринки, посещения театров и различных раутов. Узнав о таком положении вещей, Гурген тут же вспомнил ласковое поглаживание его руки Денежкиным. А когда связь с Ниной устоялась, а отношения опростились, он в довольно простых и грубых выражениях решился высказать ей свои предположения о тайных пристрастиях будущего хозяина, мысли о которых не оставляли его.
Она спокойно ответила, что это вряд ли. Мол, при его положении, если откроется такое, это может сильно ему навредить, поскольку народ наш ещё не достиг европейских высот терпимости, а Денежкин человек очень осторожный. «По крайней мере, — сказала она, — у нас с ним всё по-честному, с самого начала нашего договора. Он нанял меня работать женой, честно сказав о своей мужской беспомощности. Своё депутатское реноме он поддерживает и блюдёт, он даже пару раз говорил мне, что, мол, Бог не дал ему детей, и он хотел бы усыновить ребёнка, да жаль, стар уже для этого. Кстати, он спонсирует один детский дом. Вообще-то он строг, но общий язык я с ним нашла — девочка я умненькая, в свободе не ограничена, местечко тёплое, стараюсь не засвечиваться. У меня с его помощью рекламное агентство, живу в своё удовольствие и дорожу его попечительством».
Но, в конце этой беседы, она, призадумавшись, добавила: «Задал же ты мне задачку, Гургенчик, однако. Я не дура, но как-то о таком раскладе не думала. Видимся мы с ним редко, общаемся ещё реже, да и не любопытная я. А ведь, на самом деле, кто его знает, чёрта белобрысого! Какой-то он многообразный, льющий водичкой непонятной. Такой понос иногда несёт, что уши вянут. Болтуном при этом я не могу его назвать, это было бы странно при его положении считать его просто говорящим роботом, хотя есть и такие в их среде, но он совсем не дурак и крепко врос в систему, корни-то в СССР сформировались. В конце концов, не за язык же его держат в такой высокой должности? Слабость это старческая языком чесать или привычка? Чёрт его разберёт».
Она ненадолго умолкла и раздумчиво продолжила: «Но вообще-то, возникало у меня несколько раз странное ощущение, когда он начинал свои «лектории» воспроизводить. Напрягаться не хотелось, я и не искала имя этим ощущениям. Но ты меня озадачил, Гурген. Как бы это поточнее выразить… мне сейчас пришло в голову, что его говорливость похожа на мои детские конспиративные штучки. Знаешь, я себя сейчас вспомнила маленькой, но больше подростком, а я ещё той шалуньей была. Бывало, что-нибудь натворишь, чего-нибудь этакое гадкое и непотребное, чего-нибудь нехорошее по понятиям взрослых. Наказания боишься, и знаешь, что всё непременно как-то вылезет наружу, что обмануть предков не удастся. И вот: они тебя ещё и не допрашивают, ничего ещё даже не подозревают, а ты начинаешь нести им какую-то пургу и околесицу. Говоришь, говоришь, говоришь всякую белиберду, словно за словами укрыться хочешь, будто запылить хочешь словами грешки, прикопать своё дерьмо, как это животные делают. А внутри тебя, где-то в самой тёмной глубине, человечек ехидный подхихикивает и говорит: «Мели, мели, Емеля. Узнают, всё равно узнают». с этим и живёшь. Иногда мне кажется, что и с Анатолием нечто подобное происходит. В голове его, возможно, сидят некие непроговорённые страхи, он их носит в себе, а «человечек» в нём говорящий, успокаивает его длинными монологами и болтологией, запиливает дерьмо своё Сам ты, наверное, догадываешься какими путями приходят товарищи во власть, в каком дерьме приходиться им вываляться. Я немного психологию изучала, дорогой Гурген».
Ход мыслей Нины был правильный: памятливый «человечек-собеседник» жил в Денежкине и частенько портил ему настроение, не к месту начиная заговаривать с ним, заставляя его, по меткому выражению Нины, «запыливать» память, эту многознающую молчаливую свидетельницу, от которой человеку невозможно избавиться. Только интенсивно молодящейся Нине, отгоняющей от себя мысли о старении, жадно хватающейся за земные удовольствия, пока ещё не дано было понять, что в старости этот «человечек» может изгрызать, как злокачественная опухоль. Только изгрызает он не какой-то орган человека, а невидимую глазу людей субстанцию — душевный покой, разрушая внутренний мир, лишает сна, погружая в суетное беспокойство, злобу, охватывая страхами перед чем-то неизведанным, ужасным, перед какой-то страшной развязкой, тёмной бездной.
Звериное первобытное чутьё Гургена не давало ему забыть ласковое рукопожатие Денежкина, оно засело в памяти, как не мужское, не стариковское, не дружеское. Недоверие и сомнения не исчезали, чувство скрытой опасности не покидало его. Он зорко присматривался к новой, чужой для него среде и острый глаз не раз отмечал странные взгляды босса на него, когда его глаза неожиданно будто останавливались и покрывались влажной плёнкой, как у прикладывающихся к «травке» в момент «прихода»; были и «принюхивания», на которые он обратил внимание ещё при первой встречи с боссом, странным выглядел и отечески тёплый тон его голоса, когда они оставались наедине, случались и «отеческие» поглаживания по плечу.
Но жадность и мечты довлели над Гургеном, опресняя соль размышлений. У него не было ни денег, ни связей, ни полезных друзей и родственников, ни перспектив, ни даже приличного жилья. И он своим хитрым и злым умишком планировал любой ценой получить максимальные дивиденды из этого нового знакомства с крутым человеком. Его сердце согревали слова Денежкина, сказанные ему в начале их знакомства, о том, что совсем скоро он поймёт, что жить новой жизнью гораздо приятней, чем махать кулаками. Запомнились и согревали загадочные слова о том, что он стар и у него нет в живых ни одного родственника.
И первобытное чутьё не обманывало Гургена. Денежкин вёл свою игру мягко и целенаправленно, изучая возможности приручения «мустанга». Предложить ему прямо выполнять свои желания за деньги, было опасно: страшила непредсказуемая реакция горячего «кавказца» и последующая огласка, с возможным шантажом. Вариант по «любви» совсем не рассматривался. Приходилось ждать, осторожно продвигаясь к цели, играя на отлично им подмеченной жадности и завистливости Гургена, одаривая его деньгами, подкидывая идейки о замечательных перспективах ожидающих его впереди. Но и ждать вечно он не собирался, — он загорелся, а в таких случаях он уже не мог остановиться, с каждым днём он распалялся больше и больше — он привык получать то, что хотел.
Прокручивая в голове пути достижения своей цели, он остановился на уже дававшем прежде положительный результат варианте: совместный отдых в интимной, расслабляющей обстановке с дамами без комплексов. Он хорошо знал, что в таких ситуациях, под винцом, в оргиях, распаляющийся человек становится менее защищённым, теряет контроль и волю. Участники становятся соучастниками. Опытные преступники так и поступают: они стараются повязать членов банды кровью и это очень крепкое скрепление. Повязать развратом легче и такая сцепка может стать не менее прочной и долговременной.
«Вязка» произошла через четыре месяца. Денежкин взял Гургена с собой в Таиланд, где тот правильно сообразил, что босс уже здесь бывал, потому что они без проволочек водворились в уютный загородный отель, по-всему, заранее забронированный. Гурген эту поездку воспринял с удовлетворением, как очередную к нему благосклонность босса.
Вечером над их телами усердно трудились две хорошенькие миниатюрные «массажистки». В середине сеанса массажа, разомлевший Денежкин прикрылся простынёй и приказал своей массажистке прийти на помощь подруге, трудившейся над телом Гургена. Смеясь, он крикнул ему, что если ему захочется чего-то сверх массажа, он может не стесняться, за всё заплачено. Девушка стала «помогать» подруге. Свесив ноги с топчана, Денежкин с хищной жадностью следил за происходящим, а Гурген уже был так распалён, что не владел собой, он обнимал то одну девушку, то другую. Неожиданно Денежкин вскочил с топчана. Захлопав руками и затопав ногами, он прогнал девушек, на удивление споро подбежал к растрёпанному, ничего не понимающему Гургену, встал перед ним на колени, и, обхватив руками за ягодицы, «облегчил» возбуждённого до предела «жеребца».
Ошарашенный случившимся, Гурген долго сидел в ступоре, пытаясь прийти в себя, а Денежкин в своей назидательной манере строго ему говорил: «Кто попа любит, а кто попадью. Я попов не люблю, с попадьёй не справлюсь, люблю тебя, жеребца. У всех людей, Гургенчик, есть свои тайные слабости, есть они и у меня, уже немолодого человека. Если ты не захочешь дальше быть со мной, скажи сразу, я дам тебе некоторую денежную компенсацию и отпущу. Держать тебя не буду, хотя и люблю тебя жеребца. Но говорю тебе прямо: много я от тебя не потребую — я старый человек, если ты это поймёшь и примешь, всё в твоей жизни будет хорошо, будут и деньги и положение. Но учти, дорогой, это всё должно быть между нами, метлу будешь держать на привязи, ты должен осознать, что со мной «шутить» не стоит. Ты же хочешь жить спокойно в Питере? Я, Гурген, тихий, но могу быть крутым. Подумай, но недолго. Останешься со мной — будет то, что я тебе обещал. Всё у тебя будет хорошо. Нет — разойдёмся миром».
Гургену оставалось только польстить себя мыслью, что он угадал позорную сущность босса. Приходя в себя после случившегося, он с досадой и одновременно со злобным торжеством думал: «Чувствовал, чувствовал я, что он «петух». Пугает он меня ещё, ишак, падла зашкваренная! Не я «попал» — ты «попал». Ты теперь сам у меня на крючке».
Он переоценивал себя. Со своей ненасытной, всёсжигающей жадностью и далеко идущими планами он сам крепко зацепился за «крючок» со сладкой наживкой, умело и коварно нанизанной Денежкиным. И не босс был им «опущен» по его уголовным представлениям, а сам он потерял лицо, хотя и пытался уверять себя в обратном. Словам Денежкина о его «крутости», он в тот миг значения не придал, не зная, что говорить. Сидел с потерянным видом, прикрывшись простынёй, утонув под волной охватившего его презрения и ненависти к Денежкину, а тот, не дождавшись ответа, позвал девушек и, оставив Гургена с ними, ушёл.
Три следующих дня Гургена окружали безотказные местные красотки. Сам Денежкин куда-то исчезал и приезжал в отель под утро. И перед самым отлётом домой, Гургену пришлось выполнить «просьбу» Денежкина, которую тот оформил словами: «Гургенчик дорогой, побалуй старика, наконец, пожалуйста». В дальнейшем именно эта конспиративная фраза употреблялась Денежкиным, когда ему требовался акт удовлетворения. Гурген произвёл «экзекуцию» со злорадством, шепча про себя немыслимый набор ругательств на родном языке. Он не отказался, решил идти до конца. Денежкин знал, что он не откажется — психологом был ещё тем!
— — —
Вернувшись в Питер, Гурген зримо ощутил плюсы своего нового «статуса»: Денежкин подарил ему практически новый «Мерседес», стоящий во дворе его дома без дела, сердце Гургена согрела банковская карта со значительной суммой, вручая которую Денежкин, усмехаясь, сказал: «На непредвиденные расходы, с последующим пополнением твоего счёта».
Денежкин был осторожен и не требователен. Он нечасто просил удовлетворить его слабость, и это происходило только за закрытыми дверями его бани. Старик знал, как возбудить красавца, а Гурген в такие моменты поддерживал себя животным и злорадным чувством варвара-победителя, что подспудно прикрывало его отвращение к тому, что приходилось делать с этим похотливым стариком с дряблым серым телом и худыми венозными ногами. Хотя он особого позора для себя в своих действиях не видел, но разницу между способами полового удовлетворения в местах заключения мужчин вынужденных долго воздерживаться и тем, как ему «сытому» и свободному мужчине приходилось это делать сейчас, он всё же остро ощущал. Конечно же, и под дулом пистолета он не согласился бы считать себя проститутом, но иначе, как проституцией, причём проституцией низшего порядка, это выглядело. Сказав себе «не парься», принуждая себя к терпению, он не мог избавиться совсем от съедающего нутро гнетущего чувства вынужденной униженности, купленности, потери лица, что добавляло злобы. Он загонял возникающие протесты вглубь, где злоба опасно накапливалась.
Связь с Ниной была короткой, и не развившись, оборвалась. У него теперь не оставалось времени на встречи с ней, а она не любила оставаться одна и стала встречаться с каким-то популярным молодым артистом. Денежкин стал вводить Гургена в рабочий процесс. Он стал мотаться с его поручениями, знакомился с новыми людьми, заводил полезные знакомства. Имя Денежкина производило на людей магическое действие, открывало ему многие двери. Необразованный провинциал, с трудом окончивший на тройки восьмилетку, имел хорошие зоркие глаза и отличные уши. На удивление быстро он разобрался, как нужно себя вести. Он быстро стал говорить округло, на манер босса, со всякими туманными формулировками. Помогала ему и природная артистичность. Гурген мог «играть» лицом, делая его участливым, восторженным, раздумчивым, горестным или строгим. Мог варьировать голосовые оттенки от горечи в голосе и радушно-благожелательного тона до властно-непререкаемого и гневного. Не прошли даром мастер-классы, которые постоянно ему давал босс.
Всё шло хорошо. И однажды Денежкин прямо сказал ему: «Надо уже дело делать. Стажёром ты оказался способным, я, собственно, не сомневался, что у тебя получится. Начнём, кхе-кхе, восхождение в пропасть. Начнём с депутатика мелкого. Великие советские военноначальники начинали с рядового. Только, умоляю тебя, перестань страдать всякими вашими кавказскими дуростями. Прибери куда подальше свой дурацкий апломб, смешную гордость и раздутое самомнение, пропитанное тщеславием, убери с лица надменный вид крутого парня. Я тебя, жеребчик, люблю. Тебе, трудно это понять с твоими предрассудками, но ты не зарывайся, делай только то, что я буду говорить, и всё пойдёт хорошо. И будь со мной поласковей, пожалуйста. Поласковей, понимаешь? Это тоже входит в условия нашего сотрудничества. Что-то ты грубоват становишься».
Закипела адова работа в непроветриваемом «подвале» мастеров лжи! О, если бы избиратель мог увидеть, хотя бы одним глазом, только одну десятую часть из того, что происходит повсеместно в таких «подвалах», в избирательном процессе мог случиться коллапс! Потому что несчастный избиратель, остолбенев, услышал бы не сладкоречивые речи пламенных радетелей, служителей народа, а наглые, презрительные и злобные насмешки высоколобых кандидатов над собой. В «подвале» его называли не иначе как: быдло, лузер, неуч, иждивенец, мусор, раб, «ботва», «отстой» и ещё общим — «этот народ»; он узнал бы, какие сумашедшие суммы тратятся налево и направо ради положительного нужного результата, тогда как эти же господа добавляют сущие копейки к прожиточному минимуму населения, увеличивая и увеличивая своё жалование; он бы содрогнулся, увидев личную жизнь многих кандидатов, охваченную демоническим стремлением к накоплению, с безудержным хватательным пираньевским рефлексом, видящих своё кредо в возможности успеть поживиться ещё не полностью растащенным содержимым сокровищниц советских пирамид; он увидел бы неистребимое стремление мерзавцев и мерзавок к обладанию мыслимыми и немыслимыми удовольствиями жизни, бесстыдному самоублажению, живущих двойной-тройной-четверной жизнью, связанных не только с преступными элементами, но и с откровенными врагами страны. Он смог бы оценить тогда качественную степень их фальшивого патриотизма, амбициозности, обращённой в своё нутро, составить коллективный образ власти-паразита и выразить, наконец, свой массовый протест, которого сии господа боятся больше, чем прокурора, судей и Бога, а ради своих интересов, готовы растоптать святыню, и даже поставить себя выше неё. Но на окнах, вросших в тротуары подвалов, всегда опущены чёрные жалюзи. Просачивающаяся наружу война компроматов остро видна лишь тем, кто находится в теме и интересуется процессом. К тому же, всё происходит быстро, события калейдоскопически меняются и народу за всем не уследить, а знающим, честным людям путь к трибуне крепко перекрыт кордонами оплачиваемых халдеев. Но народ наивно надеется на перемены, ведётся на сладкоречивые посулы кандидатов, «бесстрашно» бичующих пороки дня сегодняшнего, созданные ими же самими.
Подвальная «крысиная» команда под неусыпным патронажем босса усиленно работала над продвижением Гургена в депутаты муниципального округа города, глава которого был личным врагом Денежкина. Это была начальная ступень карьеры Гургена, по замыслу Денежкина. О дальнейших планах он Гургену пока ничего не говорил. Деньги, сложившаяся в стране гнилая круговая коррупционность и обширнейшие связи Денежкина отлично работали, и особых технологий изобретать не приходилось, схема была стандартной и проходной, обычно не дающая сбоев. Ставка была сделана на пожилых людей, на защите их интересов. На дом к больным и немощным старикам, ветеранам, пенсионерам ходили волонтёры с нехитрым подарочным набором из дешёвых продуктов; они интересовались пожеланиями стариков, приносили им лекарства, выполняли их мелкие поручения. В пакет с набором продуктов вкладывалась листовка с фотографией Гургена с его предвыборными обещаниями. Он выступал, встречался с избирателями, горячо «разоблачал» нерадивых корыстных чиновников, обещал бороться за права пожилых людей, добиться повышения пенсий, улучшения медицинского обслуживания, говорил, что разберётся с выплатами, льготами, что планирует открытие сети доступных магазинов для пожилых людей, построит детские и спортивные площадки во дворах, произведёт ремонт дорог и подъездов, словом, использовал весь фарисейский «джентльменский» набор российского кандидата в народные радетели.
И команда, работавшая на ниве продвижения во власть «усыновлённого телохранителя» с удивлением для себя обнаружила вдруг неожиданную мимикрию стремительно происходящую с Гургеном Аршаковичем. Человеком он оказался не бесталанным, быстро и с удовольствием вошёл в роль, раскрепостился, говорил «умные», нужные слова, нашёл правильный образ внимательного и уважительного к нуждам народа человека. Ученик был не бесталанным, а его непомерное тщеславие, природная хитрость, сообразительность, страстное желание выдвинуться реально помогали ему усвоить наставления Денежкина, к тому же, он уже ощущал «плюсы» своей новой жизни, смог сопоставить её со своей прежней жизнью, в которой «минусы» преобладали. На ринг его совсем не тянуло.
И «поезд» без эксцессов продвигался в нужном направлении. И не снизил бы скорости к сладкой цели, не случись проклятая заметка в газете. Она могла свести на «нет» поступательное движение, в лучшем случае притормозить его, что потребовало бы новых усилий для исправления возникшей ситуации. А произошло следующее.
— — —
За неделю до этой статьи Гурген «расслаблялся» в кафе с земляками из Ростова, приехавших в Питер по коммерческим делам. Компания прилично приняла на грудь и засиделась в уютном кафе с восточной кухней. Друзья без устали говорили льстивые и цветистые тосты в честь своего быстро идущего в гору земляка, а Гурген «разбухал» от выпитого, похвальбы и лести.
Когда встал вопрос о продолжении сабантуя, решили найти «девушек» и поехать в сауну. Гурген, недолго думая, подсел к столику, за которым сидели три девушки и без обиняков «объяснил» им, что ему от них нужно. К их несчастью они оказались обычными студентками, пришедшими отметить отъезд своей подруги на ПМЖ в Германию. Девушки стали возмущаться, порывались уйти.
Гурген не мог понять, почему они отказываются от такого «заманчивого» предложения, чем он им не угодил. Почувствовав себя оскорблённым, он, рассвирепел, схватил одну из девушек за волосы, и, выкрикивая что-то нечленораздельное на родном языке, стал тыкать её лицом в салат. Подбежавший на выручку девушке охранник упал на пол со сломанной челюстью. Администратор кафе вызвал милицию, компанию забрали в участок.
Закончилось всё тривиально. Пострадавшая девушка заявление забрала, получив денежную компенсацию за ссадины и испорченный вечер. Она не упрямилась, согласилась быстро: на руках у неё были билеты в Германию, лишняя шумиха ей была не к чему. Охранник тоже удовлетворился деньгами, не остались внакладе и стражи порядка.
Казалось, что пожар потушен, но тут вдруг появляется заметка в газете, из тех, что бесплатно раздают в метро, под саркастическим названием: «Сделал тело — гуляй смело». Если бы в ней описывалась хулиганская выходка некоего безымянного подвыпившего кавказца — это было бы обычным случаем, коих в ежедневных милицейских сводках города предостаточно, но автор репортажа, поведав читателю о кандидатском статусе Гургена в выборные муниципальные органы, не преминул пройтись и по его патрону Денежкину Анатолию Яковлевичу, не брезгующему такими завидными кадрами. Просветил автор читателя и рассказом о «героическом» прошлом Гургена, в котором действительно были интересные эпизоды, скрытые от глаз общественности: он уже два раза привлекался за насильственные действия в отношении слабой половины человечества — раз ещё у себя на родине, (пытался совершить развратные действия в отношении дочери своей сожительницы), а после в Питере за жестокое избиение проститутки. Причём за первое дело у себя на родине ему пришлось отсидеть два года. В конце статьи автор резонно спрашивал у читателя: «На месте пострадавшей от рук без пяти минут депутата могла быть ваша дочь, сестра, внучка или жена. Скажи, дорогой читатель, хотелось бы тебе видеть во власти родного города таких нелюдей? Мне бы не хотелось». Не оставили без внимания это событие и телевизионщики.
Гурген бил женщин часто. Бил, когда они безропотно подчинялись его воле и выполняли его желания. Если не выполняли и артачились — бил за непослушание, если выполняли — бил за безропотность. Безропотность его даже больше раздражала. Всех женщин с кем он сближался, он считал шлюхами, от которых ожидал только удовлетворения. Он не был мазохистом и удовольствия от того, что их бил не испытывал, скорее наоборот: он чувствовал в такие моменты отвращение к своим жертвам. Но по-другому он не мог: привык так поступать: в кругу его сотоварищей по криминальному прошлому это было нормой и считалось нормальным средством для смятия воли жертвы.
На следующий день после выхода статьи, автор, которой по разумению Денежкина, поработал над статьёй под чьим-то конкретным патронажем, он позвонил Гургену из Москвы и сказал: «Гурген, ты не мустанг, ты — ишак Карабахский!».
— — —
В очередной раз, скосив глаза на дремавшего Денежкина, Гурген неожиданно вспомнил, что тот его обозвал карабахским ишаком и выругался про себя, думая со злобой: «Если я ишак, то ты — собака и сучара питерская, гондон штопаный и пидор комсомольский!».
И ещё он сейчас с тоской подумал, что прежде, в своём блатном кругу земляков-рэкетиров, хотя он и жил рискованной жизнью, но она была вольной и интересней, а ввязавшись в нынешнее дело, он влип крепко. Дать задний ход теперь будет совсем не просто: за время работы с Денежкиным он смог убедиться, что за его спиной стоят серьёзные люди. В последнее время он иногда жалел о том, что связал себя с ним.
Гурген не терпел никакой власти над собой. Его раздутое тщеславие, гордыня и самомнение частенько толкали его на ошибочные поступки и действия, а опыт, извлечённый из ошибок, не подвигал к пересмотру мировоззрения, а лишь озлоблял, заставлял искать себе вечные оправдания. Внутренний распад происходил в нём из-за зависти к людям успешным. При общении с ними он становился фальшиво подобострастен, но при этом, угодничая, он, опять-таки, ощущал себя невероятно оскорблённым, повреждающим свою суверенную гордыню, что приводило к нарастанию внутренней злобности к объекту зависти, которую приходилось болезненно скрывать.
После случившегося в Таиланде он принуждал себя не показывать презрения и злобы к Денежкину. Он таился в ожидании исполнения обещанных благ, как зверь, притаившийся в кустах в ожидании добычи. Ничего живого в таких отношениях, где всё замешано на грязи, лжи, коварстве, себялюбии с обеих сторон, не могло вызреть. Исход таких отношений часто становится трагическим.
«О, зависть, сестра лицемерия, виновница коварства, сеятельница убийства, змеиное семя, губительный цвет. Что сквернее зависти? Ничто. И самую смерть что породило? Ничто другое, кроме зависти...», — мудро говорил святитель Иоанн Златоуст.
— — —
Ехали в тишине. Никто не проронил ни слова, но на мосту Петра Великого Денежкин неожиданно открыл глаза, сонно глянул в окно, и заговорил, монотонно и негромко, будто говорил сам с собой, но так, что его слышали все сидящие в машине:
— Ходит в Питере легенда о том, что где-то в конструкции этого моста славные царские строители то ли золотой костыль, то ли большую заклёпку золотую вделали. Кто-то ради шутки, скорей всего, пустил эту «утку» много лет назад, но она до сих пор жива и передаётся из уст в уста. Золото… золото сияет, манит людей, притягивает и возбуждает. Работяги и энтузиасты золотого сияния, наверное, весь мост облазали в поисках сокровища. Тому, кто первый запустил эту золотую «утку», никакой пользы от этого не стало. Но ход, вообщем-то, политтехнически правильный: увидев этот мост, у людей, слышавших легенду, непременно в голове случится золотое сияние. Легенда вброшена. Ей не дают исчезнуть, она каждый раз всплывает, об этом говорят, пишут и это делает людей причастными к некой будоражащей тайне. Так и умные люди поступают: подкидывают в слышимое пространство приятную или неприятную тему — это в зависимости от того, что нужно иметь в конечном результате и если требуется, не дают ей угаснуть. И тогда людьми можно будет в какой-то мере управлять, подкидывая им всё новые и новые вести из жизни «золотой заклёпки», привязывать интерес людей к этим вестям. Но если завтра все узнают, что это блеф — тут у интересантов случится большое разочарование. Чудо испоганить легче, чем создать, слышали сказку о голом короле?
Денежкин замолчал, закрыл глаза. Молчал так долго, что все решили, что он заснул. Но он открыл глаза и заговорил опять, в этот раз слегка повысив голос:
— Тут в одном небольшом колхозе странный случай произошёл недавно. Да, вы, наверное, уже слышали об этом. Одного товарища, золотого, сердечного и доброго человека, за его любовь к героическому поколению ленинградцев, за кровоточащее сердце, за труды его неустанные, трудовой коллектив колхоза поддерживал со всех сторон, любил и уважал, практически сияющей золотой заклёпкой выставлял. Но что-то случилось с мозгами товарища, потянуло его вширь и ввысь, вкось и вкривь, взял он и обгадил малину всем колхозом посаженную. И обнаружилось тут, как в той сказке, что король, оказывается, голый. Перечеркнул товарищ направление жирной линией, золотая заклёпка померкла, медяшкой покрытой зелёной окисью стала. И теперь любой враг, а их пруд пруди, может пинать нашего героя, к месту и не к месту, напоминая о его великих, кхе-кхе, подвигах. Это нескоро теперь утихнет. Дать врагам такой повод для дискредитации — это равносильно предательству. А дискредитация, товарищи, — это не менструация, которая благополучно заканчивается, хотя дискредитация, м-мм, тоже в какой-то мере кровопускание, по большей части болезненная.
Гурген напрягся и набычился. Несмотря на сложный метафорический жанр речи босса, он не мог не понять, что говорит он о его проколе. Такого ещё никогда не было прежде, никогда ещё он не распекал его при людях. И обиднее всего было то, что «опускал» он его при людях, которых он лично считал полными «лохами», дешёвками, обслугой, стоящей на нижних ступеньках окружения хозяина! Он вспыхнул, бросил быстрый и злобный взгляд на Денежкина и отвернулся к окну, а тот бесстрастно продолжил:
— Вы, господа, когда-нибудь видели, что бы я, где-нибудь, когда-нибудь, на людях повышал голос? Видели вы на моём лице хоть раз раздражение? Не видели. Строгость видели, без неё порядка не будет. У меня на лице всегда серьёзное выражение, я, собственно, и являюсь таковым — серьёзным, ответственным человеком, уважающим порядок и без устали твёрдо его поддерживающим. Я — человек внимательный, разумный, не мечущийся, а уж кулаки в ход пускать, это, знаете… расслабляться, допускать, чтобы люди стали в тебе сомневаться нельзя, а уж тем более совершать иррациональные и девиантные поступки. Это может отрицательно сказаться на деле, а иногда, кхе-кхе, и на теле. Спокойствие электората нужно уважать и ценить, нельзя давать ему повод сомневаться. Он обязан верить, что «золотая заклёпка» существует. Чертей в болоте будоражить опасно. Народ должен всегда видеть одного и того же человека, человека который всегда говорит правильные вещи, не орёт, и не брызжет слюной, не мечется из стороны в сторону. Словом можно убить — оно иногда надёжнее, чем кулак. Народ наш приметливый, острый на язык, скажет: что это за флюгер, сегодня одно, завтра другое городит? Это всегда настораживает, хотя есть у нас уродцы, на этом строящие свой стиль общения. В дальнейшем, если случаться какие-то форс-мажорные обстоятельства, то человек с постоянным лицом, сможет смело сказать, что и на старуху бывает проруха, что нет ничего в мире идеального, что и на солнце пятна бывают. Вы же меня видели и слышали, скажет он: я всегда делал всё правильно, с пути ни влево, ни вправо не сходил, а упасть в наше неспокойное время каждому могут помочь «друзья» многочисленные, — желающих подножку подставить пруд пруди. Народ у нас сердобольный, сам не без греха, скажет, почесав репу: «Да, чего там. С кем не бывает». Скорей всего так и скажет.
После долгой паузы, пожевав тонкими губами, он сказал:
— У общей массы зрение пока ещё расплывчатое, не сфокусированное. Ещё пока «покупаются» на лейблы и слова приятные уху. Доверчивость — ценное качество, привитое прежними товарищами советскому народу, он ещё его не растерял. Но разница между телевизорами «Panasonic» и «Panasonix», тем не менее, существует, хотя вроде и телевизоры и слова близнецы….
Он резко оборвал свой монолог, словно устал говорить, потерял нить мысли или ему надоело говорить. В салоне автомобиля повисла гнетущая напряжённая тишина.
Анатолия Яковлевича часто несло: он начинал говорить витиевато, употребляя различные метафоры, сравнения, разжёвывая свои мысли, уводя слушавших в непонятные словесные дебри. Обслуга это знала, называя между собой такие его состояния — «босс пургу понёс». Известно было, что всё вокруг него должно подчиняться его воле, даже приёмник в машине включался только тогда, когда он этого хотел. Ну, а когда он начинал произносить свои монологи, тут нужно было внимательно слушать, потому что он мог в любой момент остановиться и задать вопрос по теме, которую развивал. При этом желательно было, чтобы и выражение лица слушателя было заинтересованным. Переспрашивать не рекомендовалось. Если такое вдруг случалось, пожёвывая губами, он обычно говорил: «Два раза повторять — изнурять себя. Не вреди моему здоровью — навредишь своему карману».
Известно было и то, что он мог наказать обслугу не только рублём. Мог уволить проштрафившегося без раздумий, но работу, хорошо сделанную, оплачивал щедро. Непонимающие ситуацию или протестующие быстро теряли место, поэтому в машине царила тишина. Но о проколе Гургена уже знали, в этот раз все прекрасно поняли, о ком и о чём говорил босс.
Будто очнувшись, Денежкин спросил, обращаясь ко всем:
— Что я там вам про костыль-то говорил?
— Говорили, типа, правильно его забили, — опередил всех с ответом водитель.
— Типа правильно его забили! — передразнил водителя Денежкин, крякнув. — Про костыль только в голове и осталось, и то, только потому, что он золотой. Вот ведь, весь наш народ в этом! Вполуха слушает, в полголовы думает, вполсилы работает. Во всём его, кхе-кхе, стимулировать приходится рублём, но чаще палкой. Скорей бы рабочий день закончился, стопарик принять бы и в койку, да? Вот поэтому-то в этой стране обычно проходят хитроумные фокусы либеральных болтунов. Начни завтра какой-нибудь новоявленный буйный вожачок строить очередной изм, с перспективами кисельных берегов и молочных рек, мы и туда с энтузиазмом попрёмся не думая, потому что напрягаться не желаем, а опыт ошибок в голове не фиксируется, реле замкнуло. Куда проще стопарик водочки принять, пивка для рывка и — в койку, желательно с бабенцией, или к телевизору, — футбол, сериальчик про бандитов да шоу трансвеститов посмотреть. А под обещания рая земного и всякую пустую лабуду стабильно подписываемся, не потому, что верим, а потому, что в башке ленивой не появляется мысль вникнуть в обещания напёрсточников. Да и время стопарика почему-то, когда подумать нужно, неумолимо приближается, когда же думать? Чего доброго дебаты могут начаться, мозги напрягать придётся. Тут-то в усталой голове бедолаги и включается заржавелое старое реле, которое включает правую руку, и она автоматически поднимается вверх, голосуя «за». Основополагающий принцип этого реле: «лишь бы не было войны», кхе-кхе, давно вывели старухи-политтехнологи на скамейках. (Денежкин повысил голос). А война идёт, господа-товарищи, она никогда и не заканчивалась, она идёт. Пока без бомбардировок и воя сирен, но обязана когда-то вступить в горячую фазу. Куда нам до таких выводов! Ожидаем, дурни, правителя, доброго царя батюшку, который придёт и даст вам чудо, заворожит вас тайной и своим авторитетом, изменит вашу жизнь — накормит, напоит, накажет мерзавцев и разрешит вам в меру грешить. Хотя, грешить вы и без всякого на то разрешения всегда готовы. Только он и вас наказывать будет, если зарываться начнёте. Э-э-э, что я, в самом деле, объясняю?! Мы же читать ничего не хотим, а всё это давно написано. Но на бунт подписываемся легко — это точно, это дело любимое — пограбить награбленное, сидит в народе это крепко, как и незабвенная халява.
Денежкин замолчал на мгновенье, махнул рукой, заключив отрешённо: «Бунтовщики».
В машине все напряжённо молчали, в этот раз никто не понял, о чём говорил босс. Денежкин любил выставлять себя жертвой обстоятельств, он-де честно работал, верил в идеалы коммунизма, и не ожидал такого страшного предательства от собратьев по партии. От нынешней партии коммунистов он обиженно дистанцировался, хотя со многими её членами поддерживал вполне дружеские отношения. Прилюдно он всегда выставлял себя оппозиционером нового либерального курса, говорил, подбирая «правильные» слова, прекрасно понимая, что это нравится народу. Себя он прилюдно идентифицировал, как представителя идеи «малых дел», подчёркивая, что каждый на своём месте обязан делать, что-то полезное, внося пусть маленькую, но полезную лепту. Частенько он с болью в голосе говорил, что плыть против течения невыносимо тяжело, хочется бросить вёсла, но делать этого он не может себе позволить, кто-то же обязан разгребать Авгиевы конюшни.
На самом деле слова его прямо расходились с делами. На виду он оставался деятельным поборником и защитником бесправного обманутого и ограбленного населения, но существовала и практическая невидимая сторона его деятельности. Простые смертные люди, вряд ли могут себе представить всю мерзость закулисной политической жизни верхушки, крепко спаявшейся с аферистами и разбойниками завладевшими богатствами страны, хотя обидное понимание, что их в очередной раз надули, у народа вызрело довольно быстро. Заглянув в эту преисподню, где обитают эти улыбчивые перевёртыши, он увидел бы в дымном, попахивающем серой пространстве, леденящую душу картину распада и разложения, сборище жадных, суетных, холодных, беспринципных, злобных, объединённых борьбой за власть и наживу теней, готовых на всё ради этой химеры. Здесь царили неприкрытые человеконенавистничество, злоба и презрение к обманутому ими народу, его жизни и одновременно неисчезающий страх перед этим народом, силу ярости и гнева которого они чуяли «спинным мозгом».
Денежкин был действительным членом этого синклита фарисеев, надевших на себя маски представителей разных партий, изготовленных в мастерской по одной лекале. И лицемерно «скорбя» по развалившейся стране, он, однако, не бил себя в грудь, не рыдал и не каялся в том, что до переворота участвовал в приготовлении отравного варева для страны, не прямо, но «спички» поджигателям подносил, преклоняясь перед силой заговорщиков с партийными билетами в карманах, давших ему сытную долю у своей кормушки.
Злобный развальный дух кухни, где варилось смертельное варево для страны, он прозорливо узрел ещё задолго до перестроечных лет. Находясь внутри системы у него зрело чёткое представление, что дело идёт к её краху. Он представлял себе, что случись резкий поворот в векторе движения (и вектор он угадал), часть несгибаемых, преданных идеям коммунизма товарищей продолжит своё существование и возможно, как-то и закрепится рядом с «рулём», но оставаться в стане пламенных борцов за холодеющее тело СССР он не стал, чётко представляя, что большая часть его сотоварищей, как крысы побегут с тонущего корабля на спасительную баржу: нормы партийной жизни, запрещающие иметь любовниц и любовников, дорогие автомобили и цацки, особняки, жизнь под недремлющим оком Отдела по борьбе с хищениями социалистической собственности, конфискации имущества и расстрельные статьи уже давно всех тяготили и нервировали. Хотелось пожить вольно, иметь частную неподсудную собственность, приятную во всех отношениях «зелёную» валюту, ездить по миру, иметь своё доходное дело, жить не под пристальным взглядом суровых товарищей из органов партийного контроля, а при ручном суде с ловкими прикормленными личными адвокатами. Он чётко и реально себе представлял, что бикфордов шнур уже подожжён, огонёк которого усиленно раздувала непомерная коррупция, перерожденчество и сквозняк с Запада. Держа нос по ветру, он определился. Ему это было нетрудно сделать. Он смотрел широко и трезво, понимал, что уже ничего не изменить, маховик истории крутится так, как его запустили. Он был уже не молод, любил роскошь и хотел ещё пожить. Наивысшим этическим учением считал гедонизм, а поскольку жизнь в этом стиле невозможна без финансового достатка, ему не трудно было сказать себе: «Живи по новым правилам». Доживи свою жизнь в достатке».
Правда, через пару «радостных», уже демократических лет, он «оглянулся» назад, с ужасом осознавая, что произошло нечто совершенно разрушительное, оставив после себя дымящиеся пепелище. Не страна рухнула — целая цивилизация! Не стало мирового гиганта, противовеса, державшего мир в определённом равновесии, и не за горами был день, когда скукожившейся на карте России, будут полностью диктовать свои условия страны, ставшие единоличными мировыми лидерами, выигравшие от этого передела. И возможно дело дойдёт и до следующего передела, после которого страна ещё более скукожится и возможно даже исчезнет с карты мира.
Хорошо ему знакомые молодые и ловкие выскочки, не бесталанные товарищи, лауреаты премий Ленинского комсомола, редакторы всяких советских газет и журналов, работники научно-исследовательских институтов со степенями, постаревшие и поседевшие, сбросили шкурки окончательно и одели новые хорошо пошитые на Западе.
Безработным не стал и он. Довольно быстро нашлись «друзья», которым он стал полезен, неплохо оплачивающие его услуги. Желания напрягаться у него не было, и он влился в реку, стал делать то, что от него требовали. Он не верил ни в какие положительные сдвиги, плыл в этой мутной реке, ловко огибая рифы: хватка у него была деловая и крепкая. Но иногда, и особенно в последнее время, его охватывала меланхолическая тоска по прошлому, а может быть это была тоска по ушедшей молодости. Годы полетели быстрее, старость была рядом.
— — —
Площадка перед воротами его дома была очищена от снега и посыпана песком. Водитель моргнул фарами несколько раз и коротко посигналил. Их ждали. Через несколько секунд ворота плавно разъехались, за ними стоял старик в ватнике и вязаной шапочке. Джип въехал во двор и остановился рядом с присыпанной снегом красавицей елью, водитель поспешил открыть Денежкину дверь.
— Всем хороши эти джипы, но вылезать из них тяжко, будто из грузовика выползаешь, — ступив на землю, недовольно пробурчал Денежкин и обернулся к своим спутникам вылезшим из машины, — заходите в дом, поужинайте.
Все пошли за ним к лестнице дома, старик уже стоял у входной двери. Сдёрнув шапочку с головы, он мял её в левой руке. Прежде чем открыть дверь, он поприветствовал Денежкина радушно, но сдержано, словами:
— Здравия желаю, Анатолий Яковлевич. С приездом.
Денежкин пожал крепкую руку старика.
— В полку всё в порядке, майор? Без Ч.П.?
— Так точно, — браво отчеканил старик. — За время вашего отсутствия никаких Ч.П. не произошло. Баня протоплена, ужин готов.
Денежкин кивнул головой и вошёл в дом. За ним гуськом проследовала вся компания. Старик всё это время придерживал входную дверь открытой. Он помог хозяину снять пальто, повесил его на вешалку, подал тапочки.
— Топчетесь, как слоны. Раздевайтесь. Потом несёт от вас, как от грузчиков. Вы, что ж раз в месяц моетесь? — недовольно проговорил Денежкин топчущимся позади него мужчинам.
Все стали шумно раздеваться, а он любовно погладил дубовые стеновые панели, удовлетворённо потёр руки. Настроение его немного улучшилось.
Неожиданно он резко обернулся к старику.
— А непорядок, майор, всё же кое-какой в твоём хозяйстве имеется.
Старик напрягся. Часто заморгал глазами с недоуменным испугом в них.
— Ёлку-то обтряси от снега, майор, не ровен час завалится краса. Я эту подругу-красу очень люблю, она уже много, много лет меня радует.
— Виноват. Будет сделано, — облегчённо выдохнул старик, краснея.
Ещё не было случая, чтобы Денежкин не нашёл бы каких-то огрехов в работе своих поданных. Старик это знал, но каждый раз при встрече с хозяином волновался, впрочем, без обиды на часто несправедливые придирки своего работодателя. Много лет прослуживший в армии, он хорошо был знаком с дурацким армейским постулатом гласившем: чтобы служба мёдом не казалась, нагружай подчинённых какой-либо работой, пусть и ненужной. Этот постулат он познал не в теории, а в трудных армейских буднях и эти будни хорошо были отражены в его безупречно выбритом лице, с двумя глубокими морщинами на щеках, шраме на подбородке и в военной выправке. Они с женой уже не первый год, безвылазно жили в пристройке к дому, всё немалое хозяйство Денежкина было на них. Денежкин купил старику «Ниву», чтобы тот мог ездить за продуктами и за всем необходимым для дома. Старик этой работой дорожил: на его попечении были двое маленьких внуков и дочери.
Бросив старику короткое: «Гостей накорми, майор», Денежкин поднялся по лестнице на второй этаж, вошёл в спальню и устало присел на край широкой кровати. Проведя пальцем по спинке кровати, он внимательно рассмотрел палец, чтобы убедиться в отсутствии пыли. После задумчиво уставился на картину в золочёной раме с незатейливым сюжетом: на берегу тихого озерка под ивой, свесившей свои зелёные кудри в сонную воду, сидела на мостках троица ребятишек с удочками, предзакатное солнце мягко освещало их милые и счастливые лица. В одном из мальчиков, белобрысом, с круглым лицом угадывался сам Денежкин. Томное лето, стрекотание кузнечиков, запах скошенной травы, прохлада воды, незримо чудились в картине. На лице Денежкина медленно проявилась тихая улыбка.
Картину заказал известному питерскому художнику он сам, сам же предложил и этот сюжет, который жил в его памяти. Во время войны, он попал с мамой на Алтай. Отец остался в блокадном Ленинграде, где и умер. Там, в тихой деревеньке, мальчик Толик был счастлив, как может быть счастлив только ребёнок. Навсегда врезались в память согревающие сердце воспоминания: улыбчивые добрые люди, каждый из которых будто долгом своим считал сказать какое-нибудь доброе слово, погладить по голове, угостить, чем Бог послал, вечерние посиделки в избе, всегда полной народа, огромная печь с лежаком, озеро, поля пшеницы, пробитые островками мака и васильков, в которых нередко можно было увидеть ушастых зайцев, друзья пацанята и парное молоко с вкуснейшим хлебом, какого он никогда позже не ел.
Не сводя глаз с картины, он нервно развязал галстук, швырнул его на кровать, бормоча: «Только вот это и было в жизни настоящим, только это и было жизнью: этот тихий пруд, глупое бессмысленное детское счастье, мама, чистые помыслы. Как мало было нужно, что бы смеяться и радоваться каждому новому дню! Право слово, прав был тот, кто сказал, что чтобы остаться счастливым нужно умереть в детстве. Где-то я это читал».
Он снял с себя всю одежду и бельё, достал из шкафа тонкий трикотажный спортивный костюм, надел его на голое тело, глянул на себя в зеркало, мрачнея. «Какая пропасть между этим мальчиком Толиком и мной нынешним! Пропасть длиною в жизнь. Ох, и быстро же я совершил эту пробежку под названием «жизнь» А её, Анатолий Яковлевич, самый пшик остался, песок в часиках почти весь просыпался. Путешествие заканчивается, последняя пристань в прямой видимости мигает огоньками», — прошептал он.
В который раз за сегодняшний день болезненно кольнуло под левой лопаткой. Боль заставила его скривиться, неожиданно подступила усталость, отяжелели ноги. Он присел на край кровати, а потом и тяжело прилёг на правый бок. Взгляд его упал на книгу на прикроватной тумбочке — это был том «Братьев Карамазовых» с множеством закладок. Книга перечитывалась им несколько раз, недавно он опять решил её перечитать. В этот раз он читал роман больше урывками, кусками. Его не интересовал хорошо ему известный сюжет, в книге было много знаковых мест, которые его притягивали, волновали, наводили на раздумья.
Он машинально провёл рукой по обложке — пыли на книге не было. Думая с удовлетворением: «С прислугой мне точно повезло», он взял книгу в руки, открыл наугад. Это было то место, где Карамазов старший, пустился в беспардонные откровения перед своим младшеньким сыном Алёшей. Кусок текста был отчёркнут красным карандашом. Глаза быстро и с удовольствием побежали по строкам:
«Я, милейший Алексей Федорович, как можно дольше на свете намерен прожить, было бы вам это известно, а потому мне каждая копейка нужна, и чем дольше буду жить, тем она будет нужнее, — продолжал он, похаживая по комнате из угла в угол, держа руки по карманам своего широкого, засаленного, из жёлтой летней коломянки, пальто. — Теперь я пока все-таки мужчина, пятьдесят пять всего, но я хочу и ещё лет двадцать на линии мужчины состоять, так ведь состарюсь – поган стану, не пойдут они ко мне тогда доброю волей, ну вот тут-то денежки мне и понадобятся. Так вот я теперь и подкапливаю все побольше да побольше для одного себя-с, милый сын мой Алексей Федорович, было бы вам известно, потому что я в скверне моей до конца хочу прожить, было бы вам это известно. В скверне-то слаще: все её ругают, а все в ней живут, только все тайком, а я открыто. Вот за простодушие-то это мое на меня все сквернавцы и накинулись. А в рай твой, Алексей Федорович, я не хочу, это было бы тебе известно, да порядочному человеку оно даже в рай-то твой и неприлично, если даже там и есть он. По-моему, заснул и не проснулся, и нет ничего, поминайте меня, коли хотите, а не хотите, так и черт вас дери. Вот моя философия…».
Денежкин издал короткий булькающий смешок, этот спич Фёдора Павловича всегда его забавлял. Образ этого персонажа его магнетически притягивал, многие главы посвящённые старику он знал, чуть ли не наизусть.
Не выпуская книгу из руки, он лёг на спину, закрыл глаза, проговорив: «Отважный враль. Кстати, враль этот на семь лет младше меня. Может оттого он ещё такой несносный оптимист по поводу своей мужской силы, свято верящий в силу денег».
Прочитанный текст жил в голове, настраивал на раздумья. В последнее время у него нередко случались беседы с самим собой, когда он уходил в себя, в свои размышления. Вот и сейчас он незаметно погружался в это состояние. Он попытался нарисовать себе образ Карамазова, сообразно высказыванию старика что, у него «настоящая физиономия римского патриция времён упадка», но получился некто сильно похожий на него самого. Он усмехнулся: «Во времена упадка все патриции на одно лицо. Но в том, что люди в большинстве своём подлецы и тихушники, вынужден с тобой согласиться, — твоя правда, Фёдор Павлович. Занятная философия хитровато-простодушной отваги у тебя, старик, в оправдании себя любимого. Вот-де, простой и прямодушный человек перед вами, живу себе, в своей сладкой скверне, не скрываясь. Фарисеи и моралисты, знаю я ваши повадки и понты! Прикрываетесь словами красивыми, добродетельными показными поступками, а завидуете таким как я, латентные педерасты, рукоблудники и неврастеники, чёрт бы вас всех побрал, тихушников-моралистов. Как же вы все меня все раздражаете своей фальшивой добропорядочностью! Я вам прямо, господа, говорю: я — гедонист! Гедонист из свинарника, и плевать мне на ваше мнение. А, впрочем, правду глаголет старик: о жизни в «сладкой скверне», конечно же, миллионы мечтают, просто большинство помалкивает об этом, мало кто решается открыто об этом заявлять. И даже сейчас у нас при нынешней свободе самооголения не все решаются. Одним карамазовской «отваги» не хватает, другим не с руки «светиться», третьи с моральными устоями, иные крестом от скверны ограждаются, святой водой и причастием, мятущиеся с совестью, кхе-кхе, «постятся» по графику, до первого срыва, а после бросаются во все тяжкие. Но «героев» нашего времени, апологетов «сладкой скверны», всё больше становится, всё больше смельчаков, напоказ выставляющих свои пристрастия — идейных, так сказать, сквернавцев, борцов за свободу скверны, бесстрашных синтезаторщиков идеала Мадонны и Содома. Да и без идеала, простых любознательных сексуальных интересантов-революционеров хватает, их и в СССР немало было, прятались только в спальнях. Правда, такой тесный нынешний коммунальный рай со спальнями без портьер и открытыми дверями и окнами, пожалуй, не всем по душе придётся. Будут протестующие, много будет протестующих из среды постящихся и исповедующихся. Из всех демократических перекосов, пожалуй, этот перекос весьма опасный, с выездом на пути без шлагбаума, где неминуемо столкновение с локомотивом несогласных со свободой самооголения. Но ведь демократия! Свобода! И как не сделать гешефт на свободе? Рынок позволяет его делать на всём. И власть умненько подсуетились с «правильным» уголовным кодексом, где тайну постели сделали священной, прежние запреты либерализовали и пересмотрели. А что не запрещено — то разрешено! Ха-ха-ха! Мерило нравственности, новый завет демократии — Уголовный кодекс. Статью «про это» убрали, всё демократично и либерально, засветившиеся живы и здоровы, даже процветают, в камеры за это не бросают, бизнес подсуетился и быстренько открыл официальные клубы «по интересам», где бывшие тайные сквернавцы, почётные члены этих клубов и любознательная молодёжь, может пообщаться, обсудить перспективы жизни в «сладкой скверне». И это мудро и государственно, кхе-кхе, — клубы налоги платят, а теории Петеньки Верховенского про «одно-два поколения разврата» власти на руку — управлять расслабленными легче, куда как проще! М-да, с Римом-то расслабленным, помниться, орда варваров-еврогиббонов разобралась быстро. Но боюсь, что моё мнение в этом вопросе уже ничего не решает: шлюзы открыли, вода прибывает, затапливает окрестности. Я-то сам, никогда героем не стремился стать, не хочу и сейчас. Я — трус, но трус осмотрительный, поживший, умудрённый тайный сквернавец. Но, как и старику Карамазову, мне хочется в своей скверне дожить, именно дожить, но простыни свои я не собираюсь на улицу вывешивать — рекламы мне не нужно. Ну, а как поминать меня будут по смерти, мне, как и старикашке Карамазову, тоже безразлично. Хотя, думаю, забудут на третий день. Чудный и гротескный персонаж вышел у писателя, но, на мой взгляд, переборщил он, уж больно краски сгустил, дабы блевотное отвращение у читателей вызвать к своему герою сквернавцу. Впрочем, у него таких героев масса. Чудо биографию ему состряпал, на огненной Музе героя высек в граните! Даже принудил бедного Фёдора Павловича не побрезговать грязной побирушкой, ночующей в огородах, конченого, безбашенного дегенерата вылепил, и какого ужаса для верующих читателей присовокупил блистательным богохульством старикана. Базу подвёл! Вам-де и не снилось, какие грешники живут рядом с вами, опускаясь в пучины и тлен скверны, в рукотворный ад. Занятный анекдот слышал я про остроумную даму, которой по смерти дали выбор рая или ада. Она рассудила, что преимущество рая перед адом — хороший климат, но выбрала ад, потому что там общество поинтересней. Да, там не один гений обретается, начинавший жизнь с эстетики Мадонны, а закончивший её содомской практикой. Там, непременно бы, и старик Карамазов оказался, если бы писатель его не убил руками хитромудрого кретина Смердякова, кхе-кхе. И хотя Фёдор Павлович омерзителен, но он, по мне, гениально гротескнен. По мне, — чисто в художественном плане, — как герой, он лучший персонаж книги. Отпрыски его, со своими мировоззренческими, духовными и плотскими воззрениями, блекнут на его фоне: один гормонами кобелячьими кипит, другой — рационалист мятущийся, сомневающийся, собирающийся свой «билет» возвратить Богу. Канта начитался: Бога признаёт, но свобода и свои ценности ему дороже. А «монашек» Алёша сыроват, не ярок, без огня, сопляк. Пожалуй, даже и перед Смердяковым дети Карамазова проигрывают в красочности изображения. Хотя и на него он тоже чернил потратил немало. Вылепил гнусняка ненавидящего весь белый свет. Где он всё это насобирал? Мерзкий Павлуша научил безгрешного мальчишку скормить голодной дворовой собаке хлебный мякиш с булавкой внутри, сам кошек вешал в детстве, убил Фёдора Павловича, деньги вернул Ивану и повесился. Повесился, отправив Дмитрия в каторгу, как убийцу отца. Смертельная гордыня и ненависть! Меня смущает, однако, вот это пофигистское и оптимистичное бесстрашие старика Карамазова перед смертью, его «заснул и не проснулся». Не убеждает как-то. Мысли-то, мысли-то ознобные, думаю, ко всем приходят, обязаны приходить, во всяком случае, о конце физическом, о трупном запахе, земле сырой и прочей похоронной атрибутике. Куда от них деться, особенно когда пожил уже? Найдётся ли среди человеков хотя бы один такой, у которого не было кошмара с ликом костлявой с косой? Хотя бы разочек за всю жизнь, да ужас ознобный охватывал. И множеству радостных оптимистов, ничего не ведающих про поповские сказки-страшилки о воздушных мытарствах по смерти, о раскалённых сковородках ада и чертях с вилами, всё же, когда-то приходит в голову невесёлая мыслишка, что когда-то его не станет и «лопух на могиле вырастит». Не знаю, не знаю, может и есть такие люди, как старикашка Карамазов, совершеннейшие душевные монстры, доводилось же тебе, и во времена оные, знавать похожих типов, и даже с партийными билетами в кармане, с некоторыми, правда, частностями, кто плевал с высокой своей колокольни на род людской ради своего удовлетворения. Но и они, уверен, о смерти иногда вспоминали с ознобом трясучим. Самый отчаянный материалист никогда не признается, что боится смерти, но заболев смертельно, даже и бога ненавистного, вспоминать начнёт, просить станет небесного целителя о выздоровлении и даже каятся, в меру, конечно, в меру. Впрочем, его же и обругает за то, что он болезнь его попустил. Нет, ну, очень, очень хотелось писателю негодяя бесстрашного, фундаментального, запоминающегося обрисовать, нутро его свинячье показать. Слабаки Боккаччо и Золя обычной возбудительной порнушкой баловались. Тут другое — тут проникновение и углубление через закрытые заржавелые двери в подвалы мозга, копание в тайных помыслах людей, пропотевших в скверне тел на потных, нечистых простынях с грязными пятнами выделений, анатомическое вскрытие смердящих трупов без перчаток. Но хочется мне думать, что батя Карамазов всё же фигляр, бесстрашием своим манкирует, привирает в безумном экстазе, восторженно, прикалывается в наглом глуме, что ему не страшен ад и не нужен рай? Жить-то он всё же хочет, сам говорит, что в скверне своей жить хочет и сам себе щедро двадцать лет жизни отпустил. Да и Ивана, неспроста он допрашивает о бессмертии души, и хотя и радуется ответу сына, что нет этого бессмертия, и глумливо веселится, но внутренне должен всё равно про костлявую подумывать. Но писатель на своём поле барин. Не дал бедолаге никакой спасительной «луковки», когда-то поданной нищему и даже убил его в итоге своим острым пером, когда он ему надоел: нечего, мол, коптить белый свет. Хорошо, чёрт побери, быть писателем».
Он раскрыл книгу на другой странице и попал на то место в книге, к которому он чаще всего возвращался — это был известный монолог Дмитрия Карамазова. Его он знал наизусть. Отложив книгу на тумбочку, он заложил руки за голову и негромко продекламировал: «Я падаю и считаю это для себя красотой. Красота — это страшная и ужасная вещь! Страшная, потому что неопределимая, а определить нельзя потому, что Бог задал одни загадки. Тут берега сходятся, тут все противоречия вместе живут. Я, брат, очень необразован, но я много об этом думал. Страшно много тайн! Слишком много загадок угнетают на земле человека. Разгадывай, как знаешь и вылезай сух из воды. Красота! Перенести я притом не могу, что иной, высший даже сердцем человек и с умом высоким, начинает с идеала Мадонны, а кончает идеалом содомским. Ещё страшнее, кто уже с идеалом содомским в душе не отрицает и идеала Мадонны, и горит от него сердце его и воистину, воистину горит, как и в юные беспорочные годы. Нет, широк человек, слишком даже широк, я бы сузил. Черт знает что такое даже, вот что! Что уму представляется позором, то сердцу сплошь красотой. В Содоме ли красота? Верь, что в Содоме-то она и сидит для огромного большинства людей, — знал ты эту тайну, иль нет? Ужасно то, что красота есть не только страшная, но и таинственная вещь. Тут дьявол с Богом борется, а поле битвы – сердца людей. А впрочем, что у кого болит, тот о том и говорит…»
Он, помолчал, словно переваривал произнесённое, и раздумчиво продолжил: «Поэзия. Это, конечно, не очень образованный Дмитрий, одухотворённо и поэтически красиво философствует, а сам автор выдаёт свои восторженные откровения. У него, по всему, это у самого «болело».
«Мне иногда кажется, читая его длиннющие пассажи, которые он вкладывает в уста своих героев, что он на сто лет раньше всех нынешних писак ловко оседлал основы маркетинга. Постоянно нуждаясь в деньгах, — это Денежкин уже говорил про себя, лёжа на спине и, заложив руки за голову, при немалой писательской конкуренции тех времён, он отлично продумал тактику, чётко понимая, чем можно привлечь одновременно любителей острых ощущений, верующих и атеистов, мещан и интеллигенцию. Конечно же, это кровь, похоть, разврат, грязь, жестокость, преступление, убийство, обман, месть, злоба, интриги, клевета, но и высокие порывы с идеями красоты, веры, счастья земного и небесного хлеба. Интересы общей массы соблюдаются, и он этим ловко пользуется, проталкивая свои личные и любимые идеи о русских, как о народе избранном, народе богоносце, присовокупляя туда культ страданий. По мне — так это ложный выбор. Хорошо, что ему не пришлось дожить до времён, когда этот его народ-богоносец взялся крушить храмы и монастыри, вырезать священников, а после и поколение читателей, выросших с его книгами. Тысячи тысяч людей, не разделивших выбор и идеи новоявленных Петров Верховенских двадцатого века, могли бы много ему рассказать о роли карабина НКВДешника в качестве проповеди культа веры и страданий. А сей примечательный отрывок с исповедью страстного Мити, немыслимое число людей анализировало. Довелось мне невероятное количество умных статей и эссе читать, где сакраментальная банальщина: «Тут дьявол с Богом борется, а поле битвы сердца людей», чуть ли не мудростью становилась. И умники сводили смысл этого куска романа к борьбе добра со злом, при некотором согласии, что у сердца и рассудка возможны разные доводы на тайну красоты, — вещи, по писателю, — «ужасно страшной и непреодолимой, берега в которой сходятся», а противоречия, то бишь, добро и зло, в этом семейном гуртожитке как-то уживаются, вмещая в себя идеал Содомский и Мадонны, где они перестают противопоставляться. Прекрасно. Но дальше тишина, тема не развивается. Но зачастую, когда дело кончается неминуемым физиологическим финалом, физическим обладанием красотой, от красоты остаётся только биохимия с физиологическими выделениями и серный пепел Содома. Это ладно, ну, природа в её натуральном вещественном виде, что тут говорить. Совсем худо дело, когда акт обладания красотой становится непреодолимым или же недоступным, тут уж идеал Мадонны вполне может стать поругаем, сминаем страстью, растоптан, растерзан, зверски убит. В одной только твоей жизни, Анатолий, довелось тебе видеть и слышать, не раз и не два, о случаях, когда за возможность обладания оной красотой совершались немыслимые преступления по принципу «не мне так и не другому» или «любой ценой только мне любимому». Хотя, в большинстве случаев, хорошие деньги и различные блага упрямых Мадонн с Содомом вполне примиряли. Но ведь и убивали, травили, доводили до самоубийства, насиловали, уродовали красоту, и даже торговали, изуродовав! Кстати, не прошёл мимо этого и писатель-человековед. Зарезал же у него Парфён Рогожин ненормальную красавицу Настасью Филипповну, любви которой он так сильно добивался! Вначале купить был готов дуру, так страсть звериная взыграла, но нелюбви её не смог выдержать — зарезал, хотя вполне мог в эту и не только в эту ночь обладать ею. Думаю, кхе-кхе, зря не написал автор, что тут-то и случился у Рогожина долгожданный и мощный оргазм, но это был бы уже постмодернизм, это чуть позже вылезло окончательно, описываться стало. Да что там индивидуумы озабоченные! Страны! Цивилизации погибали! Греция с Римом! Где они теперь со своей античной эстетикой и культами красоты? Вонючий, сальный, ненасытный и кривоногий варвар разрушил эту процветающую эстетику, растаптывая безо всякого эстетического наслаждения красоту, не задаваясь вопросами Дмитрия Карамазова, безо всяких «идеалов». Цепочка ассоциаций варвара проста: глаза, мозг, кровь, половые органы, утеха тела. Минуя сердце, происходит у него это. Вернее, сердце не возражает, только сильнее кровь перекачивает. Я где-то читал, что сердце после мозга, своего рода второй заведующий нравственными решениями элемент тела. Оно как бы перепроверяет, отфильтровывает решения мозга, переводя их при волевом усилии человека, сообразно решению сердца в нравственное поле. Это интересная информация, но глаза по-прежнему остаются инструментом пробуждения варварского инстинкта, который сердце не всегда может контролировать. Плотник из Назарета предлагал решить эту проблему хирургически, причём настойчиво, дважды в одной книге. Он предлагал вырвать себе правый глаз, если он соблазняет, в этом случае-де погибнет только один из твоих членов, но сердце не будет ввергнуто в ад. Болезненную, однако, операцию предлагал. Фрейд советовал обратное и более приятное для большинства: не закрывай глаза, не мучь тело. Правда его теория приводит опять же к несдержанному папаше Карамазову, и к утверждению Дмитрия, что красота в Содоме-то и сидит для большинства людей, то есть, как бы, запертая до определённого времени, что по Фрейду вредно для здоровья человека. Но Христос упрямо ставит всё в своей манере на места, говоря: «Светильник тела есть око; итак, если око твоё будет чисто, то и все тело твоё будет светло; а если оно будет худо, то и тело твоё будет темно. Итак, смотри: свет, который в тебе, не есть ли тьма?». У него много таких штучек полно в притчах. Фрейд, конечно же, знал, какая тьма может приходить к человеку из жадных до похоти человеческих глаз. Но, чёрт возьми, все ли могут боготворить красоту? Спасает ли мир красота девчонки маленькой, на которую упал грязный взгляд педофила, начавшего строить во тьме своего сердца план обладания этой красотой? Да что там «мир»! Ребёночка спасёт ли его красота? И ведь и выполняют же садюги свои жуткие планы и неотомщёнными остаются слезинки детей. Любил эти вопросы душеведец разбирать. И знал он, что и самодур помещик, затравивший при матери собаками её ребёнка, и красавец Ставрогин, подтолкнувший девочку Матрёшку к самоубийству, по принадлежности своей к высшей касте не получат здесь на земле должного возмездия. И потому, наверное, он сам расправлялся со своими героями: Ставрогину и Смердякову надел на шею верёвку, Свидригайлову пистолет в руку вложил. М-да... я бы перефразировал ироническую фразу Мити о широкости человека. Вот так: «Широк человек, но беззащитен перед красотой, сужай не сужай его».
Вставать не хотелось, ему сейчас было хорошо от того, что он так свободно и увлечённо мыслит, его покинули суетные, прозаические и тяжёлые размышления. И неожиданно он подумал о том, что за все девяностые годы, в кругу, в котором он вращался, не нашлось ни одного человека, с которым бы он приятно беседовал на интеллектуальные темы, обсуждал бы литературное произведение, или какое-то культурное явление. Все разговоры были о только о политике, делах, бизнесе, деньгах, новостях, связанных опять же с политикой, деньгами, делами, интригами, смертями, о всяких пустых вещах. Это было время — «делать дела», страда, в которой итог жатвы прямо зависел от политической погоды, и от места, которое ты смог занять на этом поле. Его мысли резко перескочили через бугор девяностых в семидесятые и восьмидесятые. Он вспоминал, что, несмотря на работу, идеологические путы, партийный билет в кармане, дефицит информации, в тогдашнем его кругу не обходилось без интересных дискуссий, обсуждений книжных новинок, фильмов, люди встречались очень интересные с разнообразными познаниями и интересами. «Чёрт, куда это всё делось, что с людьми стало? — думал он. — Ведь, 80% из тех людей, с кем я был дружен, с кем беседовал о культуре Греции, обсуждал фильмы неореалистов и книги Фолькнера, Пруста, Кафки, Умберто Эко, Джеймса Джойса, Габриеля Гарсиа Маркеса, живы. Мы встречаемся, но говорим только о каких-то делах, будто другие, живые человеческие темы стыдны и закрыты, избегаем смотреть друг-другу в глаза, фальшь и натянутость, желание скорей разойтись. Чёрт возьми, паноптикум вралей, вынужденных деградантов нового естественного отбора и он пополняется новыми и новыми оторвилами».
Он открыл книгу ещё раз и стал читать вслух, отодвинув книгу на вытянутую руку. Это был опять монолог Карамазова отца, тоже отмеченный карандашом. Он читал медленно, временами, останавливаясь:
… босоножку и мовешку надо сперва-наперво удивить — вот как надо за неё браться. А ты не знал? Удивить её надо до восхищения, до пронзения, до стыда, что в такую чернявку, как она, такой барин влюбился. Истинно славно, что всегда есть и будут хамы да баре на свете, всегда тогда будет и такая поломоечка, и всегда её господин, а ведь того только и надо для счастья жизни! Постой... слушай, Алёшка, я твою мать-покойницу всегда удивлял, только в другом выходило роде. Никогда, бывало, её не ласкаю, а вдруг, как минутка-то наступит, — вдруг пред нею так весь и рассыплюсь, на коленях ползаю, ножки целую и доведу её всегда, всегда, — помню это как вот сейчас, — до этакого маленького такого смешка, рассыпчатого, звонкого, не громкого, нервного, особенного. У ней только он и был. Знаю, бывало, что так у ней всегда болезнь начиналась, что завтра же она кликушей выкликать начнёт и, что смешок этот теперешний, маленький, никакого восторга не означает, ну да ведь хоть и обман, да восторг. Вот оно, что значит свою чёрточку во всем уметь находить!»
— Потаскун старый! Каков а? — раздражённо дёрнулся он, оторвавшись от книги. Он перевернул лист, не дочитав его, стал читать дальше.
… но вот тебе Бог, Алёша, не обижал я никогда мою кликушечку! Раз только разве один, ещё в первый год: молилась уж она тогда очень, особенно богородичные праздники наблюдала и меня тогда от себя в кабинет гнала. Думаю, дай-ка выбью я из неё эту мистику! «Видишь, говорю, видишь, вот твой образ, вот он, вот я его сниму. Смотри же, ты его за чудотворный считаешь, а я вот сейчас на него при тебе плюну, и мне ничего за это не будет!..» Как она увидела, Господи, думаю: убьёт она меня теперь, а она только вскочила, всплеснула руками, потом вдруг закрыла руками лицо, вся затряслась и пала на пол… так и опустилась… Алёша, Алёша! Что с тобой …
Денежкин, не дочитал абзаца, побледнев, отбросил книгу на кровать, прошептав: «Какой, однако, мерзавец этот писатель! Где он это всё откапывал?» Какое старательное ковыряние в омерзительном грязном белье! Удовольствие ему, что ли это доставляло, залезать в смрад? Хирургическая операция души без наркоза. Добил-таки Карамазова. Мразь, конечно, старикан, но смаковать-то зачем его мерзость? Надо же отец своему сыночку полумонашку горделиво вещает, как он умело развращал его несчастную больную мать способом «удивления до пронзения и стыда». Чёрт побери, оригинальная откровенность».
Он устало вытянулся на кровати, закрыл глаза. В голове, шевелился живой, только что прочитанный текст. Он давно и с раздражением замечал, что написанное писателем, имеет какую-то мистическую силу надолго застревать в голове, вызывает мучительные размышления, заставляет постулировать действия, мысли героев на себя. После каждого прочтения он некоторое время чувствовал себя больным и раздражённо давал себе слово больше не брать в руки его книг, но через некоторое время вновь брал в руки какую-нибудь книгу Достоевского, чаще «Братьев Карамазовых», и читал её так, будто читает впервые, находя новые отсветы мыслей.
Он спустил ноги с кровати, и опять подошёл к картине. Долго и пристально смотрел на неё и неожиданно громко проговорил: «А чем, собственно ты, Анатолий, отличаешься от старикашки Карамазова? Не его ли способом некоего коварного «удивления и восхищения» приголубил ты своего мустанга? Планомерно удивляя его эфемерным блеском золота, которое обязано было свалиться на его голову с твоей помощью? Не до «пронзения» ли довёл ты жадного жеребца в Таиланде, чтобы своё получить?»
Он, вздрогнув, удивлённо огляделся, ему почудилось, что не он это сказал, а кто-то за его спиной, быстро шмыгнувший за шкаф.
— — —
Спустившись вниз, он прошёл на кухню. За большим овальным дубовым столом Нина Васильевна потчевала гостей. Она улыбнулась:
— Добрый вечер, Анатолий Яковлевич.
Денежкин кивнул ей головой, внимательно пробегая глазами по накрытому столу. Мужчины замерли с набитыми ртами. Спиртного на столе не было — это категорически здесь запрещалось. Гурген сидел с полной тарелкой пельменей. Он не притронулся к еде.
— Продолжайте приём пищи. А ты, мне нужен, — Денежкин, тронул Гургена за плечо, тот, нехотя встал и пошёл за ним.
В баню, пристроенную за домом, они прошли через террасу крытую прозрачным пластиком. Когда они вышли из кухни, ушла и Нина Васильевна, сославшись на то, что ей нужно быть сейчас в бане. За столом остались водитель и охранник. Водителю, работающему у Денежкина недавно, по всему, с трудом удавалось сдерживать свой весёлый нрав в этой строгой атмосфере. Молодое его лицо со смеющимися глазами выдавало в нём насмешника и зубоскала.
— Уф-ф-ф! Блин, в армии даже в учебке легче было. Ну, тут у вас и дисциплина! — облегчённо выдохнул он, когда они остались вдвоём с охранником:
Охранник густо намазал ломоть хлеба красной икрой и, отхватив крепкими зубами большой кусок, назидательно сказал:
— Только разница, брат, в том, что в армии ты делал всё бесплатно, а тут за деньги. И деньги, не мне тебе говорить об этом, совсем неплохие. Так ведь, брат? Так что — крепись. Тяжело первые семь лет — потом привыкаешь.
— Да уж, — хмыкнул водитель, — за семь таких лет можно в каменную бабу превратиться.
— Не успеешь, уволят раньше. В таких местах подолгу не задерживаются, не переживай, — сказал охранник, цепляя вилкой кусок буженины и отправляя её вдогонку за бутербродом с икрой.
Водитель ощерился.
— Босс наехал конкретно сегодня на Пургена Ишаковича.
Охранник, не сдержав улыбки, поправил его:
— Гургена Аршаковича…
— Так прикольней, в натуре, — отмахнулся водитель. — Получит он от босса сегодня под хвост.
— Может быть и прикольней, но ты аккуратнее со словами-то, земляк. Гурген, между прочим, мастер спорта по боксу и неплохо выступал в боях без правил, а с шефом, если ты заметил, у них плотные дела-делишки. Он повыше нас с тобой стоит, так что…
— Страшно очень. Напугал! — хмыкнул водитель. — Это посмотреть ещё надо — кто кого. Я, между прочим, в десантуре служил. Да и терпеть не могу я душманов, хачиков, азеров, чеченов, — насмотрелся на этих зверьков в Чечне в девяносто пятом.
— Так Гурген не азер и не душман. Он — армянин, а они христиане.
— Всё одно — чёрные. Прут и прут к нам в Россию. Мы к ним едем?
За столом воцарилось долгое молчание.
— Под хвост — это ты хорошо сказал, — безо всякой связи с темой беседы, ухмыльнулся охранник.
Он прожевал буженину, осматривая стол, ковырнул вилкой в вазочке с грибами, отодвинул свою тарелку в сторону и потянулся до хруста в костях.
— Я бы сейчас, в натуре, стопарик водочки принял, да и вправду к жене под одеяло нырнул бы, как мудро нам сегодня босс рассказывал. Пойдём, кореш, во двор, покурим.
Во дворе они закурили. Водитель спросил у охранника:
— Слышь, а чё это за пурга была про золотой костыль?
Охранник коротко хохотнул:
— Это шифровка. Типа Юстас — Центру. Они ж умные, депутаты, ни нам чета. На соображалку проверял босс. Я советую тебе, брат, меньше говорить. Дольше проживёшь. Смотри — да головой верти. Скоро и сам во всём разберёшься. Я так думаю.
— — —
В просторном предбаннике вокруг стола суетилась Нина Васильевна. Поправив стопку салфеток, она обратилась к Денежкину:
— Я вам ещё нужна буду, Анатолий Яковлевич?
Денежкин оглядел стол, устало махнул рукой.
— Идите, Нина Васильевна. Если будет что-то нужно, я вам позвоню.
Он повернулся к мужу Нины Васильевны, молчаливо стоящему у двери.
— И ты, майор, иди. Да, этим… водителю и охраннику скажи пусть домой едут. Водителю завтра быть здесь в девять.
Супруги вышли, аккуратно прикрыв за собой дверь. Глянув исподлобья на стоящего с хмурым видом Гургена, Денежкин пробурчал:
— Чего скуксился? Наследил, как щенок, думал, большим человеком уже стал, решил, что любой фокус теперь пройдёт? Как видишь это не так. Сбои неминуемы, когда голову забывают включать. Садись, садись за стол, страшно на тебя смотреть, камикадзе.
— Перекусим, — продолжил он, пожевав губами, когда Гурген сел за стол. — Дуешься? На себя дуйся. Извини уж… иногда нужно, невзирая на лица, пропарафинить нарушителя при всём честном народе для повышения общей дисциплины, чтоб персонал не расслаблялся. Хороший повод случился, а с тебя не убудет, Гурген-джан. Да и все уже про твои подвиги давно знают. Ты, про «золотой костыль», не понял, по всему? Так я тебе сейчас проще объясню. На примере сегодняшнем и актуальном. Я тут заметочку прочитал в газете, с юмористическим уклоном. Журналюга один ловкий сюжет прямо из жизни выхватил — диалог двух пожилых женщин, говоривших о грядущих выборах. «Владимировна» спрашивала у «Ивановны»: «Ты на выборы-то пойдёшь, Ивановна?» А та: «Дык, надо пойтить». — «А голосовать за кого будешь?» — «За Сенбернара», — отвечает Ивановна. Это она так фамилию одного депутата переиначила, у таких тёток в тихом болоте не черти, а Черчилль водится, хе-хе, а домовые конфеты воруют. — «Господи! Да он же из молодых, из новых русских, ворюга, небось! — возмутилась Владимировна». — «Ну, не знаю. У него отец хороший человек был, дамбу ленинградскую строил». Вникаешь, Гурген? Жив миф о «золотом костыле»! Хороший человек, отец, дамбу строил, а лавры его и на сына краешком упали. Думаю, вместе с неисчислимыми благами, которые ожидают будущего народного избранника.
Он, не спрашивая, налил Гургену почти полный фужер водки, себе — полрюмки. Гурген выпил до дна, закусил ломтиком лимона, съев его с кожурой. Денежкин поднёс рюмку к губам, помедлив, сделал глоток и с болезненным видом поставил рюмку на стол, ощутив вдруг, как сердце его гулко прыгнуло в пустоте груди несколько раз, замерло на мгновенье, куда-то пропав, а после заколотилось невпопад, в висках у него застучало, в глазах потемнело. На мгновенье ему показалось, что он теряет ориентацию в пространстве. Через минуту он пришёл в себя, сердце билось ритмично, но осталась боль под лопаткой
«Зря я отмахнулся от предложения обследоваться в Москве, зря. Что-то частенько стали вот такие моменты возникать. Нужно до Нового года сделать экспресс обследование в Питере. Завтра же и разрешить этот вопрос. После начнутся праздники, всероссийская новогодняя попойка, — вытирая салфеткой холодный пот, выступивший обильно на лбу, решил он.
Нехотя, с испортившимся настроением, он съел пару маслин. Ткнул вилкой в горку маслят, присыпанных зелёным луком, и с неудовольствием посмотрел на Гургена, хищно и жадно, почти не прожёвывая, уничтожающего горячие пельмени.
«Брови чисто, как у демона, — думал он, наблюдая за ним. — Даёт же Бог некоторым силу, красоту и здоровье, забывая вдохнуть хотя бы чуть-чуть благородства, чуткости душевной, отклика на доброту. И совсем ведь не дурак, хотя и с выкомариванием кавказским. Способный чёрт, далеко может пойти, если подтолкнуть, хе-хе, под зад, как следует. Но злобен, тварёныш, жаден, скрытен, в себе варит злобу. Угодничает умело в меру, масть держит, но как же трудно ему это даваться! И всё чаще и всё острее я начинаю чувствовать, что сожрал бы он меня с потрохами, будь на то его воля. Ненавидит! Ну, это мне нетрудно понять: чего терпеть-то приходится бедолаге ради будущего счастья! Все его страдания, конечно же, по моей вине, совратителя мерзкого, всё мировое зло во мне, в жалком старом пне. Надо было мне не забывать, что у чернобровых народцев не особо грешным считается делать то, что он делает со мной, а вот объект такого взаимодействия, по их понятиям, всегда явление позорное, гнусное, зашкваренное на их фене. Он сам, конечно, себя безгрешной пташкой мнит, мужиком. Неуч, насильник, завистник, но, в принципе, такой же сластолюбец, как и я, только со здоровьем и без комплексов. Признаться себе, что он сам источник зла, похотлив и несдержан, жаден и злобен, тщеславен и завистлив, мелочный и мстительный раб своих желаний, он никогда не сможет. Никогда не признается себе любимому в этом! А ведь легко мог сказать тогда в Таиланде «нет», когда я ему предложил себя, но он этого не сказал. В решающий момент, когда можно было всё изменить, он, как животное, которое не может совладать с собой в дни случки, пошёл до конца, ради полоски золотого сияния под дверью, ведущей в никуда. И на грязнотцу-то его тянет, ох как тянет пещерного человека. И разве было на что здесь соблазниться? Вот на эти венозные стариковские ноги? На этот желеобразный живот? Деньги и власти хочет! Дико любит, подлец, деньги, хотя и принимает их от меня с достоинством, с чувством человека знающего себе цену, как нечто, само собой разумеющееся, как плату за тяжкий труд. И завидует, завидует, а злобу прячет...
«А ведь, пожалуй, и убить может, подлец», — ещё раз взглянув на Гургена, неожиданно подумал он в этот раз с подступающим страхом, и устало сказал, вставая:
— Ну, теперь можно и в термы пройти.
Гурген, молча, и быстро разделся. Лицо его было мрачно, брови нахмурены. Он, как античный герой, поигрывая мышцами, голый, стал у двери, пропуская его вперёд. Проходя рядом с ним, Денежкин вздрогнул, ощутив поток жаркой энергии исходящий от его напрягшегося тела.
— Грейся, — кинул он ему, устраиваясь на первой полке, подложил под голову резиновый валик и закрыл глаза. Тепло обволакивало, нагоняло дрёму и истому, перестала болеть голова. Обрывки разных мыслей толкались в голове. Он вспомнил свой последний вояж в Таиланд.
Никому, не сказав тогда, он улетел, переполошив всех своих нукеров, раз только звякнул по телефону Гургену, сказав, что он скоро появится.
Ему понравился хорошенький смуглый «парнишка» с маслянистыми чёрными глазами. Что-то кукольное было в этом профессиональном проституте. Когда он оголялся, то становился похож на куклу голыша. Весь он был как-то пропорционально, даже слишком пропорционально сложён — такой ровненький, крепенький, смугленький мальчик-гимнаст, с неизменной, прилипшей к лицу ласковой улыбкой. Денежкину даже саркастически подумалось, что его отлили в форме. Впрочем, таких вот не то мальчиков, не то мужчин, возраст которых было трудно сразу определить на глаз, здесь было множество.
«Как его звали? Джон? Нет, Джонни, ну да, конечно, Джонни. Так сексуальней звучит. Мурлыкающий, как котёнок тарабарщину и неутомимый в ласках до противности, — расслабленно и с удовольствием вспоминал Денежкин.
После того, как девушки массажистки, трепетно поработавшие над его телом, уходили, уступая его Джонни, тот приступал к своим обязанностям. «Дело» он знал. Денежкин улыбнулся, вспомнив, как томно закатывал свои чёрные глазки Джонни, как горячо нашёптывал ему в ухо со смешным акцентом: I love you, у него выходило: айлявью; как всхлипывал в фальшивой страсти, и как «натурально» рыдал в последний вечер, театрально ломая руки, будто терял очень близкого человека. Играл он свою роль хорошо, профессионал без комплексов, каких-либо сбоев он не допускал — индустрия такого рода утех была там хорошо отлажена.
Денежкин улыбнулся приятному воспоминанию и чуть приоткрыл глаза: Гурген, сидя на полке, массировал икры. Бросив ему: «Я выхожу», он вышел в предбанник. Завернулся в махровое полотенце, сел на диван, выпил квасу, чувствовал он себя сейчас хорошо. Через несколько минут вышел и Гурген, сел напротив него и принялся за пельмени.
Наблюдая за ним, Денежкин говорил:
— Мне в Ереване не раз довелось бывать, когда в министерстве лёгкой промышленности работал. Потчевали нас там местным деликатесом — долмой. Вкуснющие голубцы, только вместо капусты мясо завёрнуто в виноградные листья. Да, кому я объясняю? Тебе бы этого не знать. А подлива просто супер была: мацони с чесноком. Один наш ответственный товарищ на спор сто пятьдесят пять семь этих голубцов съел. Он даже перевыполнил норму, которая оговаривалась. Выиграл ящик армянского коньяка, потом говорил, что из него неделю не дерьмо, а как из коровы зелёный навоз выходил.
Гурген не поднимая головы, периодически икая, поглощал пельмени.
Денежкин налил в кружку кваса, пододвинул к нему со словами:
— Запей. Не ешь так быстро, мустанг, прожёвывай.
Гурген с удовольствием, не отрываясь, отпил полкружки и опять принялся за пельмени. Денежкин, прожёвывая балык, продолжил:
— Хорошо нас встречали армянские товарищи, умеют они это делать. С бабами, правда, у них там хреновато было. Каких-то лахудр усатых находили бальзаковского возраста, но под коньяк и это годилось. Вот в Узбекистане там да: там встречали нас с азиатским, Тамерлановским размахом, как визири могущественные. Со мной не случалось, но были товарищи, которые клялись, что орденоносные бабаи им мальчиков и девочек слепых предлагали. Коварная азиатчина: концы в воду, как говориться, — слепой опознать не сможет. Там у них один инструктор был Рыбников Семен Иванович по паспорту, а так смотрелся натуральным Фишером Соломоном Абрамычем. Лез он мне в зад без мыла, жаловался, что сил нет уже, жить среди азиатов, просился, хоть на какую-нибудь маленькую должность, лишь бы от басмачей уехать. Так он мне тоже рассказывал шёпотом, всё шёпотом и, оглядываясь, да на ушко, что, мол, все эти герои социалистического труда, депутаты всяких Верховных советов, раз в году считают своим долгом съездить в некий дальний аул, где у какого-то аксакала имеется абсолютно белый ишак-альбинос, а осёл этот священный, стало быть. Приезжали они туда не для того, что бы полюбоваться, кхе-кхе на блондина ишака, а для того что бы это несчастное животное силой мужской осчастливить. Считалось у них, что после ишачьей любви на такого счастливчика обязана снизойти особая благодать, денежный успех и продвижение в партийно-хозяйственной карьере. Может, трепался Соломон Абрамович, а может и нет: Восток — дело тонкое, но известно хорошо, что с библейских времён дикие народы периодически занимались скотоложством… впрочем, на анекдот похоже, причём на популярный — я это много раз слышал, в своём кругу.
Гурген, потягивая квас, не сдержавшись, ухмыльнулся, подумав: «Тебя под этого ишака хорошо бы было подставить».
Денежкин пытливым долгим взглядом упёрся в его лицо, будто пытаясь проникнуть в мысли, которые сейчас варились в этой гордо посаженной на красивое тело голове, и, отпив кваса, сказал:
— М-да, интересный народец на Востоке. Могут джигиты через «не могу» осчастливить какую-нибудь уродину-поломойку, потехи ради, а уж для устройства личного благополучия не менее уродливую, вышестоящую начальницу удовлетворить — святое дело. У нас в отделе, когда я ещё в комсомоле работал, был один такой товарищ с Востока, так он всех старушек перетоптал в отделе, как петух кур в курятнике. До уборщиц даже добрался. Ненасытность какая-то была ненормальная, животная, хотя у меня есть подозрение, что здесь нечто другое присутствовало — это у него было неким способом самоутверждения: мол, видите, какой я барс и орёл — альфа-самец! Не то, что вы белобрысые кролики-дохляки. М-да, какое-то животное состояние самца-победителя. Он, бедняга, думал, что может через женщин подняться по служебной лестнице. Это случается в жизни, и не только во французских романах, но с ним такого счастливого случая не произошло. Добрался до начальницы отдела культуры, ей тогда за шестьдесят пять перекатило, но дальше инструктора не продвинулся. В перестройку уехал на ПМЖ в Израиль, после, слышал, в Канаду перебрался. Мог бы и не уезжать — у него папа работал в Бакинском аэропорту буфетчиком, миллионерская должность на Кавказе, скажу я тебе, если учесть проходимость аэропорта и то, что губит людей не пиво, а вода.
Неожиданно он резко сменил тему:
— Слушай Гурген, а почему говорят, что там, где армянин прошёл, еврею делать нечего? — и, не дождавшись ответа, продолжил:
— Кстати, генетический код армян очень близок к коду евреев. Более половины армян имеют кровь группы А. Есть даже такая болезнь «ереванская», или её ещё периодической иногда называют. Этой болезнью болеют только армяне, евреи, некоторые арабы и немного турок. Видать Ноя армяне очень хорошо встретили, когда он на горе Арарат пришвартовался — это вы можете. Да, это вы хорошо можете... ну, ладно, рассказывай теперь, о делах наших скорбных, Гургенчик.
— Мы этого журналиста на второй день нашли, — сказал Гурген, потягиваясь.
Лицо Денежкина изменилось.
— Вы, что охринели? Нападение на журналиста, сведение счетов, чтобы в газетах пошли статьи про бандитский Петербург? Нам это надо?
Гурген свернул трубкой пластину золотистого балыка, положил его в широко открытый рот. Два взмаха челюстями и балык исчез, кадык прыгнул, рот захлопнулся, как дверь с пружиной.
— Да куда лошара пойдёт? — скривился он. – Он ещё в машине чуть не обосрался от страха, когда ребята повезли его за город. Мы с ним мирно говорили, пальцем не тронули. Сказал, приказали ему написать.
— Кто?
Гурген пожал плечами.
— Начальник приказал, а начальнику, типа, какие-то сверху люди звонили.
— Так, — протянул Денежкин, — выборы стремительно приближаются. А округ у нас трудный. Нынешний глава зубами держится за место, конкуренция страшная, знает он, что я его давно сковырнуть хочу, он мне много гадил. Подковёрная возня началась. И ты, милок, вовремя конкурентам на зуб подвернулся. Не изжить в вас этот дурацкий выпендрёж! Я тебе тысячу раз говорил: будь паинькой, соберись, не расслабляйся. Нет! Увидал жеребец поле зелёное травы, да кобыл молодых, заржал радостно и бросился, сломя голову, крушить, ломать, чтобы себя потешить! Тебе бы в этот миг вспомнить, сколько сил твой покорный слуга, мистер Хиггинс и команда затратили, пестуя тебя. Ученик ты не бесталанный, хваткий. Быстро научился балабонить обтекаемо и мордой-лица играть. Особенно хорошо у тебя выходило гневаться, когда ты начинал о несправедливости говорить, разоблачать паразитов чиновников и прогнившую власть, Станиславский бы похвалил. Я уж, было, успокаиваться стал, хорош, думал, жеребец, может же быть вменяемым. Хотя, червячок, где-то внутри свербил: сорвётся мустанг, без подков и без узды понесёт его когда-нибудь в поля. И понесло, чёрт бы тебя побрал! Моральные потери велики, итог работы неясен теперь. Про материальные я хотел бы промолчать, но не выходит как-то. Деньги-то, поверь, немалые выброшены! Одной бумаги тонну на тебя перевели, сколько продуктовых наборов и лекарств «волонтёры» пенсионерам перетаскали, целая бригада не бесплатно работала над твоим имиджем, не оценил ты и моего личного и негласного участия в устройстве твоей судьбы. Всё, всё оплачивалось. Кем? Попытайся догадаться с двух раз. Чёрт, такой замечательный Гургенчик, депутат-муниципал у нас лепился! Я балдел, глазам не верил! Как мы смогли тронуть тонкие струны электората! В самом деле, честный несгибаемый трудяга, спортсмен, титаническим и беспримерным трудом достигший успеха. И, кстати, имеющий неоспоримое преимущество перед другими кандидатами, живущими в собственных квартирах, наш кандидат, как и большинство его электората до сих пор ютился в девятиметровой комнате в густонаселённой коммуналке. Страдалец! Пострадал в межнациональном конфликте, сын рабочих людей — ткачихи и слесаря, внук деда танкиста, орденоносца, геройски прорывавшего блокаду Ленинграда! Завтра раскопают, что он из-за инвалидности даже в армии не служил, а всю жизнь работал сапожником. Прекрасная профессия! В случаи чего и тебе можно пойти по стопам дедушки. Откроешь в Питере будочку в спальном районе, будешь иметь свой окорочок Буша на обед. Чёрт бы тебя побрал, мустанг, такую историю замечательную под сомнение поставил! Открыл всем, что ты из рода жеребячьих.
Денежкин заложил руки за голову, закрыл глаза, замолчал. Гурген обиженно поджал губы. Он знал, что босса в такие моменты лучше не беспокоить, дать ему выговориться, впрочем, ему сейчас было тоскливо и безразлично, что тот будет говорить. Он налил себе пива и откинулся в кресле, делая маленькие глотки.
А Денежкин сейчас сводил в единую точку разные нити, анализировал ситуацию. Он планировал свой приезд в Питер в канун Нового года, но пришлось приехать раньше и не только из-за прокола Гургена: его затеребили звонками деловые партнёры. Они требовали встречи и отчёта о провале одной денежной комбинации, давшей осечку, хотя всё уже было выяснено, остались лишь несущественные рабочие моменты. А случился обидный форс-мажор: тендер, который практически был в руках, ушёл к другим. Курировал это дело Денежкин, делу было отдано невероятно много сил, а его подопечные и партнёры, (дела которых он лоббировал), вкладывались в это дело финансово. Всё было «на мази», но дело не выгорело. Выиграла не очень известная кампания, руководителем которой был в последнее время успешно продвигающийся в политику бизнесмен по фамилии Марголин. Теневики, на которых работал Денежкин, его в расчёт не брали: среди участников тендера были люди более известные, «зубы съевшие» в дорожном строительстве.
Когда случился этот неприятный форс-мажор, стало ясно, что без поддержки влиятельных и мощных сил Марголин не смог бы победить в тендере — такие победы не случаются без «артподготовки». Денежкин слышал о Марголине, имя которого последнее время часто появлялось в печати, понимал, что его «поднимают» какие-то силы, знал он и то, что намечаются большие, глобальные перемены во власти, что Президент устал, что он болен — это уже было видно на глаз; кто будет приемником, были лишь догадки. Так глубоко прокопать он не мог, приходилось довольствоваться слухами, но вполне могло случиться так, что мимикрировать после смены вывесок, стало бы сложнее. Кроме всего смена власти подразумевала смену и политической кухни, предстояли ещё парламентские выборы, и как всё будет выглядеть, когда смениться власть, представить было трудно.
— Всё до кучи, чёрт побери, свелось! И ты, Гурген, тут совсем не ко времени напакостничал, — заговорил Денежкин раздражённо. — Неприятность к неприятности. Сплошная череда обломов наступила. Предпраздничные дни обещают быть не скучными, придётся со всем дерьмом этим разбираться, а здоровье не к чёрту. Ничего хорошего, ничего хорошего не предвидится... ладно, ладно. А ты, что же с ментами и с этими прошмондовками не мог на месте договориться, что бы до протоколов и газет не доходило? Какого рожна светился, удостоверением тыкать в рожи ментам? Денег жалко было, на корочке решил в рай проскочить?
Гурген густо покраснел.
— Как не дал? Всем «отстегнул». Эта дура, как чокнутая орала.
— Лаской, лаской, нужно было действовать, мустанг, — сказал Денежкин задумчиво и после долгой паузы, словно очнувшись, спросил у Гургена:
— Ну и, что мы будем делать? Подмочил ты дело, подмочил и мне подгадил. Ты не обижайся, но это скорбный сигнал, что не готов ты ещё во власть идти. Туда нужно сначала прийти, а потом уже морды бить, но лучше это самому не делать. Попробуем, как-то исправить. Я тебя так долго вёл, столько сил этому отдал, мне так нужен был свой человек здесь, дома, в Питере. Сделали бы мы тебя депутатом, а после и весь округ под тебя бы устроили. Целый муниципальный округ со своим главой — это было бы такой поддержкой! Лоббист — это не любитель лобио, который вы так любите, Гурген-джан…
Он глянул в надутое лицо Гургена и передумал ему объяснять, что такое лоббист, подумав уже не в первый раз: «Проходит время, когда всё угасает. В сущности, моё первое впечатление от него, первые ассоциации были правильными — мустанг! Жеребец он и есть жеребец. Красив, восхищает своей жизненной силой, а в голове сено, да и к тому же, кажется, начинает лягаться. Ты заигрался, Толик. Взнуздать такого дело бесперспективное. Да и есть ли у тебя время и силы взнуздать его? Ошибка — это серьёзная ошибка. Как я мог, старый дурак, старый идиот, как мог его приблизить к себе так близко? Что за лихая дурь обуяла меня с образами греческих атлетов, забыл, что варвар всегда варвар? Иметь связь с мальчиками, работающими за деньги, гораздо надёжнее, они не болтливы и трусливы, их легко запугать и рот заткнуть. А, что у этих чёртовых кавказцев в голове, психологию которых ты отлично знаешь, всегда трудно понять. Чёрт знает, что может происходить в их дурьих головах, напичканных всяким вековым сором. Все они мстительны и живут в плену своих предрассудков. Как я мог? Очень хотелось атлета... почувствовать себя кобылой. А просто так теперь выбросить его за борт проблемно. Многое его красивые глазки видели и ушки слышали. Можно, конечно, сыграть на том, что он прокололся так сильно, что вернуть всё на свои места теперь невозможно, а можно ещё одну статейку про его рэкетирскую жизнь состряпать, чтобы закрепить политическое фиаско мустанга, сам-то я всяко в стороне останусь. Отодвинуть его на время назад в охранники, а после... а после развести руками, отблагодарить и пустить в свободное плавание, предупредив, что язык распускать ему накладно может стать, меры-де всегда найдутся для усмирения. Ох, не угадаешь с ним, ох, сомнительно, что не взбрыкнётся. Деревенщина, возомнивший о себе, чёрт знает, что… нет, не посмеет, понимает же, с кем дело имеет, не дурак.
Где-то далеко в потайной кладовой головы, щёлкнув, приоткрылась дверца, и из гомона голосов за ней выделился один, сказавший: «Есть человек — есть проблема, нет человека — нет проблемы». «Это, скорей всего не понадобится. Деньги должны сделать своё дело. Он не полный идиот, в конце концов, — не согласился с голосом Денежкин.
Гурген ждал, когда Денежкин заговорит, исподлобья поглядывая на него, догадываясь, что тот что-то серьёзно обдумывает. Звериный инстинкт ему подсказывал, что и спасение и опасность сейчас для него представляет сам Денежкин. Что предпримет хозяин — он не знал, но звериным нюхом чуял, что маятник незримо качнулся в другую сторону. Он чувствовал, что-то изменилось необратимо, его изворотливый ум говорил ему об этом. Он злился и на себя за свой прокол, который всё испортил, и его переполняла ненависть к людям, воспользовавшихся ситуацией, что бы спихнуть конкурента, растоптав его, как какую-то букашку. Мысль о том, что кто-то перечеркнул его планы, приводила его в бешенство. Он жаждал мести.
Денежкин, постукивая пальцами по столу, произнёс твёрдо:
— Ну, ладно, Гурген, ладно, мы постараемся что-нибудь придумать, мы обязательно что-нибудь придумаем, выпей ещё, расслабься, не переживай, всё в жизни бывает.
Гурген выпить не отказался. Когда он, запрокинув голову пил, простыня упала с его плеч. Глядя на мощный торс, чувствуя подступающий озноб, Денежкин протянул руку и погладил его живот, чётко разделённый рельефными квадратами мышц пресса. Живот дёрнулся. Прожёвывая ветчину, Гурген посмотрел в водянистые глаза Денежкина с едва скрываемой усмешкой, он сильно опьянел.
— Побалуй старика, — хрипло выдавил из себя Денежкин, а голосок в голове произнёс: «А ты говорил, что писатель выдумал старика Карамазова?»
Он лёг на живот. Опёрся на локти, подтянул к ним колени, изогнулся. Уткнувшись лицом в диван, подрагивая, глухо проговорил:
— Иди ко мне, дорогой мой мустанг. Только не переусердствуй, пожалуйста, спокойней работай. Что-то ты грубоват со мной становишься.
Гурген дожевал балык, не спеша выпил пива и надвинулся на него. Положив руки на его плечи, он резко потянул на себя, одновременно поддавшись вперёд. Денежкин вскрикнул. Лампы в предбаннике неожиданно ярко мигнули, как от скачка напряжения и, тлея, стали медленно угасать. Предбанник превращался в сумрачный, окутанный сизыми зловонными испарениями и загаженный каловыми массами свинарник, в котором у корыта с помоями случались свиньи.
Денежкин вскрикивал и вскрикивал, стонал, издавал какие-то непотребные хрюкающие звуки, повизгивал, Гурген рычал и при каждом его вскрике злобно проговаривал про себя страшные и грязные слова.
Когда Гурген резко остановился и ушёл в душ, Денежкин, обессилено распластавшись, остался лежать на животе. Через пару минут, прихрамывая, вошёл в баню и улёгся в ванну, Гурген стоял под душем и с остервенением тёрся мочалкой, будто хотел содрать с себя кожу.
Денежкин закрыл глаза. Решение оформилось: «Всё! С ним нужно кончать. Он зверствует. Его злоба душит. Он хотел денег? Он их получит. Деньги он любит безмерно. Возьмёт, тварь, и заткнётся, изверг. Должен взять, деньги...».
Заниматься любовью! Какое немыслимо хитроумно-лживое словесное сочетание придумано современным зверем-человеком, будто это — заниматься вязанием, приготовлением пищи, посадкой деревьев или вокалом в студии!
Занимаясь грязным развратом, падая в грехе до сатанинских трясин, думая лишь об удовлетворении похоти, о совращении и привлечении в этот ведьмин круг новых партнёров, об новых и новых механизмах удовлетворения похоти, изматывая себя и других грехом, под сладким соусом продвинутых идей, которые на самом деле известны тысячелетиями, человек не уподобляется животным, как иногда говорят. Не нужно говорить про мерзавцев, живущих в грязном разврате, что они уподобляются животным, безгрешным существам. Не животные они, а оставленные Богом слуги сатаны, призванные убить человека в себе и в соблазнённых.
11.Марголин
Выключив зажигание, Антон бросил в рот жвачку и выжидающе уставился на Марголина. Тот, не глядя на него, сухо проговорил:
— В восемь будь здесь. Едем в Кронштадт. А к двенадцати в Смольном нужно быть. Без опозданий, пожалуйста.
Открывая дверь машины, он приостановился и чертыхнулся.
— Про дары дагестанских друзей-то я забыл. Сумки с осетриной и бараниной второй день возим. Хорошо морозно в эти дни.
Он взял с полочки пачку сигарет, раздражённо смял её — она была пуста. «Сигареты у Валерии остались», — вспомнил он и на минуту задумался. То, что дома сигарет нет, он знал точно, а курить уже хотелось.
— Ты, что куришь? — повернулся он к Антону.
— «Родопи».
— Где ты достаёшь эту гадость, — скривился Марголин, вытащил из бардачка газовый пистолет и сунул его в карман, — пройдусь за угол за сигаретами. Сумки, пожалуйста, снеси ко мне. Елене скажи, что я через пару минут буду.
— Так давайте на машине, — предложил Антон. — Мало чего...
— Советские люди на такси в булочную не ездят. Здесь до магазинчика триста метров. Иди, иди, — раздражённо отмахнулся Марголин.
У него никогда не было охраны. Он считал, что несправедливо подставлять невинных людей под пули, ведь в большинстве случаев преимущество почти всегда на стороне нападающих: они нападают внезапно, у них есть план, а жертва, как правило, не готова к таким оборотам. Со старой истиной: двум смертям не бывать, а одной не миновать, он трезво соглашался.
Антон нехотя вылез из машины, достал из багажника две увесистые сумки. В полутёмном подъезде, в который раз забыв про опасную глубокую выбоину в бетонном полу сразу за дверью, он чуть не упал, точно попав в неё ногой и подвернув ступню. Пыльная лампа дневного света мигала, собираясь то ли включиться, то ли погаснуть, у лестницы он споткнулся опять, в этот раз об объёмистый рюкзак и громко выругался.
— Извини, дружище, сейчас уберу. Минуту, — повернулся он на голос и увидел, наконец, в углу дружелюбного улыбающегося бородатого мужчину с пачкой рекламных листков в руках, раскидывающего их по почтовым ящикам.
Антону показалось, что сказано это было с издёвкой. У него ныла подвёрнутая нога, накатило раздражение. Зачем-то, пнув рюкзак ногой, он выплюнул жвачку и прошипел:
— Хиппуешь, бомжара? Дёргай отсюда, пока я по башке твоей немытой не настучал.
Мужчина положил пачку рекламных листков на почтовый ящик, распрямил плечи, посмотрел на него с интересом.
— Круто. Это ты сам такие непростые слова придумал, или в боевике каком американском подглядел?
Антон даже рот открыл от изумления. Ему стало душно, он нервно передёрнул плечами — этот тип, кажется, смеялся над ним! Ярость волной поднялась в груди. Бросив сумки на пол, он кинулся на обидчика с занесённым кулаком, взвыв от боли в следующий миг.
Бородач оказался готов к такому развитию событий. Когда Антон бросился на него, он слегка отклонился в сторону, цепко поймал его за запястье, дёрнул мощно на себя, и, вывернув руку, заломил её ему за спину, удерживая на изломе. Антон оказался к нему спиной в нелепой и обидной позе. Он попытался вырваться, но бородач, левая рука которого лежала на его шее, держал его так крепко, что даже пошевелиться было нельзя, и как только он начинал дёргаться, этот человек выгибал его руку, и Антону оставалось, только скрипя зубами, дико ругаться.
— Пусти, гад, — прохрипел он, — пусти. Я тебя зубами загрызу. Ты уже покойник.
В ответ он услышал до слёз обидное:
— Я просто дрожу от страха. Это ты опять из фильмов почерпнул? Я, мальчик, давно ничего и никого не боюсь — отбоялся. Советую тебе к словам относиться ответственно. Не знаю, слышал ли ты о том, что вначале было слово…
— Отпусти, — чуть не плача, больше от досады, чем от боли просипел Антон.
— Скажи волшебные слова: «я больше не буду», и я тебя отпущу, — сказал ровным голосом мужчина.
В этот миг в подъезд вошёл Марголин. Лампа, в очередной раз, моргнув, решила загореться и ярко вспыхнула, перестав мигать. Марголин ошарашенно остановился, не веря своим глазам: Антон стоял, согнувшись, с заломленной за спину рукой, лишённый всякой инициативы, а над ним возвышался хозяином положения крепкий бородатый мужчина с длинными седыми волосами, выбивающимися из-под джинсовой бейсболки. У лестницы стоял рюкзак, из которого просыпались рекламные листовки.
Марголин мгновенно оценил ситуацию: «Картина маслом! Нарвался наш Рембо! Неудачно «наехал» на этого седовласого разносчика рекламы и получил, наконец-то, долгожданный окорот давно мной прогнозируемый. А мужика этого я уже видел здесь пару раз, лицо приметное такое, не без благородства. Однако этот благородный медведь может руку Антону сломать, и я без водителя останусь в горячие предновогодние дни».
Он показно опустил руку в карман куртки.
— Отпусти его.
Не отпуская руки Антона, мужчина сказал:
—Я бы с удовольствием, только пусть он скажет заветные слова. Он знает какие.
— Хватит, хватит, отпусти. Руку сломаешь, — повторил Марголин, думая: «И голос знакомый такой».
Бородач резко толкнул Антона вперёд, тот отлетел к Марголину и, развернувшись, опять бросился на незнакомца, но Марголин успел схватить его за руку, дёрнуть на себя, прикрикнув:
— Тпру, сивый! Пошёл, пошёл вон. Завтра в восемь, не забудь.
Он грубо толкнул злобно сопящего Антона к двери, и чувствуя гаденькое, но сладкое чувство удовлетворения, проговорил:
— Скулить перестань, будь мужчиной.
Антон, вспыхнув, посмотрел на него долгим ненавидящим взглядом, но не ушёл, стал у двери, бросая злобные взгляды на незнакомца, который спокойно повернулся к нему спиной и принялся складывать в рюкзак рассыпавшиеся листки.
Марголин раздражённо махнул рукой мнущемуся у двери Антону.
— Иди, иди. Я сам сумки донесу.
Глухо выругавшись сквозь зубы, Антон вышел во двор.
Собрав листки, бородач зашнуровал рюкзак и выпрямился.
— Догадываюсь, что здесь произошло, но всё же спрошу: что? — сказал Марголин.
— Ничего особенного, — пожал бородач плечами. — Взыграла кровь молодецкая, переполнился детина силушкой богатырскою. А я, знаете, не люблю людей, кидающихся на меня с кулаками. Никогда не любил, и с вашего позволения, пожалуй, пойду.
Марголин почему-то не отошёл в сторону, но и мужчина, будто чего-то ожидая, не уходил, хотя уже взялся за лямку рюкзака. Он стоял и смотрел на него со странной печальной улыбкой.
«От него прямо-таки пышет достоинством, спокойствием и бесстрашием. Про таких говорят сейчас — человек с харизмой и фигура такая, «плохо гнущаяся» с широко развёрнутыми плечами, как у Сашки Сухова. Опять его вспоминаю. Нехорошо, Марголин, надо заняться его поисками поосновательней. Надо найти его», — думал Марголин, с интересом разглядывая незнакомца.
—Я думаю, инцидент исчерпан, — сказал бородач. — Или есть какие-то возражения?
Странная улыбка не сходила с его лица, неожиданно он коротко рассмеялся.
— Боже мой, что ж делают с нами со всеми годы! Где твои роскошные кудри, Ален Делон, красавчик из 10-го «А»?
Пауза длилась мгновенье.
— Саша? — оторопело выдохнул Марголин, услышав своё прозвище, прикипевшее к нему в старших классах с подачи Сухова.
Улыбка этого человека освещала его неожиданно помолодевшее лицо. Это был Сухов — это была его улыбка!
— Сухов, Сухов, — кивнул головой он, всё ещё улыбаясь. — Фамилию не менял.
— Саша! — изумлённо повторил Марголин, хватаясь за голову. — Мистика! А я весь день тебя вспоминал сегодня и вот финал — ты передо мной! Саша! Не верю своим глазам! Что ж ты, гад, молчал всё это время, делал вид, что не знаешь меня? Старик, мы же с тобой уже сталкивались в парадной, даже глазами встречались, что ж ты молчал в тряпочку? Ну, не садизм ли это, Саша, так себя вести?
— Ради общего спокойствия не возникало желания нарушать существующее статус-кво. Мир слухами полнится, слышал я, что наш Ален Делон стал весьма известной фигурой, до депутатского мандата, бают, один шаг остался. И это, пожалуй, не предел его карьеры — человек он талантливый. Может вполне до генерал-губернаторов дорасти, а после до министра, да чего там — до президента. Так что грех беспокоить, думал, такого важного и занятого государственными делами господина. Думалось, пусть крепчает на дороге к непокорённым вершинам успеха… битлов-то, Димон, слушаешь, или носом клюёшь с министрами на премьерах мыльных опер?
Марголин замахал руками.
— Сашка, Сашка, Сашка, что ты несёшь? Кончай ёрничать! Столько лет не виделись, а ты… слушаю, слушаю я битлов. Слушаю! Это отдушина, грустная и благодатная, глоток воздуха из дорогого прошлого, вот сегодня полдня тосковал под «Сержанта Пепера». А ты такой же язвительный, как и прежде. Или в тебе, как и в школьные наши времена, всё ещё бурлит вековая классовая ненависть народа к поработителям капиталистам, буржуям и стяжателям? Ожидаю, что ты ещё скажешь мне сакраментальное: легче верблюду пролезть в иголочное ушко, чем богачу войти в Царствие Божие. Саша, Саша, мы сейчас поднимемся ко мне, нам есть о чём поговорить!
Сухов ещё улыбался.
— Когда-то наш любимец Джон Леннон выдал нечто подобное этой библейской притче, в своей оригинальной язвительно-саркастической манере. Помнишь, как мы торчали от остроумных ответов ливерпульской четвёрки, особенно от крутого трёпа Джона? Как-то, на одном из ранних концертов, где собралась вся английская знать и была даже королева, наш любимец бесстрашно брякнул: «Те, кто сидят на дешёвых местах, пожалуйста, хлопайте в ладоши, а кто на дорогих — бренчите своими драгоценностями». Да... весельчак наш Джон, как он там (Сухов поднял глаза к потолку) отчитывается за некоторые свои хохмы? Он их немало наговорил…
Марголин повлажневшими и засверкавшими глазами, с жадностью поедал помолодевшее лицо Сухова и неожиданно, сделав шаг вперёд, порывисто и крепко его обнял. Быстро отстранясь, он с чувством проговорил:
— Сашка, Сашка, Сашка, дорогой, ты — это ты! Оказывается правда, что улыбка человека — паспорт его души. Если б ты не улыбнулся, я не поверил бы, что это Алекс, ты…».
Он не сказал вертевшееся на языке «так сильно постарел», стушевался и замолчал.
Сухов никак не среагировал на этот эмоциональный порыв Марголина. Он не приобнял его, стоял, расслабленно опустив руки, улыбка его медленно гасла.
— Сейчас идём ко мне, — продолжил Марголин, — никаких возражений я не приму.
— Ого, начальственная привычка. Но тебе, Димыч, придётся принять мой отказ, — улыбка Сухова погасла. — Во-первых, мне ещё нужно разнести этот бумажный хлам, а во-вторых, хорошо известно, что мудро поступает тот, кто ходит в гости по утрам. Бог даст, ещё свидимся.
Глаза его на мгновенье ожили.
— А главного врага битлов, тётю Тосю с нижнего этажа, помнишь?
— Разве можно её забыть? Стервозная брюзга, большевичка со стажем, у которой вечно болели зубы. В какие только инстанции не жаловалась она на нас с тобой, кажется, даже в КГБ писала, что мы диверсанты и шпионы. Я, кстати, недавно видел её на Мальцевском рынке. Еле ходит, всё так же с клюкой, кажется с той же самой, которой мне однажды по хребту досталось за моё зубоскальство. Она такая же — права качала с торговцами с Кавказа, которые вроде обвесили её.
— Знатно ж она колотила этой клюкой по батарее, когда мы на моём «Аидасе» перебарщивали с громкостью, забывая о её существовании, — вымолвил Сухов.
— Саша, Саша, пошли ко мне. Что за странные условности! Столько лет не виделись…
— В другой раз, — опустил голову Сухов.
Марголин скис.
— Но погоди, мы должны непременно увидеться. Где ты теперь живёшь? Я тебя искал... В твоей квартире жили другие люди, они сказали, что купили её. Ты-то сам, почему не объявлялся, не звонил мне, когда сменил место жительства...
— Где живу я? Да, здесь рядом … недалеко, напротив дома, где когда-то жил Миклухо-Маклай.
— Так мы соседи, это Галерная.
— Ленинградцы знали и любили свой город. Всё хорошо, Дима, у меня всё нормально.
«Не очень-то нормально, если приходится такой ерундой заниматься, за копейки разносить бумажный хлам. Да ты же, Сашок, по-всему, бедствуешь! И одет с ног до головы из «секонд хенда», — думал Марголин, разглядывая друга.
Вслух же он сказал:
— Но хотя бы очень коротко: как наша красавица Людмила, дочь? Век их не видел, Алёнка, наверное, замужем, а у тебя внуки уже…
— Я же сказал, всё нормально, всё хорошо, — лицо Сухова каменело.
Но Марголин не заметил этого преображения, он продолжал воодушевлённо говорить. Говорил о том, что теперь они обязаны встречаться, дружить семьями, что у него замечательная жена и дочь, что его жена обязательно подружится с его женой. Сухов смотрел куда-то поверх его головы, отстранённым, застывшим взглядом. И Марголин, наконец, заметил это и осёкся.
— Эй, Алекс, ты где? — помахал он ладонью у его лица.
Сухов вздрогнул, моргнул ресницами, глянул на него каким-то сонным, непонимающим взглядом, глухо проговорив:
— Пойду я. Бог даст, ещё увидимся. Семью, дочь береги, Димыч.
— Не понял, что такое, Саш? Ты, будто навсегда прощаешься? Уезжаешь куда? Ну, погоди, погоди, ещё вопрос, без обиды только: почему не трудишься по специальности? Что-то серьёзное произошло? Ну, не замыкайся, ради Бога, мы же с тобой друзьями были…
Марголин осёкся и покраснел. Это его «друзьями были», самого смутило и резануло слух.
— Слишком много вопросов для осмысления к одной человеческой единице в такой неурочный час. Адьё, мсье Ален Делон, честь имею, — Сухов, крякнув, закинул рюкзак за плечо и вышел из подъезда.
— Саша! — озадаченно и раздражённо бросил ему в спину Марголин, нервно достал сигарету, и не донеся её до рта, раздражённо отшвырнул её в сторону.
Антон ожидал Сухова у арки. Подойдя вплотную к напрягшемуся и побледневшему Антону, рука которого была в кармане, Сухов опустил рюкзак на асфальт и, глядя ему в глаза, спокойно сказал:
— Чего там у тебя в кармане, расчёска или авторучка?
— Что надо. Я тебя не прощаю, понял? Не здесь и не сейчас, но ты своё получишь, — быстро и хрипло проговорил Антон.
Сухов смотрел на него, молча и пытливо. И он не выдержал этого спокойного взгляда, покраснел, отвёл глаза в сторону, неожиданно с удивлением осознавая, что говорит слова глупые, совершенно бесполезные, ненужные и стыдные, что ему совсем не хочется дальнейших разборок с этим человеком. Он не струсил, но гнев выкипел, а оставшийся от него сублимат был с горьким привкусом вины. Чувствовал он себя до противности неуютно, с опозданием, но всё же сработал тонкий механизм, подсказывающий ему, что перед ним «свой», а он по-мужски, да и по-человечески не прав.
— Дерзай, — заговорил, наконец, Сухов. — Тебе чего надо было, парень? По-твоему, я должен был тебя ублажить, с благодарной улыбкой подставить челюсть для удара и ещё спасибо тебе сказать за это? Я не толстовец. И думаю, парень, что ты больше сейчас петушишься, чем говоришь то, что думаешь. И вообще, уметь фильтровать слова и движения – вещь полезная в человеческом обществе. Да ты это и сам, наверное, прекрасно знаешь, но видать уже отравился слегка варевом нашего адова времечка, в котором каждый мнит себя крутой личностью. Побить ты меня, парень, в честном бою, ни за что не сможешь.
Антон, скривившись, дёрнулся. Сухов утвердительно качнул головой:
— Не сможешь, не сможешь. Не потому что я сильней тебя, я проигрывать не могу. И дёргаться нечего. Я, парень, не для унижения твоего это говорю. Я знаю, что говорю. Не сможешь — я не позволю. Убить? Это может быть. В спину выстрелить или ножом в почку. Так, что давай, сынок, думай, как со мной поступить, а я пойду: мне болтать недосуг.
Он легко закинул рюкзак за одно плечо, повернулся, и не оглядываясь, медленно пошёл через арку. Антон трясущимися руками достал сигарету, закурил, провожая глазами прямую фигуру Сухова, тяжёлый рюкзак которого никак не повлиял на эту надёжную прямоту. Ему вдруг вспомнился его взводный с такой же прямой, негнущейся фигурой, как у этого бородача. Что-то неуловимо общее было у этого разносчика рекламы со взводным и в манере говорить. Вот также спокойно, прямо и понятно, как этот бородач, взводный «литёха», объяснял насущные задачи и не одно его слово не падало в пустоту, а запоминалось и врезалось в память. В любой ситуации он был спокоен, и, казалось, незримо присутствует возле каждого солдата. Сколько раз Антон вздрагивал от голоса взводного, когда вдруг слышал за своей спиной его негромкий голос: «Солдат, голову пригнул. Что запасная есть?».
Антон швырнул сигарету в снег и тихо прошептал: «На Рождество увидимся мы с тобой литёха-лепёха. Заскочу к тебе обязательно, тут до Пскова ехать нечего. Увидимся... очень хочу тебя увидеть, гостинцев привезу, попьём беленькой, помянем пацанов. Чёрт, как же ты живёшь без света-то?! Будешь, взводный, как в прошлый мой приезд лицо моё ощупывать. Мне плакать хотелось…».
— — —
Марголин не успел нажать на кнопку звонка: дверь открылась. За женой, пыхтела, проталкивалась к хозяину крупная овчарка, позади неё сидела кошка, терпеливо дожидаясь своей порции хозяйской ласки. Марголин опустил сумки на пол, крепко потрепал пса за ушами, погладил кошку, к неудовольствию глухо заворчавшего пса. Елена притянула его за лацканы пальто к себе, улыбаясь, смачно чмокнула его в губы, капризно изогнув их бантиком.
— Где ты шляешься, казак? Хотела первой тебя обнять, да животные меня опередили. Ты теперь всем стал нужен, скоро растащат тебя на куски, мне ничего не достанется, — говорила она, не давая ему сдвинуться с места. — Мы слышали, как ты подъехал. Ты ползком поднимался домой? Что-то случилось? Я уже хотела взять швабру и идти тебя выручать.
— Пусти, — улыбаясь, взмолился Марголин. — Всё сейчас расскажу. Клянусь, буду говорить правду и только правду.
Елена поцеловала его в лоб, отстранилась и, скрестив руки на груди, сказала мужским голосом:
— Сэр, это и мне по сердцу. Правда и моё кредо.
Марголин, улыбаясь, переодевался, а Елена стояла рядом и говорила:
— Кстати, супруг дорогой, правда ещё и в том, что во мне кипят крови многих горячих степных народов. И долго терпеть одиночество я не буду — заведу себе стоящего мужика. Имеется уже и кандидатура.
— И кто же сей счастливый избранник? — надевая тапочки, рассмеялся Марголин.
— О, это весьма достойный человек, известный соблазнитель и ловелас, наш дворник Петрович, — прыснула в кулак Елена, тут же добавив с жалобной интонацией:
— Нет, правда, супруг, я же не жена моряка и не Пенеллопа? Где ты плаваешь? Мне одной одиноко, все вечера одна.
Марголин погрозил ей пальцем, сказал строго с кавказским акцентом:
— Дворнык зарэжу, тебья палька бить буду.
— Ой, не надо! Пусть живёт Петрович, некому будет двор мести, — театрально замахала руками Елена. — Иди, умывайся, Отелло, и на кухню. Вечерять будем.
— Где ж ты видела без пяти минут депутата, приходящего домой голодным? — ответил Марголин, открывая дверь ванной. — Для нас везде сплошная халява.
Принимая шутливый и игривый тон жены, отвечая ей подобным же образом, он чувствовал, что этот лживый тон даётся ему с неизъяснимой давящей тяжестью. Он острейше ощущал фальшь, своё предательское, наглое лицемерие лжеца и улыбчивого преступника.
— Халява, говоришь? На халяву и отравить могут. Накормят и подадут финальный бокал с ядом. Выпьешь любимого чая с чабрецом, аппетит и придёт, — проворчала ему в спину Елена и прошла в кухню.
Когда после ванной он вошёл в кухню, на столе уже стоял хрустальный стакан душистого чая в серебряном подстаканнике, на блюдечке его ждали тонко нарезанные дольки лимона, в сахарнице колотый сахар. Он сел на своё место у окна, в кухню вошёл пёс, ткнулся носом в колени и улёгся у его ног. Елена села напротив, не скривившись, съела дольку лимона с кожурой, спросила нетерпеливо:
— Ну, давай, рассказывай. Что так долго поднимался, с девицами легкомысленными заигрывал?
— Девицы сейчас в парадных время не проводят, в городе теперь масса мест, где можно развлечься. Но правду говорят, что Питер деревенька маленькая — произошло нечто экстраординарное. В парадной я встретил своего школьного друга, одноклассника, следы которого потерял несколько лет назад. Пару раз я его уже видел, когда он раскидывал по ящикам рекламную макулатуру и бесплатные газеты, но не узнал его. Время основательно потрудилось над ним, он изменился до неузнаваемости. Знаешь, такой типаж старого хиппи, не изменившего своим привязанностям: бейсболка, из-под которой опускаются на плечи длинные седые и волнистые волосы, роскошная борода, серебристая и окладистая, потёртые джинсы, на ногах кроссовки. Каков подлец, а?! Молчал при наших встречах, делал вид, что знать меня не знает. И такое статус-кво, возможно, ещё долго бы сохранялось, если бы не мой несравненный родственничек, — сказал Марголин.
— Антон? Что теперь? — подняла брови Елена.
— Внеплановый, не прогнозируемый бзик. Мне пришлось пробежаться за сигаретами к ночному магазину, а его я послал с сумками к нам. Реле, по-всему, у него в очередной раз коротнуло, когда он столкнулся в парадной с Алексом. Но в этот раз очередное затмение мозгов закончилось для него позором: против старой ленинградской школы ему пришлось спасовать. Фиаско Антона было позорнейшим. Вхожу в парадную, мой крутейший братец стоит с вывернутой за спину рукой в «позе прачки», а седой разносчик рекламной макулатуры, он же Сухов Александр, он же друг моей юности Алекс, проникновенно ведёт с ним душеспасительную беседу. Видела бы ты в этот миг Антона! И я, Лена, честно тебе признаюсь, испытал что-то вроде долгожданного удовлетворения от этого зрелища: ведь говорил же ему не раз и не два, что он обязательно нарвётся когда-нибудь. Ружьё, по законам жанра выстрелило, наконец.
— Да чему ж тут радоваться-то? — покачала головой Елена. — Жалко парня, пазлы у него, никак не соединятся после того, через что ему довелось пройти. Мы с тобой не раз и не два обсуждали эту проблему. Ты мне жаловался, что между вами зреет разлад. А теперь ты уже удовлетворение почувствовал от попавшего в униженное состояние парня… ни есть хорошо. Не стоило доводить отношения до конфронтации. Не знаю в чём тут дело, догадываюсь только. Но жить рядом без сотрудничества не годится, — до добра это не доводит. Перевёл бы ты его, куда-нибудь, водитель-то он прекрасный.
— Ты читаешь мои мысли. Я думаю именно это сделать после Нового года.
— И правильно. Насильно мил не будешь. Ну, не нравится парню, по всему, быть кучером, извини, вельможи.
Марголин дёрнулся, обиженно поджал губы.
— Вельможи? Мне кажется, ты уж слишком высоко задрала мой статус. Антон не пошёл толкаться на Бирже труда, а стал вельможу треклятого возить в тёплом и уютном Мерседесе и не за плохие деньги, между прочим. Сам-то он не заводит разговора, что ему в тягость возить вельможу.
— Сердишься, значит, неправ. А тебе хотелось, чтобы он тебя полюбил, глазами тебя предано поедал? Не все, знаешь, так могут. Он тебя, Дима, я в этом уверенна, к «новым русским» относит. Это ведь так и есть, в глазах народа ты им и являешься. И во дворе нашем тебя оным считают, наша соседка Нина Суходольская мне говорила. Да, правда, правда, Марголин, не сердись. А Антон... он молодой, глазастый, гордец и дерзкий, ко всему…
— Мог бы так долго меня не терпеть, гордец. Живёт как у Христа за пазухой, — скривился Марголин, не дав договорить Елене.
— Да он же, Дима, несчастный мальчик, у которого отняли молодость! Пацаном попал в бессмысленную и кровавую мясорубку. На войне у взрослых, заматерелых мужиков, «крыша» съезжает, что говорить о молодых? Об этом много написано, как ад войны может подействовать на психику. Но читать о войне и побывать на ней, ни одно и то же — это бесследно не проходит. Ему бы похохотать со сверстниками, с девчонками погулять, поучится чему полезному, а его вшей кормить отправил наш бесшабашный беспалый главнокомандующий. Жалко мне этих ребят, Дима. Ведь теперь, в наши смурные времена, выбор векторов жизненного пути у них невелик. Денег у большинства нет, жилья своего им не видать, как своих ушей, если родители не организуют, учёба платная. Жениться? Подумает, нужно ли ему это: пахать, детей заводить, когда себя не прокормить? Работать? Продавец, грузчик, охранник, водитель, наёмный рабочий. Есть правда счастливая возможность пойти в бандиты.
— Слышу голос сердобольной русской женщины, — усмехнулся Марголин. — Слышу женщину-мать. У России женское лицо, так некоторые считают и даже предлагают у руля страны поставить женщину. И в самом деле, почему бы и нет? Только рядом с ней надо непременно поставить советника мужчину, непременно пожилого и бывалого, чтобы эмоции и нюни женские осаждал вовремя. Чтоб не развалилась баба до слёз, не стала жалеть хитроумных подлецов. Знаешь, какая толпища приползёт к доброй царице с челобитными, в которых только и будет, что «жизнь заедает», «снег не убирают», «трудно, всё дорого», «тарифы растут», «не местные мы», «пенсии маленькие». Челобитчики вместо того, чтобы работать, будут в её приёмной ошиваться. Народ наш охоч до халявной манны небесной. О, он принципиально требовательным становится, если слабину уловит у распорядителей манны. Горы бумаги испишет, требуя справедливости, месяцами в приёмных будет толпиться, митинги устраивать и бастовать начнёт. Да, что там распорядители! Он даже от небесных покровителей, бывает, начинает требовать срочного исполнения его желаний: экзамен ли сдать, соседку наказать подлючую, доброго ли молодца полюбить заставить. А ежели исполнится желание, так и уверует крепко, но и разуверится тут же, когда следующее желание не исполнит небесная власть...
Елена усмехнулась.
— Да, в чёрную кошку, в женщину с пустым ведром, да в то, что деньги в руки нельзя возвращать, верят с экстазом и сердечным трепетом. Ветхости в нас...
— Я не от «фонаря» это сказал, Лен. Недавно по ящику слушал одного старого замечательного питерского историка и философа, он рассказывал, что один такой проситель в твоей любимой часовне Ксении Петербургской, записочку оставил Блаженной с какой-то просьбой, мудро приписав в конце: «прошу в моей просьбе не отказать». Анекдот, однако ж, но из жизни. Этот проситель вежливым оказался, но непременно найдётся и такой, который не просить, а требовать станет. А царицу-президента, свет Елена, наша историческая традиция обязывает иметь фаворита. Ну, а как разделит некий ловкий фрукт ложе с царицей, — а он обязан его разделить по законам жанра, — какой же он без этого фаворит? — тут уж и станет решаться судьба людей и государства с ложа государыни.
— Циник. Красавцы-соблазнители со шпагой, увенчанные боевыми шрамами, освободители и расширители земель русских давно умерли. Ты посмотри, что с мужиками нашими происходит! Будь я царица, матриархат ввела бы, а женщинам плётки раздала! Посмотри телевизор. Женоподобные существа бегают с канала на канал, будто живут в телевизоре. Выскакивают, как чёрт из табакерки, накидают на уши людям всякой мерзости, того, что предками нашими глупыми осуждалось и внушало отвращение. Женщина президент? А что? Это было бы совсем не плохо. История знает много мудрых и честных женщин. Между прочим, Дмитрий, среди предателей Иисуса Христа женщин не было. Апостолы все, кроме одного, юного Иоанна, в страхе разбежались, когда Христа брали под стражу. Но Христос видел чистоту этого юноши и доверил ему попечение своей Матери. Рассказывай, что там дальше в подъезде было?
— Ты неотразима. Если б ты была царицей, я бы непременно стал бы твоим фаворитом, — рассмеялся Марголин, опять чувствуя фальшь в своём смехе.
— Больно шустрый. Я бы была царицей не продвинутой. Под венец, под венец, сначала, сударь, а в опочивальню после, — усмехнулась Елена, и добавила, погрустнев, — если б я была царицей, я бы батюшке царю родила богатыря. Что дальше-то было?
— Антона я прогнал. Заговорил с Суховым, пока ещё не догадываясь, что это он, но уже чувствуя ток притяжения. Он ледяное спокойствие. И вдруг! Смеётся, подлец! Сообщает, что он и есть мой Сашка! Представляешь? Я так и не понял, отчего он конспирировался, мы с ним не сорились, просто потеряли друг друга в начале девяностых. Проговорили мы недолго. Проявиться он не захотел, замыкался, расспросы мои оставались без ответа. Одно ясно — рекламную макулатуру от хорошей жизни не разносят. Но он по-прежнему сквозит статью, благородством, достоинством, силой, магнетизирующей аурой. В школе, Лена, хотя и никаких особо славных подвигов он не совершал, но «уважуху» имел непререкаемую. Никогда Санька не понтовался, не врал, не строил из себя умника, но и от разборок мальчишечьих не линял, мог и пыл излишний охладить, что говорится, «в разведку» с таким ходить — самый подходящий товарищ. Не часто я вижу вокруг себя людей с таким обликом, и с такой внутренней «начинкой», как у Алекса. Чёрт! До чего же быстро граждане моей родной страны поддались либеральному апгрейду. Бывшие комсомольцы-фарцовщики быстро зачистили ментальную поляну, засеяв её «зелёным» сорняком с лицами мёртвых президентов с буклями! Не думал я, что так быстро это произойдёт, думал, что костяк советский нелегко будет сломать, а оказалось, цемент коллективизма плохо скреплял коллективное «Я», воды было много — цемента и песка маловато.
— Апгрейд комсомольско-торгашеский получился, оттого, что это самое коллективное «Я», о котором ты говоришь, склеено было ложью, — быстро вставила Елена и, помолчав, продолжила уже неспешно:
— Как-то в школе, на ленинский субботник мы берёзки сажали. Проходил мимо старый священник, остановился: «Девоньки, Бог Троицу любит, берёзки по три нужно сажать, чтобы лучше росли. Да и веселей им будет — Бог Троицу любит». Ох, не только с житейским опытом народа связаны такие советы с сакральным подтекстом! Эта народная мудрость не только на берёзки распространяется, но и на людей переносится неким мистическим образом. Почему христианство до сих не уничтожено, хотя всё для этого делается? Две тысячи лет тому назад Господь сказал, что там, где двое или трое собрались во имя Моё, там и Я между ними. Такая коллективность соборностью у нас, у христиан, зовётся. Так мы себе представляем идеальное общественное устройство, где суть, конечно, не в количестве собравшихся, а в том, что они в такие моменты представляют единый организм, общину людей, собравшихся во имя Христа и любви. А так как мы следуем Христовой истине, то наша соборность мистически охватывает христиан всего мира, людей свободных и соучастников Божьей жизни. Народ наш, Димыч, суеверен, но он и религиозен. Мудрость его не только с одним опытом жизненным связана. Он интуитивно сакрализирует житейское, бытовое, сказочное. Не просто так у нас «три берёзки», «три богатыря», «три брата», «три сестры», и даже «три танкиста, три весёлых друга», понимаешь?
— У нас ещё и «расстрельные тройки» были, Елена, — блеснул глазами Марголин.
— «Расстрельная тройка» — это из инфернальной мистерии, это не у нас — это у рогатых — ткнула пальцем в пол Елена. — В притяжении, соборности, в объединении сила людей, в Троице — Отца, Сына и Духа Святого. В «Бесах» у Достоевского какую соборность, какой апгрейд существующего порядка со знаком минус предлагал негодяй Щигалёв в своей конституции? Не «человек, его права и свободы являются высшей ценностью», а «каждый принадлежит всем, а все каждому. Все рабы и в рабстве равны». Своеобразно понимал гнилой умник вечную потребность людей к единению. Придумал соборность шиворот-навыворот — религию без Бога, а Верховенский Петенька весомый пунктик добавил к этой конституции со знаком минус, сказав, что для достижения цели, для обращения человека в себялюбивую мразь необходимы «одно или два поколения разврата». Хороша соборность, а? Ничего не напоминает? Иногда мне кажется, что именно такую религию исповедуют нынешние бесы. Боже мой, ещё и десяти лет не прошло с начала этой очередной «шигалёвщины», а нынешнее пространство бытия, уже зияет бездной духа, пустотой неопределённости, раздраем, потерей ориентиров, бесправицей, разъединением, убогостью материальных потребностей. Добавим для полноты картины в этот разладный коктейль ингредиенты посерьёзней: угнетение и утрату высших смыслов, неспособность человека видеть целостность мира, потерю общечеловеческого авторитета и вековой мудрости, торжество посредственной индивидуальности. И из всего этого, из протухшего яйца демократии и проклёвывается человек без веры, без царя в голове, «себялюбивая мразь», о которой мечтал Верховенский. Сейчас, как никогда, важно объединение людей с нравственной закваской. Друг! Какое слово мощное! Это не коллега и не товарищ. Ты прочитай наши пословицы о дружбе, Дима. Найди своего Алекса — один старый друг лучше двух новых говорят.
— Как же я люблю вот такие твои лирические взрывы, — восхищённо воскликнул Марголин. — Ты так концентрированно, ёмко и убеждённо можешь говорить! Кирпичик к кирпичику! Тебе бы в миссионеры... или, правда, в царицы. Ну, что ты улыбаешься, я серьёзно. Что ж, такая концепция соборного единения людей христианского мира хороша, мне очень даже нравиться. Но не думается ли тебе, Леночка, что, м-мм, извини, она несколько идеалистична, не исполнима в реальном проявлении, в реальном времени, в наш чугунно-электронный век? Всё-таки, мне так кажется, прививка христианская за столько веков ослабла. По разным причинам. О них много можно говорить, но разрушительная плесень прогресса находит лазейки для проникновения в ряды и этого сакрального пространства, да и само пространство явно сузилось со времён Сергия Радонежского. Извини, но это даже мне заметно, человеку, не погружённому глубоко в тему. Я с большими массами людей общаюсь, сужу по огромному количеству лиц, с которыми мне приходится встречаться. Интересы у них сугубо земные, преобладают больше мысли о «хлебе земном», а именно себялюбие как раз и зашкаливает. Да и век информационный многое открывается. Я о неблаговидной коммерческой деятельности Церкви и её высоких чинов, об этом много сейчас пишут, что, мне кажется, отрицательно влияет на прибавление в её рядах....
Елена укоризненно покачала головой.
— Ну, да, дьячки ходят ночью на твои дороги воруют гравий и выкручивают лампочки в фонарях, а после перепродают. Не знала, что ты, адепт радио «Эхо Москвы» и знаток «жёлтой прессы»! Верховный глава Церкви, Димочка, не обычный грешный человек, а сам Христос. Он никого не обманывает и ничем не торгует. А плесень проникает! Там, где становится сыро — она появляется. Всегда проникала, проникает и будет проникать. Но мы живы нашим единением, верой и любовью к Святыне. А плесень... она непременно будет отторгнута.
— Не кипятись, Ленуся, пожалуйста, я не хочу спорить. Есть мнение, что вера сильна во времена запретов. История гонений в первые века христианства, или количество новомучеников, не предавших веру во времена коммунистических гонений тому свидетельство. Но по нынешним развальным временам, г-мм, возможно «ожирение» ... понимаешь, о чём я?
— Понимаю, супруг дорогой. Мужчинам нужно в храмы ходить, а не в клубы. Свалили эту обязанность на женщин. При апостоле Петре и Павле мужчины этой «повинности» не избегали, а их свинцом расплавленным пытали, зверям на растерзание бросали. Людям не одна сотня лет понадобилось, чтобы задуматься и понять ради чего христиане шли на мучения.
— Ну, о чём ты, Елена! Другие времена. Идеи нынешних Верховенских в сути своей не сильно отличаются от идей Петеньки Верховенского, они двумя руками проголосуют за тезис «одного-двух поколения разврата», но они умнее Петеньки и коварней. Идеи их приятней и сытнее. Кто же с лозунгом «бери от жизни всё», отдаст жизнь за Святыню? Апгрейд! Кстати, ты прочла уже книгу всеми читаемого новомодного автора «Поколение П»? Я прочёл с огромным удовольствием. Он, мне кажется, смог в своеобразной манере колоритно передать аромат эпохи потерянного поколения.
Елена посмотрела на мужа странным пытливым взглядом, лицо её будто тучка печали накрыла. В разговорах с Еленой Марголин уже не раз замечал у жены такое выражение лица, и ему в такие моменты почему-то всегда становилось неуютно. Однажды, когда в очередной раз она так на него смотрела, он ярко вспомнил, что так на него смотрела покойная мать, когда он начинал безудержно врать или болтать глупости.
Елена опустила голову, а когда подняла, выражение лица изменилось — оно было серьёзным.
— Аромат эпохи, говоришь? Эх, Димка, Димка. Как же крепко в тебе сидит суетный горожанин! Как вы все боитесь вдруг перестать быть современными. Какая для вас трагедия не следовать в русле новостного потока, веяний века, новой песенки нетрадиционно мыслящего певца, пустого липового бунтаря, пиески режиссёра извратителя классики, книги с калово-рвотными подробностями, революционных заявлений умников, жителей телевизора. Человек, убивающий время жизни на это, убивает часы, дни и месяцы, которые ему однажды могут ему понадобиться, чтобы свершить нечто важное, станут жизненно необходимы, не факт, что такая возможность у него появится — человек смертен. Помнишь, что Воланд сказал про это в «Мастере и Маргарите? Я поражаюсь тому, что льющаяся отовсюду похвала многочисленным новоявленным гениям в устах хвалящих звучит прямо-таки неким исповедованием веры. Книги начинают называть культовыми, поклоняются неправде, кичу, злонамеренным демоническим идеям. Саму книгу задолго до издания рекламируют, как бестселлер. Я прочитала книгу. Автор ловок, остроумен, хотя и с повторами. И продаваться книга будет «на ура», уверенна, что расхватают её на цитаты, — такое завлекательное чтиво для тех, кто всегда хочет быть в курсе культурной (она хмыкнула) жизни страны. Я, вот, себя к поколению Пепси не причисляю, у нас дома пили квас, морс и взвары, росла я на классике и ты знаешь моё отношение к постмодернистским изводам, мы не раз уже об этом говорили. Автор не Данте, но хотел он того или не хотел, описал преддверие конца света в отдельно взятом месте в совершенной духовной пустоте. О литературных достоинствах не берусь судить, но не уверена, что книгу ожидает судьба книг Достоевского, Диккенса или Булгакова. Я тебе на тумбочку давно уже подкинула прекрасную книгу Клайва Льюиса «Письма Баламута». Месяц она уже на ней лежит. Ты её помурыжил, помурыжил и отставил. Новинку же горячую проглотил за один вечер. Как же — все читают.
Марголин густо покраснел, пробормотав:
— Лена, ты чересчур строга. Устаю...
— Ты знаешь, что такое пантофагия? Съедать всё, что можно переварить. Знаешь, у многих горожан, на которых сваливаются потоки информации, часто фекальной, вырабатывается некий род пантофагии, не связанный с едой, этакая моральная всеядность. Я это давно примечаю. Не знаю, сколько времени продлится нынешний шабаш, коммунистический потянул всего на одну человеческую жизнь, на семьдесят лет. Хотя и у них были свои молитвы, и соборность, они пытались создать — с мессией Лениным, Марксом-богом и духом науки. Но деяния первого были кровавы и разрушительны, заветы второго оказались сомнительны, а дух науки не смог удержать страну от краха: всего семьдесят лет и мы надорвались – кровь народа не стала идеальной сцепкой для кладки стен государства. Что говорить про нынешнюю сцепку?! Она убога и развратна. Деньги — цемент стен банка, но не государственности. Монтескье, тот, что был основоположником разделения властей, сказал, что финансисты поддерживают государство, как верёвка поддерживает повешенного. Кстати, ты, сейчас, интересную фразу сказал, что с лозунгом «Пепси — бери от жизни всё», никто не отдаст жизнь за Святыню. А ведь это один из постулатов «смердяковщины». Помнишь его разглагольствования в главе «Контроверза» в «Братьях Карамазовых?»
— Про русского солдата, согласившегося, чтобы «азияты» сняли с него кожу с живого, но не отказавшегося от Христа?
— Да, Дима. Смердяков, ничтоже сумняшися, говорил, что ничего страшного бы не произошло, если бы солдат отказался от Христа и своего крещения. Зато остался бы жив и добрыми делами в течение жизни искупил бы своё малодушный поступок. Какая хитроумная подкладка под отречение от Христа с лицемерным упованием на милость Божью и прощение!
— То же самое, но в другой форме говорил студент в «Преступлении и наказании» офицеру про старушку-процентщицу Алёну Ивановну, жизнь которой, по его мнению, сродни жизни таракана и вши, что убив её и ограбив, можно будет на её деньги сделать много добрых дел. Я вчера этот пример приводил Антону, на его революционные идеи с использованием автомата Калашникова.
Елена встала у окна, лицо её было задумчивым. Крупные снежинки облепляли окно и таяли, стекая слезами по стеклу.
— Мело, мело по всей земле... вот и жизнь наша подобна этим снежинкам. Тает, тает, тает, — прошептала она.
Воцарилась неловкая пауза. Чтобы её сгладить Марголин произнёс:
— Не выходит из головы мой Сашка. В школе мы были влюблены в одну девушку, Людмила стала его женой. Я посчитал естественным расспросить его о семье, но тут-то дверь начавшегося общения совсем захлопнулась ветром отчуждения. Замкнулся мой Алекс, заледенел, заспешил. Что-то не так, что-то не так, во мне живёт тягостное чувство, что с ним что-то очень трагическое произошло. Уж больно он сильно изменился. Саша школу с серебром окончил, после красный институтский диплом и — разносчик рекламы? Не знаю, не знаю, что-то не так… что-то страшное…
— Всё может быть — девяностые, времена лютые. Человек закрывается, значит, нелегко ему о жизни своей рассказывать. Но адрес-то ты его взял, надеюсь? — спросила Елена, не отрывая задумчивого взгляда от окна.
— Он рядом живёт на Галерной. Дом этот я знаю.
— Тебе нужно найти его, проверенными друзьями не разбрасываются. Возможно, твоему Алексу помощь нужна. К твоим нынешним, так называемым друзьям, у меня доверия нет совсем, я тебе уже не раз это говорила, что они сплошь ловчилы. Я не забыла, как такие же господа, твои соработники, точнее — заработники, когда ты попал в беду, испарились. Как корова языком их слизала. Ты не обижайся, не обижайся, Дим. Я тебе говорила и буду говорить, что в нынешнем твоём расширившемся окружении многовато людей с лицами жуликов. Они похожи, на персонажей «Мастера и Маргариты» из банды Воланда. Пока ты на вершине такие товарищи рядом, а сорвись с горы, так ещё и подтолкнут в спину. По телевизору пачками выступают каждый день такие кадры, враньём своим упиваются.
Она повернулась к мужу.
—Ты преувеличиваешь, дорогая. Я осторожен, воздух нюхаю, с анализаторами у меня всё окей, — сказал Марголин.
— Ничего я не преувеличиваю, я констатирую. И не о простых работниках я говорю, а о перерожденцах, товарищах, ставших господами.
— Преувеличиваешь. Это в тебе любовь говорит. У меня инстинкт, Елена, звериный. Я школу выживания неплохую прошёл и аспирантуру тюремную ещё. Чего-чего, а кто есть кто, могу определить.
— Возможно. Да только денежки и сытая жизнь притупляют инстинкты. Уж очень тебя в последнее время нахваливают, не коробит тебя это? Не настораживает? Не заставляет задумываться? Может нравиться тебе это стало? Дьявол, Дмитрий Яковлевич, — мастер улавливать человеков свои сети. Один человек сказал однажды Антонию Великому: «Ты самый великий монах на Востоке!» — «Дьявол мне это уже говорил», — ответил ему Антоний. Понимаешь?
Марголин посмотрел на жену с удовольствием, думая: «Как же с ней хорошо говорить! Не с одним человеком я не могу беседовать в таком свободном тоне, так непринуждённо, не опасаясь за сказанные слова, за превратное их понимание! И мысли-мыльные пузыри, она без раздумий прокалывает иголкой логики. И как часто в последние времена так случалось, что мне казалось, будто она читает мои мысли. Поразительно, но так было не один раз, когда она, опередив меня, неожиданно говорила то, что я только собирался ей сказать. Логика любящей женщины, подпитанная инстинктом и чутьём часто мудрее логики прагматиков мужчин нам подавай в первую очередь факты, лом с лопатой и топор. Мы усмешливо отбрасываем эмоции, теряя при этом возможность пофантазировать, а в фантазиях порой могут прятаться вполне разумные решения. Сердце женщины чутче, нежнее грубоватых сердец мужчин, вечно занятых какой-то работой, оно замечает то, на что мы не обращаем внимания, пропуская мимо ушей тонкие, но важные нюансы».
Елена задумчиво оглядела кухню.
— Давай всё же перекусим немного, дружочек, философствовать хорошо на сытый желудок. Я с утра кроме трёх фиников и кашки ничего не ела, а звезда на небе давно взошла. Господи, как же настоящие верующие-то сорок дней строго постятся! Так кушать порой хочется, просто невтерпёж. Не выдерживаю, нарушаю правило. Плохая я христианка.
— Самая лучшая, — сказал Марголин.
Елена захлопотала у плиты. Наблюдая за ней, он ощущал быстро нарастающие чувство раскаяния и стыда: час совести, по всему, становился днём совести. Он, распадался, ощущая себя конченным мерзавцем и подлым предателем.
Жена щебетала, рассказывала о планах на завтра, о событиях сегодняшнего дня. Говорила, что утром собирается поехать на Андреевский рынок закупать продукты, о том, что кумовья приглашают отпраздновать Новый Год на их даче, о том, что Минадзе заказал столик на четверых в «Астории», что у дочери за полугодие всего одна четвёрка и о, позор! — по физкультуре…
Она говорила и говорила, иногда поворачиваясь к нему. Прекрасное её лицо раскраснелось, глаза блестели. Он слушал её, а в голове шёл распад, он пытался прогнать навязчивое видение двухчасовой давности: он обессиленный, прерывисто дыша, лежит на спине, раскинув руки, на нём лежит голая Валерия и жадно покрывает его шею, губы, плечи, поцелуями, сползает ниже, целует живот, бёдра…
«Елена постановила, что в этот Рождественский пост у нас с ней не должно быть близости, она верит, что это залог того, что после поста, очистившись душой и телом, она сможет, наконец, забеременеть. Но спим мы в одной кровати. Вдруг она переменится, вдруг она… захочет?», — подумалось ему.
Его била внутренняя дрожь, охватывала паника. Он пропотел и побледнел, подоспела дикая и страшная мысль, сжавшая его сердце колючей рукой: «А что, если у Валерии появился мужчина неразборчивый в связях, из этих новых современных наглецов, этакий беспринципный мускулистый мачо? Чёрт! И с возможным венерическим подарочком. Ты с ней никогда не предохраняешься, она этого не любит. Встречаешься ты с ней всё реже и реже, а горячая и страстная Валерия всегда окружена мужчинами. Вокруг неё, конечно же, всегда крутятся молодые неразборчивые и жадные до утех жеребцы. Она моложе тебя, желания у неё острее и, хотя ты думаешь, что есть у тебя ещё порох в пороховницах, но тебе уже шестой десяток, и ты практически ничего не знаешь, как она проводит своё свободное время. Не сидит же она сиднем, в самом деле, в четырёх стенах, ожидая, когда ты соблаговолишь найти время для рандеву? Как-то она развлекается...».
Его передёрнуло, стало жарко и жалко себя. Он с тоской проговорил про себя: «Господи, ради чего же я так живу? Что же я делаю-то! Изнуряю свою душу дешёвыми страстями, хожу с головой забитой всякой мерзостью. Ты становишься безвольным слизняком, пошлым безответственным, легкомысленными и развратным стариком без тормозов. Так и до крупных неприятностей можно дойти. Сколько же ты ещё будешь врать, изворачиваться, живя рядом с преданной тебе чудесной женщиной. Но как, как, из этого болота выскочить? Как?» «Сладострастник», — проворчал знакомый голосок в голове усмешливо.
Его мысли будто коснулись Елены. Повернувшись к нему в очередной раз, она сказала извиняющимся тоном, рассмеявшись:
— О дворнике нашем Петровиче замолвлю я слово... я сейчас подумала, и твёрдо решила, что не изменю тебе с ним. Я тебя ни на кого не променяю, Димка. Моя бабуля мне рассказывала, что она всегда зачинала после великих Постов. Она мужа никогда к себе не подпускала в дни поста, а после непременно зачинала. Ты же знаешь, у неё семеро детей было и все до сих пор, слава Богу, живы. Потому и живы и здоровы, что не в грехе зачаты и, что родители их венчаны были, а не в распутстве жили (глаза её заискрились), может, и нам с тобой Бог ребёночка даст? Сколько женщин родили в моём возрасте, это ведь факт. Так что, Марголин, надо потерпеть ради хорошего дела. Я обет дала не быть с тобой до окончания поста, ты помнишь? Господи, как же мне хочется маленького, так хочется! А тебе Марголин хотелось бы понянчить своего пацанёнка? Понянчить живой, пахнущий молоком комочек, в котором течёт твоя кровь?
Марголин растерянно моргнул глазами, думая: «Сердце женщины! Вот, что значит детородное существо! Мне казалось, что у неё всё уже притупилось. А она скорбь по нашим потерянным детям носит в своём сердце до сих пор, эта боль гложет и гложет мою Елену».
Он порывисто встал из-за стола, обнял жену, целуя в шею, прошептал нежно:
— Конечно же, хочу, Елена.
Она погладила его по волосам, вытерла у себя слезинку, тряхнула головой.
— Вот и прекрасно. С Божьей помощью, рожу тебе сына продолжателя твоей фамилии. Мужчине необходимо, чтобы у него был сын. Они все всегда говорят, что дочек больше любят, а сами, подлецы, мечтают о сыне.
Марголин замотал головой.
— Правда, правда, — улыбнулась Елена, — садись, милый, за стол.
Чувствуя, что кусок в горло не полезет — такая тоска его душила, он сел за стол, а неугомонный голосок в нём не преминул больно его куснуть: «Как же она может родить от твоего грязного и непотребного семени? Её сущность отторгает его. Ты не даёшь ей этого счастья, лжец и вредитель».
Оценивающе оглядев накрытый стол, Елена вытерла руки о передник и села. На столе в вазочке горкой высились оливки, золотистые полоски балыка, накрытые веточками обожаемого Марголиным базилика, на блюде призывно манили аппетитные куски отварной рыбы, рядом стоял серебряный сотейник со сливовым соусом для рыбы, вазочка с солёными грибами и дымящаяся отварная картошка, присыпанная укропом.
«Козёл, ты старый козёл, Марголин, у тебя есть то, чего у многих нет — очаг и семья. Это самая главная вещь для счастья. Чего же ты ищешь?» — опять пронеслось горячей волной в голове.
Елена поправила волосы, положила рыбу на его тарелку. Наблюдая за ней, ему вспомнилось, что если кто-нибудь из женщин или мужчин с завистью отмечал её прекрасные вьющиеся, чёрные, как воронье крыло волосы, ещё не знавшие покрасок, она, смеясь, отвечала: «Порода у нас такая. Мы меняем листву лет в семьдесят и седеем не частями, а сразу».
Он тут же представил себе Валерию с её сожжёнными «химией» белокурыми и жёсткими кудрями, требующими постоянного ухода, подумав: «Совсем скоро ей придётся парик заказывать. А можешь ты себе представить Валерию своей женой?»
Сама мысль эта ему показалась настолько нелепой, что он даже внутренне «покривился», будто подумал о чём-то совершенно недопустимом и неприятном и опять задал себе вопрос: «А гипотетически? Представь её своей женой. И ответь себе на вопрос: «Кинула» бы она тебя, как бросила своего мужа, если бы ты попал, скажем, в тюрягу или, не дай Бог, инвалидом стал?»
Ответ нашёлся быстрый и прямой: «Да, кинула бы, непременно! Она прямо тебе говорила, что хочет жить сейчас, что не смогла бы быть женой декабриста. Сделай правильный вывод. А теперь мысленно вернись в те времена, когда на тебя наезжали бандиты. Ты был готов на самые отчаянные действия, дочь пришлось прятать в станице у родителей жены, подонки реально угрожали, а они были способны на любое зверство. Вспомни и те дни, когда ты оказался в прогаре, и приходилось отказываться от многого. Кто носил тебе передачи, когда ты сел? Кто за тебя дрался, как львица за своих детей? Лена говорит правду: вся братия твоего предприятия, жировавшая благодаря твоей инициативности и трудолюбию, ездившая в хорошие времена на дурные деньги отвязываться на заморские курорты при первых раскатах грома, куда-то вдруг испарилась. Только Костя, мой дорогой соратник и союзник с самого начала нашего бизнеса, да Елена не дали мне пропасть в душных переполненных разномастным людом камерах. А страстная и умненькая Валерочка списала мужа с корабля, как ненужный хлам, когда у нормального, по всему, мужика случились денежные затруднения! Что будет, если Елена узнает, что истратила свою жизнь на похотливого лживого кабана? Что будет, с ней с моей Леной … с доченькой. Ты, скотина уродливая, сколько ж можно вертеться, как уж на сковороде, это же мерзко, мерзко, мерзко ...».
Он спрятал задрожавшие руки под стол, положил их между колен, у него задёргалось веко. Неожиданно он мысленно перенёсся на тюремные нары, ярко вспомнив бессонные тревожные ночи и непреходящую тоску по жене, нежную тоску без вожделения, к женщине с которой делил постель — это была тоска по её улыбке, голосу, теплу и запаху тела, волосам, жестам. И он задал себе вопрос: «Когда-нибудь ты хоть что-то подобное этой тоске испытывал к Валерии, да и к другим бабам, мочалкам, по выражению прямолинейного Антона?» Недолгое размышление разрешилось ответом: «Похоть. Ничего кроме безудержной животной похоти, растекающейся по телу, бросающей в озноб. А после усталость, противное чувство обмана самого себя, раздражённость и даже ненависть к объекту соития. Ты из этого не можешь выйти. И стремишься опять и опять к попытке удовлетворения и не получаешь его потому что... потому что... потому что сердце в этом не участвует. В похотливой потной и животной горячке сердце выполняет только физиологическую функцию насоса. А сердце… сердце — союзник и соработник в любви и оно умирает, когда тело его обманывает…»
— Ты что не ешь? Съешь же кусочек рыбы, — внимательно глянула на него Елена. — Тебе, не плохо ли? Да ты ж в лице изменился, Дима! Не сердце ли прихватило?
— Нет, нет, всё в порядке, — ответил он, вскинувшись, и подцепив вилкой полоску балыка, стал медленно и с неохотой жевать.
Елена отрезала маленькие кусочки рыбы, макала их в соус, ела медленно, хлеб отламывала от куска крохотными кусочками. Ещё раз, пристально глянув на мужа, она говорила:
— А годы наши, как эти снежинки за окном, летят, летят и тают! Боже мой, Дима! Не за горами серебряная свадьба, не могу в это поверить! Мой Марголин недавно ещё стройный и черноволосый теперь мужчина в годах с проглядывающей лысиной и наметившимся брюшком преуспевающего буржуа. Я сегодня наши фотки старые пересматривала. Был период, когда ты стал седеть, но ещё не было лысинки. Волосы у тебя были, что называется «перец с солью». Ты таким импозантным смотрелся, красавцем голливудским, прямо-таки Джорджем Клуни. Как убегает время! Каких-то пятнадцать лет назад мы с тобой совсем не так жили. Вот такого изобилия (она повела рукой над столом), не было, но жили мы радостней и интересней. В альбоме нашем много любительских фото из Абхазии, на них ты с роскошным «хаером», бородкой а-ля Джордж Харрисон в джинсах драных. Я часто вспоминаю, как нас там, практически на небесах, в Абхазии — «Стране души», свела судьба. Помню, будто это было вчера, твоё, вернее ваше, появление на турбазе, на которой отдыхала девушка Елена, студентка «Мухинки». В группе шумных молодых небритых мужчин, только что совершивших переход через перевал ты выделялся, был явным лидером, что-то всё время рассказывал, вызывая взрывы хохота, все группировались вокруг тебя. После мы шумной оравой ехали в одном автобусе в Сухуми, ты сидел рядом со мной. Я с друзьями собиралась попасть в Каманы поклониться святым местам, где в ссылке умер Иоанн Златоуст, мученик Василиск, где были обретена голова Иоанна Предтечи, которую монахи вывезли из Византии во времена иконоборчества. А ты с весёлой группой взрослых мужчин ленинградцев ехал веселиться к морю. И неожиданно бросил свою группу и перетёк в нашу. Перехватил мою тяжеленную сумку с альбомами, шёл рядом со мной, как прилепленный и рассказывал мне историю твоих любимых битлов, горячо говорил о теории пассионарности Льва Гумилёва, о прочитанных тобой книгах, неореализме и итальянском кино, травил остроумные анекдоты. А когда в Каманах мы, по извилистой тропке взобрались на верхотуру к остаткам разрушенной базилики, ты взял меня за руку и я не противилась. Мы стояли на вершине, взявшись за руки и мне казалось тогда, что весь мир лежит под нашими ногами, а небо так близко, что его можно потрогать руками, и знак был добрый, особый: прошёл дождь, и засияла долгая радуга. Мы пили студёную воду из святого источника, — никогда не пила такой вкусной воды, — стояли в старинной церквушке, ничего не говорили, молчали, слов совсем не нужно было, невысказанные слова иногда говорят больше, чем долгие разговоры. Эх! Скажи-ка, Димка, не хотелось бы тебе вернуться хоть на миг в то время, когда казалось, что все дороги перед тобой открыты, а впереди — дни заполненные счастьем и покоем? Не перехватывает ли у тебя дыхание от того, что жизнь уже вышла на финишную прямую, а скорость жизни растёт и растёт? Не думается ли тебе в последнее время, что иногда из всех дорог, которые Господь нам предлагает, мы по своеволию своему и тщете суетной, по прельщению нечистого, часто выбираем ошибочные пути? Почему я это говорю, глядя на тебя сегодняшнего? Потому что очень хорошо вижу, что внутри себя ты «обломанный» и мы оба знаем, причину «облома». Этот год надломил тебя. Неужели нельзя было отказаться? Слава Богу, мы совсем не бедствуем, а дела твои шли неплохо. Есть принцип дверей: когда одна дверь захлопывается, другая должна открыться. Зачем нужно было одевать на себя этот «хомут»? Зачем нам это твоё новое положение? Я говорю «нам», потому что, чтобы не произошло, в каких струи ты не попадёшь, — нам жить вместе, вместе и беду и радость встречать. Но ведь известно, что нет ничего подлей и нечистоплотней политики! Когда я вижу по телевизору улыбающихся политиков, жмущих друг-другу руки, я всегда представляю себе боксёров на ринге перед принципиальным боем. Дима, я начинаю бояться за тебя, ты в мутные воды вступил, мне кажется.
Марголин смотрел в окно, за которым крупными хлопьями сыпал снег. Тяжело вздохнув, он повернулся к жене. Её лицо было сейчас печально, со сжавшимся сердцем отмечая наметившиеся «гусиные лапки» у её прекрасных глаз, он заговорил:
— Я инженер. Профессионал. Прагматик и специалист, столько лет занимаюсь одним конкретным делом. Оно главное, любимое, важное для меня, хорошо изученное, я знаю, как рулить, как правильно организовать работу. У меня огромный коллектив, а этот подряд с таким колоссальным объёмом работ гарантирует ему работу на долгий срок, сыты и спокойны будут их семьи. У меня ведь не только питерцы работает, много людей из Армении, Белоруссии и Украины, с Юга России, не от хорошей жизни приехавших на чужбину. А вокруг меня, знаешь, сколько кормится людей, сколько дополнительных рабочих мест? Смежники множества отраслей, автопредприятия, топографы, целые заводы, карьеры, не перечислить всех, даже метеослужбы и ГАИ. Всё завязано на меня, перед всеми обязательства, которые я привык выполнять. Я всегда был нацелен на рост и достигал неплохих высот, остановиться на достигнутом для меня подобно падению. Я этого не могу допустить, ведь проиграй я, опередившие меня уйдут далеко вперёд, а догоняющий всегда ущербен, он, увидев спины лидеров, может потерять уверенность в себе. Моё сегодняшнее положение может стать вчерашним, а «завтра» просто не наступит. Я привык быть хозяином своего дела, только в таком положении я двигаюсь вперёд хорошими темпами...
— Какая гордыня, Дима! — не удержавшись, горячо воскликнула Елена. — Представляю себе, что было бы, если бы все люди так думали, как ты. Хотели быть первыми, быть впереди, старались обогнать любого, кто, хоть на плечо обходит его. Очень быстро все пришли бы к пресловутому «Боливар не выдержит двоих». Зависть — сестра гордости. Она всегда рядом с гордостью, но люди никогда не скажут, что они завистливы, как раз потому, что хитрая старшая сестра — гордость, не даст им этого сделать.
— Елена! Да, не завистлив я, ты же знаешь, — обиженно качнул головой Марголин.
— Вот! — заключила Елена, рассмеявшись, — никто и никогда в этом не признается. Факт!
Марголин кисло улыбнулся.
— Я страстно желал получить этот подряд. Мне нужны были новые высоты, мне хотелось, наконец, поднять такое большое дело, какого ещё у меня не было, я горел этим. Нет, не личная выгода, нет, нет, супруженька дорогая. Не суть, хотя куш обещал быть приличным, но ты же знаешь, что я не мешкотряс, не трясусь над сундуками со златом. Делюсь с нуждающимися, соблюдая принцип, «правая рука не должна знать, что делает левая». Но деньги липнут ко мне! Сколько себя помню, всегда так было. Я фартовый на деньги. Говорю это, не боясь сглазить. Раза три я устраивал себе проверочку: ставил в казино по-крупному и всегда снимал куш. Остановился. Страшно было смотреть на лица проигравших. Но тут, ради этого дела, я готов был подписать договор хоть с самим чёртом... не к вечеру будет помянут. Прости, Елена — это просто фигура речи...
— Фигура речи! Золото легко может превратиться в глиняные черепки, из-за таких фигур речи, — усмехнулась Елена.
— Да, да, осадочек горьковатый, будто я продал первородство, есть. И новый мой всемогущий партнёр мне неприятен, он и опасен для меня, а игра предстоит сложная. Коварен и хитёр, но руководство и дело осталось за мной, Костя со мной — это важно. А Кислинского, по большому счёту, интересует только навар, таких Кислинских в старых романах называли «продувными бестиями». Но вообще-то, Елена схем чистых и справедливых ныне нет, так и делается теперешний бизнес, всё примитивно одинаково: взятки борзыми, баксами, рублями, товарами, связи, авторитет, умение попасть в струю, криминал. А политика... надеюсь, что я и в ней какую-то пользу людям принесу, а обломать меня, моё мнение и волю не каждому под силу, к тому же у меня появятся дополнительные рычаги влияния. Я — трудоголик, думаю о людях, а люди ещё обо мне никогда плохого не говорили, надеюсь, и дальше так будет. А прошлое, да... его не вернуть, Лена. В нём осталась наша молодость, всё самое лучшее, чистое, наивное, дорогое. Как это забыть? Жизнь заставляет думать о настоящем и будущем, но часто возвращает к прошлому. Как будущее будет проявляться, какие ещё испытания нас ждут, нам не дано знать, к сожалению. Знаешь, когда страна рухнула, мне не особо туго было перестроиться, не нужно было делать и открывать что-то новое. Я продолжал заниматься хорошо знакомой работой, её я делал с отцом при так называемом застое, после в перестройку и в капитализме нашего образца. Понять новые правила я смог быстро — принять было труднее, но работа требовала необходимых действий, приходилось по ходу учиться. Да, ты же рядом была, знаешь, как тогда всё делалось, и сколько нервов было вымотано. Крики радости, шляпы и кепки в воздухе, ура, реформы, реформы, реформы — это недолго длилось. Профанация обозначилась быстро. Целые регионы поделили между удельными князьками, отдали им на окормление и принялись дербанить советское наследие. Дербанили зубами, по-шакальи, изгрызали и рвали по живому до костей. А я, и не я один, ожидал другого: животворных реформ, не таких, когда жизнь страны выстраивает кучка мизантропов-людоедов в своих интересах. Разве это когда-нибудь находило поддержку в обществе? От этого у народа накапливается усталость, сублиматом которой может стать ярость. Я ожидал свободы, поддержки, порядка, надеялся, что разум реформаторов победит их болезненные амбиции и жадность. Но всё совершалось лживо, подпольно, предательски, с кровью. Быстро стало ясно, что к порядку через возникший хаос придётся приходить долгими годами. Сколько наш бардак продлится, я не мог знать, но надеялся, что мы его преодолеем, за счёт активности людей, его воли и трудолюбия, что придут новые люди. О, да! В этой предательски извращённой социально-экономической системе не нашлось места честным труженикам. Вектор искривили желаниями быстрого обогащения и понеслись мы по кочкам, трясине, с молодецким размахом, гопничеством, грабежом, через зад, через тернии, с потугами, кривлянием, жестокостью, гримасами, кровавыми соплями, со смердяковщиной холуйской власти, вылизывающих зад «умным нациям». Я закурю, Леночка...
Елена поставила перед ним пепельницу, приоткрыла форточку. Она смотрела на него пристально. Он был бледен, заметив взгляд жены, устало улыбнулся:
— Нет, нет, Елена, не беспокойся, всё нормально. Всё хорошо
Он с жадностью сделал несколько затяжек и раздражённо смял сигарету в пепельнице.
— Но работать нужно было. Мужчина обязан работать. Деваться было некуда, а эмигрантского настроя у меня никогда не было, это в голову мне никогда не приходило. Пришлось проходить, сжав зубы, через разочарования, сквозь строй жадных до одури чиновников, неподкупность которых дорожала, опережая рост цен в стране, через бандитский беспредел, поборы всякой швали. Это были неприятные рабочие моменты, гм-м, в аромате эпохи, повторюсь, уже иронизируя. Были ключевые моменты, реперные точки, как сейчас любят говорить умники, в скорбных вехах эпохи прелых долларов, ножек Буша и спирта «Рояль» ... Помнишь «Апраксин двор» тех лет? Он был завален этим горючим средством для разжигания каминов, и народ безрассудно пил эту гадость, говоря перед приёмом смертельный тост: «Ударим по клавишам!» Бомжи на помойках, разжиревшие кошки на прилавках магазинов, бастующие шахтёры, бесчисленные игральные автоматы, люди подбирали окурки на тротуарах, старики рылись в мусорных баках, непрекращающейся кровавой чередой шли бандитские разборки, не гнушались даже взрывами конкурентов на кладбищах во время похорон, взрывали машины, строчили из автоматов в питерских кабаках; плодились напёрсточники на улицах, денежные пирамиды и потные толкучки, дети-дички на вокзалах, попрошайки. Эта действительность периодически отвешивала мне болезненные оплеухи, от которых уровень моего скептицизма и отчаяния резко подскакивал, оставляя тягостное чувство беззащитности перед грядущим будущим, перед взбесившейся машиной времени, у которой в конце века отказали тормоза. М-да, вехи разочарования… первая оплеуха, по сути, была прозаической, естественной для времён перелома и напрямую соотносилась с «ароматом эпохи» и поговоркой «от сумы и от тюрьмы», — я говорю о своей отсидке. На нарах мне стало ясно, что система быстро укрепляется, прижилась, скумовалась и сроднилась с бандюками — демократия заработала, а «экономическая целесообразность» обживалась на всех уровнях. Вторую оплеуху получил я вместе со всем народом страны, когда танки в Москве по приказу «непросыхающего» ударили прямой наводкой по Белому дому и это транслировал весь мир, позже мы узнали, что SNN заранее купила право на трансляцию убийства. Я с ужасом понял, что эти господа собрались править долго, готовы на всё и ни перед чем не отступятся. Совсем скоро по законам жанра обязана была прийти война. Она не заставила себя ждать — закровавила Чечня. Честно скажу, вначале, в какой-то момент мне подумалось: а может эта страшная опасность для страны отрезвит зарвавшиеся головы, поможет им вспомнить, что мы великая страна, с грандиозными победами и с великой историей. И иго может стать благом, — это твои слова, Елена, но иго ослепления золотом и властью подобно катаракте не только глаз, но и сердца — от такого ига блага не наступает. Было предательство кучки заправил, с мордами вурдалаков, позор, горе, жертвы, сломанные судьбы. Антон, которому пришлось пройти через этот кошмар, хозяев теперешней жизни назвал «пришельцами», у него на этот счёт фантастические теории имеются, не лишённые смысла, нужно сказать. А год назад всей стране раздали громкие оплеухи — дефолт. Как полагается — не церемонились. Космическая афера — сорвать куш, наплевав на всех. Это как у Маркса в «Капитале» о том, что при 300 процентах прибыли, делец пойдёт на любое преступление не побоится даже виселицы. Но главную и самую болезненную оплеуху я получил совсем недавно, в этом апреле. Ах, Европа, Европа! Добрая старая Европа! Добрая! До атаки старухи Европы на Югославию я ещё верил, что европейская цивилизация слабо, но дышит, что мы с потугами сближаемся, но каково истинное её лицо, хорошо проявилось, когда они налетели всей своей мощью на Белград и раздолбали бомбами чудесный город. А мы? Лакейски промолчали. Мы сдались, мы лузеры, нас прежних не стало. И теперь всё будет по-другому, нам, как щенкам, приказали закрыть рот и не тявкать — и это было всего семь месяцев назад! Ты помнишь, Елена, Белград: буйство роз на клумбах, тенистые скверы, улыбающийся милый, красивый народ, тишину звёздных ночей, уютные летние кафе, в которых подают вкуснейший кофе, и где подолгу сидят старики с газетами, улочки со старинными домами и современные проспекты, город, в котором так самобытно переплелись Восток с Западом? Его бомбили! На Пасху этого года! Это же в голове не укладывается.
— Никогда не забуду. Мне так хорошо там было, как дома себя чувствовала. Начало сентября, тепло, тихо, воздух такой прозрачный, глаза жадно впитывают новизну другого быта, на сердце покойно, рядом со мной мой Марголин молодой мужчина-красавец, на которого засматривались местные красотки, — проговорила Елена. — Боже, когда это было?!
— Ты, между прочим, моя чернавка, тоже не была обделена вниманием тамошних жгучих брюнетов, к тебе даже обращались на сербском, за свою принимали. И на этот европейский город налетела цивилизованная «саранча» и закидала бомбами. Это в этом году было, Лена, в конце века гуманистов и прогресса, — не во Вторую Мировую, не во времена сарацинов! Европейцы совершили очередной крестовый поход против славян, в этот раз вместо мечей были ракеты и бомбы. Думаю, что они ещё не раз покажут миру свой оскал. Их проблемы нарастают валом, все они живут под страхом кризисов, а мы встраиваемся в эти же проблемы, влезаем в «петлю». Это мысль тоже Антоном высказана. Какие ещё пинки нас ждут? Вот сейчас снова началась заварушка в Чечне. Крупные силы введены туда. Думаю, в этот раз постараются добиться победы любой ценой. Опять жертвы, а после непременная месть — не обойдётся без терактов. М-да... неопределёность и деградация элит, втянули нас на скользкий путь, где правила всё время меняются. А мы жили в империи избалованные стабильностью и порядком, не задумываясь, какой ценой была завоёвана эта стабильность. Миру приходилось считаться с нами. Мы создавали паритет физических сил и одновременно противостояли миру наживы, рвачества, индивидуализма, звериной алчности, гедонизма, власти золота и силы. И что не говори, как ни ругай ту систему, с её множеством недостатков и пороков, но она, как и многие мировые религии, требовала от людей братской любви, уважения к сединам, исполнения родительского и сыновьего долга, служения на любом месте по совести. Разговор, как это всё испоганили и предали — долгий. Но за несколько лет, нажитый советский менталитет не выветривается, он и во мне ещё живёт. Я любил свою страну — Советский Союз, гордился нашими победами и достижениями. В августе девяносто второго я со всеми вышел на защиту Мариинского Дворца против ГКЧП, мы строили баррикады и не за развал СССР стояли там, звали друг-друга товарищами, ни за какой чёртов капитализм мы там не ратовали, мы были против насилия, путча, за демократию, за новый свободный мир, за счастье своих матерей, жён и детей. Когда я оказывался в метро «Технологический институт», меня охватывал необыкновенный душевный подъём. Я не мог просто пробежать мимо досок, на которых были закреплены знаковые достижения моей страны, всегда останавливался перед ними, как перед иконами, читал тысячу раз мною прочитанные скупые слова, о гигантском непостижимо трудном пути моей страны от сохи до Юрия Гагарина, тропинку к великим победам которой прокладывали лучшие русские умы. И о них в метро не забыли, увековечили в барельефах и первого книгопечатника Фёдорова и Попова, Ломоносова и Лобачевского. И вот такой позор. Доски-то в метро остались, но остались нам, живущим, как укор, потерявшим своё лицо, отдавших страну торгашам. Всё чаще меня посещают мысли о том, что мы всё больше приближаемся к тупику, что не в ту колею свернули, что страна обессилила, обезсолилась, что всё лживо и продажно. Елена, и почему мне в такой момент не пойти в политику? Ты знаешь, я решения принимаю быстро и задний ход никогда не даю. На хитрость Кислинского будет и моя хитрость, Кислинские не навсегда. Что-то непременно, поменяется, так не может продолжаться вечно, нужно противодействие, расхлёбывать эту кашу придётся ещё долго, а я не собираюсь сдаваться. Почему-то весь день сегодня нахожусь в ностальгическом состоянии, вспоминаю юность, детство, родителей покойных, бабушку и тут ещё Сашка Сухов появляется…
«И ещё, между прочим, трахнуться не забыл с любовницей», — хихикнул в его голове ехидный бесёнок. Марголин проглотил комок, подступивший к горлу, запнулся и продолжил не сразу:
… обидно как-то знаешь, такая холодность, закрытость, с его стороны, будто и не было той дружбы, тех счастливых лет. Я пытаюсь анализировать размышлять, но ничего на ум не идёт. Надо, надо с ним увидеться непременно. Но и мимолётная мысль проскользнула во время этой неожиданной встречи, о том, что, возможно, нам с ним никогда уже не соединиться. Развела нас жизнь на разные берега, и парома на этой реке нет. Разносчик рекламы и успешный бизнесмен — плюс и минус. И Антон сегодня «обнажился», высказался, в таком же ключе. Он, оказывается, носит за пазухой революционные «булыжники» и мне их сегодня анонсировал. Меня же, братик, занёс в расстрельные списки вредоносной капиталистической буржуазии, с некоторыми оговорками, правда. А Сашкой, я любовался и с завистью на него смотрел. В его усталых глазах море тоски, жизнь его, наверное, не миловала, но он всё тот же крепкий мужик с достоинством и прямым взглядом. Ты, милая, нелестно отозвалась о ближайшем моём окружении, но ты, и представить себе не можешь, с какими кадрами мне свои дела вести приходиться, кому руку подавать, улыбаться радушно, пить и есть с кем! Вот Сашка точно бы не смог так жить. Не стал бы! Сломал бы такой устой, что-то сделал бы, что бы остаться собой, а не мутировать. Накатывает иногда, накатывает, всё чаще. Бросить всё к чёрту. У меня всё есть, уйти от дел, дожить свою жизнь нормальной жизнью, внуков нянчить. За границей я жить не смог бы, через пару дней заскучал бы по Питеру, по куполам храмов, по оградам каналов и набережным, по мостам. А вот поселиться где-то рядом, у озёр — это было бы классно, да только опутан я цепями да верёвками. Цепями обязательств по рукам и ногам, влез в пасть дракону. Так всё круто замешалось, и придётся идти до конца…
— На то и жизнь, чтобы выбирать пути. Человек сам выбирает их, сам и меняет дороги. Ни одного тебя посещают такие мысли. Мне кажется, что у нас всегда так было: происходило восполнение сил добра, когда особенно начинало зло лютовать. А оно ведь лютует, Дима, ты ведь не слепой. Люди не хотят жить во зле, хотя их туда затягивают, они пытаются цепляться за обычные человеческие ценности: любовь, сострадание, жалость, доблесть, достоинство, они ищут своё место в этой новой жизни, хотят чувствовать себя нужными. Для сердца не может быть преград, над ним не властны законы. Люди торят дорогу к храму, я уже не один раз читала о людях, уезжающих из загнивающих городов в деревни, — сказала Елена задумчиво.
— Я для таких действий пока не созрел. Не могу себе такого представить: уехать в деревню, построить коровник, пить из колодца, завести огород? Я дитя асфальта. Стыжусь, но не смогу — это факт. И в храмы я пока только «захожанин». Рос я при кремлёвских первосвященниках, был обращён в их веру, принял их ритуалы и заповеди. Я всю эту полную инициацию прошёл от октябрёнка до коммуниста. Коммунизм строил, на свёклу ездил. Не скажу, что я горячо разделял утопические идеи строительства светлого Коммунизмграда, но с мыслью, что строить, вообще-то, лучше, чем разрушать, — я ладил. А строить нужно было много чего, в том числе и дороги. Я строил и на партсобрания ходил, отчитывался. Сознательная моя жизнь началась при застое. Строй и порядок той жизни я, безусловно, принимал: образование, наука, просвещение, порядок, забота о человеке, грандиозность планов, интернационализм. Но видел я, что называется изнутри, и подводные течения в партии. Никто уже особо не «пламенел» и сгорать не собирался. Мы неслись инерционно с хорошей скоростью по пологому спуску на остатках людской энергии, на заделе прежних поколений, которые рвали жилы и умирали, чтобы дать нам этот задел. И я пессимистично предполагал, что на подъём оставшейся метафизической энергии прошлых поколений может не хватить. Потом Генсеки, работающие от батареек, и стоящие на Мавзолее на подпорках стали умирать один за другим и пришёл молодой, но уже лысый предатель Горбачёв. Он потребовал «ускорения», когда двигатель уже стучал, но вместо того, чтобы залить в двигатель свежего масла, он стал заливать в него воду пустых слов. Через год я разуверился в нём и в партии. Я видел предательство и деградацию, предчувствовал нечто страшное. Через тройку лет вектор движения наглядно обозначился — хаос и предательство явственно проступили...
— Чаю выпьем? — спросила Елена.
— Давай, Лена, и покрепче.
Елена, убирая посуду со стола, говорила:
— Моя бабулечка Горбачёва называла Сатаной, говорила, что у него на лысине сатанинская отметина. Ту страну, в которой мы безбоязненно отправляли детей в магазин за хлебом, в которой люди оставляли деньги под кухонной клеёнкой и не запирали калитки дворов, пили из одного стакана газировку из автомата, в которой до поздней ночи дети играли в казаки-разбойники и читали нужные книги, мне жалко. Это была страна нашего детства и юности, но всё без нас решили. Конечно, был заговор, расслабленность и апатия людей, а мальчиши-плохиши маскировались умело.
Она поставила на стол стаканы с чаем вазочку с колотым сахаром, печенье, продолжая:
— Наши предки Александр Невский, Сергий Радонежский, сокрушали врага, обходясь без райкомов, обкомов и Политбюро. Чем они объединялись, что ими двигало? Невский перед боем с превосходящими силами шведов говорил народу: «Братья, не в силе Бог, а в правде». Это мистические слова, в них заложен высший небесный смысл, интуитивно сердцем понимаемые народом. Товарищи» — сцепка хорошая, — но «братья» — крепче, она кровно связывает. Потерять товарища больно, потерять брата — потерять частичку своей жизни, невосполнимую. Можно, пока существует железобетонная воля таких лидеров, как Сталин, воодушевлённо кричать: «За Родину, за Сталина, товарищи», и это до определённого момента работает. Но Сталин человек, он обязан умереть, а на его место приходит другой, и клич-выручалочка, метнувшись недолгим эхом, растворится, разорванный ветрами времени. Стали кричать: «вперёд к победе коммунизма, товарищи», «пятилетку в три года, товарищи» — но искусственная товарищеская сцепка ослабевала, обезверивалась от туманных целей, которые к тому же, никак не приближались. Ты хорошо говорил, Дима, о заделе, который нам остался от поколения стойких и мужественных людей, рвавших жилы, на великих стройках страны, проливавших кровь в боях за нашу свободу. Немало замечательного было сделано для народа и страны к зависти запада. Но то, что собиралось и существовало десять веков, при товарищах, повторюсь, прожило лишь срок жизни человека. Мы как-то с тобой говорили и согласились в том, что ещё при Хрущёве, несмотря на успехи науки, рост благосостояния, началось моральное разложение, а в партии особенно. Рыба известно гниёт с головы. Чтобы не случилось гангрены, отрезают больную конечность, без неё можно жить, когда гниёт — жди смерти всего тела. В роковой час, когда случился заговор, не нашлось в стране человека, который бы яростно и вдохновенно возгласил бы: «Отечество в опасности, братья! Защитим Родину, с нами Бог!» Или, как Суворов: «Мы — русские! Какой восторг!» Не нашлось такого человека, да и обратиться с такими призывами братскими, оказалось, уже не к кому было! «Товарищи» высмеяли Бога, гнали веру, гнобили русский дух, лгали, и к каким же братьям мог такой товарищ обратиться в момент беды? Но и к товарищам уже не мог обратиться! Одни «товарищи» перетекли в заговорщики, другие будучи «товарищами» по партбилетам, по-жизни были приспособленцами, третьи растерянно «нюхали воздух», соображая к кому прибиться. Помнишь, жалкий вид ГКЧПепистов? К каким братьям они могли обратиться! Не потому ли рухнула страна, что нашу русскую жизнь, жизнь братьев, предков Невского и Сергия Радонежского товарищи наполняли мёртвой схоластикой? Груз противоречий вполне способен разрушить здание любой страны. Вспомним могучий Рим в конце его истории: миллион его изнеженных жителей и рабов не смогли защитить город от тысячных толп варваров.
Марголин рассмеялся.
— У моей тётки, приёмной сестры моей матери, прошедшей ребёнком блокаду, тридцать восемь лет отслужившей в закрытом НИИ, хлебнувшей горя большой ложкой, дома до сих пор висит радио. Она добрейший человек с чувствительным сердцем, ты знаешь это, Лена, и совсем не сталинистка, а «вождя народов» бывает и матерком покроет. Это радио у неё всё время бормочет, а у тёти Клавы хороший слух. Иногда останавливаясь, и, бросая работу, она громко говорит: «Только массовые расстрелы спасут страну». Представляешь? Наша Клава желает расстрелов! Насколько же ей противны наши новые порядки! И сколько таких людей. Когда я думаю, что какие-нибудь упыри могут надругаться над моей дочерью и откупятся, я тоже за расстрелы. Да у меня у самого рука не дрогнет!
Марголин помолчал, заговорил, задумчиво глядя в окно:
— Знаешь, когда умер отец, за обложкой его военного билета я обнаружил тетрадный лист бумаги с молитвой «Живые в помощи» написанной карандашом. Не знаю, верил ли он, или как оберег хранил молитву, но войну он с ней прошёл и после не вынимал. Отец был против того, чтоб бабуля меня крестила, боялся, наверное, всё же член партии ещё с довоенного времени. Но лицо его, когда мы с бабушкой вернулись из храма, сияло. Он весь вечер продержал меня на коленях и закормил конфетами. Сейчас нас уверяют, что чуть ли не 80% населения верующие, извини, но никакой критики не выдерживают такие проценты. Не кажется ли тебе, Лена, и я повторюсь, что под спудом запретов люди веровали крепче, что качество веры было не таким дутым, по сравнению с нынешними временами, когда двери всех храмов открыты? Я с огромным уважением отношусь к истинно верующим — это прекрасно верить и жить по Божеским канонам, вопреки реальной грязи жизненной реки и это очень тяжёлая работа, я это прекрасно понимаю. И сам я верю... г-мм, верю, что гармония, которая существует в природе, не могла быть создана без вмешательства высших сил. Но сидит, видимо, во мне ветхий, да и советский человек, сидит, подлец, со всем своим мерзким набором страстей. И для того, что бы его прогнать нужен, наверное, толчок, особый толчок, для меня, по крайней мере. А пока я делаю, что могу, я помогаю людям, работой, деньгами… свою десятину отдаю и на благотворительность и мимо нищего и просящего никогда не пройду. Надо хотя бы одну заповедь научиться соблюдать…
Марголин не договорил, замолчал, неожиданно осознавая, что сбился на фальшивые ноты, зачем-то забрёл в дебри, из которых будет трудно выбраться, а голосок внутри него произнёс: «Обезьяна ты самая настоящая. Всё ещё на четырёх лапах стоишь, и имеешь наглость кого-то критиковать, будто чистенький ягнёнок. Какую философию развёл! Как складно «звонишь! Какие маски приятные на себя примеряешь! Всё непременно вылезет наружу, не обольщайся»
— Высшие силы! — рассмеялась Елена. — Ну, ты и сказанул! Дим, ты, перед кем оправдываешься? Что это ты так коряво заговорил? Разве тебя кто-то упрекает? Тебя никто силком в храм не тянет. Ты уж попытайся себя, наконец, сам инициировать, невежа! Одну заповедь соблюдать? Это, что ж, чтить отца и мать и одновременно прелюбодействовать, воровать и убивать? Нужно списком, Дима, списком соблюдать, тогда только это законом является, а то получается, будто ты себе удобную статью выискиваешь в кодексе. Это же цепь, из которой нельзя ни одно звено вытащить — всё рассыплется. И о каком ты толчке толкуешь, Марголин? Толчок может такой случиться, упаси. Боже! Вышибет тебя из седла жизнь, упадёшь, да так, что уж и подняться не сможешь. Не думал об этом никогда? Всё «катит» — и хорошо? А когда всё есть и верить необязательно, так, что ли? Рад ты будешь такому толчку? Ты такой образованный и в то же время ужасный неуч, говоришь какими-то дежурными фразами, придумываешь для себя обходные манёвры, тропки прокладываешь в огороде, обеляешь себя, откладываешь важные решения. Ты, Дима, чего-то боишься, в который раз ты уже заводишь смутные разговоры о коммерции в Церкви, ну не смех ли! Пойми же ты, наконец, что Церковь — богочеловеческий организм, а священники люди. К делу личного спасения человека, деяния людей пусть и священников никакого отношения не имеют. Люди могут ошибаться. Все люди могут ошибаться. Ты боишься, Дима. Но время бежит, как тают эти снежинки на стекле. Но не избежать, Димуля, выбора. В конце жизни не останется времени на выбор, но выбирать межу верой и пустотой безверия придётся.
— Елена! — озадаченно воскликнул Марголин, а голосок отметил: « Вот! Золотые слова. К месту ты вспоминал сегодня бабушкины слова о том, что «завтра может не наступить»
— Боишься, боишься. Боишься потерять привычный образ жизни, в котором всё знакомо, осязаемо, ничего не меняется, где тебе комфортно. Ты готовишься к совещаниям, к встречам, проводишь планёрки, спешишь на работу, это сегодня, это сейчас, это нужно сделать, а минуты, часы, дни, годы убегают; что-то главное, душеполезное, витает неосязаемо где-то рядом, тревожит необъяснимо, а нужное, суетное, достижимое ходит рядом, напоминает о себе, оставляет разные метки, и ты думаешь: завтра, завтра, завтра, а завтра опять совещания, встречи, утро, вечер, ночь, утро... Надо бодрствовать, быть готовым, к чему попытайся поразмыслить.
Она сокрушённо покачала головой, задумалась. Несколько минут она сидела, молча, в какой-то думе и вдруг встрепенулась, глаза её живо блеснули:
— Я так по своим соскучилась, Дима, так хочу их всех увидеть.
— Замётано! — ответил Марголин. — Летим на Тихий Дон, подышим чистым воздухом, пообщаемся с казачеством.
Елена, бросив взгляд на часы, с тревогой в голосе сказала:
— Однако начало первого, а Ксении нет.
— А когда ты с ней последний раз говорила, откуда она звонила? — заволновался и Марголин.
— Полчаса назад. Она на дне рождения. Вот так вот, сиди теперь и волнуйся за дорогое дитя. Как хорошо было, когда она маленькой была.
— Набери её номер, я с ней поговорю, — попросил жену Марголин и в этот миг его сердце бултыхнулось в груди, куда-то вдруг пропало, потом появилось, аритмично стуча, острая боль прошила плечо, перед глазами залетали «мушки». Он, поморщившись, потёр рукой левый бок.
—Дима, Дима! Да на тебе лица нет! — вскрикнула Елена, — Дима, тебе плохо? Этого ещё нам не хватало. Ну-ка, ну-ка, давай под язычок две таблеточки нитроглицерина. Сейчас, сейчас, да, где же они? Где? Господи! Аптечка! Сейчас, сейчас, сейчас.
Марголин покорно открыл рот, когда она подошла к нему с таблетками. Он смотрел на неё глупой улыбкой пьяного. С тревогой глядя на него, Елена подняла его за руку и, как ребёнка, повела в спальню, ноги у Марголина были ватными. Одна мысль болезненно билась в его голове: «От гадкого прошлого избавиться невозможно, оно будет меня преследовать всегда до последних дней, и чем ближе будет этот последний час, тем острее будут мучить эти воспоминания. Напрасно прожил ты жизнь, напрасно. Ты мертвец, говорящий мертвец». Он видел, будто в мареве покачивающийся, расплывающийся силуэт жены, которая с телефоном в руке, с тревогой поглядывая на него, вызывала Скорую помощь.
12. Суходольские
Когда он вышел на свободу, отсидев свой второй срок, этот сон на долгое время стал его мукой. Он преследовал его, приходил почти каждую ночь, заставляя подскакивать на кровати и просыпаться в холодном поту с колотящимся сердцем. Сон был удивительно живым и реальным, вынуждая, против его воли, раз за разом проживать один и тот же кусок лагерной жизни. Это было до того невыносимо, что всегда включался какой-то внутренний защитный механизм, принуждая его просыпаться, не досмотрев продолжение страшной хроники бесцельно потерянных годов, в которой не ожидалось ничего светлого и радостного.
Однако пробуждение не приносило облегчения. Ещё долго им владело тягостно-тоскливое чувство безысходности, точно такое же, какое он испытывал от тех однообразных побудок в лагерных бараках, растянувшихся на многие годы. Со временем, эти «киносеансы» приходили реже. Фильм «постарел», чёрно-белое изображение, стало похоже на исполосованные полосками и сыпью подрагивающие кадры старой чёрно-белой кинохроники, словно плёнка памяти обветшала и осыпалась.
Но сюжет оставался прежним. Камера невидимого оператора плавно и бесстрастно фиксировала лагерную побудку: замедленное движение плотной массы сонных людей с понурыми серыми лицами в плохо освещённом, холодном бараке, затем её вытекание с толкотнёй и руганью на плац, где шло хаотичное построение. Мирон слышал окрики охраны, невнятный гул человеческих голосов, лай собак, и даже ощущал ни с чем несравнимый, особый тюремный запах, исходящий от монолита человеческих тел в одинаковой чёрной одежде. Восприятие увиденного во сне, даже по прошествии многих лет, всё так же повергало в ужас и заставляло просыпаться, чтобы убедиться, что это иллюзия. Несколько последних лет сон, наконец, перестал приходить к нему, но, однако, он никуда не исчез. Оказалось, что «плёнка памяти» всё ещё жива, и она неожиданно включилась в его первую ночь в квартире сестры.
Он долго не мог уснуть. Забылся только под утро и «тот» сон вернулся. И как всегда он, судорожно дёрнувшись, очнулся с оглушительно колотящимся сердцем.
Но по пробуждению в этот раз произошло нечто странное и пугающее. Он ясно осознавал, что проснулся и лежит в комнате, где прошло его детство, глаза фиксировали тусклый свет за окном, за которым периодически проезжали машины, однако это не приносило ему успокоения. Фантомы сна кружили рядом, сковывали страхом и причиной тому были звуки: он явно слышал приглушённый шум массы людей, окрики: «Живей! Живей! Стройся! Пошевеливайтесь!»
Было такое ощущение, что исчезло «изображение», но звуки из сна застряли в реальности. Проехавший за окном троллейбус, с треском разбросал по проводам трескучий сноп искр и вернул его к жизни, но людской гомон не исчез. Он встал, раздвинул занавески и замер: на противоположной стороне улицы, у проходной воинской части под окрики командиров шло построение шеренги солдат. Мирон расслабленно рассмеялся и стал одеваться.
За полуприкрытой дверью слышались приглушённые голоса. Опираясь на трость, он вышел из комнаты. Сдавленный полукрик, полустон сестры за кухонной дверью: «Да, отпусти ж ты меня, наконец, супостат! Ты ж меня задушишь. Ой, мамочка, мамочка родная, Юра, Юра, что ты делаешь? Юра, я задыхаюсь!» — остановил его — голос Нины заглушило рычание и пыхтение.
Мирон толкнул кухонную дверь и на мгновенье оторопело застыл, переваривая увиденное: Юрий прижал мать к кухонному пеналу, руки его были на её шее. Оцепенение было коротким, но в следующий миг Мирон, перехватив свою трость за концы, шагнул вперёд, прокинуло её через голову Юрия, и, потянув на себя, отступил назад. Юрий, заклекотав, как раздражённый индюк, от неожиданности отпустил мать. Судорожно дёргаясь, он пытался вырваться, хватаясь руками за трость, но поняв, что это бесполезно (трость надёжно лежала под его подбородком), а сам он был крепко прижат к Мирону, просипел:
— Пусти, гад.
Растирая шею и плача, Нина жалобно попросила:
— Пожалуйста, отпусти его, ради Бога, Мирон. Я всё тебе объясню…
Заколебавшись на мгновенье, Мирон оттолкнул от себя Юрия, а тот, зайдясь в кашле, захлёбываясь от ярости, взвопил:
—Ты, что, козёл, совсем охринел? Ты кто такой вообще? Пошёл вон из нашей квартиры! Собирай шмотки и мотай откуда прибыл, старый пень!
Разделяя слова, Мирон тихо произнёс:
— Слушай меня внимательно, щенок, и постарайся не пропустить ни слова. Руку на мать, Юрий «долгорукий», ты поднял последний раз в жизни. Последний, понял? Повторяю для глухих и тупых, последний. Ни голоса, ни руку ты на мать больше не поднимешь. Никогда! И не дай бог, забудешь мой наказ — убью.
— Ты, калека, ты меня убьёшь?! Да я сейчас пацанам позвоню, тебя отсюда ногами вперёд вынесут, — уже визжал Юрий. — Убьёшь? Ты, дед-сто лет, меня убьёшь?
Нина простонала, схватившись за голову:
— Прекрати, прекрати! Замолчи, Юра! Сынок, пожалуйста, успокойся, выпей таблетку. Мирон, Мирон, я всё объясню…
Мирон бросил быстрый и слепой взгляд на сестру и повторил, белея лицом:
— Убью, Юрчик! Я словами не бросаюсь. Сказал — сделаю.
— Ну, всё — достал! — Юрий выскочил за дверь и через минуту вбежал назад, уже с ножом. Поигрывая им, ощерившись, он закричал:
— Ну, давай, убивай. Попробуй, гад!
— Юра! — приглушённо вскрикнула Нина, закрывая рот руками.
Юрий хотел сделать шаг вперёд, но не успел этого сделать. Трость Мирона стремительно взлетела и села точно в межключичную впадину Юрия. От неожиданности он выронил нож, вскинул руки, выпучив глаза, схватился за трость, а Мирон, слегка надавливая на неё, двинулся вперёд. Юрий, как привязанный к трости, попятился и оказался прижатым к двери, прохрипев: «Больно».
Нина зарыдала.
—Миронушка, Миронушка, Миронушка, пожалуйста, остановись, остановись. Пощади дурачка! Господи, Господи, что же это делается, позорище!
Рука Мирона дрожала, вены на висках набрякли, на лбу блестели капельки пота. Он резко опустил трость.
— Да ты ж мне чуть горло не проткнул! — прохрипел с выпученными глазами Юрий, держась за горло и кашляя. Мирон посмотрел на него, как на пустое место и повернулся к сестре:
— Как ты, Нина?
Ответом ему были рыдания. Он повернулся к Юрию, который с болезненным видом растирал шею, растерянно глядя на мать.
— Мужчина, который поднимает руку на женщину — подонок, на мать — подонок в кубе, — сказал он.
Усадив сестру за стол, он налил ей воды из графина и сел с ней рядом.
— Юра, принеси мне корвалол из аптечки и сам таблетку свою успокоительную выпей, — всхлипывая, произнесла Нина.
Мирон обернулся к Юрию и удивился его виду: он разительно изменился. Сейчас это был растерянный, дрожащий, усталый и жалкий человек, на его бледном лице бегали угасшие, тревожные глаза. Юрий быстро исчез за дверью, так же быстро вбежал назад, поставил пузырёк с лекарством на стол, затоптался, с опаской поглядывая на Мирона, и проговорил дрожащим голосом:
— Давай, мам, я накапаю, сколько капель, мам?
— Спасибо, Юра, я сама. Возьми в холодильнике йогурт и покорми Алёшеньку. Посиди с ним, сынок. Ему легче, когда с ним рядом люди, — сказала Нина, капая корвалол в стакан, пузырёк стучал о стакан.
Юрий опустил голову и покорно вышел из кухни со стаканчиком йогурта.
— Прости, прости, Мирон, прости нас за такое гостеприимство, — Нина взяла руки брата в свои. — Я тебе всего ещё не успела рассказать. Беда у нас с Юрой, братишка, беда. Разом находит на него помутнение, сам не свой становится. После приходит в себя, плачет, на коленях просит прощения. Недели за две до твоего приезда он из психдиспансера вернулся, второй уже раз там побывал. Чуть дом не взорвал в последний раз, хорошо, что я не спала и запах газа учуяла. Забежала на кухню — все конфорки открыты, шипят, а он со спичками стоит, чиркает. Бог спас — спички отсыревшие были. Еле отняли у него с Полинушкой. Буянил. Бегал, посуду бил, кричал, бесновался, мол, черти в доме. Пришлось неотложку вызывать. Летом чуть не утонул, с прогулочного катера спрыгнул в Неву.
— Белая горячка? — Мирон устало потирал пальцами виски.
Нина опустила голову.
— Если бы. Хотя, хрен редьки не слаще, я этого «счастья» с муженьком вторым нахлебалась. Про Юру другое врачи сказали. Наркотики. Не героин ещё, а всякое курительное, забыла, как называется, и таблетки ещё какие-то наркотические. Да он и от спиртного не отказывается. А всё вместе, — водка, пиво, таблетки и курево — это проклятое, ничуть не лучше героина врачи объяснили. Периодически отходит, подолгу нормально себя ведёт, ничего не употребляет, но после опять за старое может взяться.
Она закрыла лицо руками.
— Ничего такого не случилось бы, если Саша мой был жив. Он детей любил, они ему в рот заглядывали. Прости меня, Господи, другой раз так тяжко бывает, что думаю: может, не нужно было детей рожать? Второй-то, подлец, Юрке наливал, а ребёнок учился хорошо, в математике успевал, помощником мне был. К десятому классу с катушек съехал, нашёл себе деваху-растеряху, а той без пива жизнь не в жизнь была, он туда же. Подсадила она его на бутылку окончательно и на курево это бесовское, проклятое. Сама не жила, и другим жизнь портила. Родила от Юры, а может быть и не от него ребёнка, распутная девица была.
— Была? Где ж она сама и ребёнок?
— Ребёнок у её родителей, не знаются они с нами. А Катю убили, — быстро перекрестилась Нина, — колоться она стала, задолжала, обворовала кого-то.
Мирон низко опустил голову, долго молчал. Замолчала и Нина.
— И что же сегодня случилось, что долгорукого подвигло с катушек съехать? Вчера, по всему, парень абсолютно нормальным был. Обкурился? — спросил Мирон, вскинувшись.
— Деньги. Он вчера доллары, те, что ты мне дал, увидел. Когда ты заснул, он канудить стал, приставать ко мне: дай да дай денег, а дай — напьётся или накурится. А утром, прямо осатанел, накинулся на меня…
— Понятно. Ты прости меня, пожалуйста, сестричка, — Мирон обвёл пространство кухни рукой, — но что ж вы так живёте? Я не о достатке — о порядке. Ты, наверное, ещё помнишь, что наша мама всегда говорила? Напомню, порядок в избе — порядок в голове. Помнишь, как мы перед большими праздниками генералили квартиру, обязательно с влажной уборкой, ковры на снегу чистили зимой, красили окна, двери, потолки, клеили обои, какое наказание было за невымытую посуду, за незаправленную постель, нечищеную обувь, помнишь? А мама с папой работали, приходили домой поздно, мы со всем сами управлялись. У тебя здесь теперь перевалочная база, целая артель бездельников. Дети научные труды пишут, в командировках долговременных находятся? Убраться в квартире — не пианино на восьмой этаж тащить. Почему не собраться, не помочь матери, да и себе, в конце концов? Ведь святое это место дом! Жильё — маленькое государство. Когда в нём чисто и уютно в него хочется возвращаться. Не понимаю, не понимаю! В чём дело, сестра? Что с вами происходит? Взрослый лоб Юрка палец о палец не бьёт, ходит, наступая на разбросанные вещи, не удосуживаясь их поднять. Больной? Поесть — святое дело, про сигареты и пиво не забывает, магнитофон знает, как включать. Герань в горшке засыхает некому полить, розетки вывалились из гнёзд, унитаз… промолчу об этом. Ангел Лёшенька в духоте лежит, кругом хлам какой-то валяется, посуда со вчерашнего дня горой в мойке, поели и разбежались. Полина только о велосипеде думает? Где Виктория с Юлией, внук твой Эрик? Для чего ты горбатишься, Нина?
Нина с красным лицом, выдавила из себя:
— Времена, вон какие, Мирошенька, безденежье, безработица. Да я ж весь день в бегах, дети вечно заняты, Виктория на двух работах, Юрка — сам видел. Был бы жив Саша… да и деньги… пенсия на инвалида, дежурю сутки через двое, бегаю по социальным службам, храмам, Юля беременная ещё, к ней мотаюсь в Озерки…
Мирон покачал головой, устало вздохнул.
— Времена, говоришь не те? Юлия беременная? Вот же новость-то и невидаль! Она, что ж, всю жизнь беременная? Так жить нельзя. Ты детей на шею посадила, а они и ножки свесили. Нет, не то, Нина, не то. Плывёте по течению, а сейчас время, когда вперёд смотреть нужно, блюсти себя, доказывать свою состоятельность, не гнуться под этот свихнувшийся, с катушек слетевший мир. Порядок в доме и в голове наводить, это тоже должно входить в личную конституцию простого человека — целое из мелочей состоит. И, пожалуйста, не уговаривай меня, Нина, на «плохие времена»! Надо же! Все тут занятые, деловые, беременные, всех жалко и во всём, оказывается, времена виноваты. Юрка мне тут с усмешечкой в первый же день преамбулу вашей конституции разъяснил: у нас-де всё можно. Перефразируя одного хорошего писателя, скажу: когда всё можно, то и Бог не нужен. На Юрке вашем, извини, Нина, дрова возить можно, а он бока отлёживает. Мне довелось немного в монастыре поработать. Если бы монахи там только молились, так сказать, одни молитвы своим занятьем сделали, они бы с голоду умерли. А там нужно и за скотинкой смотреть, огород обихаживать, запасы делать, стирать, кельи, двор убирать. Работы хватает. Порядок в избе — порядок в голове. Мудрые это были мамины слова.
Нина опустила голову. Мирон встал.
— Ладно, будем исправлять кривую. У меня ещё со вчерашнего вечера план созревал, а планы я привык в жизнь претворять. Зайду-ка я к этому тунеядцу. Выясню, за какие такие заслуги ему особые преференции выданы в вашей скорбной обители ничего не делать, спать, пить, жрать, да на мать кидаться.
— Мирон! — умоляюще прижала руки к груди Нина.
Мирон улыбнулся.
— Я миротворец, но меч всегда со мной.
Он приостановился у двери.
— Нина, такси, можно будет вызвать?
Нина приложила руки к груди, в глазах её сверкнули слёзы.
— Ты уехать решил? Прошу, не уезжай! Мироша, не уезжай. Прости нас…
— С какой стати? Новый год и Рождество, Бог даст, отпразднуем вместе.
Стукнув разок кулаком в дверь, он тут же вошёл в комнату Юрия. Тот лежал на кровати и курил, глядя в потолок. Мирон обвёл взглядом комнату, усмехнулся тому, что секции чугунной батареи выкрашены в цвета радуги, но в неправильной последовательности.
Комната освещалась слабой лампочкой под красным зонтичным абажуром, пол был застелен паласом, тоже красным, красными были и занавески на окнах. Одну стену занимали плакаты Виктора Цоя, каких-то западных рок-групп, афиша фильма «Брат», плакат с красоткой в бикини; в посудном шкафу пылились пустые бутылки из-под импортного алкоголя и пустые пачки от сигарет, на подоконнике стояли большие звуковые колонки.
— Неплохо устроился, — сказал Мирон, усаживаясь в кресло, — прямо-таки комната отдыха пожарной части Адмиралтейского района.
Юрий не услышал сарказма в его словах, он перевернулся на бок, лицом к стене, глухо проворчав:
— Чего тебе надо? Не привязывайся. Пришёл проколоть меня своей палкой? На ней, наверное, ещё и выскакивающая игла с ядом есть. Неплохо вооружился, дядя, дедушка Джеймс Бонд, блин.
Мирон рассмеялся.
— Кстати, неплохая идея вделать в трость выскакивающий шприц с успокоительным для буйных товарищей. Нет, трость не механизированная, работает от импульсов мозга. Ты мне лучше расскажи, чего вы тут такой бардак развели? Не противно так жить? Неужели трудно разгрести эти конюшни! Ты да Полина, братья и сёстры, друзья ваши — целая бригада. Братишка твой несчастный дышит спёртым воздухом, ты тридцать раз за день заходишь в его комнату и тебе это безразлично? Купить тебе, Юра, молоток стамеску и пилу? Проблема форточку вернуть в рабочее положение?
— У меня всё есть…
— Понимаю. Большие и важные дела, бизнес, встречи с партнёрами, учёба, тусовки, семинары, глобальные проблемы.
— Слушай, чего тебе надо, чего привязываешься, а? — Юрий резко повернулся к Мирону. — Свалился с неба и командуешь, палками в горло тычешь. Не хочу тебя слушать. Мы сами разберёмся в своём доме. У нас всё нормально.
— И всё можно, — усмехнулся Мирон, — а цветы некому полить. Мать душить — это нормально? Вот, что, Юрий. Нам нужно с тобой прогуляться по родному городу. Я вообще-то знаю его, как содержимое своих карманов, но многое тут изменилось. Мне гид понадобиться. Нам нужно попасть в магазин строительных товаров.
— Позвони в справочную, — желчно процедил Юрий.
Мирон встал.
— Минут через десять выходим. Я зайду за тобой. Даю десять минут, благородный идальго Юрий, — приостановился он у двери. Юрий промолчал.
Когда одетый Мирон вошёл к нему, он всё ещё лежал в кровати.
— Что ты ломаешься, как красна девица. Вставай. Такси через пару минут подъедет.
Юрий демонстративно перевернулся лицом к стене. В комнате повисла тяжёлая пауза. Мирон сел в кресло.
— Юра, рассуди трезво, без обид. Вот так бы на улице, какой-нибудь вахлак накинулся бы на твою мать, Полинушку или твою девушку и стал бы их душить, ты, что ж мимо бы прошёл, спрятался бы? Не думаю, что ты так подло мог поступить. А я, знаешь, с детства приучен женщин и слабых в обиду не давать, а сестра — святое.
Мирон помолчал.
— Нина мне рассказала о твоих, г-мм, проблемах. Это может быть и объясняет твоё поведение, но не может оправдать твои опасные для окружающих выходки. А у меня реакция, жизнь научила. Ты уж извини, но на такие опасные для окружающего мира выходки у меня всегда одна реакция. На внезапную опасность для живых существ, я механически, по какому-то внутреннему импульсу, как пёс натренированный действую. Лучше вовремя предотвратить беду, чем после локти кусать. Ты же себя не контролировал, мог мать задушить. Как бы ты жил после этого? Как бы я жил, если бы не предотвратил это?
— Можно было и без палки обойтись, — обиженно пробурчал Юрий.
— Но мне старику, с молодым и крепким, и прости, брат, неадекватным парнем, справиться было бы трудновато, время поджимало, а сестра у меня одна. Вставай, вставай, не выделывайся — на обиженных воду возят. Позавтракаем в каком-нибудь кафе. До Нового года всего ничего осталось, а у меня мысля возникла Лёшенькину комнату в порядок привести, хотя бы косметически.
В комнату заглянула Нина.
— Такси у подъезда, Миронушка.
Мирон тяжело поднялся.
— Юра. Я в машине тебя подожду.
13. Денисов Игорь Николаевич
Говорящий китайский будильник куковал пискляво и простужено: «Ку-ку, ку-ку, ку-ку…». Веки Денисова дёрнулись, но глаз он открыть не смог, лежал обессилено, сил нажать на кнопку не было. Сквозь дрёму пробилась вялая мысль: «Интересно, а в Китае кукушки тоже кукуют, как у нас, или как-то по-другому страшная птица-предсказатель пугает людей?» И ещё ему подумалось о том, что этот дешёвенький будильничек проработал на одной батарейке уже больше двух лет. Будильник «откуковал» положенные тридцать секунд и, когда замолк, Денисов безо всякой надежды обессилено пошарил рукой рядом с собой — Марии не было. Он не удивился, только уже в который раз с нежностью подумал о неиссякаемой неутомимости жены, о резервах, открывающихся у человека в экстремальных условиях, о терпеливой материнской заботе и любви к своему ребёнку.
Хотелось ещё понежиться в постели, но вспомнив о порвавшемся ремне генератора, он, полежав ещё минуту, решительно встал и сразу прошёл к иконам. Минут десять он стоял у иконостаса, опустив расслаблено голову, пытаясь отрешится от реальности. Сделать это всегда было не просто. Отринуть внешний мир, отключиться от посторонних мыслей, звуков, остаться наедине со святыми словами перед образом Спасителя, получалось не всегда.
Когда это выходило, тогда и молитва сама просилась вдохновенно из сердца, и казалось, что окошко в небо приоткрывается и после день ладился. Но суета, невидимая, внутренняя, мирская и вездесущая всегда была рядом. Из ниоткуда являлись шальные, пустые мысли, они микшировались в голове со словами молитвы, перебивали, пытались вернуть в суетное мирское состояние. Они забирали к себе с таким трудом добытую сосредоточенность, отрешённость, мешали.
Подключались и другие ощущения: уши подмешивали к мыслям шумы и звуки, от которых в большом городе не спрятаться, и вся эта мешанина порождала тогда слова механические, не дающие чувства благостного единения с Богом.
В такие минуты он очень остро понимал слова Бог тишину любит. Понимал, что внутреннее состояние во время молитвы, к которому он всегда стремился, можно было добыть только годами кропотливого душевного труда и бессмысленно и даже не безвредно для души заигрывать с Богом, молиться ради галочки, без искренней веры в сказанные слова. Поэтому он всегда расстраивался, когда у него не получалось отрешиться от суетности во время молитвы. Но чётко знал он и о том, что без молитвы нет и молитвенного подвига, а его можно добыть только душевным трудом. Много раз с огорчением и досадой ему думалось о том, как много потеряно лет на пустую суету в те годы, когда у него ещё был огромный запас сил, когда нужно было встретиться с Богом.
Размышляя над этим, он записал однажды в своём дневнике: «Кто мешал мне это делать? Разве кто-то мог мне это запретить? Что это за силы, которые могут из сердца изъять веру? Это всё равно, что изъять само сердце. Комсомольские и партийные вожаки? Директора и руководители? Милиция с КГБ? Они, конечно, могли подпортить человеку карьеру, подвергнуть обструкции, надсмеяться, «вразумить» атеистической беседой, испоганить настроение. Какие ужасные наказания! Первым христианам вырывали языки, распинали, четвертовали, бросали на растерзание диким зверям, забивали камнями, вливали во рты расплавленный металл! Каков результат? «Ты победил, Галилеянин», — сказал гонитель христиан Юстиниан отступник, умирая. Мучения христиан, их мужество во время казней, на которые собирались толпы, заставляли зрителей этих жестокостей сострадать, думать, и вера давала новые благодатные всходы. Бесстрашные неофиты пополняли ряды мучеников, отважно продолжая проповедь Благой Вести. Итог: две тысячи лет живёт светлое учение. Приходили инквизиции, они остались в веках, им на смену пришли красные инквизиторы. Только бороться они стали не с колдунами и ведьмами, оракулами и еретиками, а так же, как их римские предшественники, с ненавистными верующими. Они разрушали храмы, топили кровью верующих и священников свои адские печи, строили свой безбожный мир. И вновь осечка — сгинули сами. «Гонимы будете», — говорил Спаситель, и думаю, не о временах только Римского владычества сказано это было. Взор Его проникал в грядущие века. Возможно ли, приказом запретить верить? Приказ-то издать можно, бумага всё терпит, но как проконтролировать невидимое — мысли человека? К тому же, известно, что запреты часто создают обратный эффект — люди начинают принципиально их нарушать. Перед гонителями-материалистами стояла трудная задача сломать тысячелетнюю традицию, создать нового человека. Они понимали, что указы в таких делах бессмысленны, но всё же пошли по пути Юстиана, почему-то забыв, чем закончились его репрессии. Увязли они в этой борьбе на долгие годы. Бывший семинарист Сталин был вынужден сменить тактику, когда случилась война, он даже открыл храмы. А в самых верхних эшелонах власти, несмотря на показное декларирование горячечного атеизма, ещё оставались люди, которые до вступления в ряды КПСС были крещены своими родителями в младенчестве, многие имели роды намоленные и их внутреннее, спрятанное от людей, не коммунистическое «Я» вполне осознавало своё единение с русскостью и противилось разрушению нашей корневой системы. Маршал Победы Георгий Жуков, к слову, родился в православной стране и успел послужить Царю и Отечеству. И таких людей было немало. Это поколение проредили основательно, но до конца вырубить не смогли: связь мысленная, родовая, генная не была разрушена, несмотря на гонения. Упёртый Хрущёв пообещал стране окончательную победу, заявив, что при его правлении советский народ увидит последнего попа. Да только при упрямом безмолвии народа не получил его любви и не смог добиться отречения людей от своей идентичности. «Кукурузник» дёшево отделался: сместили его бывшие соратники по-тихому, оставив за ним дачу и кое-какие привилегии. В некоторых странах другие истории происходят. Пол Пота, например, народ сжёг, обложив покрышками в каком-то грязном дворе, а в газетах написали: сожгли, как мусор. Суд людской скор и жесток, — суд небесный беспристрастен, сказано: «Мне отмщение и аз воздам». А у народа, у стержневой его массы, мнение по поводу того или иного правителя всегда бывает согласованно правильным и единодушным, без референдума рождаются анекдоты, в которых и выражено мнение народа, его резюме. Оттепель хрущёвская обернулась рождением болтливого диссидентства, заморозками, в виде «холодной войны», позже застоем. Слышался уже кое-где в хребте империи треск, но властители упорно талдычили о развитом социализме, о победном курсе на пути к близкому коммунизму. Обеднела земля русская: не нашлось пассионарных личностей, которые бы попытались вывести народ из этого болота, дать какой-то вдохновенный импульс, новые идеи, зажечь сердца людей, объединить. Загнивание, депрессия, фальшиво-воодушевлённые рапорты с мест, подковёрная борьба, безмолвие народа, необдуманные проекты, упорное нежелание прислушаться к уже слышимым толчкам будущего землетрясения, «дом престарелых» в Кремле — вот виды того времени. И это при наличии в стране невероятного количества талантливейших людей во всех сферах жизни, отличного образования и науки, побед на Олимпиадах, покорении космоса, улучшения бытовой жизни людей, и множества других замечательных вещей, которые, увы, сейчас похерены и даже осмеяны либералами, пришедшими к власти, между прочим, получивших то самое «ужасное совковое» образование. «Дорогому» Леониду Ильичу некого было после себя оставить, со скамейки запасных выпустили в проигрываемую игру больных стариков Андропова и Черненко. Порулили по году и умерли. Но пришёл-таки «пассионарий»! Да какой! Молодой, выпускник МГУ, юрист. Правда с русским языком у него нелады были: ударения делал в словах неправильные, но это простительно — народ у нас терпимо относится к южному говору. И процесс пошёл! Затеял генсек перестройку, или, «катастройку», как остроумно назвал то время Зиновьев. Очередной страшный слом и сломал генсек построенное другими, построить ничего не построил, перестройка застопорилась, но перестрелка началась повсеместно, за что и получил «меченый» Нобелевскую премию Мира. Этому не до религии было, всё рассыпалось, в стране была сплошная говорильня, а он красовался перед западными журналистами. Да и хорошо, что не лез в то, о чём понятия не имел, не дай Бог ещё и в Церкви перестройку затеял бы, кудесник. А храмы выстояли, пережили войну, правителей-перестройщиков. Храмы… перейди Театральную площадь и вот он красавец-храм! Да какой! Храм Святителя Николая! Или среди моряков — храм Николы морского. Даже во время блокады он работал! Мне говорили, что митрополит Алексий Симанский всю блокаду прожил в нём, не боясь бомбёжек. Забегал я в него ещё школьником — жил-то в двух шагах от храма, тянул неведомый магнит. Застывал в непонятном смущении, проникаясь странным ощущением тишины веков, чего-то большого, вечного, недоступного моему разумению, далёкого, родного, но забытого, спрятанного, что непременно нужно вспомнить, найти. А время бежало. Жизнь обещала быть долгой, радостной и прекрасной. Ещё не было болезней — так мелочь обыденная: простуды да ангины; сын бегает в школу, ты не просыпаешься ещё раньше всех в доме, с тяжёлыми думами в голове, но незаметно и упрямо подкрадываться новые мысли. И не спится уже сладко, и тревожат эти мысли, мысли о времени, которое, кажется, утекать стало гораздо быстрее и наглядней. Ещё не проводили Егорку на армейский сборный пункт, не появились у Марии скорбные морщинки у глаз, но ты уже с тоскою ощущал, что две трети твоей жизни уже невозвратно остались в прошлом. Они остались в воспоминаниях, фотографиях и на плёнке. А всё острей и острей осознаёшь, что ты на той самой финишной прямой и бессмысленно оттягивать время, «притормаживать»: ленточку пересечь придётся, а за ней будет другой мир, в который ты придёшь со своим скорбным багажом. Но бежишь, бежишь, бежишь, будто второе дыхание открылось, а бег времени всё убыстряется и убыстряется! Вот уже твои родители пересекли свои финишные ленточки, а ещё вчера ты гнал прочь от себя мысли об их уходе и дни были длинными, длинными, ночи короткими, и ты всё откладывал на завтра какие-то очень важные несделанные дела, а утлая лодка твоей жизни продолжала плыть к последнему причалу земной жизни. Вёл тебя небесный лоцман по этой, то пенной и бешеной реке, то по тихим заводям, то между мрачных скал и отмелей, то бросал тебя в пучину с крутого водопада, а ты всё плыл и плыл, как Одиссей к своей родной Итаке. Тебя обгоняли лодки, призванные пристать к своей последней пристани, и люди, среди которых было много дорогих тебе лиц, прощально махали тебе руками. И среди этих печальных лиц было немало людей моложе тебя, совсем юных и даже младенцев. А утро, твоё утро, приходило, и ты уже знал и любил заветные слова, которые произносил с радостью: «Слава Богу за всё».
— Мария —
Когда они стали встречаться, она частенько затаскивала его в храмы, а он, очарованный и влюблённый, не сопротивлялся, готов был выполнить любое её желание. Они побывали почти во всех храмах тогдашнего Ленинграда.
Входя в храм, она неизменно покрывала голову платком, который всегда был в её сумочке. Платок этот очень ей шёл, усиливал и без того сквозившую в её облике «русскость», Денисову она нравилась такой, он поглядывал на неё с восхищением и нежностью. В храме она преображалась, ходила тихо, говорила шёпотом, лицо её становилось строгим, глаза светились, подолгу задерживалась у икон, ставила свечки, шептала молитвы. Если видела священника, то непременно подходила к нему, о чём-то говорила с ним, просила благословения. А он отмечал про себя, что батюшки во время общения с его Машей, у которой тогда была прекрасная коса, всегда оживали и начинали улыбаться, он даже слегка ревновал её в такие моменты к священникам.
Беззлобно подшучивая над Марией, он дразнил её комсомолкой-богомолкой, на что она ему однажды горячо высказалась, в том смысле, что, конечно, верить двум Богам невозможно, потому что Истина только одна, но быть комсомолкой не такой уж страшный грех, и она твёрдо уверена, что Бог её за это простит, поскольку польза от её членства в этом союзе тоже имеется, так как две её копеечки ежемесячных взносов могут пойти на благие дела: образование, медицину, на помощь детям сиротам. Он долго хохотал.
Мария не обиделась. Дождалась, когда он успокоится, и спросила: а ты, что-нибудь слышал о хирурге Войно-Ясенецком? — Первый раз слышу, — пожал он плечами. — Неуч. Хемингуэя знаем, Бодлера читали, Вийона цитируем, а доктора медицинских наук, лауреата Сталинской премии при этом епископа и доктора богословия, не знаем. Оксюморон, да? Великий хирург и духовный учитель в полной мере хлебнул горя в годы репрессий и гонений. И он, оставаясь христианином, не отрицал идеи коммунизма, работал и спасал советских людей, он только оспаривал безбожие, но советский строй считал совершеннейшим и справедливым.
Она много знала такого, чем он тогда не интересовался. Без устали Мария просвещала его, пересказывала Евангелие, разъясняла притчи, восхищалась духовными подвигами Святых Отцов Церкви, говорила с горечью и о том, что нынешнее время — это время забвения истинных ценностей, что вновь процветает язычество, но это время непременно пройдёт и всё вернётся на круги свои.
Наверное, в ней были сильны её деревенские и семейные корни. Несколько поколений её предков прожили свои жизни в Тверской губернии, пока бабушка с дедушкой незадолго до войны не переселились в Ленинградскую область. Она родилась и выросла в посёлке Сусанино, что недалеко от Вырицы. Когда была маленькой, её отец, работавший экскаваторщиком, погиб в результате несчастного случая, мать больше замуж не вышла. Растили девочку мать с бабушкой. Жили они просто и скромно, своим хозяйством: были у них две козочки, куры, сад и огород, рядом были замечательные ягодные и грибные леса. Мария рассказывала, что они с бабушкой часто ездили на службы в храм, в котором когда-то служил святитель Серафим Вырицкий. Школу она закончила с золотой медалью и кучей похвальных листов, участвовала в олимпиадах по английскому языку, из института вышла с красным дипломом.
У Денисова же были революционные корни. Дед участвовал в событиях 1905 года, сидел при Николае II на каторге, воевал в Гражданскую, естественно, на стороне «красных», но за «чрезмерную» веру в идеалы коммунизма, по злой иронии тех времён был расстрелян во времена больших репрессий. Отец добровольцем ушёл на войну, был дважды ранен, вернулся с войны орденоносцем, всю жизнь проработал на «Электросиле». У матери была похожая биография. Пятнадцатилетней девочкой встретила войну, отец погиб под Курском, окончила техникум, работала библиотекарем, на пенсию вышла заведующей библиотекой, в которой протрудилась тридцать пять лет.
Денисов рос в обычной советской семье. Учился, ездил в пионерские лагеря, занимался спортом, ходил в музыкальную школу, в кружки и в различные студии, праздновал советские праздники, ходил на демонстрации, субботники, ездил на маёвки и на «свёклу». Таких биографий, как у его родителей, и таких семей в стране были миллионы.
Горожанином юноша Денисов был продвинутым. В семнадцать лет ходил с длинными хайрами, как тогда говорили, слушал рок-группы, носил клешённые и узкие брюки, вельветовый пиджак без воротника а-ля Битлз. Случались стычки с дружинниками и приводы в милицию, были подвалы, где молодёжь собиралась с гитарами, друзья, горячие поклонники новой музыки и страстные коллекционеры записей западных групп. Это была особая общность питерской молодёжи с полуслова понимающая друг друга и, наверное, не самая худшая её общность.
Марией он очаровался с первой их встречи. На долгий срок были забыты друзья-товарищи, тусовки в своей среде. Все его мысли теперь занимала одна Мария, а поскольку девушкой она была строгой, обязательной и на первом месте у неё стояла учёба, встречались они поначалу редко
Он поджидал её у института, провожал до общежития, несколько раз сходил с ней в кино. На выходные почти всегда она уезжала в родной посёлок и однажды Денисов, для которого жизнь в разлуке с Марией стала тяжёлым испытанием, увязался за ней и поехал её провожать на электричке. Он довёл её до бревенчатого дома с резными наличниками на окнах и ставнями, и она пригласила его в дом. Мать и бабушка встретили его радушно, накормили вкусными домашними пельменями, грибами и чаем с черничным вареньем. А он мгновенно обжился в новой среде, чувствовал себя здесь легко и непринуждённо, разболтался, веселил женщин городскими байками, а, прощаясь, устроил неожиданный «форс-мажор». Смело глядя в глаза матери Марии, бухнулся перед ней на колени, и, приложив руки к сердцу, сказал, что любит Машу и просит её руки!
Нужно было видеть изумление Марии от этого неожиданного пафосного монолога! Она вспыхнула: слыханное ли дело — парень, ещё ничего не говоривший ей о своих чувствах, делает вдруг такое заявление её матери, которую видит в первый раз! Мать Марии, улыбаясь, глядела на покрасневшую, с выступившими на глазах слезами дочь: «Доченька, а ты, что нам скажешь на это заявление жениха?»
Никогда ещё он не видел такой Марию! Покрасневшая от возмущения, всплеснув руками, она выкрикнула: «Вы представляете! Оказывается он мой жених?! Надо же, да я вот только сейчас, мамуля, вместе с вами узнала об этой всех нас заинтриговавшей и, шокирующей новости! Я, мамуля, и знать не знала, что он себя в женихи записал и свататься приехал». Она повернулась к улыбающемуся Денисову, и быстро проговорив: «Надо было, сперва о приданном спросить, сударь. Возьмёшь ли меня в жёны с живым приданым, моей любимой козочкой?» — и со слезами на глазах выскочила в другую комнату, захлопнув за собой дверь.
Старенькая бабушка, погладив обескураженного Денисова по плечу, перекрестила его, сказав: «Хороший ты паренёк. Глаза у тебя чистые и, видать, и вправду влюбился в нашу Машку. Поезжай домой с Богом, всё в его руках». А потом, лукаво улыбаясь, добавила: «А погулять на свадьбе, да внучков понянчить, ох, как мне хочется. Потом и умереть спокойно можно было бы».
За дверью, за которой скрылась Мария, раздался раздосадованный голос: «Бабушка, что ты городишь, какие внуки?!»
Она недолго дулась. При встрече стала приветствовать Денисова ироническим: «Наше почтение завидному жениху». «Привет, бесприданница», — отвечал он ей, улыбаясь. У него к тому времени уже был короткий опыт отношений с девушками, но никаких попыток сдвинуть отношения с любимой к обычной в таких случаях практике общения городской молодёжи он не предпринимал: не было, ни объятий, ни поцелуев, она позволяла ему брать себя за руку, и они ходили со счастливыми улыбками на лицах, держась за руки.
Денисов понимал, что Мария не из тех городских «вольняшек-хохотушек», с которыми ему приходилось встречаться раньше. Он боялся её потерять, держал себя в установившихся рамках, но естество, конечно же, волновалось, и новая ступень развития отношений обязана была наступить. Он дал себе слово, что не будет форсировать события, и будет ждать первого шага к сближению от самой Марии, да и нравились ему такие отношения, в которых живёт сладкое предчувствие непременного счастья. В этом был какой-то особый шарм.
Небесный стрелочник, однако, уже продумал продолжение этой истории любви. В начале лета они не виделись больше недели: у Марии была первая летняя сессия, у Денисова — госэкзамены. Эта вынужденная разлука переносилась тяжело, как оказалось позже обоими. Обычно звонил в общежитие Марии Денисов, но тут неожиданно позвонила она сама. Голос у неё дрожал, у него было ощущение, что она сейчас расплачется. Она жалобно и сбивчиво сказала, что им нужно увидеться, что ей очень одиноко и плохо.
Бросив конспекты, он рванул к любимой. Его поразило, что Мария увидев его, побежала к нему с восхитительной, радостной улыбкой. Сердце его застучало гулко, дыханье сбилось. «Любит, любит, любит», — торжествовал голос внутри него.
Это было время белых ночей, воскресенье, они загулялись. Говорили о многом, «проворонили» развод мостов и им пришлось ждать, когда мосты сомкнут свои мощные руки в крепком рукопожатии. Они спустились к воде у Сфинксов и Мария, улыбаясь, спросила у него: «Свет Игорь, а ты не передумал ещё на мне жениться?» В ответ он обнял её и поцеловал. Она не противилась.
Свадьба состоялась нескоро. Его забрали в армию, когда вернулся, Мария училась на третьем курсе, свадьбу планировали провести летом, бабушка Марии просила их обвенчаться, но как-то всё спустилось на тормозах, был обычный загс и свадьба в кафе. Через полтора года Мария, которая за это время не забеременела, взбунтовалась. Она потребовала в жёсткой форме венчания. Некрещёный Денисов крестился, впрочем, он и не противился, заявив тогда Марии: «Я, в конце концов, русич и пора возвращаться к родным истокам». Венчались они в Николо-Богоявленском Соборе. Через год после венчания Мария родила Егора.
Когда в их дом пришла беда, жалкие материальные запасы быстро иссякли. Запасы были и впрямь жалкими: лихолетье девяностых принесло потерю стабильной жизни. Деньги на книжках были заморожены, «добрые» приватизаторы и банкиры подгребли народные сбережения, в стране происходили стремительные непредсказуемые изменения, порядок и спокойствие остались в воспоминаниях. Да и какие материальные запасы могли быть у педагога и переводчицы?
Первое время им денежно помогали кумовья, крёстные Егора: близкий друг Денисова, у которого были успешные дела в строительном бизнесе и подруга Марии, занимавшаяся челночной торговлей. Деньги требовались теперь постоянно и немалые. Мария вначале пришлось находиться длительное время в Ростове рядом с Егором, а Денисов метался между Питером и Ростовом. С работы ему пришлось уволиться. Жить в долг они не хотели и очень скоро их прекрасная двухкомнатная квартира на Площади Труда, была продана какому-то заезжему нуворишу.
Грузный мужчина в спортивном костюме, по-хозяйски пройдясь по их квартире, прикупил понравившуюся ему настольную лампу 19-го века невесть, когда и как попавшую в семью Денисовых. Остановившись у портрета Марии, он возжелал купить и его. Портрет этот написала Машина подруга, впоследствии ставшая известной художницей; тогда Марии было девятнадцать лет, и художница очень точно схватила Машино внутренне свечение и её красоту. Богатый покупатель долго рассматривал портрет, а потом брякнул: «Так. Девушку тоже беру. Сколько хочешь за неё?»
Денисову пришлось долго и терпеливо объяснять, что портрет его жены не продаётся, но покупатель, по всему, уже впитавший постулат новых времён — «всё продаётся и всё покупается», повторял, ухмыляясь: «Я, что ж не понимаю? Дураку ясно, что всё дело не в цифрах, а в деньгах», — и увеличивал сумму. От предложений покупателя с трудом удалось отвязаться, а он ужасно помрачнел после того, как понял, что картину ему не отдают. Расплатившись пухлыми пачками долларов, он наорал на своего охранника и ушёл не попрощавшись.
Они переселились в хрущёвку недалеко от метро Новочеркасская. К тому времени Егору в Ростове сделали две операции. Когда состояние его стало стабильным, появилась возможность забрать сына. Они перевезли сына на самолёте домой, в госпиталь военно-медицинской академии Петербурга. Здесь ему сделали ещё одну операцию. Когда наступило «время надежд», как выразился их лечащий врач, они перевезли сына домой. Он остался под наблюдение добрейшего человека врача Валентина Александровича, который стал другом их семьи. Были врачи, которые советовали поехать лечиться в Германию, но доктор сказал Марии: «Бог он везде. И в Германии и в России. Дома, милая моя, в родных стенах, да с матерью и с отцом, дух куда как пользительней для дитяти, да и обдерут там вас, как липку, у них капитализм устоявшийся. Молитесь, Маша, у вас один Врач теперь остался. Уповайте на его милость».
Нужно было добывать пропитание. Поиски работы, собеседования, резюме не принесли успеха. Он мог вернуться в школу, но тогда бы у него совсем не было времени на помощь Марии, а она ей была нужна, да и деньги в школе тогда платили смешные. Нужна была работа со скользящим графиком. Пооббивав пороги агентств, многие из которых оказались, (он не сразу в этом разобрался), аферистическими однодневками, собирающими с людей деньги, Денисов на время отставил поиски работы.
«Бомбить» его надоумил новый сосед, разбитной пожилой мужчина, много лет, ещё с ленинградских времён занимающийся извозом. Он пространно объяснил ему «за жизнь» и Денисов сделал несколько пробных поездок. Он тушевался и стеснялся вначале. В голове всё время вертелось противное и стыдное «халтурщик», но его пассажиры, кажется, совсем так не думали, к частному извозу относились, как к естественной ситуации нынешних нелёгких времён, принесших безработицу, небольшие зарплаты, мизерные пенсии и сумашедшие цены на продукты. Практичные питерцы предпочитали ездить с частными «извозчиками» — это в большинстве случаев было дешевле.
Ему доводилось возить вполне респектабельных, интеллигентных людей, которые даже с какой-то ностальгией рассказывали ему о том, что и им пришлось «бомбить», чтобы выжить. Однажды ночью, на Фонтанке его остановил пожилой мужчина, стоявший у «Волги» с включённой аварийкой. Он попросил поменять пробитое колесо. На асфальте уже лежали домкрат и ключ. Когда Денисов сделал работу, мужчина попросил его положить пробитое колесо в багажник, а после настойчиво пытался дать ему пятьдесят рублей. Он отказался от денег, пожелал мужчине удачи на дорогах, хотел уехать, и тут только обратил внимание на то, что из правого рукава куртки торчит красноватая культя. Старик увидел изумление на его лице и разъяснил: «Да, да, к несчастью это так, товарищ, несчастный случай, кисть потерял на работе, кручу баранку правой, левой помогаю. Приходится бомбить, на лекарства не хватает». Хотелось спросить человека о том, как он ухитряется переключать передачи, но он не спросил, только ещё раз пожелал удачи.
Он влился в ряды питерских частных извозчиков, держа в голове установку, что это временный выход из ситуации. В этой «работе» было немало минусов, но были и весомые плюсы: можно было выезжать «работать», когда захочешь, можно было не выезжать вовсе, если у тебя образовывались дела, характер заработков был лотерейный, но большей частью выигрышный, нежели проигрышный. Главным минусом было рискованность, непредсказуемость и постоянная забота о старой машине, которая, естественно, разбивалась быстрее при интенсивной езде по питерским колдобинам и разбитым трамвайным путям, которые в Собчаковские времена не ремонтировали.
Он был страстным автолюбителем, с немалым водительским стажем. Ещё на отцовском «Москвиче» он с семьёй выезжал и на Чёрное море и на Кавказ, ну, а город свой он знал великолепно. Знал не только удобные маршруты, но и историю улиц, по которым ему приходилось ездить, знал историю этого каменного исполина с его великолепной архитектурой, дворцами, музеями; любил свой город с человеческой биографией полной радостных и горьких событий, город построенный волей сильного упрямого царя, город познавший блеск и роскошь, разрушительную силу всё сметающей революции и гражданской войны; город, перенёсший немыслимые страдания в кольце блокады, город, — воскресший и обновлённый, сберёгший своё былое величие, принявший своё исконное имя, о котором напоминают сохранившиеся дворцы, мосты, каналы, набережные, храмы, творения скульпторов и зодчих, мемориальные доски гениев на старых домах, живших в этом городе и воспевших его.
Окончив молиться, он ещё некоторое время постоял у икон расслабленно и, перекрестившись, вышел из комнаты. Тихо приоткрыв дверь комнаты Егора, заглянул в неё. Лампадка, бросая блики на иконы, едва освещала комнату. Мария пристроилась рядом с кроватью Егора на раскладном кресле. Она лежала лицом к сыну, рот её был приоткрыт, веки подёргивались.
«Вымоталась, душенька моя», — с нежностью смотрел он на жену. — Уходит от меня к Егору бесшумно, как кошка, чтобы не разбудить».
На кухне он стал у окна. Сумрак уже уползал, но фонари ещё не выключили, они горели молочным рассеянным светом. На градуснике было пять градусов мороза.«Вынесу мусор, после поменяю ремешок генератора», — решил он.
Быстро одевшись, захватив пакет с мусором и отдельный пакет с остатками хлеба и каши для птиц, он тихо прикрыл за собой дверь. Быстро шагая к мусорным контейнерам, он жадно закурил. Воздух был липок, насыщен влагой, поддувал противный ветерок, развиднелось. Не доходя до мусорных контейнеров, он высыпал на бетонную площадку еду для птиц. Голуби мигом слетели с деревьев и соседних крыш, над площадкой закружились чайки.
Этой зимой они прописались в их дворе, Нева была рядом, а год, видимо, голодный. Чайки были крупные, крикливые и агрессивные, они кидались на еду хищно и жадно, выхватывая крупные куски. Вороны, голуби и воробушки, прежде существовавшие мирно, теперь вынуждены были ждать, когда насытятся их более сильные агрессивные сородичи. Чайки кричали истерично, кидались на птиц, отгоняли их, клевали своими большими кривыми носами и махоньким воробушкам доставались крохи.
Людей чайки остерегались и Денисов, высыпав еду птицам, не уходил сразу, с тем, чтобы что-то досталось голубям и воробьям, которые людей не очень боялись. После того, как он отходил, чайки с визгом планировали к остаткам еды, разгоняя птиц, но хитрые воробьишки, из-под носа больших братьев ухитрялись урвать кусочки.
Оглядываясь на суетящихся у еды птиц, он двинулся к контейнерам. Дойдя до них, он замер: у контейнера, прижавшись к нему грудью, стоял человек в грязном, чёрном пальто, по плечи погрузившийся в его холодное, зловонное нутро. Когда он высунулся из контейнера, в его руках был прозрачный полиэтиленовый пакет, наполненный селёдочными головами и рыбьими внутренности. Что-то, бормоча, он, порывшись в пакете разбитой опухшей рукой, достал из него селёдочную голову и принялся её грызть.
Денисов почувствовал быстро подступающую тошноту. Он не мог оторвать взгляда от этого человека. Борода его торчала в разные стороны, разбитый нос был провален, а из-под вязанной шапки выбивался колтун нечёсаных свалявшихся волос. Не замечая его, он жевал рыбью голову пеньками обломанных зубов.
Денисов кашлянул. Человек заторможено поднял голову, их глаза встретились. Несколько секунд бездомный стоял, глядя на него безжизненным взглядом светлых глаз, и сообразив, наконец, что он загораживает проход, отступил шага на три назад, не выпуская из рук пакет.
Денисов швырнул мусор в бак и хотел, было, уйти, но почему-то не ушёл. Он смотрел на человека, равнодушно жевавшего рыбью голову, и горячая жалость обожгла горло, сбив дыхание. Торопливо расстегнув молнию на кармане куртки, он залез в карман, вытащил из кармана две сотенные бумажки, порывисто шагнул к человеку. Тушуясь и краснея, он протянул их ему со словами: «Возьмите, пожалуйста, купите еды».
Человек перестал жевать, оторопело уставился на него. В следующее мгновенье пакет с отбросами и селёдочная голова были отброшены в сторону, он выхватил из его рук деньги. Глаза несчастного на мгновенье ожили, в них появилось что-то осмысленное. Не сказав ни слова, припадая на левую ногу, он быстро засеменил в сторону торгового комплекса. Денисов провожал его взглядом до тех пор, пока он не исчез из поля зрения. Нервно закурив, он пошёл домой.
В кухне шумела вода, бормотал телевизор. «Встала сразу, как я вышел», — улыбнулся он и, вымыв в ванной руки, вошёл в кухню. На столе стояли две чашки только что сваренного кофе, Мария улыбнулась, улыбка вышла печальной.
Со сжавшимся от нежности сердцем он порывисто шагнул к ней, притянул к себе, целуя в шею. Задержав его голову в своих руках, она погладила его по волосам и тихо спросила:
— Холодно там?
— Терпимо. Машенька. Я сегодня опять не слышал, как ты встала и ушла к Егору. Он плохо спал?
— Ох, Игорёк, такая ночка выпала неспокойная. Проснулась в три ночи, будто кто-то меня подкинул на кровати, и буквально побежала к сынуле. Потрогала лоб — горит! Отпаивала чаем с малиной, сбила температуру, но он до шести утра не спал. Лежал с открытыми глазами с таким жалким, постаревшим лицом, а мне так страшно было, так страшно, такая боль душевная накатывала! Сменила ему памперс. Он таким несчастным становится, когда я это делаю. Мальчик мой! Вспомни, Игорь, как в пять лет он стал вдруг стесняться и просить, чтобы он сам купался в ванной, он ведь и тебя стеснялся…
Денисов кивнул.
— Вот. А представь, каково ему теперь. Взрослому, обездвиженному, беспомощному парню выдерживать всё это. Он же всё чувствует, переживает, стесняется, понимаешь. Потом он стал холодным, Матерь Божья! Его знобило, как в лихорадке, пот катился холодный. Я его обтирала, грелки к ногам соорудила. Легла рядом, гладила, гладила его и молилась вслух. Он заснул и теперь спит крепко. И выражение лица у него такое счастливое: ему что-то хорошее снится. Боже мой! Ему всегда так мало нужно было, что бы развеселится, я часто вспоминаю его звонкий смех. Как заразительно он мог смеяться! Игорёша, когда мы вновь услышим его смех? Когда уже и мы рассмеёмся вместе с ним заразительно?
— Мы ещё посмеёмся, Мария, мы ещё поживём, — выдохнул Денисов, с повлажневшими глазами.
Бледное лицо Марии вдруг стало покрываться красными пятнами, она быстро опёрлась руками о стол, будто боясь, что упадёт. Денисов быстро обнял её, осторожно усадил на табурет. Заглядывая в глаза, спросил с тревогой в голосе:
— Ты что, Машенька?
В глазах жены стояли слёзы. Она вытерла их платком, посмотрела на мужа с виноватой улыбкой, произнесла дрожащими губами:
— Вспомнилось.
— Что вспомнилось? — спросил Денисов, и тут же понял, что вспомнилось жене.
Так и с ним случалось, когда он вспоминал первую встречу с обездвиженным сыном в ростовском госпитале.
— Маша, тебе накапать валокордина?
Мария отрицательно качнула головой.
— Вспомнила, как врач в Ростове монотонно перечислял страшные латинские термины, я их слышала, но не понимала, о чём он говорит. Я не могла отвести глаз от лица Егора! Живого лица нашего первенца! А он лежал, не шевелясь, с закрытыми глазами, с белым безжизненным лицом, со всеми этими трубками, аппаратами. И мне было безразлично, что там бубнит врач, я думала только о том, что мой мальчик жив, что он будет жить, я верила, что все эти мудрёные медицинские слова исчезнут через некоторое время и мальчик мой поднимется на ноги.
Денисов хорошо помнил, как ростовский врач, совсем молоденький, с мягким южным говорком, заглядывая в бумаги, говорил: «Перелом ключицы и двух рёбер, глубокие осколочные поражения мягких тканей в количестве девяти, семь изъяты, перелом голени, касательное пулевое ранение левой височной части черепа, ожоги...». Денисов смотрел на ожившее лицо Марии с сияющими глазами и ему эти слова врача казались словами прекрасной баллады, между каждым словом которой звучали прекрасные восклицательные знаки после слова «жив»!
Кома, реанимация, принесли новые страшные слова: амнезия, тетрапарез, нарушения функций таза, по-простому это означало, что мочеиспускание будет выполняться через катетер, а для опорожнения нужно будет длительное время делать клизмы, всё это отягощалось несахарным мочеиспусканием, и это было не всё: было ещё одно «красивое» слово, звучавшее, как имя прекрасного цветка — афазия. Врачи говорили, что шансы хорошие, что Егор заговорит, и он заговорил. Это произошло через полтора года. Он ясно и отчётливо сказал: «У Пашки Привалова в тот день был день рождения, ему снесло полчерепа». Сказал и замолчал надолго. Молчал он и теперь.
Денисов погладил жену по волосам.
— Всё будет хорошо. Большая часть страшных латинских словечек уже вернулась на свои места в медицинские словари. У Егора всё время шевелятся губы, будто он пробует сказать что-то. Врач сказал, что нам скоро придётся учить его ходить, Мария, готовься к этому, всё говорит о выздоровлении.
— А с тобой мне кажется, что-то не так, — внимательно поглядела на него Мария. — Говоришь со мной, а сам о чём-то думаешь. Ты какой-то не такой. Сердце? Ты, дорогой мой, хотя бы натощак не курил. И вообще, почему ты куришь эти невыносимо крепкие сигареты? Сейчас же много лёгких сигарет в продаже. Наверное, перейдя на них, ты смог бы быстрее бросить это гиблое дело?
— Не могу я их курить, лёгкие эти сигареты с бумагой пропитанной селитрой. После них ещё больше хочется курить, а от рабоче-крестьянских накуриваешься с меньшей дозы. А сердце… да, разболелось, но это не физическая боль. Я сейчас на помойке встретил бездомного, и это видение зацепило меня за живое, осталось жить во мне, застряло болезненной занозой и сердце загорчило. Я вообще стал не в меру чувствительным и долго отхожу после встрясок душевных. Бывает иногда со мной такое, Маша, увижу, что-нибудь и это видение, как вспышка фотокамеры на секунду ослепляет меня. После долгое время в голове проявляется виденное, застревает в голове, мучает. Вот и сейчас, представь себе, этот мужчина, крепкий ещё, не потерявший былую стать в фигуре, ему, наверное, не больше сорока лет, а может и моложе — такая жизнь, которую эти люди ведут, накладывает старческие черты на лица не старых ещё людей. И вот этот человек, по-всему, русский, голубоглазый и не старый, в России, стране великих свершений и побед, самой читающей, самой богатой природными богатствами на земле, где можно расселить безбедно ещё миллионов сто народа, этот человек в конце прогрессивного двадцатого века залез с головой в мусорный бак, достал оттуда пакет с селёдочными головами, рыбьими потрохами и… (Денисов тряхнул сокрушённо головой), принялся грызть селёдочную голову. Стоял с пустыми глазами, отстранённым видом, задумавшись, и грыз эту голову. Где он, бедолага, провёл эту ночь? В каком холодном подвале? Каким длинным будет его сегодняшний день, доживёт ли он до следующего утра? Мы, Мария, возвращаемся в свои тёплые дома, обнимаем близких, моемся, едим, а тут… и вот, что я вспомнил... Помнишь, как мы, отдыхая в Сухуми, ходили в обезьяний питомник?
— Как же, — ответила Мария, — хорошо помню. После мы пошли на пляж, рядом с нами загорал кавказец настолько волосатый, что наш мальчик схохмил, шёпотом меня спросив: «Мама, дядя сбежал из питомника?»
— Да, да, — сказал Денисов, рассеянно потирая лоб. — Я вот о чём. Обезьяны в этом питомнике не обращали никакого внимания на туристов, жили своей обезьяньей жизнью. Одни еду клянчили, другие искали блох, ублажали вожака и даже занимались продолжением рода. Так называемые предки наши дарвиновские, оставшиеся почему-то обезьянами не обращали на туристов никакого внимания. Никак не могу сосредоточиться... да … вот… этот человек ел эти селёдочные головы с помойки и не обращал на меня никакого внимания, понимаешь? Ясное дело — голод не тётка — это я понимаю! Но ведь он не обезьяна — он человек, Божье творение! Не в клетке живёт, а среди людей. У него лицо было такое… без эмоций вообще… резиновое! Эволюция назад в обезьянье стадо? Инволюция?! Бывшие люди? А мы, так называемые люди, очень быстро привыкли к этим изгоям, брошенных в новый эволюционный виток на выживание. Люди проходят мимо, считая это явление неизбежным, данностью времени, привыкают к их появлениям, как привыкают к бродячим собакам, кошкам или лужам после дождя. Только животных они ещё жалеют: пуси-муси, бедненькие мои, какая кошечка хорошенькая, что за злыдни выбросили тебя на улицу! Бабушки наши, сердобольные ленинградки, килограммами скармливают дорогие сардельки кошечкам и собакам, — сам неоднократно видел, но видел и другое: как они, прошедшие блокаду, познавшие голод и холод кривятся и нос воротят, когда сталкиваются с бомжами. На прилавках во многих магазинах коты жирные отдыхают, все умиляются, а этих… себе подобных, гонят подальше. Одни люди проходят, стесняясь, головы опуская, другие брезгливо лица кривят, третьи обзовут даже как-нибудь. По радио слышал, новая молодецкая забава появилась: дети стали убивать этих несчастных ради развлечения, бензином обливают и поджигают. Помнишь в нашем старом дворе на Площади Труда, что было, когда этот пацан, как его… Стеклов Лёнька, да Стеклов, кошку поджёг? Весь двор тогда восстал против него. А тут людей убивают и шепоток только, мол, времена такие, а по телевизору подслащают пилюлю красивой жизнью наших шоу звёзд. Запудривают людям мозги, но не дай Бог у какой-нибудь звезды случится что: обокрадут, насморк появится или с очередной женой разводиться будет — тут вселенское горе! Воем выть начинают по «ящику» и в журналах.
Денисов отодвинул чашку в сторону. Руки его, лежащие на столе, подрагивали.
— Бедные, бедные, несчастные люди, — сказала Мария, — когда-то Митрополит Филарет сказал: «Глубоко несчастно то время, когда о злоупотреблениях говорят все, а победить их никто не хочет».
Она открыла пухлую старую книгу, лежащую на столе, из которой торчали закладки — это было «Житие всех Святых», и достала из неё газетную вырезку.
— Вот, — сказала она, — потрясающее стихотворение обнаружила в газете. Автор Владимир Костров. Послушай:
Сварен суп... пора делить приварок...
...Весь заросший, чёрный, словно морж,
На скамейке возле иномарок,
Холодея, помирает бомж.
Над скамейкою стоит ужасный
Липкий запах грязи и мочи.
И взывать к кому-нибудь напрасно:
Потеряли жалость москвичи.
Телевизор учит выть по-волчьи -
Дикторы бесстрастны и ловки.
Диво ли, что злость в крови клокочет,
Отрастают когти и клыки?
Бомж хрипит от наркоты иль спьяну -
Холодна последняя кровать.
Неужель я оборотнем стану,
Чтобы слабых гнать, и глотки рвать,
И считать, что только в силе право,
Думать: что хочу, то ворочу?
Господа! Не надо строить храмы
И держать плакучую свечу.
Сварен суп. Пора делить приварок.
Падает, как саван, свежий снег.
Дворик спит. А возле иномарок
Умирает русский человек.
Денисов нервно дёрнулся, глаза его покраснели.
— Потрясающее стихотворение! — хрипло вырвалось у него. — Потрясающее! Написано кровью. Какая боль пропущена через сердце!
Он взял в руки листок перечитал стихотворение про себя, опершись головой на ладонь, задумался, ушёл в какие-то свои думы. Когда Мария заговорила, он, вздохнув, «вернулся» на кухню, улыбнулся жене.
— Такое вот наступило время несчастное, — говорила Мария. — Мне, кстати, это слово бомж противно. Оно из серии всяких новых глумливых словечек, которыми сейчас прикрывают саму суть правильных прежних слов. Я имею в виду ряд новых понятий: киллер — убийца, проститутка — путана, толерантность — терпимость, ну и тому подобные словесные выверты. Говорили бы по-русски, прямо и просто — бездомный. Ан, нет — бомж! Лицо без определённого места жительства. Подтекст присутствует незримый: мол, живёт, где хочет. У него, стало быть, много мест для житья? Прямо-таки счастливейший путешественник, а не несчастный человек, ночующий под открытым небом. Я недавно читала о человеке, у которого пропал единственный двенадцатилетний сын, такое очень часто нынче происходит, дети стали бродяжничать. Он его долго и упорно искал. Обращался в органы, понимания не нашёл, его везде отфутболивали, отписывались, бросил работу, обменял свою отличную квартиру на коммуналку, чтобы были деньги на поиски сына. И, знаешь, кто ему помог? Так называемые бомжи. В Москве он сошёлся с тамошними обитателями подвалов и парадных, жил с ними. Они по своим каналам связывались со своей братией. И этот человек нашёл своего сына с их помощью! Блудный сын скитался полтора года, отец нашёл его с порушенной психикой, в ужасном состоянии. Но живого и с помощью не потерявших сердечность и человеколюбие бездомных, в реальности познавших, что такое беда. Все так стремительно стало меняться. Ты заметил, Игорь, сколько пришлого люда появилось в нашем городе?
— Мне и не заметить? Ещё как заметил, — чувствуя дичайшее желание закурить, ответил Денисов. Он убрал руки со стола и ущипнул себя за ногу. — Раньше приезжали полюбоваться нашими красотами, белыми ночами, теперь за куском хлеба едут. С областей России едут, с республик. Суверенитет, оказалось, вещь не всегда хлебная. Мы ноем, что у нас трудно стало жить, а приезжие с завистью смотрят на нас счастливцев и готовы работать здесь за гроши. Я думаю, процесс будет усугубляться. Наши рыночные обезьяны «нюхают» Западный воздух, быстро схватывают полезные для себя вещи, знают, что Запад давно уже осваивает Азиатские территории с дешёвой рабочей силой, вывозит туда производство. Но нашим предпринимателям там места нет, их туда не пустят, да и какое производство мы вывезем? Всё порушено, вывозить нам нечего кроме ископаемых. Но у нас осталось постсоветское азиатское подбрюшье с огромными людскими запасами, живущими в нищете — вот тебе и рабы! И в Африку плыть не нужно.
— Вполне может быть, что это тенденция мировая, — сказала Мария. — А от нас, вспомни, на Запад совсем недавно отхлынула волна хороших голов в поисках лучшей доли и процесс этот продолжается.
— Так туда уехали люди головастые, с образованием и многим там пришлось не своим делом заниматься, чтобы выжить. А сюда приедут из бывших республик в основном люди безграмотные, иногда и языка не знающие. Их удел: разнорабочий, дворник, уборщица, строитель, ну, и продавец. Капитализм изобретателен. Он всё время придумывает новые и новые формы работорговли. В древние времена существовали невольничьи рынки, но они и сейчас никуда не исчезли. Только они тогда на рыночных площадях были и в морских портах, а теперь весь процесс происходит за закрытыми дверями кабинетов нынешних работорговцев. Им плевать, как рабы устроятся, как это повлияет на общий уклад коренного народа, ведь это в основном люди других религий и они будут жить своим укладом. Свободный рынок — какая панацея! Между прочим, когда-то давно, на заре капитализма корыстные нелюди создали свободный рынок рабов, и жизнь в Африке замерла надолго. Два века там не было прироста населения. Государства, принимающие дешёвую рабсилу, в будущем непременно будут иметь межнациональные проблемы. Но так заманчив этот пирог для тех, кто делает на работорговле большущие деньги, что они об этом стараются не думать… хотя, думаю, догадываются, чем это может закончиться. Но после нас хоть потоп — вот их кредо! Машенька, мне нужно ремешок новый поставить на генератор. Я быстро. Но сначала к Егору.
— Я с тобой, — обняла мужа Мария.
Егор крепко спал. Они стояли, обнявшись, и смотрели на сына. Молчали, но оба думали об одном: о том, как хорошо, что он здесь рядом с ними, пусть лежачий и больной, но живой и оба молились о его выздоровлении.
Мария потянула его за рукав.
— Пойдём. Я тебе говорила, что он очень плохо сегодня спал, что-то его сильно мучило. Врач обещал быть у нас часа в три дня.
Надев рабочий комбинезон и ватник, Денисов вышел из дома. Сделал он работу очень быстро, заодно отрегулировал карбюратор и зажигание. Ругая себя, выкурил за время работы три сигареты. После съездил на рынок в Весёлый Посёлок: Мария собиралась сделать к Рождеству холодец, ей нужны были свиные ножки, говяжьи хвосты, куры, чеснок, зелень; заехал в аптеку за лекарствами, после почти четыре часа сидел за письменным столом, писал.
Перед выходом из дома он зашёл к Егору. Сын крепко спал с румянцем на щеках и спокойным и умиротворённым выражением лица. Денисов поделился с Марией своими впечатлениями и получил неожиданный ответ:
— Чует моё сердце, что этой ночью Егор перешагнул через некий высший пик своей болезни. Этой ночью болезнь ярилась. Она увидела, что человек ускользает из её когтистых лап. Чую это безо всяких анализов, консилиумов, своим материнским инстинктом. Чую, что хвороба отступает и идёт новая благодатная фаза.
Денисов растроганно обнял жену.
— Сколько же в тебе светлой силы, лапушка моя! Какие у тебя слова душистые!
Мария подняла глаза:
— Я мать, Игорь. Помнишь, что нам сказал наш лечащий врач? Он сказал, что у нас теперь один Врач, Врач великий и всемогущий. На Того уповаю я, кто мёртвых воскрешал и слепым зрение возвращал, на Него Человеколюбца. Помнишь рассказ из Писания о жене хананейской?
Денисов кивнул головой, с нежностью глядя на жену. Мария заговорила быстро, будто боялась, что её перебьют.
— Несчастная мать просила господа спасти её дочь. Но она была для иудеев существом презренным. Они не общались с этими изгоями, необрезанными язычниками. И Иисус поначалу отверг её. Утомлённые Апостолы просили Его помочь женщине, но он, молча, шёл вперёд, будто ничего не слышит. И это Тот, кто мёртвых воскрешал, прокажённых излечивал, разбойника с собой в рай взял, Тот, который о любви говорил! А она упорно шла за Ним и просила: «Помилуй меня. Дочь моя беснуется». И Он видел, конечно же, видел веру этой язычницы! И мудрость Его была безгранична. Он медлил, что бы все увидели скорбь и веру этой матери...
— Дай прежде насытиться детям; ибо не хорошо взять хлеба у детей и бросить псам, сказал Он ей, — тихо произнёс Денисов.
— Так, — кивнула головой Мария, — так Господь сказал ей. Евреи дети Авраама, дети Божьи, Сыновья Царства Небесного, на язычников смотрели, как на псов. Но женщина смиренно ответила, на это: «Так, Господи! Но и псы едят крохи со стола господ их». У неё была крепкая вера, что у Бога милосердного достанет милости на каждого человека, будь он даже язычник. И Он, наконец, вымолвил: «Велика вера твоя. Будет, как ты хочешь». Велика сила веры, дорогой. Господь слышит меня, но медлит. Медлит для пользы. Медление приносит пользу, отказ приносит богатство, говорил Иоанн Златоуст.
Она перекрестила Денисова, поцеловала в губы, покачала головой.
— Брось курить свой самосад и приезжай скорее, Игорёк.
Он прижал её к груди.
— Как я тебя люблю, Мария! Тридцатого декабря ставлю коня в стойло и носа не высуну из дома, пока праздники не кончаться. Буду писать, беседовать с тобой, общаться с Егором.
— Иди, иди с Богом таксист-гуманитарий.
— — —
Снег на улицах расчистили. Плотный поток машин полз по проспекту. На перекрёстках торговали ёлками промёрзшие люди с кавказской внешностью, на автобусных остановках толпились люди. У ресторана «Швабский дом» голосовал солидный господин. Он вежливо попросил отвезти его на Петроградку. Когда он уселся, по салону завитал крепкий запах алкоголя. Денисов бросил на него быстрый взгляд, а пассажир, согласно кивая головой, не поворачиваясь к нему, проговорил:
— Да, да, да, уважаемый, каюсь, каюсь, ибо в беззакониях зачат есмь, и во гресех роди мя мати моя. Плохо дело, плохо, скоро зелёные чертенята выпрыгивать начнут из головы. Эти последние дни года доконали меня. Ежедневные встречи со всякими, тьфу-тьфу на них, деловыми господами, благосостояние которых напрямую зависит от моих автографов на актах. И моё, надо сказать, в том числе. Жена меня еле разбудила на встречу с очередными взяткодателями. Голова ужасно болела, ноги сами занесли меня в этот уютный спасительный немецкий домик. Устал. Надо бы волю проявить, надо, надо. Господи, а впереди куча праздников! Новогодние сатурналии, какая тут воля? Приходишь в новый год абсолютно обессиленным. Я подремлю, разбудите меня, пожалуйста, когда на Петроградку переедем. Как это Владимир Красное Солнышко говорил: «Руси есть веселие пити, не можем без того быти». Понимал, креститель, свой народ, сам прикладывался. Так и идёт, с тех пор.
Денисов улыбнулся познаниям пассажира в истории русского винопития.
— Креститель и сопутствующими винопитию грехами страдал, говорят, — сказал он. Но была и другая история на Руси: святые отцы наши в монастырях, за трапезой выпивали не больше трёх «мерных душников»: за здравие, за веселие, и за отраду. А «душник» — этот, между прочим, был рассчитан лишь на один глоток.
Пассажир согласно кивал головой.
— Читал, читал диалоги наших знаменитых ленинградцев Льва Гумилёва и Александра Панченко. Верно всё. Но, однако, трудно, вы не представляете себе, как трудно стало жить. Не осуждайте меня, дружище, ибо неосуждение самим господом нам заповедано, а я борюсь, как могу со змием-искусителем. И, между прочим, Сам Господь, помниться, снял с вина осуждение, когда на брачном пиру в Кане Галилейской претворил воду в вино.
Денисов опять невольно улыбнулся. Пассажир откинул голову на подголовник, опустил спинку кресла и закрыл глаза. Уже будучи в дрёме пробормотал:
— Всё схвачено, за всё заплачено. А краны башенные советские стоят, ещё с ленинградских строек на объектах работают. Поганим город, поганим, втыкаемся в интерьеры, продуманные гениальными зодчими свои чудесные бетонные дома с архитектурными финтифлюшками и зеркальными стёклами, но по итогам года всё хорошо, по итогам года всё хорошо… всё от… лич…но.
Пассажир заснул. Рот его был приоткрыт, на лице застыло страдание. На Кронверкской набережной Денисова остановил пожилой гаишник, посмотрел документы и отпустил.
Когда Денисов сказал своему пассажиру:
— Подьём, дружище, подъезжаем», тот проснулся мгновенно.
Открыл покрасневшие глаза, достал расчёску, расчесался. Вынув из кармана плоскую фляжку, сделал несколько глотков, промычал, скривившись:
— Эликсир! Амброзия Богов на травке с горы Стрижамент, что рядом со Ставрополем. Процентов семьдесят коньяк, остальное чай из трав.
Протягивая Денисову сотню, поблагодарил, поздравил с наступающим праздником. Улыбаясь, сказал:
— А я тоже «бомбил», когда сидел без работы в 93-ем и 94-м. Я как-то слышал, что наш нынешний премьер-министр и земляк Путин, сказал, что если без работы останется, «бомбить» пойдёт. Это он хватил, конечно, ему такое «счастье» не светит, но знает человек места, где ещё пока народ может нетрудовые доходы получить. А я выжил тогда, подкормила меня моя «восьмёрочка». Ладно, удачи вам, пойду я к прорабам капитализма, для которых понятие техническая безопасность, означает только одно: готовь деньги и она сама появиться.
Он вышел из машины и тяжело пошёл к воротам стройки. Денисов проводил его взглядом, и развернувшись, поехал к центру. Часто приходилось включать дворники: снег срывался крупными хлопьями.
У Троицкого моста его остановил высокий широкоплечий мужчина лет сорока. Он легко сел в кресло, голова его почти доставала до потолка машины.
— С вашим ростом нужно в джипе ездить, — улыбнулся Денисов.
— Баскетболом с десяти лет занимался и сейчас ещё поигрываю. Не волнуйтесь, всё хорошо. Я, между прочим, на малютке «Оке» сейчас езжу. Расход бензина минимальный, за комфортом не гонюсь, мне нужна экономичная машинка. Так что ваш автомобиль для меня, что лимузин после моей малолитражки.
Споро доехали до Михайловского замка, но на подъезде к Невскому проспекту поползли: поток машин еле двигался. На стыке с Невским остановились у магазина мехов «Лена», в его витринах были установлены медленно вертящиеся женские манекены в дорогих шубах. Справа от машины Денисова остановился заляпанный грязью джип. Откуда-то вынырнул симпатичный парнишка в бейсболке надетой козырьком назад с тряпкой и пластиковой бутылкой воды в руках. Денисов с пассажиром наблюдали, как он с улыбкой, шустро принялся протирать фары и зеркала джипа. Закончив работу, он стал у водительской двери, ожидая вознаграждения.
Медленно опустилось стекло, и оттуда высунулась ухмыляющаяся стриженая голова. Что-то сказав пареньку, водитель джипа вытащил изо рта жвачку и протянул её пареньку. Изменившись в лице и побледнев, паренёк отступил от машины, из которой раздался взрыв дичайшего нечеловеческого хохота.
Загорелся зелёный. Джип, газанув, рванул первым, обрызгав парня грязным снегом. Задние машины засигналили и паренёк отступил на тротуар, провожая взглядом уносящийся джип.
— Гнусные подонки! Гиены! Вурдалаки! Нежить! — покраснев от негодования, воскликнул пассажир. — Нежить! — повторил он. — Сколько же их вылезло на свет, таких вот недочеловеков с особым, изощрённым видом хамства. То, что сейчас сделал это ублюдок в джипе — это какая-то высшая ступень мерзости. Негодяй и пакостник! Фу, какой мерзавец! Одичание, варварство, полное безразличие к людям, к личности! Чёрт бы тебя побрал, жлоба, если ты жлобяра или денег у тебя нет, то скажи пацану: не надо, друг, фары мои драгоценные и номерные знаки вытирать. Но нет, появилась возможность унизить, нагадить, надсмеяться, получить удовольствие от вида унижаемого тобой человека, который, в конце концов, не от хорошей жизни, наверное, вышел в холод с тряпкой в руках на этот перекрёсток, не в подвалы пошёл клей нюхать, не воровать и развлекаться, а заработать копеечку. Думаю, что в лице паренька эти некрофилы в джипе именно сейчас нашли себе настоящего врага — так рождаются революционеры. Видели, как лицо мальчишки изменилось? Это травма. Травма душевная. Если меня это так зацепило, то каково ему сейчас?! Надо же, нарвался на таких мерзавцев. Вот о таких типах немало написал мой любимый Фёдор Михайлович Достоевский. Особенно в «Бесах» такие выродки им замечательно показаны. Зорко писатель видел появление и становление бесовщины, и до чего же актуально всё сказанное им в этой книге стало и в наши времена. Кто-то из его современников сказал, что Достоевского можно не любить, отрицать, но читать нужно непременно. Вы читали «Бесов»?
Объезжая открытый люк, Денисов ответил:
— Читал и читаю. Фрагментарно часто перечитываю. Для меня Достоевский один из самых уникальных и неповторимых русских писателей. Да и какой Петербург без Достоевского?!
— Отлично! Я только что «Бесов» второй раз перечитал. И, знаете, в книге есть эпизод похожий на случай с сегодняшней нежитью в джипе. Помните это место в книге с живой мышью за разбитым стеклом иконы Богородицы?
— Ну, конечно. Икона была вделана в стену ветхой церквушки у входа на рыночную площадь. Она была под решёткой, ночью её ограбили…
— Да, да. Стекло киота разбили, из венца вытащили несколько камней и жемчужин, за разбитым стеклом нашли живую мышь. С этого дня у иконы стали молиться люди, народ крестился, прикладывался к иконе. Ходил монах с блюдом, люди подавали ему кто, чем мог. Какой-то купец отдал земной поклон и пожертвовал рубль. И тут подъехала коляска, можно сказать тогдашний джип. Из него вышли хорошо одетые молодые люди, бесцеремонно отстранили людей и протиснулись к иконе, в народе глухо зароптали…
— О, я понимаю! Я понимаю вашу аналогию! — воскликнул Денисов. — Вы хотите связать поведение этих хлыщей девятнадцатого века подъехавших в коляске из романа писателя с поведением выползней в джипе! И, кстати, вы забыли важную вещь: хлыщи эти нагло не сняли шляп перед иконой.
— Совершенно верно! Шляп перед иконой они не сняли, а день был, между прочим, знаменательный — Пасха, — кивая головой, вставил пассажир. — И это, конечно, важный момент. Не просто так Фёдор Михайлович детально описал этот эпизод, прорисовывая нигилистические хамские кадры, которые в изобилии появлялись в те времена. Это были бесы — предвестники будущего российского хаоса. Совсем немного времени пройдёт по историческим меркам с момента написания гениального произведения писателя до момента, когда по улицам русских городов зашагают толпы с красными бантами и закружится кровавая круговерть.
— Так, — сказал Денисов. — А после один из этих молодых людей достал портмоне набитое кредитками, но бросил, жлобяра, на блюдо лишь медную копейку. Думаю, если бы он мог бы в те времена жевать жвачку, как его нынешний собрат в джипе, он бы её и бросил на жертвенное блюдо. Оба потом, между прочим, направились к коляске, развязно и громко смеясь. Детали, детали, дьявол кроется в деталях. Ох, как хорошо их подмечал великий писатель! Как он подмечал такие вот маленькие на первый взгляд детальки, как потрясающе описал вообще появление нигилистического, бесовского поколения, позднее запалившего кровавый российский пожар! Он видел ситуацию изнутри. Будь он жив сейчас с нами в машине, непременно этого мерзавца в джипе прописал бы в каком-нибудь своём новом произведение. И раз мы уж вспоминаем метра, и проводим параллели между временами, мне припомнился ещё один подходящий случаю эпизод из тех же «Бесов». Это, место, где большая компания едет за реку к купцу, у которого живёт блаженный. Проезжая рядом с гостиницей, в которой застрелился молодой человек, прокутивший отцовские деньги, все изъявляют страстное желание посмотреть на самоубийцу. А одна дама из этой компании произносит по этому поводу...
— Всё так прискучило, что нечего и церемониться, — продолжил за Денисова пассажир.
— Именно так, — улыбнулся Денисов. — А хороший у нас с вами джемсейшн получается! И опять зоркий глаз писателя отметил краски времени: явление породы пресыщенных, ищущих острых ощущений, патологически повёрнутых в себя господ. Вот вам готовые персонажи из прошлого века для нынешних телевизионных реалити шоу, героев, которым тоже, по всему, так всё прискучило, что церемониться они не собираются: готовы раздеться наголо, материться прилюдно, сожрать таракана для показа своей крутости, рассказать прилюдно в студии о своих низменных наклонностях.
— Так, так, всё так, — закивал головой пассажир. — Только масштабы явлений, товарищ, другие. Масштабы! Сейчас массово всем и всё «прискучило» и церемониться большинству просто невмоготу, всё по фигу и на всё и всех наплевать. Видели? Ублюдок в джипе не церемонился. Но в девятнадцатом-то веке у людей был, какой-никакой, одинаковый уклад жизни, один язык, одна религия, одни праздники, одни обычаи, а сейчас хаос, не пойми что. Такое болото с тёпленькой трясиной благодатное — лоно для рождения бесов. И они массово вылупляются. Удачливые занимают властные кабинеты: Петюня Верховенский со Щигалёвым теперь заведуют у нас телевидением и средствами информации, сластолюбец и богохульник Карамазов — культурой, Смердяков — министерством иностранных дел, Фердыщенко — образованием, а «гнусный Лебедев» финансами.
— Кстати, «гнусный Лебедев» много умного говорил, устами писателя. Помните, как он сказал, про то время, что богатства больше, а силы меньше, мысли связующей не стало, всё и все упрели?
— Не в бровь, а в глаз сказал. Замечательно! Всё и все упрели, мысли связующей не стало. А также — всё прискучило, нечего церемониться. Остановите за Гостинкой, пожалуйста. Сколько я вам должен?
— Членам клуба читателей классики проезд всегда бесплатный, — сказал Денисов.
— Это, конечно, приятно, но классика классикой, а проза жизни прозой остаётся. Не от хорошей жизни люди выезжают в предновогодние дни «бомбить». Вот полтинник, возьмите, — он положил деньги в бокс. — С Наступающим вас Новым Годом и Рождеством. Настроение, увы, этот инцидент с парнишкой испортил мне надолго, я остро переживаю такие прогрессивные явления.
У Гостиного двора было людское столпотворение. Денисов решил зайти. Он побродил по залам, разглядывая товары и обновлённый интерьер старейшего магазина. Последний раз он был здесь, когда Горбачёв был уже Президентом СССР, первым и последним. Ассортимент товаров был невелик, но витрины не пустовали.
Прилавки пестрели красочными иностранными лейблами, глянцевые постеры призывали купить лучшие товары иностранных производителей, знаменитых фирм, но цены «кусались». Денисов неожиданно усмехнулся, вспомнив старинную городскую поговорку: «Не ходи в Гостиный Двор, там сидит на воре вор. Отправляйся на Сенную там огреют и «обуют».
Разглядывая товары он поймал себя на мысли, что большинство товаров в Гостинке он видел и на обычных рынках Питера и в Апраксином Дворе, только здесь всё выглядело пристойнее: продавцы в униформе, кассовые аппараты, охранники. Купив кассету с записью одной из своих любимых групп «Blind Faith», с великолепным музыкантом, композитором и певцом Стивом Винвудом, он выбрался из толчеи. В переходе он не удержался и подошёл к старику в валенках, продающего книги. Книги были старые потрёпанные, читанные, перечитанные. Он с интересом порылся в чемодане старика и нашёл сборник стихов американского поэта Огдена Неша, книгу Уолта Уитмена «Листья травы», сборник французских поэтов 19 века и поэтов-символистов. Отобрав книги, он спросил у старика, явно мёрзнувшего в своём демисезонном пальто старого покроя о цене.
— По десять рублей за книжку, — ответил тот, потирая руки.
— Это вы очень дёшево отдаёте, — удивился Денисов.
— Да кому они нужны? Два часа стою уже никто ещё не интересовался кроме милиции, сначала прогоняли, потом отвязались.
— Увлекаетесь поэзией?
— Я-то? Да я их и не читал никогда! Пропылились в шкафу. Сын. В Канаде живёт сейчас. Мне читать недосуг был, пахать приходилось. Газеты только. А сын читал. Читака! Под одеялом с фонариком читал. И сам стихи писал. В журналы посылал. Печатали. В 94-м уехал. Только там пошёл не по этой линии. Не по стихам, он математик вообще-то.
Старик говорил о сыне с явным удовольствием, немного смущаясь. Наверное, понимая, что выглядит диссонансом то, что, он, старик, мёрзнет в предпраздничный день на улице, пытаясь продать за сущие копейки книги, а его сын, о котором он рассказывает незнакомому человеку, живёт в благополучной Канаде.
— Вот, — продолжил старик, — жена умерла у меня недавно. Я квартиру-то нашу двухкомнатную обменял на однокомнатную, сыну денег послал — у него там двое детей, жена из тамошних. А книги, скарб кое-какой, я решил допродавать. Чего всё это тащить в новую квартиру?
Говорил он это, будто оправдывался. Денисов протянул ему сторублёвку.
— Да у меня и сдачи-то не будет, — развёл руками старик.
— И не надо.
Глаза старика покраснели. Он суетливо нагнулся к своему чемодану, стал доставать книги.
— Возьмите тогда ещё книг. Всё равно никто их не берёт.
— Спасибо, отец. Не надо. С наступающим вас Новым Годом.
— И вас тоже поздравляю. Здоровья вам.
Идя к машине, Денисов столкнулся с группой хорошо одетых пожилых иностранных туристов направляющихся к Гостинке. И сразу же подумал об этом старике, о резком контрасте между ним и этими ухоженными, весело беседующими иностранцами. Всегда с грустью и болью думал он о стариках, брошенных доживать свой и без того нелёгкий век в нищете и одиночестве, ставшими подопытными кроликами нового смертельного эксперимента. В одночасье оказалось, что эти люди, отдавшие лучшие свои годы и здоровье на строительство страны делали совсем не то, что всё было ошибкой, идеалы, путь страны, да и сама жизнь этих людей. «И они тягостно молчат, ничего не просят у государства. Не ропщут, не нарушают законов, откажут себе в насущном, но вовремя оплатят все коммунальные услуги и счета», — прошептал он, садясь в машину.
— — —
Не проехав и ста метров, он остановил голосующему мужчине с чемоданом в руке. Просунув голову в кабину машины, весело скалясь, тот спросил:
— К вокзалу Московскому поедем, командир? Полтинничек подкину.
Денисов оценивающе глянул в его смеющиеся глаза, мужчина явно был навеселе, и коротким жестом руки пригласил в машину.
Новый пассажир кинул свой чемоданчик на заднее сиденье. Усевшись, протянул деньги, со словами:
— Плачу вперёд, как у вас в Питере положено.
— А у вас как-то по-другому? На доверии работают таксисты?
— У нас в Воркуте по-разному. У кого, как получится и с оглядкой, потому что легко можно нарваться на клиента, которому такая постановка вопроса, как в культурной северной столице, может не понравиться. Народ у нас верченый. Скажет такой клиент: извини, дорогой, а в рыло не хочется тебе? Ты сначала довези, а после и о деньгах поговорить можно будет. У нас таких кадров много — лагерный край. Гулаг и всё такое, слышали, наверное. Я сам из семьи ссыльных немцев, в войну сослали помёрзнуть. Не замёрзли. У нас песня есть народная, — слова золотые: «Капуста и репа погнали парня из дома, кабы мать варила мясо, я остался бы подольше». Это про меня и мою семью. Побродяжничал я по Союзу, сто одну специальность освоил. Да вернулся к отчим могилам, в лагерный край.
Он помолчал и усмешливо продолжил:
— У вас тут культурная столица, на «вы» говорят, всё с улыбочками вежливыми. Думаю, если зарезать захотят, то вежливо скажут, наверное, извините, уважаемый товарищ, но назрела острейшая необходимость жизни вас лишить. Вы уж, дорогой, не сердитесь на нас за это, пожалуйста. Шучу.
Сказал он это с такой комической интонацией и артистизмом, что Денисов рассмеялся.
— Верно, подмечено, северянин, есть и такое дело. А что ж вы в родные земли, в процветающую Германию, в ветчинно-пивной рай не уехали? Сейчас это просто и родословная вам благоволит.
Пассажир махнул рукой.
— Был. Образцовый порядок фатерланда не вдохновил.
Он рассмеялся:
— Из окна смотришь — красота, порядок. А на улицу выйдешь — везде одни немцы. Слышали такой анекдот?
Денисов расхохотался, а пассажир продолжил:
— Классный город Питер тянет в него всегда, но народ уже чуток другой стал, — глядя в окно, сказал он. — Мне показалось, что приблудных и чёрных больше стало. Хотя это теперь везде так, народ шататься стал по белу свету. Ищет, где поглубже. Одни — сюда, другие туда. Я в Питере несколько раз бывал. Первый раз ещё в 79-м приезжал, перед Олимпиадой, аккурат к белым ночам поспел. Молодой, ошалел от бессонницы и гуляний по ночному городу — девчонки какие! Другая жизнь была, совсем другая. Интересный вы народ, питерцы. Спросишь улицу, не отмахнутся, остановятся, объяснять начнут, обстоятельно и долго, посоветуют, как быстрей добраться, да путь короче выбрать. Культурный, обходительный народ, только иногда, как Иваны Сусанины, совсем не туда отправят, куда тебе надо. Не со зла, конечно, проявляют кипучую осведомлённость, всем хочется знатоками города выглядеть. И в этот приезд я пару раз напоролся на таких «знатоков», заслали меня совсем не в ту степь. Ну, куда ж ты меня, дружище, посылаешь, если сам не знаешь? После в 87-м заехал в Ленинград. Горбач тогда мозги народу пудрил, с вином боролись, но таксисты ваши ушлые виноводочные магазины на колёсах организовали, проблему разрешили. А в 93-ем приехал — мама дорогая! Улицы будто после бомбёжки, народ дёрганый, в магазинах — тьфу и растереть, бардак расцвёл, мама не горюй. Но экземпляры питерские ещё сохранились, встречал. Помню, шёл по какой-то старой улице, — я такие ваши улочки люблю, где первые этажи в тротуары вросли. Лето, бабулька интеллигентная такая, в шляпке кружевной, как в кино старом, из окна высунулась: «Не могли бы вы, сударь, продать мне три сигареты?» — «Да, что вы такое говорите, мамаша?! — отвечаю, — я вам пачку подарю». — «Ни в коем разе, сударь, — отвечает, — я привыкла за всё сама платить»,и мелочь мне протягивает. Жива ли эта сударыня? Пожар в стране большой случился. М-да, сейчас всё по-новому устаканивается, везде как-то одинаково становится. В каком-нибудь Мухосранске, в бывшей котлетной открывают пиццерию «Огни Неаполя», супермаркет занюханный в бывшем советском универсаме, кафе «У Серёжи» или «У Ксюши», развлекательный центр в городской бане непременно. У вас тут шик столичный, хотя с сервисом всё же пока закавыка, кондово, в натуре. Ловчилы работают по схеме, типа, если есть в бумажнике пети-мети — получишь всё, что хочешь, а на деле получаешь только то, что в наличии имеется. Ресторанов азиатских понаоткрывали, а я их жратву на дух не переношу. Бог ты мой, где те ленинградские котлетные, пирожковые? Я женщин люблю за их пушистость, за умение приголубить, но выбирать их я привык сам, а не по каталогу. А тут несколько раз подсовывали журнальчики с тёлками, осчастливить хотели дельцы. А не надо мне лахудр подсовывать, мне б жену путную найти. Да где ж её, путную, сейчас найдёшь?! Путные и те в путаны подались. Эк, у меня складно вышло!
Говорливый пассажир рассмеялся.
— Ободрали меня в этот раз, как липку. На роже, что ли написано у меня, что человек «оттопыриться» приехал, что не питерский и с деньгами? Но город всё равно хороший. Стоит, и стоять будет — трудно такой город испоганить. Но могут, если по рукам деятелям новым не станут бить. Мы уже приехали?
Денисов остановился на Лиговском проспекте напротив вокзала, повернулся к пассажиру:
— Счастливо доехать, северянин.
— Доедем. Я в Москве ещё собираюсь потолкаться.
— Вы поаккуратней. Здесь у милиции хлебное место, а вы немного навеселе. Могут наши культурные блюстители порядка задержать для осмотра вашего бумажника.
— На них мы всегда благоразумно оставляем лепту в отдельном отсеке лопатника. А как же? Десятину нужно отдавать, понимаш, если родное государство, понимаш, не хочет родной милиции прибавлять зарплату, то сознательные граждане р-р-рыссияне, понимаш, просто обязаны разрешать эту проблему, — сказал пассажир, замечательно имитируя говор президента Ельцина, добавив в конце:
— А всем питерцам низкий поклон и хорошего Нового Года, надеюсь и в новом веке к вам приехать ещё раз.
— Приезжайте, пожалуйста, — с удовольствием пожал крепкую руку пассажира Денисов и, не удержавшись, спросил:
— Питер мы любим. А что Москва?
«…Москва златоглавая, звон колоколов, Царь пушка державная, аромат пирогов», — пропел хрипловато пассажир и на мгновенье задумался перед ответом.
— Ну, этого в Москве давно нет, пирогами давно не пахнет, — на «Макдональдсы» с гамбургерами переходит первопрестольная. Торгует Москва. Вся торгашня там, пыжится столица, чванится, Парижем стать хочет. После Питера я всегда в Москву заезжаю на пару дней и по-свежим впечатлениям сравниваю две столицы. Лица разные у них… что-то азиатское в Москве. А мы кто? Мы азиаты и есть. А Москва сейчас … как бы это сказать… она вроде и столица, но столица сама по себе. Нет, не так: она столица самой себя. Запутался. Столица тех, кто там дела ворочает, короче. А москвичей тех, что мне любы были, куда-то подвинули. Она будто оккупирована какими-то другими людьми, их и москвичами-то трудно назвать. Да и город успели испоганить избушками на курьих ножках и рекламой беспонтовой. Ну, так мне в прошлом году показалось. Да это ладно, всякое с Москвой случалось, горела сколько раз, прорвётся и в этот раз. Слушай, друг, что-то мне с тобой расставаться не хочется. У меня до поезда часа два ещё. Давай, поставим твою кобылу в стойло, посидим в кабаке, поговорим за жизнь. Давай, а?
— Не могу, дружище, спасибо. Мне работать нужно.
— Брось! Это я понимаю, сам всю жизнь впахиваю, да работа не волк. Я заплачу за простой. В накладе не будешь.
— Не могу, честное слово, не могу.
— Жаль, ну, тогда прощай, с наступающим тебя. Однако, глядишь, и доживём до двадцать первого века. Как думаешь, доживём?
— Обязаны.
— Вот это правильно. Ладно, тогда я поехал домой встречать Новый год, — он рассмеялся чему-то своему.
Из машины он вышел твёрдой походкой. На зебре ловко поддержал под локоть поскользнувшуюся женщину, что-то ей сказал, близко наклонившись к её уху, она рассмеялась. Они пошли рядом. Он что-то ей быстро говорил, женщина улыбалась. С улыбкой провожая его взглядом, Денисов, трогаясь, проговорил:
—Жив народ. Такой мужик и в окопе унывать не будет.
Он объехал квартал и у Московского вокзала остановился рядом с седобородым стариком. У его ног стояли два больших чемодана, рюкзак и здоровенная сумка, перевязанная верёвками. Лицо старика покраснело от мороза, он был в видавшем виды тулупчике, обтрёпанная кроличья шапка скособочилась на голове. Денисов внутренне благодушно улыбнулся возникшей ассоциации с обликом некрасовского деда Мазая. Перегнувшись, он открыл правую дверь.
— Куда вам дедушка?
— Мне, сынок, на улицу Демьяна Бедного. Ты только вперёд говори, сколько запросишь, я тебе не олигарх Березовский, — произнёс старик простужено.
— Садитесь, дедушка, разберёмся. Я тоже не Чубайс и не Рокфеллер. Не обдеру шкуру — жив останешься.
— Э, нет, — протянул старик, почёсывая затылок, — так дело не пойдёт. Сяду, а после выгружаться придётся. Ты говори, сколько платить и дело с концом.
Денисов рассмеялся.
— За сотню больно будет?
— За сотню не очень больно, хотя для меня и сотня деньги, — обрадовался старик. — Ты только подсоби мне погрузиться.
Денисов уложил неподъёмные чемоданы деда на заднее сиденье, сумку и рюкзак в багажник.
Усевшись в машину, старик расстегнул тулуп, снял шапку, положил её на колени, пригладил редкие седые волосы.
— Ну, стал быть, поехали с Богом, сынок.
— С Богом хоть на край света, — улыбнулся Денисов. — Долго пришлось стоять на морозе? Не сговорились с водителями? Водителей желающих подработать, как я вижу, полно.
— Жадобы, а не водилы. Долго я тут мёрз. Машин-то много останавливалось, да просили больно много. Почти все по двести да по двести пятьдесят ломили, а один таксист так и триста запросил, машина у него с шашечками была. Говорит, давай дед, чёртовы бумажки и через двадцать минут долетим до цели. В прошлом годе дешевле у вас расценки были. У нас за сто тридцать рублей до Тулы доехать можно на автобусе, — у старика был молодой голос.
— Вы никак зимовать к нам приехали? Столько вещей везёте, — поинтересовался Денисов.
— К внуку. Третий год уже Димка здесь ошивается. Второй внук совсем далеко забрался, в Находке рыбачит. Пять лет уже не виделись. Внучка моя — та рядом, в райцентре, на парикмахера учится. Это дочери моей дети. А у сына моего одно дитё. Разлетелись дети, как птицы…
— А внук, как в Питере устроился? Нравится ему здесь?
— А чего ж здесь молодому-то не понравится? — озираясь, ответил старик. — Гляди, город, как в сказке горит. Магазины, кафе, театры-кинотеатры, автобусы, машины, довезут хоть на край света, в домах вода, отопление, газ, мусоропровод. А у нас? — он удручённо махнул рукой. — Дороги развалились, лампочек на столбах давно нет. Два магазина, мы их зовём Матрёнин супермаркет и Фросин бутик, клуб — в нём ни танцев, ни концертов, ни лекций, собрания только иногда. Молодёжь разбежалась по городам, а у нас не самый пропащий был совхоз, ещё много мужиков осталось, которым до пенсии далеко. А мужик, сынок, ежели пахать не будет, без работы на печке валяться зачнёт, ему много чего непотребного захотеться может. Начнётся, как водится, с лени и с пьянки, а дальше… какой работник из пьющего мужика хорошо известно.
—У вас значит, четверо внуков и двое детей. А правнуков- то, нет ещё?
Старик помолчал, о чём-то задумавшись, после сказал, глядя в окно:
— Нет, правнуков пока Бог не дал. У Васьки — это сын мой, он в Туле живёт, на заводе работает, пацан ещё в школе учится. А дочкины дети не сподобились пока детей настругать.
Он повернулся к Денисову, лицо его оживилось.
— А вот у родителей моих, Царствие им небесное, было пятеро мальчиков и две девочки, я самый младший. Братья все в военные училища пошли, трое на войне погибли, Фрося от голода померла, вторая сестра выжила. Война… ох, тяжёлая жизнь была после войны, но люди тогда будто ожили. Учились, женились, строились, да так быстро всё делалось. Народ спешил поскорее следы войны закопать поглубже, города на глазах вставали из развалин. Ты прикинь, мил человек, после такой войны всего-то через каких-то пятнадцать лет в космос полетели; сначала спутники смастерили, потом и Юрий Гагарин подоспел. Это разве срок для таких больших дел, да ещё и после такой страшной войны? Этого от того было, что все гуртом навалились на разруху, жить хотели. Всех эта война коснулась, у всех она что-то отняла, люди всему радовались и кошке и собаке живой. Сколько лет прошло с тех пор, еды полно, машины, телефоны, одеты, обуты, а радости особо не видать на лицах и жизнь человеческая теперь ни в грош не ставится, всяк человек за себя любимого стоит. Лукавство какое, посмотри: машин больше чем людей.
Старик прервался, раздражённо махнул рукой и продолжил:
— Ржа, если она пошла, то всё сожрёт. Доберётся до края и в прах железо обратит. Хороший хозяин, ежели видит такое, обязан кусок ржавый зачистить, что бы ржа дальше не пошла. А у нас ржа эта из телевизора прёт денно и ношно. Молодёжи баки забивают, от жизни человеческой отвращают. Да, что молодёжь! У нас некоторые деды с бабками, телевизора насмотревшись, срамоту сидят обсуждают и говорить уже стали, что не так, мол, жили, не правильно. Вместо того чтобы в храм сходить в воскресенье, службу отстоять, помолится, в тишине побыть с Богом, они с утра в телевизор зенки выкатят и до ночи сидят, — насыщаются, так сказать, по части политики, тьфу, сексу и другой гадости. Переживают за какую-то дикторшу, мол, муж у ей загулял — изменил-де бедной, теперь развод у них. Не везёт бабёнке — седьмой муж бросает! За себя не переживают, что пропахали всю жизнь и без копейки на старости остались. Одна соседка моя Кузьминична чего стоит! Фотографии Чумака перед телевизором заряжала и в огороде закапывала, для урожаев-де. Оно, конечно, дешевле, навоз нынче дорогой.
Старик ядовито ухмыльнулся. Слова он клал, как умелый каменщик — кирпичик к кирпичику, размеренно, спокойно и не торопясь.
Денисов рассмеялся.
—У вас храм был или новый построен?
— Где там новый — старый стоит. Латаем своими силами. Чудом выстоял. Большевикам неинтересен был, поживиться нечем было, склад оборудовали. Бедненький храмик, деревянный. Немцы тоже не тронули, не успели — под зад получили.
— А батюшка из местных?
— Был наш, преставился в прошлом годе, аккурат на Вербное. Фронтовик, до Берлина дошёл. Гнобили его прежние власти, сидеть пришлось, врагом доносчики обрисовали. Хорош враг — русский солдат, мир от фашистов спас! Кремень! Верный Богу и Родине человек был Иван Ильич, Царствие ему небесное! Говорил он всегда: жив Господь, всё пройдёт, а Господь останется. Никого не боялся, за словом в карман не лез, шею не перед кем не гнул. Ох, и чихвостил он хозяев нынешних! «Шишки» из Тулы и районного центра к нему боялись подходить. Нового батюшку нам прислали недавно. Молодой, здоровый медведь. Четверо детей у него, машина есть, мужиков пьяниц гоняет, поколачивает даже. Он у нас и за участкового и за пастыря. Обижается он сильно, что народ ленится и в храм не ходит, беседы (старик задорно рассмеялся) проводит разъяснительные. Есть у нас фрукт один Фёдор Лешаков, Лешим кличется. Не просыхает, паразит. На службу припёрся пьяный, выжига, покуражиться решил. Так батюшка провёл с ним беседу, взял за ухо, на крыльцо вывел и в сугроб пинком под зад. Да только думаю, что не выдюжит он, съедет от нас. Богатств у нас нет, чтобы финансировать, а у него деток четверо, их кормить нужно...
— Может не уедет? Выдюжит, приживётся.
— Кто знает? Может и не уедет. Бедно у нас. И народ тяжёлый и вороватый, мил человек. Раз даже храм обокрали. Может, не наши, залётные какие, не знаю. Люд у нас немолодой остался, дети и подростки на стариков оставлены молодёжью, что в города подалась за рубликом поганым. Чечня — то ж урон нанесла. Трое наших ребят головы сложили в первую кампанию, двое в плен попали. Чистякова с Парамоновой дома попродавали, ездили к чеченам выкупать детей. Вовка Чистяков — он баянист отменный, теперь не играет: пальцы ему оторвало, в армию уходил под сто кило парнишка весил, а когда мать его привезла из полона, мы подумали, не ошиблась ли она, её ли это Вовка? Весу в нём стало килограмм сорок пять, одни глаза на лице, шея, как у цыплёнка, весь в коростах. Теперь вот ходит разговор, что опять зачинается там драка кровавая. А те ребята, что вернулись живыми вроде, как не в себе долго ходили. Уезжает в города молодёжь в навозе никто копаться не хочет. У нас в совхозе, когда-то две с половиной тыщи человек было. Животноводство развитое, свой комбикормовый завод, техника вся. Сейчас половина земли в аренде, да проданной немало, что без дела чахнет, мелколесьем зарастает, да у дорог борщевиком. В 95-м избрали мы нового приседателя Гусева Гришку (Денисов невольно улыбнулся этому народному произношению слова «председатель»), Гусем его у нас прозывают. Гусь наш демократию очень по-своему понимает, дескать, воровать — так по-крупному. Трутень, та ещё крякалка. Допродавал всё чего железного ещё оставалось. Как-то в присидателях он ловко выкручивался, всё сухим из воды выходил, точно ему народ прилепил прозвище-то, с гуся вода, говорят в народе. Я мужиков подбивал Михальчука выдвинуть. Не пьющий и образование у него, он у нас раньше животноводством руководил. Вроде согласился народ. Собрали сход. И что? Часа через два, когда орать надоело, по-тихому пустили бутылку по кругу и выбрали опять Гуся. Я им говорю: мужики, мы ж решили Михальчука выбрать. Гусь, говорю, нас всех оптом скоро кому-нибудь продаст. Почесали в затылках. Привыкли, говорят. Новый, говорят, ещё чёрте чего вдруг напридумает, две шкуры драть начнёт, а этого знаем. К нам не лезет и нехай себе, мол, присидательствует. Так Михальчук, говорю, тоже наш, не чужак, вы же его все знаете хорошо, мы же все друг друга здесь знаем, достойный человек, говорю, не лодырь, не пропойца, не ворюга. А-а-а, — рукой махнули. Молча, разошлись и всё по-старому пошло. Пытались у нас фермерствовать приезжие. Быстро разохотились. Наши подсмеивались над ними, а те к себе звали работать, не с Африки же завозить работяг? Деньги небольшие платили, но тем, кто к ним шёл работать, платили день в день, не дурили. А наши, баре, выпендриваться: нужно-де нам за копейки на кооперативщиков горбиться! Это притом, что сами-то дурни сидят без копейки, пенсии грошовые родителей проедают, вёдра с яблоками и картошкой, ягодой и грибами на трассу тягают да тульским пряником торгуют. Вот ведь какая азбука, мил человек. А выпасу то ж меньше стало. Москвичи землю поскупляли: сами не жнут, не косят, а травка теперь им принадлежит, на их земле. Ждут. Как земля подорожает, продавать станут, а она не спит — мелколесьем зарастает.
— Выходит ничего не изменилось со времён Гоголя, Горького и Антона Чехова, — удручённо покачал головой Денисов. — Они с сердечной болью описывали нечто похожее, будто взятое из вашего рассказа. И надо отдать им должное, не боялись писать правду. Сейчас это не в ходу о доле народной вещать, да и вообще о том, как живут люди на окраинах, больше помалкивают, а тем, кто об этом писать хочет, не дают слова. А с экрана вкалывают нам цветистый, успокаивающий наркоз: всё налаживается, верным путём идём, господа. Хотя и в советские времена, и вы это прекрасно, наверное, помните, советские акулы пера, писатели и киношники, мёд проливали в книгах и кино о счастливом быте колхозника, о братской смычке города с селом, фильмы снимали и повести писали. О том же, что и как происходило на самом деле, знали только сами крестьяне, на своей шкуре испытавшие дурость и жестокость властей, и очень немногие люди, имевшие доступ к информации.
— Да Чехов тот с Максимкой Горьким в гробу бы перевернулись, узнай, как мы живём, и что с нами стало! Слава Богу, не дожили они до этих «счастливых» времён, — живо откликнулся старик. — Смычка города с селом говоришь? Помню. Помню, как же. Это у вас здесь жизнь разнообразная, всё меняется, крутиться, вертится, на месте не стоит. А у нас одна колея: земля, огород, дом, семья, зима, лето, да худо;ба — это живность всякую мы так прозываем. Заведено всё однообразно. Худо-бедно живём на земле, кормит она нас, матушка, знаем, что не зашикуем, но если пахать будем, то и с голоду не помрём. А земля родная зарастает бурьянами, борщевиком и травой без ухода. Так и у человека, когда он от земли отрывается, душа чертополохом зарастает. Молодёжь, что в города разъехалась, она не только от родителей уехала, они от земли родной уехали. В городе сытно, весело, людей разных много, работу можно менять, если вдруг нынешняя работа разонравилась. Много чего такого здесь, чего нам в селе и не снилось. И кажется такому беженцу от земли родной: вот нашёл я счастье своё, но не знает он, что за сытость эту и лёгкость жизни, придётся ему своим сердцем расплачиваться. Зарастёт оно чертополохом, и, глядишь, завтра он с соседями перестанет здороваться, как это в городах теперь заведено. Когда я к внуку приезжаю, здороваюсь в его доме с соседями, а они как на старого, выжившего из ума старого дурня глядят на меня, только что пальцем у виска не крутят. После, глядишь, беженец этот и мимо человека упавшего пройдёт, руки не подаст и заразу страшную подцепит: денежки полюбит, на них ведь так много чего можно получить, а дальше, как их добывать ему безразлично станет. Много чего в городах лишнего и не нужного. Вкалывает здесь народ ради всяких безделушек. А жизнь и труд одной верёвкой повязаны. Когда человек на земле трудиться, знает, что она его кормилица, тогда и труд и жизнь одним становятся. А когда ты продавцом работаешь? На хозяина за зарплату, которую он тебе определяет? Когда труд этот батрачный, где всё только на деньги переводится? Они сейчас всем правят, треклятые! Люди в вашем городе столько вынесли, упаси. Боже кому-нибудь такое даже во сне увидеть! Революция! Блокада! Голод, холод, война, разруха! Сила какая-то неведомая людей спасала, а вот теперь от рублика, от его проклятой силы, нету мочи человеку спастись. Рубликов этих их, пожалуй, всегда не хватало, да только не убивались же люди двадцать четыре часа в сутки ради них. Людей, мил человек, которым деньги нужны, чтобы ни умереть с голоду, да одёжу и обувку, какую купить, на миллиарды больше тех, кто счёта своим деньгам не знает. И что ж, они счастливее тех, у кого нет миллионов, — не помрут, за деньги вернут с того света своих родителей и детей? У савана нет карманов. Человеку лишнее всегда не в пользу, всегда во вред. Вот Димка, внук мой, у вас осел. Нравится ему здесь, а что он увидел кроме этих улиц и домов? Он ни в одном музее не был, только в Кунсткамере, и то я его в прошлом годе туда затащил. За три года столько работ поменял: в типографии пахал, свинцовую пыль глотал, машины мыл, посыльным был, на рынке грузчиком работал. Теперь вот продавцом работает.
Старик раздражённо дёрнул головой.
— Зачем по-пустому здоровье своё гробить? Обженился уже второй раз. Обженился… (старик хмыкнул), да только по новым правилам. Говорит гражданский брак это, а по мне, извини, это одно ... (старик не произнёс слова, только кашлянул в кулак). Девчонке его только восемнадцать стукнуло, Светке-то этой. То ж продавщицей работает. Школу не закончила. А у него специальность есть, тракторист он, да ещё много чего может по крестьянскому делу, да только слышать уже об этом не хочет. Я разве против, что бы люди в города ехали? Да ради Бога! Но только, если у тебя талант есть, а в селе нет возможности ему развиться. К примеру, писателем, артистом, музыкантом или математиком стать хочешь. Понятное дело в селе тебя этому не научат, а в городах это налажено. Или, скажем, лётчиком, моряком мечтаешь — здесь уж без города никак. Ломоносов, Василий Шукшин да Гагарин в городах обучались. Гагарин с крыши коровника в космос не допрыгнул бы. А Дмитрий мой, что? Такие, как он, ничего здесь не добьются, испоганятся только. Так чего здесь сидеть? Все уедут продавцами работать, а кто ж хлеб ростить будет? Китайцев пригласим? Мы? Мы своё отпахали. Глядишь дальше-то Дмитрий мой и третьим бракованным браком ожениться, дело это такое прилипчивое, потом четвёртым, а мужчине это негоже баб менять, распалятся. Жилья нет, на него с такими ценами и его заработком во век не собрать грошей, да и работы твёрдой тоже нет, эх, да, что там говорить! Вот ты, — ты же в село не поедешь? Тебе асфальт земля родная!
«Какой же замечательнейший старик! — думал Денисов, с восхищением слушая старика. — Вот он народ и его философия. Дедок чуть ли ни слово в слово «старчика», великого русского философа конца восемнадцатого века, не часто вспоминаемого Григория Сковороду, повторяет. И сколько ещё людей возил я в своей машине, которые другими словами, но говорили одно и то же: о дикой силе и власти денег, о прогрессе, приносящем людям проблемы, о беде постигшей страну, о развале родственных связей, о труде, делающим человека истинно счастливым!»
— Знаете, я вас прекрасно понимаю. О том, что вы говорите столько сказано- пересказано. Тот же Шукшин, человек из народа, писал о проблемах, возникающих у деревенских людей в городе, да разве только он? У нас целая артель замечательных писателей-деревенщиков была. Я вам о себе скажу. Прадед мой был крестьянином. Сын его, мой дед, приехал в Питер и женился здесь на девушке из Вологодской глубинки, уже в Ленинграде мой отец родился. Он женился на ленинградке, у которой корни тоже были крестьянские из Владимирской губернии, после войны вернулся отец в Ленинград, тут я родился. Заметьте, мой род всё дальше и дальше от земли отодвигался, по асфальту учился ходить. А сын мой, когда ему было года три с половиной, думал, что картошка на деревьях растёт. По большому счёту истоки почти у всех у людей от земли, а приехавшие в города из деревень, знают, что такое труд, они в большинстве своём добиваются в городах многого. Сколько их, провинциалов, потеснивших в городах ленивых столичных горожан, вошли в элиту государства! Они люди хваткие, предприимчивые, отзывчивые, не холоднокровные. Другое дело, что времена для крестьян лёгкими никогда не были, а сейчас совсем несладкие наступили. Да, рубль господствует. Я знаю, что и последние правители СССР не поддерживали крестьянство большим рублём, но они компенсировали это техникой, семенами, горючим, удобрениями, библиотеками, больницами, образованием, дешёвым транспортом — это, вы сами знаете, работало. Правда и идей дурацких немало приходило в головы вождей. И вдруг — нате! — делёж начался. И пока лихорадочно делили советское имущество, про село забыли — не до него стало: там ведь деньги на земле не валяются, их надо добыть, урожай нужно ждать, а нефть — вот она, качай и продавай, а продукты за рубежом купим — это хороший бизнес. Про народ от земли забыли. Он сам пытался приспособиться, сеял, пахал, ведь ему без этого нельзя. Но пришла более страшная беда, нежели отсутствие солярки в посевную: наступило дикое расслоение. Оно расслоение было всегда, в любой области, оно присутствует, в том числе и в семье. И дело не в том, что один ленивый, а другой трудяга. Исходные положения почти всегда бывают неравными. Одному достался от родителей ветхий домишко, а другому кирпичный, один в начальство вылез — другой никогда об этом даже и не помышлял. У одного родители с прислугой жили — другой живёт от смешной зарплаты до зарплаты. Зарплаты на заводах, на разных участках разные, условия жизни в селе и в городе разные, да и в семьях свои любимцы имеются, есть и лодыри, есть и трудяги праведные. Но это расслоение как бы обычное жизненное, оно в жизни присутствует, люди всё это знают и всегда пытаются найти приемлемый выход, сами пытаются найти, заметьте. А вот нынешнее расслоение на тех, кто «смог» и кто «не смог» — это расслоение другого рода. Тут не найти точек соприкосновения между ограбленными и грабителями, живущих теперь, вроде как в своём отдельном государстве, открестившихся от своего народа, разорвавших невидимые нити, связывающие разные сословия в единый народ, сила, которого особенно проявляется в истории, когда какая-нибудь страшная беда наваливается на родину. Эти отколовшиеся — те, кто «смог», пожимают плечами и говорят: «Такие времена. Кто смел тот и съел. Кто вам не даёт?» Формула, между прочим, весьма коварная. Она многих лишает тормозов, толкает на неблаговидные деяния ради так называемого успеха. При этом, многие из тех, кто уже построил коммунизм в своём отдельно взятом особняке, ничего кроме ненависти или равнодушия к своему народу не испытывают, и думают, что с ним можно делать, что угодно. Пока они ничего не придумали кроме старого лозунга — хлеба и зрелищ. Причём зрелищ побольше, а хлеба — как получиться. Но ненависть, как известно, порождает ненависть и никакие чемоданы с долларами, конечно, не спасут во время взрыва. Вот и ваши деревенские едут в города не от голода, сами говорите, что в селе всегда прокормиться можно — едут за призрачной надеждой лучшей жизни, надеются схватить свою жар-птицу, думают, что в городах шансы на это есть у всех. Почему бы не улыбнуться этому счастью и ему? Но город — это каменное чудище, жесток и жестокость его многолика. Он коварен, он обольститель и насмешник, он казнит и милует, принимает и отторгает, возносит и сбрасывает, радует и отвращает, гримасничает и грустит, хохочет и рыдает, блудит и молится. И это он делал всегда — он таков. Сколько людей он видел разных за столетия своей жизни, сколько загубленных душ, сколько растоптанных грёз и планов! Да и сам он испытал немыслимые страдания, разрушения и подъёмы. Камни этого города вопиют, они столько бы могли рассказать. Люди его ненавидят и любят, но не покидают его, прикипают к нему, — проговорил Денисов на одном дыхании.
— Любишь свой город, — сказал старик. — Это хорошо. Значит, сердце твоё болит. И я люблю своё село и народ наш. Оттого и разговорился я, что болит сердце. Болит оттого, что изнутри и снаружи подтачивается наш уклад. Изнутри он, конечно, и самим народом подтачивается: пьянством, ленью и дуростью. А снаружи не подточка идёт — бензопилами пилят по живому! Плюнули на нас, будто нас и нет вовсе. И спешат, черти, спешат разделаться с нами. Черти кривенькие по телевизору зудят, что плохо работает русский мужик и ленив, мол. Да в труде-то нынешнем и смысла нет никакого: работать на дяденьку-мироеда, который нашим трудом жиреть будет? Обидно и противно. Мы и при коммунистах пахали и трудом своим не распоряжались, работниками при зарплате были, не очень-то высокой, правильно ты заметил, но те товарищи хоть фронт работ нам обеспечивали, и какие-то деньги на местах оставались. А сейчас, как сможем продукт дать, коли денег нет? И опять же, напряжёшься и дашь, скажем, продукт... иди, продай. Копейки платят, без штанов останешься, одни перекупщики.
– То есть, вы хотите сказать, что труд потерял высокий смысл и созидательную суть, потому что конечными результатами вашего труда, всякая власть пользуются, как им заблагорассудиться, нисколько не заботясь о производителе?
— Эк, ты по-научному-то завернул. Бросили нас. Мы — сор у них под ногами, одни заботы от нас упрямых, — старик угрюмо отвернулся к окну.
— Мы, кстати, уже въезжаем на улицу Демьяна Бедного, который на самом деле был вовсе не бедным, как вы верно заметили, — сказал Денисов.
Старик засуетился, приблизил подслеповато лицо к стеклу, напряжённо глядя на проносящиеся мимо дома. Потом повернулся к Денисову.
— Как в лесу! Как люди находят свои дома, всё такое одинаковое. Я здесь точно заблудился бы. Ты, сынок, тормозни, пожалуйста, что бы нам плутать не пришлось. Глянь, на шпаргалку, у меня записан адрес.
Денисов остановился на обочине. Старик достал из кармана тетрадный лист бумаги.
Денисов глянул в листок, после на номер стоящего справа длинного многоквартирного дома, вернул листок старику.
— Через пару домов будет ваш дом.
У подъезда искомого дома старик попросил помочь поднести его вещи к входной двери. Денисов набрал на домофоне номер нужной квартиры. На недовольный мужской сонный голос, спросивший хрипло: «Кто?», старик закричал, приблизив лицо к домофону, обижено: «Кто, кто? Конь в пальто! Что деда родного не узнаёшь? Да, я это, я дед твой, Пётр Васильевич Пугачёв. Дуй вниз, Димка, поклажи у меня много».
После некоторой паузы в динамике раздалось радостное:
— Деда? Ты? Как это? Чего без телеграммы-то? Сейчас, сейчас спускаюсь.
Денисов не ушёл. Ему захотелось посмотреть на внука старика. Внук оказался невысоким парнем с рябоватым лицом, от него отчётливо попахивало спиртным. Он, не поздоровавшись с Денисовым, бросился обниматься с дедом, который отстранил его и сказал с укоризной:
— Ты, что здороваться с людьми разучился?
Кинув Денисову быстрое «Здравствуйте», — парень, поглядывая на деда, взялся за чемоданы. Денисов отодвинул старика, взявшегося было за сумку и рюкзак, занёс их в лифт.
— Спасибо тебе, сынок, — старик задержался у дверей лифта, — спасибо, дорогой, спасибо. Береги себя, поезжай с Богом.
Вид у него был растроганный, глаза слезились.
Резво проехав по пустынным проспектам и набережным, не «подцепив» ни одного пассажира, очень скоро Денисов оказался на Невском проспекте, но и здесь желающих воспользоваться его услугами не было. Доехав до Площади Восстания, он повернул на Лиговский проспект.
Пошёл мелкий и частый снег, быстро покрывая асфальт и машины. Денисов включил дворники и сбавил скорость. Появились голосующие. Объяснение этому было: автобусы ходили не часто, а мокнуть под мокрым снегом хотелось не всем.
Клиентов моментально разбирали коллеги по цеху. Наконец ему удалось первым подъехать к голосующему высокому мужчине. Он остановился и тут же узнал своего недавнего пассажира — это был Усольцев. Рядом с ним стоял усатый, лысоватый, кругленький, невысокий и крепко сбитый мужчина, ярко выраженный кавказец.
Денисов прибрал громкость магнитофона и, приоткрыв правую дверь, крикнул:
— Господа, карета подана.
Усольцев среагировал мгновенно, заглянув в салон машины, радостно воскликнул:
— Ба, Игорь Николаевич! Я всегда считал, что наша деревенька хотя и вмещает около пяти миллионов жителей, однако в ней всегда есть шанс встретить знакомого и хорошего человека. Алик-джан, прыгай в лимузин, мы попали в надёжные дружеские руки.
Друг Усольцева, кряхтя, уселся на заднее сиденье, весело проговорив:
— Салам алейкум, азизим.
Усаживаясь в кресло, Усольцев представил своего товарища:
— Это Алик Зейналов мой друг, давно уже питерец, но тоска по солнечному Баку не покидает его, поэтому он иногда машинально переходит на родной язык. «Азизим», Игорь Николаевич, означает на азербайджанском «дорогой». А мы сегодня, что называется навеселе, так что извиняйте. Гульнули, в ресторане посидели, отпраздновали моё возвращение в родные пенаты. И отвезите нас, пожалуйста, в достославный район Купчино, на улицу названную именем редчайшего мерзавца Бела Куна. А что сегодня слушаем? Можно чуть прибавить звук?
Денисов прибавил громкость магнитофона.
— Вау! — второй альбом «Chicago»! По мне так самый лучший, а вещица называется «25 or 64 to 4», — удовлетворённо потёр руки Усольцев. — Как мы от этого диска балдели в своё время, а от этой песни особенно! Одна из моих любимых вещей. Боже мой, что ещё нужно для хорошего настроения в этот холодный питерский вечер? Отличная музыка и друзья с тобою рядом! Да, музыка нашей молодости, а какой «соляк» здесь выдаст гитарист Терри Катс!!
Он повернулся к Алику:
— Ал, помнишь, мы первый раз слушали этот диск у твоей Сонечки дома, когда она ещё не была твоей женой?
Усольцев закрыл глаза, Алик расслабленно улыбался. Из динамиков шли стройные звуки духовых инструментов, создающие особый свойственный только этой группе тембровой колорит, вокалист вёл мелодию красивым высоким голосом.
Машин на проспекте было много, скорее всего это было связано с прибытием какого-то поезда на Московский вокзал. Денисов шёл впереди плотного потока, но перед очередным перекрёстком его обогнали резвые машины и неожиданно стали притормаживать. Пришлось и ему экстренно тормозить. Задние машины, моргая фарами раздражённо засигналили. Поток машин стал.
— Что там? — открыл глаза и приподнялся в кресле Усольцев.
Всматриваясь в стекло, обильно засыпаемое крупным, неожиданно сорвавшимся снегом, с которым «дворники» не справлялись, Денисов воскликнул:
— Да там, настоящий бой идёт на асфальте! И, кажется, неравный, безо всяких правил.
Несколько шустрых водителей, ожесточённо сигналя, ухитрилась объехать потасовку, шедшую посредине проспекта: трое парней били ногами скрючившегося на асфальте парня. Он вертелся ужом, закрывая голову руками. Ещё трое не принимали участия в драке, они стояли в стороне у стены дома.
Вокруг этой свалки бегала, что-то крича, распатланная девушка. Она оттягивала в сторону то одного, то другого нападающего за руки, за одежду. Её бесцеремонно отшвыривали, но она бесстрашно, как птица, защищающая своих птенцов, кидалась на нападающих вновь и вновь. Она делала это до тех пор, пока один из нападавших, не обернулся к ней со звериным оскалом и не нанёс ей удар кулаком в лицо. Потеряв ориентацию, девушка закрыла лицо руками и, как слепая, пошла к трамвайным путям, споткнулась на рельсах и упала, попыталась подняться, но смогла только сесть на рельсы.
— Ну, это уже полнейшее хамство бить женщин, да и пацана изувечат твари обезумевшие. Такое, господа, я не терплю, — Усольцев открыл дверь и решительно двинулся к месту схватки.
— Жора, не нужно, — крикнул ему вслед Алик жалобно, но тут же и сам выскочил из машины с удивительной лёгкостью для своего грузного тела, на ходу натягивая перчатку на левую руку.
Усольцев не стал растаскивать и увещевать вошедших в раж драчунов. Сблизившись с ними, коротким резким ударом в голову уложил на асфальт одного из них. Его товарищ увидев, что его напарник свалился, как куль на асфальт, пошёл на Усольцева, но не успел ничего предпринять: двумя короткими и точными ударами, первым в голову, вторым под дых, Усольцев расправился и с ним. Третьего, Алик, с каким-то звериным рёвом, что-то дико крича по-азербайджански, ударил своей большой лысой головой в лицо.
Закрыв окровавленное лицо руками, тот взвыл от боли, завертелся волчком на месте. Алик коленом двинул его в живот, а когда он согнулся, ребром ладони смачно нанёс ему удар по затылку.
Всё произошло так стремительно, что Денисов не успел сообразить, что ему делать, но, когда победа, казалось, уже была одержана, и Усольцев нагнулся, чтобы помочь подняться избитому парню, от группы стоящих у стены парней стремительно отделился долговязый тип в куртке с накинутым на голову капюшоном. В его руке блеснул нож, который он прятал в рукав куртки. Не раздумывая, дёрнув вверх рычаг ручного тормоза, Денисов выскочил из машины, сжимая в руке своё оружие, кусок трубы из нержавейки, один конец которой был обмотан изолентой.
Выскочил он во время. Усольцев не видел нового врага, а Алик в это время поднимал с рельсов девушку вместе с кондуктором остановившегося трамвая. Денисов на бегу изловчился и нанёс долговязому точный удар трубой сзади под колени. Закричав от боли, он рухнул на колени, звякнув, упал на канализационный люк нож.
Алик обернулся, увидел неожиданное продолжение событий, метнулся назад и нанёс парню, который безуспешно пытался подняться, жестокий удар ногой в живот, после чего, зверски рыча, продолжил бить его ногами, Усольцев с Денисовым еле его оттащили. Вдвоём они помогли дойти избитому парню к краю тротуара, усадили его на выступ цоколя дома спиной к стене, Кондуктор привела туда и девушку. Усольцев оглядел лицо парня.
— Скорую вызвать?
Парень мотнул головой.
— Спасибо, не нужно.
—В «травму» всё же обратись. Что твари хотели?
Парень удручённо махнул рукой.
— Деньги, телефон.
Двое из тех, что стояли у стены, куда-то испарились, драчуны, пришедшие в себя, подняли на ноги товарища, получившего удар трубой от Денисова, матерясь и оглядываясь, двинулись через трамвайные пути на другую сторону проспекта...
Объезжая машину Денисова, и сигналя, поток машин тронулся. Из открытых окон машин слышались одобрительные возгласы. Алик тронул побелевшего, нервно подрагивающегоУсольцева за руку:
— Жорж, нужно отваливать. Разборки с милицией тебе совсем не нужны.
Усольцев, по всему, был в нервном трансе. Он с недоумением глянул на Алика, будто видит его в первый раз, согласно кивнул, но не сдвинулся с места.
— Пойдём, пойдём, Жора, — ласково потянул его Алик за руку, и Усольцев покорно пошёл за ним.
— — —
В машине все трое с наслаждением закурили. Некоторое время курили молча. Первым нарушил молчание Усольцев, он нервно рассмеялся.
— Нет, ну, что это такое, в самом деле! Третий день в родном городе и уже во второй раз попадаю в переделку? Неужели это правда, что в прошлой жизни я был древнерусским Робин Гудом, как мне одна гадалка доморощенная нагадала когда-то? Мне это уже чертовски надоело. Дежавю какое-то. Я начинаю подумывать о прекрасной тихой жизни на необитаемом острове.
— Ты бы и там непременно попал бы на разборку с местными людоедами. Просто, Жорж, дерьма в городе стало на порядок больше, а канализация старая. Это уже не ленинградцы — это так называемые петербуржцы нового разлива, — сказал Алик. — Хотя нам с тобой и в Ленинграде, с «гопотой» приходилось не раз пересекаться.
Усольцев повернулся к Денисову.
— Браво, Игорь Николаевич, узнаю старую ленинградскую гвардию. Не стареют душой ветераны.
Алик, улыбаясь, хлопнул Денисова по плечу.
— Кищи!
— Кищи — это мужчина по-азербайджански, — перевёл Усольцев. — Нет, в самом деле, что происходит в городе? Где-то прорвало канализацию?
— Выползни ожили, — Денисов опять закурил, — Вылезли из убежищ, подвалов и нор. Время выползней, друзья, субпассионариев конца века.
— Хороши субпассионарии! Это уже, пожалуй, дегенераты. А выползни, это у вас откуда? Игорь Николаевич — это плагиат! Это моё словечко, из моей теории о выползнях, есть у меня такая. Откуда у вас это слово? Рассказывайте, рассказывайте, — заинтересованно проговорил Усольцев.
Денисов вставил в магнитофон новую кассету, которую он купил сегодня, с одной из его любимых групп «Blind Faith» лидер группы композитор, певец и инструменталист Стив Винвуд пел свою «коронку»: «Sea of joy».
Алик восторженно воскликнул, с неожиданно проявившимся бакинским говором:
— Вай! Мама мия! Ала, Жора, ты слышишь, да? Группа «Слепая вера»! Диск 1969 года и хит Винвуда «Море блаженства»!
— Точно, Алик, Стив Винвуд зажигает, — улыбнулся Денисов, — слово, «выползни», Георгий, как характеристику нынешних отщепенцев, я недавно услышал от одной своей пассажирки. Один из таких мерзавцев убил её мужа. Забил старого человека за царапину на своей иномарке.
— И скорей всего тварюгу отмазали простимулированные выползни в погонах, — устало сказал Усольцев.
— Отмазался, — кивнул головой Денисов, — а позже, соответственно, куда-то бесследно исчез. Это было нетрудно сделать. Наша гуманная Фемида оставила его на свободе, выдав ему подписку о невыезде. Когда наступает развал в обществе, когда старые правила вдруг перечёркиваются, а новых твёрдых установок ещё нет, тогда и появляются такого рода выползни. Обычные люди некоторое время ошарашены, шокированы и не могут по сердечному зову нарушить привычные старые нормы поведения, которые были усвоены ими течением жизни и существовавшими законами человеческого общежития, они продолжают жить ещё прежними устоями, мозг и сердца их не могут понять и принять происходящие негативные изменения. И оттого становятся беззащитными перед злом, ибо выползни откидывают совесть, которая в самом деле, становится для них химерой, и шагают по трупам без оглядки. Пожалуй, времена распада, развала, перестроек, жестоких реформ, переворотов, показательней всего сравнивать с временами гражданских войн. А такие войны не обязательно противостояние групп с оружием в руках, у неё могут быть разные формы. Она может иметь латентный характер, как у нас, например, сейчас, но и в такой стадии она наносит обществу не меньший урон, чем при вооружённых столкновениях. Я недавно миниатюру Ивана Ильина о гражданской войне. Уж ему-то, очевидцу тех кровавых событий, хочется верить, да и ярко он пишет. Если применить его строки к нашей действительности можно увидеть абсолютное сходство явлений. К примеру, он пишет, что в такие времена нравственные тормоза и общественные устои парализуются или вовсе отбрасываются, торжествует злая воля. Друзья, разве этого нет? Я приведу выдержки из его книги, а сравнивать и комментировать их буду в пользу своих выводов о тождестве времён гражданской войны и наших сегодняшних реалий, так рельефней выйдет. Ну, например, он пишет, что законы в такие времена молчат или непрестанно меняются. Сколько их поменялось за последние десять лет? Или следующее его заключение: «исчезает взаимное доверие, все стремятся принять иное обличье и скрыть свои истинные симпатии». Как тут не согласиться! И внимание: «уголовники проникают всюду, они стремятся к власти, бедность своего народа им ни о чём не говорит; разруху они даже не замечают». Ну, это просто в «десяточку»! Дальше он пишет, что разрушение национальной культуры уголовникам безразлично, поскольку они безродные карьеристы, которые привыкают купаться в крови и им всё равно, где добывать деньги. Ну, что ещё тут можно добавить?! И хотя сейчас люди не сидят в окопах, не бегут с рёвом в атаки, но злая воля, и всё ей сопутствующее, увы, торжествует. Идёт незримая гражданская и, конечно же, духовная война. При этом небольшая, но мобильная армия выползней, пришедшая к власти, всё время наступает, теснит и громит огромную, но деморализованную народную армию…
— Слушайте! Но эти мысли замечательно коррелируются с мыслями Фёдора Михайловича. Подобное состояние общества он описал в романе «Преступление и наказание»! Это же страшный сон Раскольникова на каторге! Про трихины, помните? — воскликнул Усольцев.
— Верно, дружище. Достоевский в художественном виде описал явление выползней-трихин лет за семьдесят до Ильина. Какое прозрение великого писателя! Я по прочтении книги Ильина тоже вспоминал эту главу из книги Фёдора Михайловича, — продолжил Денисов. — А Ильин заканчивает свою статью замечательным резюме. Он заканчивает словами о том, что процесс бесчестья часто начинается со случайного нечестного поступка, а закончиться может гигантским планом бесчестия всех людей. И такой план рассчитан на каждого бесчестного, на всех, кто утратил чувство достоинства и самоуважения, кто плюёт на святое и на свою добрую репутацию. Бесчестье, пишет он, желает победы, чтобы людей доброй чести одолеть, связать и обесчестить. Сказанное, мне кажется, вполне объясняет и природу выползней, и их становление.
Усольцев посмотрел на Денисова с удовольствием.
— Лучше не скажешь. Здорово. Я Ильина не читал, к сожалению, но, конечно же, мне довелось читать книги разных авторов о хаосе, смутных временах в истории, они ведь случались в разные времена и в разных странах. И, кстати, теории хаоса находят своё практическое воплощение в современном мире. В Чили, например не так давно, — это старый и безотказный принцип — «разделяй и властвуй», принявший современные глобальные формы. И скажу вам ещё, дорогой Игорь Николаевич, что российский трихинозный выползень всегда брат и товарищ выползню колумбийскому, лаосскому, алжирскому или боснийскому — он вечный мутант времён раздора. И это мутантирование медленно и успешно захватывает всё общество и весь мир. Хаос — благодатная среда для рождения выползней. Знаете, за забором с колючей проволокой, где мне довелось побывать, понимают это, рассуждают об этом, полемики устраивают. Когда речь заходит о нынешнем состоянии страны, мнение дискутирующих осужденных граждан заключённых едино: в стране беспредел. И это говорят сидельцы не из книг знакомые со словом «беспредел». Хотя, надо сказать, что негласные и жёсткие законы тамошней неписанной «конституции» по большей части соблюдаются. И законы эти желательно не нарушать — за их несоблюдение можно получить справедливое наказание, да и несправедливое тоже: среди «судей» и там встречаются корыстные люди. Я не идеализирую тюремное общество, но всё же своеобразный порядок там существует. В этой системе мало, что изменилось со времени написания графом Львом Толстым его романа «Воскресенье». Разве что к чахотке СПИД добавился, да по этапу пешими теперь не ходят, но всё та же теснота, параша, блатные, «смотрящие», «цветные», «мужики», гнусный рацион питания, «фраера», «опущенные», «зашквареные», «терпилы», да быстрый рост тарифов на послабление режима, и с учётом инфляции. Деньги решают многое. Первому русскому «правозащитнику», борцу с пенитенциарной царской системой графу Нехлюдову, денег совершенно бы сейчас не хватило на его «прогулки» к заключённым. Вспомните, как легко граф в книге разгуливал по баракам, беседовал в кругу политических, помогал страдальцам.
Усольцев обернулся к Алику, который, кажется, заснул.
— Ал, ты спишь?
— Ты говори, говори, Жорж, я слушаю, — ответил тот, не открывая глаз.
— Так вот, референдум по вопросу нынешнего состояния страны там проводить совершенно не имеет смысла. Граждане осужденные единодушно считают, что к власти в России пришли оторвы, перед которыми их преступления выглядят детскими шалостями. В ходу обиженные рассуждения о том, что они за свои «шалости» получили несправедливо завышенные срока, а под невероятные преступления нынешней либеральной братии даже статьи нельзя подобрать. Здесь я с терпигорцами абсолютно согласен. В самом деле, подбить под нынешних младореформаторов советскую статью о хищении в особо крупных размерах? Смешно. Самые злостные расхитители, разоблачённые органами ОБХСС во времена «социализма с человеческим лицом», смотрятся невинными голубыми воришками при сравнении их с ворами нынешней бизнес-элиты. Попробуй подсчитать ущерб, нанесённый стране этими выползнями-пассионариями — калькулятор задымится и сгорит от нереальной нагрузки на свои электронные органы. Материальный ущерб пока не подсчитать: слишком времени мало прошло с момента распада страны, да и не всё ещё грабанули. Лет через двадцать-тридцать, с помощью историков, хотелось бы и прокуроров, может быть удастся представить себе масштаб этой беспрецедентной акции предательства и захвата страны...
Усольцев остановился, взял сигарету, собираясь закурить. Денисов передал ему зажигалку, а в голове его внезапно возник яркий образ недавнего курносого пассажира, поведавшего ему о том, что с ним в лагере сидел писатель, у которого была своя теория о выползнях и звали его Георгием.
— Георгий, деревенька наша маленькая и в ней всегда есть шанс встретиться со знакомым человеком, как верно вы заметили. Но в нашем городе, чаще, чем в других, наверное, происходят мистические встречи. Если мои предположения сейчас оправдаются, то это значит, что произошло одно из таких явлений, — сказал он.
— О чём вы, Игорь Николаевич? — обернулся к нему Усольцев, жадно затягиваясь сигаретным дымком.
— Намедни я подвозил четвёрку «мушкетёров», товарищей из зарешеченного мира и среди них был необычайно подкованный и говорливый товарищ, я жалел, что не было диктофона записать его рассказ. Он легко говорил о сложных материях, о Достоевском и его произведениях, философствовал пространственно на разные сложные темы. Интересно, что он двойной тёзка великого писателя. И этот философ с заметным уважением рассказывал мне о некоем питерском писателе, с которым он отбывал срок заключения, от которого слышал теорию о выползнях...
— Курносый! — с восхищением в голосе воскликнул Усольцев, приподнимаясь в кресле, и повторил удовлетворённо. — Курносый! Ну и ну! Ну, надо же, и впрямь мистика! Чудеса! Мы домой в одном поезде с ним вернулись. Курносый… делил я с горемыкой краюху хлеба и разговоры душевные мы с ним вели. Въедливый, как червь, человечина этот Фёдор Михайлович сын Михайлов. Слушать мог жадно и внимательно, слова не пропустит. Что не поймёт, — десять раз переспросит, пока не разберётся и выводов не сделает. Правильных в большинстве случаев. За знания цеплялся, но как у многих тамошних товарищей крепко в нём сидело неистребимое желание «рисануться» и «понтануться», блеснуть приобретёнными познаниями…
— Это я хорошо заметил, — рассмеялся Денисов.
Усольцев улыбнулся.
— И при этом ведь правильно судил о многом, до чего люди с образованием не сразу допереть могут. Между прочим, он рецидивист со стажем и весьма уважаемый человек в своём кругу. Вот так в жизни бывает: тянется, тянется человек к знаниям и человек неплохой, не без задатков разумных, не сгнило в нём ещё корневище человеческое, но стезю свою дурную не бросает, плывёт по проклятому кругу, потому что думает, что в своём криминальном мире он что-то из себя представляет, а на воле не впишется в параллельный мир людей. Есть у меня предчувствие, что недолго он погуляет на воле, вернётся в родные ему пенаты. Работать он не пойдёт, денег у него нет, значит, что-то опять вынужден будет предпринять нечто криминальное. Он со своими дружками всё шушукался перед освобождением, какие-то намётки подолгу шёпотком обсуждались. Про меня-то он, что говорил?
— Рассказывал про беседы ваши философские, про жизнь лагерную. С большим уважением вас вспоминал, надо сказать, — рассмеялся Денисов.
— Фёдор, Фёдор! Как клещ в меня впился, все мои книги перечитал, вопросами закидывал.
— Мне показалось, что Достоевского он полюбил искренне, благодаря хорошему наставнику и собеседнику.
— Это правда. Перечитал несколько его книг, приставал с разъяснениями. Курносый, — задумчиво произнёс Усольцев, — потерялся, выпал из обычной жизни совсем неплохой и не глупый русский мужик. Несмотря на наши, внешне доверительные отношения, до конца он мне, конечно же, не открылся, хотя горечь и тоска душевная о простой человеческой жизни в нём частенько прорывалась. Посиди я с ним подольше, отношения наши возможно стали бы доверительнее...
Усольцев рассмеялся, а Алик, не открывая глаз, проговорил:
— Ай, Аллах! Больше туда не надо, Жорж.
— Не надо, — согласился Усольцев, — хватит для полезного балласта, не дающего судну перевернуться. М-да, интересный он человек, корешок мой по-несчастью, Курносый. У него, знаете, никакой подмоги с воли не было, передач ему никто не передавал и выживал он только за счёт своего авторитета, воли, опыта, смекалки, уголовной «правильности» и поддержки крутых товарищей по несчастью, народ там вынужден быстро адаптироваться, долго раздумывать в этой юдоли печали вам не дадут. Но, наверное, в генах нашего народа претерпевать лихие испытания. Простые мужики не канудят, не плачут и не мечутся. Стиснув зубы, смиряются, работы не чураются, а даже делают её с удовольствием: когда работаешь, про горечи забываешь. На себе проверил, работа — лучшее средство от уныния. Зона — кривое зеркало жизни свободной. И там иерархия, вершки и корешки, социальное расслоение на классы. Сейчас она заполняется новым народцем, перерожденцами, сделавшими «переливание крови» в девяностые, тех, кто подержал в руках ворованные и кровавые пачки с «зелёными». Вот этот неработящий народец в неволе сильно мается и страдает, хотя имеет отменные послабления режима и финансовую поддержку с воли, приличное питание, свидания с близкими и доверительно-финансовые отношения с администрацией. А, главное, имеет зримую надежду на непременное досрочное освобождение, которое продуктивно приближают «аблакаты-купленная совесть», так звал адвокатов народ во времена графа Толстого. Эти сидельцы искренне верят в абсолютную силу денег и долго сидеть среди быдла не собираются. Да и виновными себя не считают. Никто из них не бьёт себя в грудь с возгласом Родиона Раскольникова: «Я не старуху — я себя убил». С едва скрываемым презрением и недоумением, — чёрт возьми, как мы здесь оказались? — смотрят они на окружающих. Наблюдая за этими господами, у меня никаких сомнений не оставалось, что эти новоявленные выползни, выйдя на свободу, с утроенной энергией примутся снова хапать, гадить, грабить, насиловать. Но была там ещё одна немногочисленная и препротивнейшая прослойка, что и на свободе мне всегда внушала отвращение, а в лагере я ещё большее отторжение к этому сословию почувствовал. Эрудированные отщепенцы. Они никуда и ни к кому не прибивались, тоскливо тянули срок с обидой и презрением в лице. «Белая кость» — оппозиция всему и вся. Хорошо известный вид интеллигенции, продвинутые выползни с претензией на игру ума, отрицатели. «Голубые воришки» и люди, не дружащие с Уголовным кодексом, встречаются и среди так называемой интеллигенции. И очень уж все они напоминали мне многократно описанную классиками, особенно колко Фёдором Михайловичем, ту породу людей, из-за которых в России всегда возникает смута. Они много говорят о свободе, но с довольно специфичным её пониманием. В их понимании — это свобода от всего. От государства и религии, от моральных, признанных всеми ценностей и от законов, обязательств и традиций. Причём это люди разного возраста, разных наций и слоёв общества, но все они, как-то не сговариваясь, всегда узнавали в болоте своего кулика и мнение их между собой, всегда совпадало по корневым вопросам, как недавно брякнул один нынешний косноязычный политический деятель: «Двух мнений у нас быть не может у нас плюрализм». И мнение — это всегда у них непоколебимо и железобетонно: всё российское гадко и мерзко. Противна им советская власть, царь противен, новая власть и демократия, потому что российская, ужасны и неграмотный народ-раб, корыстные и зажравшиеся попы и их паства, и далее по списку. Ах да, даже несчастные русские берёзки попали в этот нелегитимный список, как символ русской кондовости, тупости и ограниченности. Они везде и всегда канудили, что не живут, а существуют в каком-то страшном концлагере, Мордоре, где их истязают злобные надсмотрщики. И это при той вольнице, которая у нас сейчас воцарилась: пиши, что хочешь, матерись, снимай бесталанную чушь, оскорбляй любые авторитеты, открыто рассказывай о своих извращённых пристрастиях. Удивительная, не вымирающая, разрушительная, недалёкая, упрямая в своём разрушительном мышлении поросль. Сорняк-борщевик! Как же им не пинать Достоевского, когда прописал он на века их предательский норов и ненависть ко всему русскому? Это особый неумирающий подвид выползней, про которых писатель сказал, что если им дать возможность разрушить старое общество и построить новое, то выйдет такой мрак и хаос, что всё здание рухнет под проклятиями человечества.
— Ну, о таких кадрах столько сказано и написано и не одним Фёдором Михайловичем! Я живо интересовался в молодости диссидентской литературой, — сказал Денисов, — и меня многое притягивало в ней тогда, знаете, юность, глупое фрондёрство, рок-музыка, продвинутое окружение языкатых единомышленников. Я грешным делом крепко прикипел к этой литературе в одно время. Но как-то я очень быстро пересмотрел своё отношение к большинству из этих писак, у многих увидел за горячими и страстными свободолюбивыми излияниями полное бесчувствие, холодность, безразличие, а часто и едва скрываемую ненависть к народу. При этом, в большинстве своём они были большие любители говорить от имени этого народа, который вовсе их не уполномочивал этого делать. Не исчез этот вид сорняка и с приходом теперешних свобод. Когда наши ребята вшивели, мёрзли, голодали, гибли в боях и чеченских ямах-тюрьмах, когда им отрезали головы и это показывали по телевизору, когда десятки тысяч русских изгонялись из Чечни, у них отбирали жильё и скарб, насиловали и убивали, наши интеллигентные правозащитники и свободолюбцы палец о палец не ударили ради помощи этим несчастным, но они воем выли по поводу проклятых русских милитаристов, уничтожающих маленький и гордый кавказский народ. Про нашу властную либеральную верхушку можно промолчать. Они ходом случившегося переворота показали, что им мило, выбрав единственный, по их мнению, правильный курс на Запад, а идеологическим маркером обозначили деньги, по Достоевскому, — предательская лакейская клика, вылизывающая сапоги западному авторитету, мечтающая стать мировой элитой. Удивительна их упёртость в деле разрушения и отрицания! Неужели не понимают они, что с ними может произойти во время бунта? Не читали о том, какие кровавые мальчики бродят по улицам городов в революции и в бунты? Когда ухнет бунт, мало никому не покажется. «Кровавым мальчикам» по барабану, что ты по телевизору когда-то выступал, институты заканчивал, в газетах статьи печатал: убьют без сожаления, вывернут карманы, разденут и, сплюнув, уйдут не оглядываясь. Образованные люди, знатоки истории, радетели свободы, постоянно вспоминающие и галдящие о дефиците туалетной бумаги и отсутствии колбасы в советские времена, почему-то забывают о том, как в феврале 1917 года их собратья-говоруны, ликующая интеллигенция и даже великие князья, нацепив красные банты, фланировали с восторженными лицами по улицам Петрограда, а уже в октябре этого же года, эти же улицы были залиты кровью и совсем скоро полыхнула Гражданская война. Но ведь читали же, в большинстве своём и Бунина и Булгакова, Алексея Толстого и Бабеля, прекрасно описавших, что происходит во времена потрясений страны! Но, увы, не могут или не хотят понять, (трихина отрицания мешает или подрастающий банковский счёт?) — что всё циклично, а их опасная вредная болтовня и действия могут всколыхнуть скрытые, дремлющие, ужасные стихии, которые в конечном итоге их же и поглотят. Нет смысла приводить исторические примеры — их бесчисленное множество. К тому же, хочешь-не хочешь, а диалектическое движение истории и обострение нарастающих в капиталистическом мире противоречий вещи вполне реальные.
— Виной всему этому, Игорь Николаевич, их чрезмерная любовь к себе любимым, что мешает им быть адекватными людьми. Внутренний голос эгоиста всегда высокомерен, другие, не так думающие, как они, им противны и ненавистны, — кивнул головой Усольцев.
—Это верно. Однако Западу сии индивидуумы, во все времена лижут сапоги с самозабвением, — хмыкнул Денисов. — Ларец с темой «Россия — Запад», когда-то открытый Петром Яковлевичем Чаадаевым не закрыт до сих пор. Лысый философ из златоглавой патриархальной Москвы пролил непортящийся ароматный бальзам на сердца либералов словами: «...мы составляем пробел в нравственном миропорядке». Кстати, совершенно это же невыносимо безапелляционным тоном говорят нынешние господа демократы. Тема остаётся открытой, спор не закончен, он разгорается с новой силой, при том, что у нас появилась реальная возможность самим попробовать на вкус эти «западные хлеба» и сравнить. Между прочим, тот же Чаадаев, мастак в эклектике, говорил, что русский либерал — бессмысленная мошка, толкущаяся в солнечном луче солнца Запада. Чтобы, думаю, ни сколько унизить русского либерала, а как всегда, восхвалить любимый Запад.
— Стоп, стоп, стоп, Игорь Николаевич, не заводите меня! — рассмеялся Усольцев, — я ж курсовую писал про этого сибарита-мудреца, проводившего своё свободное от трудов время в Английском клубе среди тамошних московских диссидентов-крепостников, заглядывающих ему в рот. Пришлось эту тему до самой воды бурить. Много чего наговорил философ. Нам его анонсировали, как «дворянского просветителя», борца с самодержавием и крепостным правом, как же, сам Герцен им восхищался. Хорош был борец, живший за счёт труда своих крепостных, считавший, что его крестьяне живут совсем неплохо. При этом он не стыдился поправлять своё финансовое положение, продавая своих подневольных крестьян в солдаты. Такой поступок совсем не комильфо считался тогда среди передовых дворян. Многие баре тех времён стыдились это делать. Мы-то с вами читали о том, каким адом была тогдашняя двенадцатилетняя солдатская служба в российской армии, но наш просветитель, обличитель, пророк свободы, любил жить широко, галстуки любил, кареты, отдых в клубе. Слово «дворянского просветителя» и до нас, до молодых строителей коммунизма долетело. Я хорошо помню студенческие перекуры, где какой-нибудь патлатый доморощенный хиппарь-свободолюбец из нашей тусовки, мог с умным видом звездануть «не могу любить отечество, стоя на коленях» или «живём, чтобы дать урок другим народам». Это чегеваристо и круто выглядело. Многим молодым повесам Чаадаев представлялся этаким фрондёром, лысым свободолюбивым хиппи, борцом против царской деспотии, рабства, крепостничества и мракобесия. Наш философ называл западную инициативность, стремление убыстрить течение жизни, обустроить, обкомфортить жизнь, рационализировать свои действия «игрой сил». Ну, а нашу тусовочную фронду тогда весьма интересовали натур-продукты этой «игры сил», которые стоили дорого и с большим трудом проникали в наше закрытое от мира государство джинсами «Lewis» и «Wrangler», сигаретами «Мальборо», рок-н-роллом, пластами обожаемых битлов и Цепеллинов, фильмами голливудскими. Вообщем, Чаадаев был у нас как бы своим парнем. Но читали-то, если честно, его биографию, труды, вполглаза, и то, что удавалось прочесть или требовалось. Всё это, вольно передаваемое по «испорченному» телефону трансформировалось в куражные словесные фразы. Но слово не воробей, сочинения философа не сожгли инквизиторы, стало возможным читать и его, и тех, кто о нём писал. Да, эклектики много, это вы верно заметили. Наш драгун с «шашкой» в руке накидывался на Грецию, её культуру, как сейчас накидываются либералы на Сталина и на СССР, восторгался средневековой инквизицией, чем-то предвосхищая Щигалёва с его тетрадками. Помните, в «Бесах» Фёдора Михайловича, он предлагал отрезать языки гениям? Московский барин похваливал ислам за умение проливать кровь, а Моисея за твёрдость при убийстве нескольких тысяч отступников; он считал, наверное, что такая «твёрдость» вождей самое действенное средство, чтобы закрепить в тупых головах толп какую-нибудь «необъятную идею». Берёзовую Родину судил строго, причём адресовал свои послания человечеству на французском языке. Многие его современники считали, что он сеет плевелы, которые не взойдут, даже сумасшедшим его считали. Большое количество негативных суждений из первого письма, вызвало горячие споры, яростное неприятие, дискуссии, публика роптала, московского Брута-Периклеса даже хотели бить студенты университета, Пушкин, хотя и дружен с ним, был не согласен с его трактовкой русской истории. Но как часто бывает в таких случаях, искры горячих споров о его сочинениях подожгли слежавшееся сено мрачной жизни. Была разбужена мысль — русская мысль, отделившая зёрна от плевел, давшая всходы философской мысли и обильную пищу для размышлений. Это в плюс Чаадаеву.
Усольцев на миг умолк. Продолжил, повернувшись Денисову:
— Я сейчас вот, что вспомнил, Игорь Николаевич? Помните, Нина Андреева, выступила в 1988 году со статьёй «Я не могу поступиться принципами»?
— Конечно. Шла перестройка, дикий шум долго стоял после этой статьи. Либералы тогда уже оживали, работа по ломке сознания, запудриванию мозгов, шла вовсю, а тут какая-то коммунистка Нина Андреева. Буча поднялась невероятная. Сейчас-то понятно, что выползни уже тогда организовывались. Ей ещё, помню, приклеили издевательский ярлык homo sovetikus.
— Верно. А ведь у неё был призыв схожий с Чаадаевским «чтобы быть полезным стране, нужно ясно её видеть». У него это выглядело так: «Я нахожу, что человек может быть полезен своей стране только в том случае, если ясно видит её». Да, видеть её нужно, но с горестями и радостями, с провалами и подъёмами, видеть в поступательном движении всей нашей великой истории. Конечно же, Андреева, чувствовала и видела неладное, возню мышиную околокоммунистических выползней и перерожденцев. Это был смелый и отчаянный поступок. Но все ли тогда понимали, что нас, истомлённых долгим молчанием, втягивают в дискуссию, чтобы заболтать, открыть запретные темы, перевести наши думы в нужное русло, что уже подобранны водилы — фарисеи-говоруны? Все мы тогда жили, с чувством человека, стоящего на высокой скале. Назад пути не было, скала стремительно осыпалась, рушилась, стоял грохот камнепада, впереди плескались освежающие воды океана, зовущие к спасению, к прыжку. Боже, как давно это было! Ну, а если ещё о Чаадаеве, конвульсий любимой Европы он почему-то не видел, упорно предлагал нам хромать с ней в ногу. Правда, в последнем сочинении он уже видит цель истории в едином, общем для людей пространстве, с нравственными законами, но от очарования Европой он так и не избавился, хотя тогда уже там шли хорошо заметные разрушительные духовные и революционные процессы. М-да, гусар-затворник, философ, дворянин, участник Бородинской битвы, друг Пушкина, денди, наш соотечественник… г-мм, печальник горя народного…
— Вы отлично поработали над вопросом, Георгий, браво! — воскликнул Денисов. — Браво, браво, дружище! А мне сейчас неожиданно вспомнился Осип Мандельштам и его знаменитая эпиграмма на Сталина. Если вырвать из контекста стихотворения фразу: «Мы живём, не чуя под ногами страны», она будет параллельна высказываниям Чаадаева и Андреевой. Да, восхищение Европой у Чаадаева зашкаливало. Я особенно был поражён его экстатической фразой «Ватикан — единственное обиталище божье». Пафос религиозного фанатизма. Совсем другой взгляд на Европу был у Фёдора Михайловича на Европу. Он соколиным взором узрел процессы, происходящие в Европе, её духовный кризис, стремление к земному, комфортному обустройству, он много об этом писал. Он видел, как деятельные и любознательные умы Европы, «игрой сил» по Чаадаеву подкапывали фундамент священного, строили рай на земле. Мы, между прочим уже давно катим по Купчино…
Усольцев протёр запотевшее окно.
— Быстро доехали. Игорь Николаевич, отличный разговор у нас случился! Как жаль, что мы уже приехали и ничего не сказали с вами ещё о самых будоражащих уже двести лет мозги пустословов главных вопросах... да и не только о них.
— Что делать, и кто виноват?
— Именно. Сколько рецептов было предложено, сколько крови было пролито, пока «высокие умы» искали «правильные» решения. Потом-то, задним числом, обычно говорят: ошибочка, мол, вышла, недоработали, что ж поделаешь. Но, однако, опять и опять деятельные умы ищут и ищут ответы на эти вопросы, предлагая смертельные рецепты из-за своей злобы и непонимания «этого» народа» и «этой» страны. Теперь вот нам говорят: либерализм, соответственно капитализм. Думать и видеть, что там идёт загнивание тяжело и не хочется, а стремление делать всё через зад, вопреки разумности — это кредо говорунов. На первый вопрос: «Кто виноват?», ответить может каждый, но слова, которые придётся сказать человеку, трудные. Люди в большинстве своём ищут вину в ком-то или в чём-то, благоразумно исключая себя из списка: кому гордыня мешает трезво мыслить, кто-то даже и не думает о своей вине, кто-то боится влезать в такие неприятные личностные дебри, кто-то озлобился, и винит в своих несчастьях весь мир. Думая над этим проклятыми вопросами, честно скажу, я видел явный ответ, и он был тяжёл, неприятен и заставлял краснеть. Но и выбор ответов здесь, оказывался критически мал: или ты говоришь себе, что и ты виноват, или притворяешься, убеждая себя в том, что от тебя ничего не зависело и не зависит. Ответы с минусовым значением рассматривать не хочется, но немало ведь людей принимают законы выползней, которые говорят: кто смел, тот и съел. Насчёт смелости такой можно, конечно, поспорить, думаю, что не все «смельчаки» спят спокойно. У меня было время исповедоваться у себя и после мучительных размышлений, я сам себе честно и без виляний сказал: я виноват. И тогда на вопрос: «Что делать?» мне ответить стало легко: работать, быть честным, не предавать душу, не растлеваться, быть бдительным, бороться отважно за правду, твёрдо стоять на стороне добра… (Усольцев рассмеялся), на стороне добра, но с кулаками, разумеется. Но это так — общие слова, хотя и высокие. На самом деле, я определился со своим путём — это путь синергетики. Про человека у нас забыли — правят могучие денежные силы и они прилагают неимоверные усилия для того, чтобы реализовать цели, которые на самом деле противоречат и наносят вред развитию всего общества. Но человеческий капитал бесценен, каждый человек свободен, а мир меняют люди. В теории синергетики есть пункт, который удовлетворяет меня, с которым я согласен полностью. Это вот что: правильно организованные малые силы людей могут быть эффективней, чем самые мощные. Усилие одного человека может быть существенно для всей социальной системы, при условии, что субъективная воля совпадает с объективным ходом развития событий. Я за такой подход.
— Но этот посыл прекрасно согласуется со словами Серафима Саровского: «Спасись сам и с тобой спасутся тысячи», — сказал Денисов, — Мне такая синергия подходит, но думаю, что эффективность действий малых сил людей станет действенной в синергии с Богом. Монахи Малой Азии тринадцатого века синергию считали стяжанием благодати Святого Духа, они пытались опытно достичь состояния синергии, считали синергию объективным фактом.
— Соработничеством зовётся такая синергия у верующих, — сказал Усольцев, — Игорь Николаевич, кажется, мы неплохо спеваемся. Дуэт уже есть. Что-то наш третий певец мудрости молчит…
Он повернулся к Алику.
— Что ты всё молчишь, внеси свою лепту в наши философствования.
— Ай, Аллах! Ребята, я с вами не потяну говорить, где мне математику, — рассмеялся Алик, — вы такие умные вещи говорите. Знаете, мой отец книг мало прочёл, греков и немцев всяких не читал, всю жизнь нефтяником проработал. Он шутил, что нефтяники — это белые негры, измазанные нефтью, мы и жили в Баку в районе, который Чёрный город назывался. Отпуски отец не любил, на работу выходил за несколько дней раньше его окончания. А мне про «Что делать?» он простые и понятные вещи говорил: подлецу руку не подавай, — отмыть трудно будет, упавшему руку подай, — это Аллах в свою книгу запишет; родителей, стариков уважай, детей береги, чужого не бери, женщину люби, всех денег не возьмёшь, голым в мир пришёл, голым и уйдёшь. Мало совсем советовал, да? Запомнить легко, да? Запоминай и выполняй — будешь счастливым. Хорошо, когда на твоём пути мудрый человек встретится. Мой учитель математики, очень хороший человек, который мог самому тупому объяснить задание, говорил тем, кто зевал на уроках: уши чаще нужно чистить. И он был прав. Нужно постараться хорошее услышать, понять и это сохранить. Я Эйбата Муртузаевича хорошо слушал и запросто поступил на физмат, отца слушал, жил так, как мне он советовал. Хуже мне от этого не стало? Никому хуже не станет, если по таким простым закона жить. Нет, не могу я говорить. Ладно, простите, друзья, за выступление. Вот здесь в «карман» заверните, пожалуйста, Игорь Николаевич. Вай, какое имя красивое у улицы, да? Говорят, что этого садюгу, чекисты трое суток били, пока он не рассказал, где деньги спрятал ворованные, деньги не малые, говорят, стибрил. Бела Кун — имя какое-то нечеловеческое... здесь, здесь притормозите. Район у нас, мама не горюй! Друзья, а вы знаете, какое поверье в ходу у жителей моего родного Купчино?
Денисов и Усольцев одновременно отрицательно качнули головами.
— Здесь считают, что людей, которые грешили в этой жизни, нехорошо поступали, гадостями всякими занимались, Господь после смерти отправляет назад в Купчино, — произнёс Алик с серьёзнейшим выражением лица.
После короткой паузы, Денисов и Усольцевым дружно расхохотались. Алик достал бумажник. Денисов предостерегающе поднял руку.
— Стоп! Алик, пожалуйста, без этого — сегодня я «угощаю». Так, кажется, говорят у вас на Кавказе? Сегодня я «угощаю».
— Жора, что этот человек говорит, а? — развёл руками Алик. — Нет, это приятно, когда угощают, но одного угостишь, другого угостишь, третьего угостишь, чем семью угощать будешь? Нет, дорогой, ты в такую метель привёз нас домой — это стоит денег. Каждая работа стоит денег.
— Ну, уж метель — позёмка всего лишь. Алик, пожалуйста, давайте без этого. Мне было очень комфортно с такой компанией проехаться по родному городу, а деньги напрочь испортят память об этой неожиданной, приятной и тёплой встрече, — сказал Денисов.
— Мне кажется, что я в родном Баку оказался. Это у нас там, в ресторанах, возникают долгие и горячие споры между мужчинами, когда дело касается оплаты. У нас гамбургский счёт не в ходу. Все хватают друга за руки, непременно желая оплатить счёт лично, — проговорил Алик ворчливо.
Держа бумажник в руке, он вопросительно посмотрел на Усольцева.
— Игорь Николаевич прав. В самом деле, Ал, давай, не будем портить воспоминания об этой приятной встрече с замечательным человеком, давай-ка мы отомстим ему? Например, угостим по-нашенски когда-нибудь, да хотя бы в эти долгие новогодние праздники? — улыбаясь, сказал Усольцев.
— Ну, не знаю, — замялся Алик. — Дорога ложка к обеду. Не халявой ли это будет выглядеть? Кредит портит отношения, говорят.
— Всё в порядке, Алик, — сказал Денисов и обратился к Усольцеву, — а увидеться хотелось бы. Помните наш разговор у вашего дома?
— Давайте сразу после Нового года и увидимся. На моей территории, — кивнул Усольцев.
—Так, так, кажется, намечается интересный сабантуй. Это моё. Я люблю встречи на любой дружественной территории, — обрадовался Алик, — но без меня вам не обойтись. Вот там, я вам, Игорь Николаевич и «отомщу» по-полной, угощу без кавычек. У меня уже меню вызрело в голове: приготовлю для вас настоящее пити в глиняных горшочках, мне как раз из Баку отличный горох привезли и сушёную алычу. Баранины, правда, здесь хорошей не найти, но на безрыбье и рак колбаса. Пити — это такой гороховый супчик наваристый со специями и травками. Вах, вах, — пальчики оближешь! А как под него водочка идёт!
— У меня уже слюни потекли, — рассмеялся Денисов.
Уже взявшись за ручку двери, Усольцев неожиданно остановился и повернулся к Денисову.
— Игорь Николаевич, а не слишком ли много мистический звонков за три дня? Первым человеком, которого встретил я, вернувшись домой, были вы. У нас случился отличный джемсейшн с совпадением взглядов на многие вещи. Сегодня мы опять встретились и опять приятные пересечения, да ещё вы отважно отметились в битве против выползней на нашей стороне. Мало того, за это время вы встретились с моим корешком Курносым. Прямо какой-то глас с небес, заставляющий призадуматься о знаках им посылаемых.
Усольцев повернулся к Алику.
— Ал, а ведь какой замечательный коллектив у нас получился бы, будь в наших рядах такой человек, как Игорь Николаевич, а?
Алик недоуменно глянул на друга, но через мгновенье лицо его осветилось широкой улыбкой.
— Жорж, это же отличная идея! — живо воскликнул он. — Это было бы то, что доктор прописал, это тот человек, который нам нужен. Игорь Николаевич, не хотите ли «сообразить на троих»?
— О чём вы, друзья? — улыбаясь, поднял брови Денисов.
Усольцев рассмеялся.
— О синергии и малых организованных в соработничестве силах. У Алика есть небольшой, но перспективный бизнес — полиграфия, реклама. Мы решили расшириться, появились новые идеи. Нужны не только руки, но и головы. Давайте к нашему берегу, Игорь Николаевич. Работать будем под девизом: «Один за всех — все за одного». Это официальное предложение. Негоже вам заниматься таким не солидным и опасным для жизни промыслом, уж извините меня за прямоту. К чему судьбу испытывать? Даже мистика сейчас на нашей стороне, не просто так случились неожиданные встречи с вами. Это знаки, обещающие плодотворное сотрудничество.
— Девиз мне нравится, — рассмеялся Денисов, — но неожиданно как-то...
—А хорошее всегда неожиданно, — не дал ему договорить Алик. — Заявление о приёме на работу, я подпишу сразу.
— Уговорили безработного гуманитария. Когда приступать к работе? — рассмеялся Денисов.
— Это не шутка. Сразу после праздников, — Алик протянул ему визитку.
Вслед за Усольцевым из машины, неуклюже вылез и Алик. Денисов, улыбаясь, провожал друзей взглядом. У входной двери они обернулись, Усольцев помахал рукой.
Денисов, улыбаясь, включил заднюю передачу и развернулся.
— — —
Временами срывался ветер. Снег продолжал сыпать, он причудливо метался и извивался по дороге белыми змейками, прибиваясь на ночлег к поребрикам; под дорожными фонарями, во влажном воздухе, струились перевёрнутые снежные конусы тусклого желтоватого света, временами разрываемые резкими порывами ветра. Машин было много, ехать приходилось небыстро, погода дисциплинировала. В колонках звучал мягкий голос Окуджавы.
Приподнятое настроение, оставленное встречей с Усольцевым и Аликом и радость от неожиданного и приятного предложения совместной работе, неожиданно стали уходить. Необъяснимая грусть и меланхоличная задумчивость прихватывали Денисова. Подступала неосознанная тревога, покалывало болезненно сердце. В голову, хаотично, сменяя друг друга рваными кусками, полезли тяжёлые мысли. О приближающейся старости, о бедности, которая стоит на пороге его дома, о сыне и жене, о том, что сердце стало чаще напоминать о себе, о смерти, которая любит приходить без приглашения, о болезнях.
Мысли неслись быстро, как лента видеомагнитофона при перемотке, а потом будто кто-то нажал на кнопку «Stop» и за чёрным экраном, исполосованном помехами и шумами, проявился голос, сухо произнёсший: «Два лежачих мужика, не многовато ли будет для одной несчастной женщины? Ты, как и все люди смертен. А как разобьёт тебя? Это дело обычное, с любым может случиться».
Ему стало жарко. Задыхаясь, он крутанул ручку стеклоподъёмника, открыл его почти до конца. С плотно сжатыми губами, побелевшим лицом и остановившимся взглядом он судорожно вцепился в руль. Липкая слабость сковывала душу слизистой, клейкой, парализующей массой. Червь уныния, постоянно загоняемый его волей в глубокую нору, заворчав, высунул из неё голову и выполз.
Внутри него вызревал крик отчаяния. Порыв этот отозвался быстрыми словами: «Господи, Господи, Господи, помоги Милостивый, помоги, помилуй и вразуми. Отжени от меня уныние, научи оправданиям твоим, не оставь меня, созижди во мне сердце чистое! Господи, избавь нас от чёрных стрел, летящих в нас во все дни и ночи!»
И вслед за этим он напористо, горячо и торопливо, зашептал слова своей любимой молитвы: «Царю Небесный, Утешителю, Душе истины, Иже везде сый и вся исполняяй, Сокровище благих и жизни Подателю, приди и вселися в ны, и очисти ны от всякия скверны и спаси, Блаже, души наша».
Раз за разом, повторяя без пауз слова молитвы, он был похож сейчас на человека, отчаянно, без устали, бегающего с вёдрами воды от колодца к горящему дому. Он не заметил, как через какое-то время его торопливость незаметно ушла; он уже произносил слова молитвы медленно, вдумчиво, осознанно, с удовольствием, испытывая тихую радость от произносимых святых слов, миллионы раз проговорённых в прошедших веках его соотечественниками, прошёптанных ими в горе и радости, в беде и порыве духовного восторга, перед смертельным боем и бесовским наваждением, в храме у икон, и в поле перед тяжёлой работой, в опасном пути и у ворот родного дома.
Денисов умолк. Дом ещё дымился, но он был спасён!
— — —
Когда он вёз Алика и Усольцева в Купчино, он заранее решил, что поедет назад по Московскому проспекту, но внутренний навигатор в момент внезапно полыхнувшего душевного слома почему-то сбился: возвращался он совсем другой дорогой, не замечая этого. Он вёл машину на «автопилоте». Останавливался на светофорах, притормаживал на опасных участках дороги, «моргая» фарами, обгонял зазевавшихся водителей, уступал дорогу встречным машинам при поворотах и редким прохожим на «зебрах», словом, вёл себя, как дисциплинированный, законопослушный водитель.
Очнулся он, переехав Фонтанку. По привычке автоматически остановил машину голосующему мужчине. Растерянно глянул по сторонам, заторможено и удивлённо осознавая, что он у дома с «нехорошей квартирой» на улице Гороховой, в которой когда-то жил Григорий Распутин.
— Мне бы на Полтавскую, — произнёс мужчина, пристально его разглядывая. Денисов заторможенно осмысливал наваждение, которое с ним произошло.
— Так едем, командир, или нет? — переспросил мужчина громко.
Денисов повернулся к нему. Секундное замешательство окончилось быстрым:
— Едем, едем, едем.
Продолжая недоверчиво поглядывать на него, мужчина сел в кресло. Поёрзав в нём, сказал:
— А вы окно не хотите закрыть? Вы, что скоропортящиеся продукты в машине храните?
Денисов глянул на него, после на открытое окно и суетливо закрыл его.
— Теперь самое время вентилятор печки включить, — подсказал, усмехнувшись, пассажир.
Когда Денисов послушно нажал на переключатель печки, он, заложил руки за шею и с хрустом, потягиваясь, заключил:
— Поспать бы сейчас минут шестьсот.
От него попахивало соляркой. Видимо, чтобы всё расставить по местам, он короткими фразами проговорил, внимательно наблюдая за дорогой:
— Из рейса я. В Ростов груз возил. Туда по солнцу въезжал, а назад в такую пургу попал. Машин в кюветах! Маманя на Гороховой живёт, вот зашёл попроведовать, хотел остаться, да жена растрезвонилась: приезжай да приезжай, типа заскучала. Послезавтра опять в рейс, в Псковскую область. Дорога хитрая сегодня, под снежком местами гололёда, а посыпать, кажется, забыли. Аккуратней, не гоните, мне не к спеху.
Он расположился поудобнее в кресле, закрыл глаза, тихо проговорив:
— Отдохнуть не успеешь и опять за баранку. Сейчас, слава Богу, на дорогах поспокойней стало, маленько утрясся беспредел. Есть, конечно, оторвилы, но оружие сейчас достать не проблема, мы теперь тоже «не пустые» ездим. Вот несколько лет назад были дела крутые. Я разок попал по-крупному, но жив остался. Нажил я тогда волос седых…
Он стал похрапывать.
Денисов слушал его вполуха, он находился в каком-то странном подвешенном состоянии отстранения от действительности, в подавленности духа, в зудящей, внутренней тревоге. В голове всплыли укоризненные слова Георгия о том, что ему не к лицу опасный и бесперспективный промысел «бомбилы», это сразу высветило в памяти и ставшие уже постоянными горячие призывы Марии заканчивать с этим промыслом, её тревожные состояния, связанные с этим. Вспомнился недавний случай с наглым толстяком-грабителем и множество негативных случаев, создававших нервотрёпку, разочарования, обиды, тягостные минуты попранного достоинства после хитроумных махинаций «кидал», напряжённые душевные состояния, когда рядом с ним сидели наркоманы, пьяные болтуны и легкомысленные нагловатые девицы.
Он соглашался со словами Георгия, сказанными прямодушно, откровенно, без увёрток и с сердечным огорчением в голосе — это был голос друга, нельзя было не заметить этого. Он и сам давно уже думал так же, решение покончить с такой «работой» медленно вызревало. Перед выездом из дома стали зарождаться неприятные приступы отчаяния, всё чаще приходилось себя переламывать, выезжать с тягостным настроением бесплодности того, что он делает. Он уставал, мучили тревожные состояния, всё острее проявлялись ощущения шаткости и фальшивости этого бега по заколдованному кругу, подпольности действий, неуверенности в себе, внутреннего разлома, порой и отвращения.
Такое внутреннее состояние вело к окончательному решению, и он, кажется, вплотную подошёл к пределу, за которым обязан был наступить отказ от уже становящейся ненавистной деятельности. Сегодняшнее деловое и радушное предложение Алика и Георгия вдохновило его, облегчало принятие такого решения, вселяло надежду на положительные сдвиги в жизни, новые и неожиданно появившееся друзья были ему симпатичны, Георгий вызывал уважение. Изменений хотелось, хотелось, наконец, поработать в коллективе, быть полезным, получать радостную отдачу от работы.
С нежностью думая о жене, он говорил про себя: «Машенька, Машенька, ну, конечно, ты права — любовь всегда права. Ты чувствуешь своим сердцем мои страдания, видишь тонким взором мой разлад, предчувствуешь опасности грозящие мне. Как ты внимательно и пытливо смотрела мне в глаза, в ночь когда я вернулся домой после недавнего ограбления! Ты мне говорила, что не знала, куда себя деть, что беспрестанно молилась за меня перед иконами в последний час перед моим приездом. А это ведь было именно то время, когда я ехал с этим потно-чесночным выползнем, а после сидел с приставленным в бок пистолетом! Твоими молитвами, Машенька, твоими молитвами, твоей любовью спасаюсь, мудрая мать и любимая жена. Сердце твоё перенесло такой удар, который не каждый вынесет, а тебя он только укрепил в любви и в вере. И не просто так ты всё чаще просишь меня сменить эту деятельность — твоё сердце живёт предчувствиями, оно болит, страдает и старается предупредить родного человека, возможно расслабившегося, потерявшего бдительность, привыкшего к однообразию. Денисов, ты же не раз уже убеждался, что Маша способна предугадывать события, что у неё тончайшая нервная оболочка, через которую она улавливает токи, которые ты, толстокожий, ощущаешь с большой задержкой. Вспомни, как она вбежала домой, именно вбежала, а не вошла в квартиру, когда ты получил телеграмму с Кавказа и уже прочитал её. Она ничего у тебя не спрашивала. Взглянула на тебя, смертельно побледнела, прочитала в твоём лице беду и вскричала: «Что с Егором!» Так что, «тормози» — ты уже «насникерсился» дальше некуда. Маша, Маша, и опять она права! Вот, что вспомнилось... Месяца через четыре после того, как я начал халтурить, она мне читала святителя Евгения Брянчанинова «О прелести». Меня поразили тогда его простые, но, по сути, могучие слова о том что «мы все в прелести». Мне тогда вспомнилось высказывание старца Зосимы в «Братьях Карамазовых», совпадающее по смыслу, хотя и сказанное разными словами: «... каждый из нас виновен за всех и за вся на земле. Несомненно, не только по общей мировой вине, а единолично каждый за всех». Я с этим не мог не согласиться, смысл я хорошо понимал, а примеров проявления «духовной прелести» из отеческой литературы, да и из жизни знал уйму. Проявления «прелести» остро и в себе замечал. Маша попросила перечислить виды этого явления, я усердно перечислял, а она много чего добавила к моим словам. Но неожиданно, усмехаясь, спросила: «А какой прелести, мой дорогой супруг ты нынче отдаёшь больше всего времени?» Я принялся размышлять вслух, она слушала, кивала головой, продолжая усмехаться. В конце концов, я сбился, понял, что хожу вокруг да около, а у моей мудрой Маши, конечно же, есть какой-то свой ответ и взмолился: «Говори!» — «Трудно было сообразить, что ты стал слишком много времени проводить за рулём, «таксуя»? — сказала она. «Но, Маша, это же для пользы дела, нам нужны деньги», — сказал я, тут же поняв, что ответ мой противоположен аксиоме святителя, что у Маши есть доводы и скорей всего неотразимые. Они были: «Ты врастаешь в это, поплыл по течению, идол жалких разноцветных денежек-фантиков берёт тебя в плен, есть и успокоение: нужны деньги, но это обман, ты не мальчик и должен ценить каждый миг быстро ускользающего времени. Ты перестал бороться, боишься перемен, вцепился в этот круг, а его сносит в открытый океан. Ты будешь привыкать к этому, а выйти из этого круга будет всё сложней и сложней. Игорь, настройся и выйди из этой прелести. Мы выживем. Не твоё это, милый. И… соберись, брось курить». И она была права! Сколько времени потеряно, ты совсем перестал писать».
Они уже ехали по Невскому проспекту. Он нажал на сигнал: двое пьяных мужчин, обнявшись, пошатываясь, медленно переходили проспект далеко за «зеброй». В руках одного был пакет, из которого на дорогу периодически падали апельсины.
— Рановато хлопцы встречать Новый Год начали, — незлобиво произнёс пассажир, открывая глаза.
Денисову пришлось остановиться и ещё раз нажать на сигнал: приятели перегородили дорогу, смеясь, принялись собирать апельсины, совершенно не обращая внимания, на нервно сигналящие им машины.
— Объедь их потихоньку, — сказал пассажир.
Денисов объехал, но ему опять пришлось остановиться: загорелся красный свет светофора. По «зебре» смешно семенил немолодой священник, из-под его короткого полупальто виднелась чёрный подрясник.
— А вот этого не одному водителю совсем не нужно было бы, — сказал раздражённо пассажир.
— Чего не нужно?
— Священник дорогу перешёл, говорю.
— Ну, и? И милиционер с ним дорогу перешёл и старушка.
— К трупу это.
— К какому трупу?
— Говорю же, священник, дорогу перешёл, к трупу это.
— Что за суеверие, — раздражённо передёрнул плечами Денисов.
— Не скажите. Шоферские приметы они из опыта сложились.
— Бросьте, как можно в это верить.
— Можете не верить. Но всё же осторожней. Бережёного Бог бережёт.
Пассажир вышел на Гончарной, решив зайти в ночной магазин. Денисов развернулся и вернулся на Невский проспект. За площадью Восстания стояли на приколе таксисты, Невский был пустынен. Чуть дальше, отделившись, от компании стоящей на тротуаре, на проспект выбежал мужчина и стал махать рукой. Денисов подъехал к нему. Хохочущие женщины не дали мужчине открыть дверь, потянули его от машины, громко говоря, что на такой «телеге» они не желают ехать. Газанув, Денисов резко стартовал с места.
В том месте, где он недавно объезжал двух пьяных мужчин образовался затор. На разделительной полосе стояли две патрульные машины с включёнными мигалками и машина неотложки. Пришлось остановиться. На грязном асфальте с рассыпанными апельсинами в нелепой позе лежал мужчина, рядом с ним стоял на коленях его товарищ, он гладил лежавшего по волосам и плакал.
У белого Мерседеса присела девушка в коротенькой шубке нараспашку, разглядывая разбитую фару. Часто оглядываясь на лежащего мужчину, над которым склонился врач, она что-то возбуждённо, с недовольным видом, кричала в телефон.
«Это просто чертовщина, какая-то. Сбывающиеся шофёрские приметы! Только что были люди живы и вот уже...», — пробормотал растерянно Денисов, чувствуя, как по спине рассыпаются морозные «мурашки». Ему пришлось выехать на встречную полосу, чтобы объехать патрульные машины. Объехав их, он остановился рядом с голосующим пожилым мужчиной, который вежливо спросил у него:
— До Народной подвезёте?
Денисов кивнул. Усевшись в машину, пассажир тихо сказал:
— Я видел, как всё произошло. Эти двое улицу перешли, кто-то с тротуара им крикнул, что у них апельсины остались на дороге, лучше бы не кричал. Один пошёл их собирать. Пьяный по-всему был. Машины засигналили, автобус, такой огромный, остановился. Ну, а эта неслась, как угорелая, выскочила из-за автобуса, за две сплошные заехала, мужчина в воздух взлетел. Он уже не встретит нулевые года, жизнь безвозвратно обнулилась. Боже, какой ужас, какой ужас.
— Всего несколько минут назад и я видел этих мужчин, когда ехал в сторону площади Восстания и вот... а девица, по всему, больше расстроена разбитой фарой свой красивенькой машины, — сокрушённо качнул головой, Денисов.
— Это так. Она с удручённым видом ходила вокруг своей красавицы-машины, разглядывая повреждения. Пара водителей, притормозив, кое-что ей сказали, не стесняясь выражений.
— Наглядная и страшная картинка, ясно поясняющая, что жизнь и смерть ходят рядом, — тихо вымолвил Денисов, мрачнея лицом.
Пассажир закрыл глаза. До Заневской площади ехали, молча. Пассажир сидел с закрытыми глазами, но на Дальневосточном проспекте он открыл глаза. На старом бетонном заборе, тянущемся справа от проспекта, окрашенном в блеклый голубой цвет выделялась надпись большущими буквами. Каждая буква занимала один бетонный пролёт. Вместе буквы составляли предложение: «Олимпиаде в Ленинграде быть!». Какой-то остряк приписал в конце предложения из баллончика: «Или не быть?»
— Петроглифы двадцатого века, — пробормотал пассажир и продолжил устало, откидывая голову на подголовник, — Учёные ломали головы, размышляя о том, что послужило толчком для возникновения искусства. Зачем древним людям нужно было находить минеральные краски, растирать их, смешивать с жиром или с кровью животных, долбить каменные стены в пещерах, на скалистых кручах берегов бурных рек? Сколько времени уходило на то, чтобы сделать рисунок лося или собаки! Но люди почему-то это делали, чтобы оставить нам свидетельства своего творчества. Рисовать они могли только профильные силуэты, но, тем не менее, их творчество и сейчас имеет историческую и эстетическую ценность, наскальные творения продолжают волновать человека, «цепляют», заставляют думать. Меня, по крайней мере. Современные же картины многих нынешних художников, которые пользуются великолепными красками, пишут в тиши уютных студий, вовсе нас не трогают, не впечатляют и даже иногда отталкивают. Современные молодые люди придумали свой способ выразиться, свои петроглифы, изобрели так называемое граффити. Я не ретроград, могу оценить мастерство и творческую мысль, видел и очень даже хорошие работы в этом виде творчества, в некоторых иногда неплохо отражён наш сумасшедший век, урбанистические тенденции, смятенное душевное состояние горожанина мегаполиса. Но больше всё же белиберды, пустой рисовки ради «прикольности». Но это лучше, чем оставлять свои автографы на стенах парадных и лифтов. Таких энтузиастов ещё немало, но есть и новаторы. Перед моим подъездом, какой-то влюблённый Ромео написал на асфальте огромными буквами масляной краской: «Ксюха, с днюхой тебя. I Love you. Рома». Филологам остаётся гадать, что такое днюха… и почему он любит Ксюшу на английском, ей так понятней? М-да, вообще «наскальная» живопись наших дней, если она сохранится во временах, оставит множество загадок нашим любознательным потомкам. Рисунок лося пещерного художника, рассказал исследователям о жизни древних людей, нынешние петроглифы не так-то легко будет расшифровать через сотню, другую лет. Я их, знаете, коллекционирую. Вот, например, что это означает: «Убей в себе телевизор!», или «Цой — forever!». Мы-то понимаем и знаем, что Цой — музыкант, кумир молодёжи, а тот, кто предлагает убить в себе телевизор, говорит о тлетворном влиянии телевидения на души людей, но в будущем понять, как можно убить в себе телевизор, будет очень трудно. Да и будут ли в будущем телевизоры? Всё так быстро меняется. Знаете, какое самое популярное слово в подъездах в творчестве юных художников, марателей подъездов и лифтов?
— Не могу предположить. Раньше это было нехорошее слово из приснопамятных трёх букв. Вам сигарета сильно досадит, очень курить хочется? — сказал Денисов.
— Курите. Я курю. Пять сигарет в день. После еды и кофе. Но сейчас, пожалуй, закурю, в голове стоит картина с погибшим мужчиной. Я возьму вашу сигарету, у меня нет с собой?
— Пожалуйста.
Они закурили, жадно затягиваясь.
— В новом слове тоже три буквы. Это слово «лох». На нынешней фене — проигравший человек. Презираемый, чандала, изгой, жертва, которую легко «развести», — после пары затяжек сказал пассажир.
— Не только, — сказал Денисов. — Сейчас это слово в устах тех, кто успел и смог вписаться в систему, ухватил свой кусок пирога, употребляется для определения народа вообще — то есть народа-лоха, который они ловко «развели».
— Да, это правда. Кроме всего, слово «лох», нынешний школяр, может написать гораздо быстрее, чем то, что писали раньше хулиганы на заборах. Что имеет значение для марателя, так как он совершает криминальный акт и попадаться в руки законопослушных соседей ему не хочется. Судите сами: Л — галочка, О — кружок, Х — перекрещенные чёрточки — вот вам и слово-клинопись. Мне недавно довелось просмотреть стопку тетрадей по русскому языку учеников четвёртого класса, одной, как считается, приличной гимназии. Пишут дети отвратительно — каракули, которые трудно разобрать; учитель мне сказал, что и сами школьники не могут разобрать написанное ими. В текстах совершенно не видно единого метода обучения письму. Помню, как нас гоняла моя первая учительница Нина Васильевна, и не зря старалась, большая часть моего класса имела хороший почерк. Учителя почерку не уделяют внимания, единственное, что они делают, так это пишут в дневниках для родителей: «Обратить внимание на почерк». Родители на это говорят: «Ну, что тут сделаешь?» А что сделать нужно? Трудиться! А вот этого нет: жалеют деток. А в эфире звучит восторженный гвалт о каких-то индиговых, особо одарённых детях! Кто же отрицает, что детей одарённых много? Вопрос в том, что одарённость надо развить, что талант надо проявить, высветить. Но для начала нужно научиться писать не «улыбатца», а — улыбаться, не «трудитца», а — трудиться. Пользуются калькулятором, — какое уж тут умножение в уме. А в истории, в общеполезных знаниях полный раздрай. Дети не знают, как назывался наш город до переименования в Петербург, один мальчик восхитился, узнав, что наш город звался раньше именем его любимой группы «Ленинград», другие спрашивают: Гагарин был до войны или после? Одна родительница мне говорила, что она в день четыре раза переезжает с сыном мост Лейтенанта Шмидта, каждый раз спрашивая у него, какой это мост. И слышит всё что угодно только не правильный ответ. Тут и мост генерала Хрулёва, и какого-то там капитана, и не доставай меня, и забыл; и оно мне надо! О том, что мост был Николаевским и Благовещенским, я думаю, совсем невозможно будет ему вдолбить. И это притом, что мальчик совсем не дурак, он лихо управляется с компьютером, пальцы его летают по клавишам, здесь ему не нужно объяснять что-то. Детям теперь подкидывают визуальные ряды, учли, что это схватывается ими быстро, а в рядах этих частенько припрятывают всякий безнравственный и вредный подтекст, с хорошо торчащими ушами, для тех, кто понимает.
— Кстати, о наскальной живописи, — заговорил Денисов, — я тоже обращаю внимание на творчество народных масс и встречал ужасные перлы, из серии антисемитских, националистических, расистских. Мы только что проехали въезд на улицу Коллонтай, в Весёлый посёлок. Сверху над этим въездом был переход, что-то вроде моста или эстакады, кажется, что железнодорожные пути там были, я не приглядывался, честно скажу, не могу точно сказать, что это было за сооружение, кажется золоотводные конструкции Южной ТЭЦ.
— Отлично помню, неоднократно проезжал в этом месте, — кивнул головой пассажир.
— Так вот, — продолжил Денисов, — во время бомбардировок натовскими самолётами Белграда, ваш покорный слуга свидетель, на торце этого моста появилась прекрасно читаемая с дороги надпись: «Наш взяла, православные свиньи». Через некоторое время «художник» не поленился и исправил грамматическую ошибку. Надпись долго не стирали.
— Боже мой! Кому-то доставило удовлетворение варварское убийство людей. Религиозный экстаз фанатика! — глухо произнёс пассажир. — Дикость! Какая дикость. А по большому счёту, что вы хотите? Если на Натовских бомбах, летящих на Белград, цивилизованные европейцы-бомбометатели писали: «Счастливой Пасхи!»
Тяжело вздохнув, он замолчал, понуро опустил голову. Молчал и Денисов. Заговорил пассажир неожиданно быстро и взволновано:
— Извините, у кого что болит, тот о том и говорит. У меня немалый педагогический стаж и на моих глазах происходила эта демократическая эволюция сознания детей, поведения, смены ориентиров, моральных принципов, отношения к родителям и учителям, и, кстати, отношения родителей к учителям. Некоторые родители теперь готовы глаза выцарапать учителям за своих недорослей, за якобы предвзятое отношение к ним, а это предвзятое отношение только в том и заключается, что учитель вынужден требовать элементарного соблюдения учебного процесса. Он обязан требовать от учащихся дисциплины на уроке и на перемене, дети должны быть готовы к уроку, выполнять домашние задания, заполнять дневники, приходить в школу опрятно одетыми и так далее и так далее, то есть, делать всё то, что раньше даже не обсуждалось. Я не буду говорить о многом: скажу о самом процессе обучения. О том, что планка знаний, разносторонних знаний, всё время опускается, о пресловутом упоре на иностранные языки, в основном на английский язык, о попытках включить в хрестоматии по литературе новых авторов, которые кому-то уже кажутся живыми классиками, об ожирении учеников, да, да — об ожирении духовном и физическом! Для многих ребят физкультура — это уже что-то запредельно трудное — бутерброды, сидение у компьютерных игр и у телевизора, лежачий образ жизни приводят к деградации физической и духовной. Ещё проблема: в школе нет преподавателей мужчин. На уроках труда мальчики лепят фигурки из пластилина, занимаются макраме. Военная подготовка? Ау! Где вы, будущие воины, мужчины, защитники родины, своих детей и родителей? Ну, а женщины педагоги, — пожилые, усталые, издёрганные. Многие из них приняли новые правила, смирились, опустили руки и плывут по течению, от зарплаты до зарплаты, кстати, невысокой, а в провинции просто мизерной. То, что убрали запудривание мозгов, марксистко-ленинские комментарии к русским классическим произведениям — это хорошо, Хорошо, что в институтах убрали «Научный коммунизм», «Историю КПСС»; но убрали и идеологическую цивилизационную составляющую той страны, в ней тоже можно при желании найти огрехи и немалые, но постулаты были правильные: любовь к Родине, семья, уважение к сединам, патриотизм, поощрение творчества, забота о здоровье и о подрастающем поколении, укрепление армии, хотя и большеватой, бесплатный спорт, образование. Ну, что мне вам рассказывать, вы с вами жили в том времени! Это всё похерили, совок совком, знаете ли! Теперь ярко маячит новое жизненное кредо: потребляй и наслаждайся, а если получится — обогащайся. Вдумайтесь вот в это: «Имидж ничто — жажда всё!». Это реклама лимонада. Но я в ней нахожу тайные знаки, зашифрованные посылы, хотя выглядит этот месседж, как говорят в молодёжной среде, просто прикольно. Я расшифровал это так: какой ты не имеет значения, — утоли жажду сейчас, не отходя от кассы. Утоли её в любом месте, где бы ты ни находился. Это означает по большому счёту, что ты можешь утолить любую «жажду», не только связанную с желанием пить, а любую другую. Телевидение без отдыха предлагает утолять «жажду», и не только материальную, она предлагает утолять жажду похоти, убийства, хамства, высокомерия, наглости, накопления, не буду перечислять список, он слишком большой выйдет. Я утомил вас... наболело... и ещё смерть мужчины и эта мамзель у святой фары своего автомобиля
— Ни грамма. Я слышу многие свои мысли.
—Это приятно Я хотел один пример привести, да вот, завёлся. Кроме того, что я преподавал, я всегда был классным руководителем. Возил детей по городам и весям страны, устраивали походы, экскурсии, посещение музеев, театров. Где только мы не побывали. Были даже во Франции по международному обмену между школьниками, ездили туда с детьми, у которых были прекрасные результаты по французскому языку. Ну, а театр — это моя страсть! Пытался и детей приучить к театру. Ведь просмотр спектакля может заставить поверхностного читателя увидеть то, что он, возможно, пропустил, читая книгу, и это, соответственно, может его подвигнуть к повторному, более внимательному прочтению. Это работает. Какие были постановки, какие актёры! Не скажу, что все дети были очарованы театром, что все на сцену смотрели, затаив дыхание, — дети, они всегда дети, они подвижны, эмоциональны и непоседливы в большинстве своём, но вообщем-то всё проходило чинно без инцидентов. Они понимали и сюжет пьес, и игру актёров могли оценить, кроме всего ещё и атмосфера театра положительно влияла. Походы в театр у нас обычно были после того как мы штудировали произведения автора, по которым были поставлены спектакли. И вот когда приспело время изучения Чехова, мы с моим трудным десятым «Б» были на премьере «Вишнёвого сада». Ребят были странно взбудоражены, скучали, дурачились, болтали, зрители на них шикали, одёргивали. Они на некоторое время затихали, но ненадолго. И вдруг они, как по команде, смолкли, стали внимательно слушать и смотреть на сцену. А там Лопахин предлагал Пете Трофимову деньги в долг и пояснял, что он сейчас при деньгах, потому что весной засеял поле маком, а потом с выгодой продал урожай — 40 тысяч взял. Что тут началось! Смех, живое обсуждение. Что вы думаете, они обсуждали? Какие бы деньги Лопахин наварил сейчас на маке, если бы толкнул его наркодиллерам! Это оказалось для ребят самым интересным местом в спектакле. Потом мы говорили с ними о сути этого произведения Чехова, разобрали его по косточкам и они неплохо поняли, что к чему, но опять прикалывались с этим урожаем мака. Один мальчик даже подбил философско-экономическую базу под смысл пьесы, мол, сад нужно рубить, потому что он убыточный, но по-человечески он живая красота и дорог людям, потому, мол, и вся драматическая тягомотина.
— Ну, а спектакль-то был по Чехову, или режиссёр интерпретировал классика, сменив половую идентичность героев произведения? — спросил Денисов. — Сейчас, знаете, появилось много таких деятелей, которые с видом мэтров заявляют, что у них своё виденье на произведения классиков, да и не только на классиков. Кромсают по-живому, как захочется, и непременно вводят неприличную откровенность, сексуальные выверты. Это происходит на сцене, в литературе, в кино, особенно назойливо на телевидение. Художники делают так называемые инсталляции. Я как-то зашёл на такую выставку, где в центре зала стоял унитаз обросший мхом, а из него торчал пластиковый подсолнух. «Жизнь» — называлась композиция.
Пассажир вздохнул.
— К счастью, это был хороший спектакль. Безо всяких домыслов, без «продвинутого» режиссёра и публика была нормальная, люди не спали, зал не покидали, по телефону никто не болтал. То, что вы сейчас сказали я, как и вы, вижу повсюду. Деятели от искусства легко и с удовольствием превратят, чёрт знает в кого дядю Ваню, а трёх сестёр в «розовых» гламурных барышень или даже в путан. Словечки лукавые придумали «голубые», «розовые» для того, что бы в обществе можно было без зазрения совести бряцать ими, слова-то вроде не срамные, не имена существительные, а имена прилагательные. Я считаю, что когда широко начинают обсуждать непотребности, это будет означать действительный рост непотребностей, что называется в натуре. Но есть деятели, которые нормально переносят классические сюжеты в наши дни, но тут я не расстраиваюсь, даже если это сделано неважно: это ещё одно доказательство того, что классика бессмертна и всегда современна.
— Своё и качественное придумать сложно, — вздохнул Денисов. — Вот и пытаются приспособить уже готовый, проверенный материал, под реальный спрос публики. И, между прочим, эти господа сами и формируют этот спрос, выкидывая пачками свои «творения». Они сознательно занижают интеллектуальную планку, занимаются услужливым упрощением, опошляя содержание своих опусов. Корпеть над произведениями, ломать голову над метафорами, диалогами, словами? На это уходит время, а время, как известно, — деньги. Вот и лепят они свои, извините, «генитальные» ляпы, приучают массы к пошлятине, к бездумному просмотру. За немалые деньги, между прочим, а нам не стесняются показывать, как они шикарно живут на фоне общего упадка, бедности и невежества. Стараясь всё упростить, они даже додумались подсказывать, где нужно смеяться, я о закадровом смехе. Требовательность и ответственность мастера уходят вместе с мастерами. Ответственный командир, получивший приказ об атаке, думает о том, как минимизировать потери. Он думает о том, что не имеет права бездумно отправлять людей на смерть, он продумывает ходы. И мастер должен быть ответственным. Он обязан думать о том, что не должен нанести урон душам читателей или зрителей, он обязан заставлять людей думать. Кроме всего, у многих теперь и денег-то нет на поход в театр, да что там театр: в кино не у многих есть возможность сходить. Откат, упрощение, подлаживание. Вы же видели, наверное, как троице знаменитых итальянских теноров понравилось петь на стадионах? Они даже стали сборные концерты делать с известными рок-звёздами. Такие сборы! Происходит быстрое подлаживание под спрос, который организуют многие серые личности, высчитывающие в первую очередь материальный успех. Какие деньги тратятся на фильмы, с уничтожением машин, самолётов, на спецэффекты! Сколько крови проливается по экрану всех этих высокобюджетных фильмов! О пошлости и серости. Один мой знакомый недавно был в командировке на Северном Кавказе, увидев театральную афишу в одной маленькой, но гордой кавказской республике и не смог себе отказать, купил билет на спектакль. Давали «Женитьбу» Николая Васильевича Гоголя. Постановка его убила наповал. Мебель была советская, Подколёсин во фраке и в джинсах. А моряк Жевакин, рассказывая о солдате Дырке, для наглядности, чтобы неискушённые зрители поняли, делал скабрезнейший жест — просовывал указательный палец одной руки в колечко из пальцев другой руки. И это при Агафье Тихоновне!
— Боже мой! Какой ужас! — тихо произнёс пассажир, быстро глянув на Денисова расширенными глазами. Потирая ладонью висок, он замолчал, выражение его лица было страдальческим.
— Мы уже на вашей улице, — сказал Денисов.
Пассажир подслеповато приблизил лицо к стеклу.
— Метров через двести, на автобусной остановке остановите.
Выходя, он грустно произнёс:
— Ломать и портить легко — восстанавливать будет очень трудно. Я так радовался воздуху свободы, появившейся открытости, связывал с этим надежды на лучшую, достойную жизнь. Голосовал за Ельцина, верил этому «Голосуй, или проиграешь!», а оказалось, что я просто «лох». Меня, как и миллионы других честных людей элементарно «развели», ловкие тартюфы заболтали, заплели мозги и захватили страну. В революционеры мне поздно идти, остаётся только одно — не разувериться, не очерстветь, остаться самим собой, работать, дожить свой век, не изменяя сердцу. С наступающим вас Новым Годом, здоровья и мира в сердце. Мне было очень уютно с вами, у меня такое чувство было, будто я встретил своего хорошего давнего друга и единомышленника. Таких людей ещё много в нашем городе, я знаю это, но мы, товарищ, вымираем... да, да, вымираем. И наш мир вымирает — идут другие. Они не хорошие и не плохие — они другие. Хочется верить, что будут людьми разумными.
— И я вам желаю здравия, мира и счастливого Нового Года, — сказал Денисов.
Он развернулся, решив ехать домой: отсюда до его дома, было минут пятнадцать езды, но через минуту он стал притормаживать, подъезжая к троице из двух дам в пальто с меховыми воротниками и широкоплечего мужчины обнимающего обеих за талии. Женщина в шапке из чернобурки требовательно махала рукой. Денисов остановился.
Немолодые женщины развязно и громко хохотали. Градус свободы компании был явно завышенным, кавалер пошатывался. Кажется, он обнимал женщин, лишь для того, что бы ни упасть. Роскошные густые усы, «а ля Ницше» украшали его красное, с глупой пьяной улыбкой лицо. Одет он был довольно экстравагантно: в длинное шерстяное пальто, перетянутое в поясе ремнём с большой позолоченной бляхой, на голове красовалась кожаная широкополая ковбойская шляпа, остроносые сапоги с металлическими носами, в которые были заправлены джинсы, завершали облик отважного ковбоя на отдыхе.
Глубокий шрам в уголке рта женщины в шапке, делал её лицо ухмылистым. Она простужено просипела:
— На Среднеохтинский отвезёшь, командир?
Денисов приглашающе кивнул головой. Троица шумно уселась на заднее сидение. Машина, металлически крякнув, осела. Ковбой, с лица которого не сходила бессмысленная улыбка, оказался зажат между дамами. Дама в шапке периодически смеялась, её простоволосая подруга, посмеиваясь, шикала на неё: «Хорош уже, Настюха, тормози, в натуре». Та закрывала лицо руками, а когда откидывала руки, опять начинала хохотать, сквозь смех говоря: «Ну, блин, несёт меня: не могу остановиться».
Денисов устало потёр виски и тронулся, с раздражением думая: «Дамы приятные во всех отношениях», а про отважного ковбоя Николай Васильевич Гоголь сказал бы: «И он ничего».
Дама-хохотунья, наконец, немного успокоилась. Она повернулась к ковбою, ткнула его локтем в бок.
— Слышь, Джон, а ты в натуре из Джорджии? Джорджия, Америка, ес?
— Yes, yes, am from Georgea», — оживившись, воскликнул мужчина.
Женщина в шапке раздумчиво проговорила:
— Может, брешет, собака, а Нин? Грузия по-английски тоже Джорджия. Под америкоса косит генацвале? Усы, усы, глянь у него, прям, как у Вахтанга Кикабидзе.
— А деньги-то у тебя ещё остались, пиндос-америкос? — спросила она у мужчины, продолжив издевательским тоном. — Я плёхо говорить английский. Мани, мани, мани, маст би фани. Мани, но проблем? Ю хэв мани, Америка?»
Её подруга, икнув, обняла ковбоя за шею:
— Тебя спрашивают, Джон? Ты из Америки? Тебя спрашивают, дубина. Юнайтед Стейс?
Мужчина радостно произнёс:
— Yes, yes, USA, — Unated Stats of Amerika!
— Ес, ес, ОБХСС, — почему-то озлилась дама в шапке и просипела подруге, — ну-ка, Нин, проверь-ка, есть что-нибудь в штанах у нашего ковбоя или он трансвестит какой-нибудь долбанный, у них это водится.
Подруга, посмеиваясь, занялась «проверкой». Американец как-то по-собачьи взвизгнул, будто его обожгли кипятком, и что-то смеясь, залопотал.
— Ну, ладно, ладно, не возбуждайся пока, а то перегоришь, — сказала дама американцу. — Давай, готовься к бою, ковбой. Готовься, готовься. Мы тебе такой Вьетнам устроим, мало не покажется.
Американец, оскалившись, недоуменно пожал плечами: «What?» — улыбка будто приклеилась к его бледному лицу.
Женщина, брякнув:
— Не ватт, а киловатт, — махнула на него рукой, — Помолчи, дурень. Настюх, а как соседи твои? Они ж, волчары, наехать могут, любители в ментовскую звонить.
— Я их построю тварей. Так их достану, что они пожалеют, что ващще на белый свет родились. Слышь, америкос, у нас не пятизвёздочный отель, у нас тараканы бегают. Та-ра-ка–ны, андестанд? Маленькие такие тараканчики. Не понимаешь? Тараканчики, серенькие такие. Не понимает, гад. Скоро сам увидит.
Женщины расхохотались. Они стали пошёптываться за спиной американца. За Красногвардейской площадью простоволосая дама сказала:
— У ночного магазина останови, дядя.
«Племянница!» — с тоской сказал про себя Денисов.
Она толкнула американца в плечо:
— Денег давай, Джон.
Тот опять спросил:
— What?
— Не ватт, а ампер, — зло просипела женщина, — мани, гив э мани фор такси.
— О, yes, yes, — закивал головой американец и полез в карман за бумажником, — Have math?
— Фифти долларс, — спокойно произнесла женщина.
Денисов глянул в зеркало: «Круто! Раздевание ковбоя-экстремала из Джорджии идёт полным ходом.
Женщина хищно выхватила из рук американца купюру, передала её подруге, произнеся тихо: «Дай водиле нашу полташку, баксы припрячь, после разберёмся».
Пятьдесят рублей Денисов получил в приоткрытое окошко. Американец не видел, сколько денег дала ему женщина. Взяв свою жертву под руки, женщины потащили ковбоя в круглосуточный магазин.
Заторможено, с тоской в глазах Денисов провожал глазами компанию. Его вдруг передёрнуло, как от холода. Закрыв лицо руками, он, положил голову на руль, шепча: «Мерзость! Мерзость! Боже мой, какая гнусность! Какое падение! Как низко может упасть человек, какая бесцеремонность, безразличие к окружающему миру. Этим женщинам, абсолютно было наплевать на меня, что я подумаю о них, о происходящем у меня на глазах, что я незнакомый и немолодой мужчина слушаю все их гадливые мерзости! Они спокойно решали свои грязные делишки, будто я их подельник! Нагло и спокойно! Нет, тысячу раз права моя Мария, когда твердит, что мне нужно с этим «бомблением» кончать, соединиться с Аликом и Усольцевым, дописывать свою книгу! У меня такое чувство сейчас, словно в моей машине произошло что-то очень грязное и непотребное, будто здесь даже запах какой-то мерзкий витает. Мне захотелось залезть под душ и долго, долго тереться мочалкой. И этот американец из благополучной, демократической Америки… он абсолютно спокоен, он покупает сомнительные механические удовольствия у двух незнакомых товарок, безбашенный господин, не подозревающий, что его может ожидать, хотя… они по-всему, совместно одурманились и именно такой исход сегодняшнего дня им и был нужен. Нет, нужно это гиблое дело бросать, права моя Машенька, как всегда права. Так можно деградировать окончательно. Сколько знаков тебе посылала судьба за последнюю неделю! Слушайся, Денисов, слушайся жену».
По дороге домой он взял молодого парня попросившегося в Весёлый посёлок — это было по пути домой, твёрдо решив, что это будет последняя его поездка на сегодня. Назад он ехал по пустынному шоссе не быстро, дорога освещалась плохо, свет фонарей в мутных ореолах влажного и морозного воздуха не пробивался к дороге, на дороге металась позёмка.
Он включил дальний свет и тут же переключился на ближний: с дальним светом ехать было невозможно, всё сливалось в снежную стену. Ныли колени и спина, болезненно сводило ногу. «Надо бы чуть размяться», — решил он и притормозил, не доехав несколько метров до автобусной остановки, расположенной в «кармане» проспекта, над которой не горели фонари. Он включил «аварийку» и вышел из машины. Вытянув руки, интенсивно повертел сжатыми в кулак руками, шеей и туловищем, поприседал несколько раз, и потягиваясь, пошёл к машине.
Он посидел немного с закрытыми глазами, откинув голову на подголовник, ощущая болезненную пульсацию в висках. Открыв глаза, пробормотал: «Домой, домой, домой, Игорь Николаевич», включил передачу и плавно тронулся, бросив рассеянный взгляд на крытую автобусную остановку, непроизвольно притормаживая: в углу скамьи, сидел, забравшись на неё с ногами, в шапке с опущенными ушами, прислонившись к пластиковой перегородке ребёнок, рядом с ним лежал школьный ранец.
— Господи! — подумав о том, что на улице не меньше двух-трёх градусов мороза, а на часах второй час ночи, оставив двигатель включённым, он подбежал к скамейке, присев на корточки, опустил шарфик, которым был прикрыт рот мальчика и приблизил ухо к его рту. «Дышит», — радостно прошептал он и осторожно потряс мальчика за плечи.
— Малыш, малыш, миленький, открой, пожалуйста, глаза.
Мальчик застонал, пробормотав что-то невнятное, сонно хлопнул пушистыми ресницами, но глаз не открыл, щёки его были тёплыми: опущенные уши меховой шапки не дали им промёрзнуть. Шепча: «Господи, Господи, Господи! Кроха совсем», Денисов осторожно взял ребёнка,— оказавшегося на удивление лёгким, — на руки , усадил на сиденье; опустил спинку сиденья, сбегал за ранцем, швырнув его на заднее сиденье, сел в машину.
«Заснул, по всему, совсем недавно, но это плохо, что он не просыпается. В больницу или к нам домой?» — думал Денисов, развязывая шарфик мальчика.
Но размышлял он недолго. Он представил себе приёмный покой ближайшей районной больницы, медлительность персонала, холодные стены коридоров, по которым бродят стонущие люди, и твёрдо сказал себе, что нужно ехать домой, а уж там, если будет нужно вызвать неотложку. Совсем недавно, пару недель назад, он проведывал в этой больнице одноклассника и ужаснулся бесприютности царящей там, грязи, кроватям с людьми в коридорах и холодному безразличию персонала к людям.
Отсюда до его дома езды было не более двух-трёх минут. В своём дворе, сказав себе: «Позже перепаркуюсь», он остановился прямо у подъезда. Подняв ребёнка на руки, бросил взгляд на окна своей квартиры: Мария ждала его, занавеска отдёрнулась.
Вбежав на второй этаж, боком протиснулся в открытую Марией дверь. «Боже мой!» — всплеснула она руками, увидев его с ребёнком на руках, и испуганно прикрыла рот ладонью. Он бегом отнёс мальчика на диван в спальню. Мария включила свет, веки ребёнка болезненно дёрнулись. Он открыл глаза, посмотрел на неё сонным плавающим взглядом и закрыл глаза.
— Хороший мальчик, хороший, — улыбаясь, ласково говорил Денисов, раздевая малыша, скидывая его одежду на пол.
— Водки, Маша, горячего чая с малиной или с брусникой, шерстяные носки, одеяла, можно грелку, — приказал он.
Жена сбегала на кухню, включила чайник и вернулась с бутылкой водки.
— Ножки, — бросил Денисов. Мария, стала растирать маленькие бледные ножки малыша водкой. Денисов растирал его худенькое тельце, малыш застонал, бормоча, — ну, ну, воробушек голубоглазый, всё у нас хорошо. Будем жить, воробушек.
Мария одела мальчику шерстяные носки, укрыла одеялами, под голову положили две подушки. Малыш открыл глаза, уставился непонимающе на них, на лбу у него выступили капельки пота, Денисов с женой переглянулись.
Мария присела на край дивана, ласково сказав:
— Деточка, выпей чая.
Малыш, согласно кивнув головой, морщась, сделал несколько глотков, обессилено откинулся на подушки, глазки его ожили, на щёчках зардел румянец. И вдруг, улыбнувшись, он сказал:
— Здравствуйте.
Будто тончайший серебряный колокольчик прозвенел в комнате! Денисов с Марией одновременно ответив: «Здравствуй!» — рассмеялись, в глазах Марии блеснули слёзы.
— Вот, — потирая руки и сияя, — сказал Денисов. — Отлично! Ты нам здравия пожелал, а мы тебе его желаем. Начало весьма обнадёживающее. Скажи-ка мне, малыш, у тебя ничего не болит? Ни ручки, ни ножки, ни головка?
Мальчик отрицательно качнул головой.
— Прекрасно, тогда давай, знакомится, меня зовут Игорь Николаевич, жену мою Машей. А тебя как?
— Егором.
— Здорово! И моего сына зовут Егор. Давай, малыш, сделаем следующее: пошевели-ка пальчиками на ножках и на ручках. Ничего не болит? Прекрасно. Все механизмы работают, Маша.
Мария протянула мальчику чашку.
— Выпей ещё чая.
Егор в этот раз выпил почти полкружки и, пробормотав: «Спасибо, тётя Маша» — перевернулся на бок, подложив ладошку под щёку. Он внимательно рассматривал улыбающуюся Марию.
— Ты полежи пока, — сказал Денисов, — отдохни немного, а потом мы тебя покормим. Маша, побудь с мальчиком, а я к Егору.
Подойдя к двери, он остановился и оглянулся: мальчик расслабленно лежал на подушках, в его больших голубых глазах была какая-то не детская серьёзность. Мария обернулась к Денисову, с глазами полными слёз и странной улыбкой. Денисов знал эту улыбку жены, она появлялась у неё, когда она смотрела старые фотографии в семейном фотоальбоме, или когда вспоминала детство Егора, его проказы и каламбуры, которые обычно запоминаются родителями на всю жизнь.
Ему вдруг показалось, что это его девятилетний Егор лежит на диване в их старой квартире, а рядом с ним сидит Мария, молодая, скинувшая лет пятнадцать: Егор только что стал выздоравливать после сложнейшего воспаления лёгких, которое случилось после того, как он и его друзья с сапогами полными снега, забыв про всё на свете, до посинения катались с горки. Денисов почти был уверен, что и Мария сейчас представила себе, что-то подобное — эта улыбка её выдавала.
Бывают у людей мгновенья, когда вдруг тёплая благодатная волна памяти перекидывает их в яркие радостные и светлые моменты их жизни, и тогда человек преображается, светлая грусть и улыбка освещают его лицо. В такие моменты человек с отстранённым видом замирает, невидимо для окружающих он переносится в безвозвратно ушедшее прошлое, в незримые для окружающих места, в годы, когда он был молод и счастлив. Эти мгновенья невозможно удержать — они быстротечны: настоящее непременно возвращает человека в реальность, но щемящие сердце воспоминания из прошлого ещё долго и благодатно будут присутствовать в них.
Денисов тихо прикрыл за собой дверь.
— — —
В комнате Егора горел ночничок, на тумбочке у кровати лежала книга. Денисов хорошо знал эту пухлую, сильно потрёпанную книгу — это был том старого, дореволюционного издания Пушкина с его письмами и заметками. «Машенька... любимый Пушкин», — улыбнулся он и присел на стул. Егор спал. Руки его лежали поверх одеяла вдоль тела. Иногда, глядя на спящего сына, Денисова охватывала паника: так тихо спал его первенец, так бледно было его лицо, а дыхания совсем не было слышно. Тогда он в панике наклонялся к его лицу, и только убедившись, что сын жив, обмякал, успокаивался, но после долго ещё ходил потрясённый страшной мыслью, что его кровинка Егор может вдруг умереть.
— Егор —
Первой прочитанной книгой был не «Колобок», не «Мойдодыр», и не стихи Агнии Барто, а «Рассказы о животных» Виталия Бианки. Когда Егор учился читать, он послушно повторял за Марией буквы слова или фразы, но книги в руки сам брать не хотел. На улицах он повторял за отцом: аптека, гастроном, бакалея, книги, но сам, ни разу, как это бывает у детей, не закричал радостно открытию нового слова, самостоятельно прочитав какую-нибудь вывеску.
И вот однажды, когда они шли по Литейному проспекту, Егор заливисто расхохотался, выкрикнув громко: «Ленинградцы любят свой город!». Текст этот, он прочёл на табличке, на одном из домов, добавив смеясь: «Город старый и облезлый».
— Что верно, то верно, городу давно требуется починка, — ответил ему тогда Денисов, бросая взгляд на эту табличку, ошарашенно осознавая, что Егор давно может читать, но почему-то упрямится.
Но и после этого случая Егор не проявлял интереса к книгам. Как-то Денисов, придя домой, зашёл в комнату сына. Тот сидел за посменным столом и был так увлечён, что не заметил тихо вошедшего отца. Денисов стал за его спиной. Егор сидел, ничего не видя и не слыша, на его столе лежала раскрытая книга Бианки большого формата, выпущенная специально для маленьких, с прекрасными иллюстрациями. Денисов подумал, что сын рассматривает картинки, но Егор долго не перелистывал страницу и он из-за его плеча стал читать. Когда он дочитывал страницу, через некоторое время и Егор переворачивал её. И так, с некоторым опозданием, Егор перелистывал страницы после того, как её прочитывал он, губы его при этом шевелились.
Он так и не заметил отца, а Денисов неслышно вышел из комнаты и с восторгом сообщил жене о своём открытии:
— Он, как громом поражённый сидит с книгой уже почти час, — рассмеялась Мария.
— Весь в меня. Я-то в пять уже читал, — радостно потёр руки Денисов.
— В меня, — усмехнулась Мария, озорно тряхнув головой. — Я читать начала в четыре с половиной года и прочитала, между прочим, сама «Али бабу и сорок разбойников». Как сейчас помню эту книжку с колоритными картинками и большими буквами, с заглавными буквами, стилизованными под арабскую вязь.
Позже у Егора приходилось отнимать фонарики, с которыми он читал книги под одеялом. В одиннадцать лет он прочёл «Три мушкетёра» и «Дети капитана Гранта». В двенадцать, хохоча, читал «Двенадцать стульев», в пятнадцать «Два капитана», «Вино из одуванчиков», «Преступление и наказание». Пушкин, Лермонтов, Лесков были между этими книгами.
В их квартире всегда звучала музыка. Была отличная коллекция кассет и дисков с русской и западной классической музыкой в исполнении выдающихся исполнителей, классический джаз, записи групп разных направлений.
Как-то, само собой, в семье установилось, что записи большинства звёзд советской эстрады перестроечного и распадного периода страны, не нашли себе места на полках рядом с Муслимом Магомаевым, Леонидом Утёсовым, Валерием Ободзинским. Не попали в домашнюю коллекцию диски Иосифа Кобзона, Аллы Пугачёвой, Эдиты Пьехи, Валерия Леонтьева, всяких ВИА. Этого добра, говорила Мария, итак слишком много по радио и по телевизору. Она с удовольствием слушала лирику Френка Синатры, Энди Вильямса, Энгелберта Хампердинка, импровизации Эллы Фитцджеральд, но рок-музыку судила строго — «расчленяла» музыку и тексты.
Доставалось и музыке и текстам. Зубодробильный рок не рассматривала вообще, определяла, как «музыку к пляскам Святого Витта», тексты таких песен звала «камнепадом». Большую часть битловских песен считала шутовством, кривлянием, но лирику отмечала положительно; словесные выверты Джона Леннона отказывалась воспринимать, остро критиковала. Прослушав как-то Виктора Цоя, она рассмеялась: «Наивно, но с открытым чистым сердцем и есть поэтика», а прослушав кассету с песнями в исполнении Бориса Гребенщикова, бросила коротко: «Нарциссизм. Эклектика. Благоглупости. Абсурдизм. Блеяние. Безответственные вирши и шутовство. Разбавленные водичкой постмодернистские благоумничания».
Денисов, успевший многократно прослушать и оценить «вирши» творцов так называемого русского рока, сказал тогда: «Это не вирши — это тексты. Пришло время мозаичного сложения слов, из того, что накопилось в голове. Не беда, если иногда выходит абракадабра — это прикольно, все начнут искать смысл, и каждый будет находить свой. Главное сохранять на лице глубокомыслие и собирать залы».
Его забавляли сборища местных хиппи на ступенях Михайловского замка, холодно отнёсся он к ажиотажу вокруг родившегося Ленинградского рок-клуба и к творчеству быстро почковавшихся на этой ниве групп. Он даже рассорился со многими друзьями юности из-за неприятия, этого музыкального движения, которое он назвал кухонным ленинградским концептуализмом, не имеющим к настоящей музыке никакого отношения — сам он тогда был очарован Рахманиновым, Прокофьевым, Дебюсси, Равелем, слушал серьёзных джазовых музыкантов, Джона Колтрейна, Майлса Девиса, Телонеуса Монка, Чика Кориа, и других колоритных мастодонтов-изобретателей и новаторов в музыке.
Впрочем, музыкальные разногласия у него с женой существовали долгое время. Мария частенько хохотала над текстами песен западных групп, которые он слушал с сыном. Она переводила ему, «французу», эти тексты, отбивая у него охоту, слушать многие «опусы»: муж и жена были гуманитариями, любили и знали поэзию и к слову относились трепетно, целый книжный шкаф был отдан поэзии, и какой-нибудь поэтический сборник всегда лежал на журнальном столике.
Силлогизматические рассуждения с неожиданными острыми и многослойными умозаключениями были коньком Марии. Денисов обожал их. Как-то они смотрели, лёжа на диване, повтор старой советской программы «Песня года», где блистала и была на пике успеха украинская певица София Ротару. Она пела претенциозно-патриотическую песню с припевом: Я, ты, он, она, вместе — целая страна, вместе — целая семья. В слове «мы» — сто тысяч «я».
Песня, в общем-то, с наивным содержанием, воспринималась залом очень эмоционально, но когда отгремели овации певице, Мария прибрала звук телевизора, повернулась к мужу и сказала: «Недавно я сидела в кресле и читала «Записки Пиквикского клуба», а ты слушал своих любимых битлов, звучала песня, которая мне нравится. Там встречается слово Mother Mary, что в Англии переводится, как Мать Мария или Божья Мать. Не знаю, что автор имел в виду, может матери посветил песню…» Общий смысл песни такой: находясь в беде, в час тьмы Мать Мария приходит ко мне, с мудрыми словами — будет так, будет так, будет так. У разделённых с разбитым сердцем людей есть шанс согласиться с этим постулатом. Но когда ночь темна, светит свет на меня, светит до завтра с мудрыми словами: пусть будет так, будет так, будет так... это рефрен песни». — Да, да, песня так и называется «Let it be», — сказал Денисов. — Она матери посвящена». — «Знаешь, Игорь, вот этот рефрен «будет так, будет так» в контексте всего теста песни для меня звучит, как «да будет воля Твоя» в «Отче Наш», но я не об этом хотела сказать. На этой пластинке есть ещё этакий фривольненький и меланхолический вальсок с повторяющимися словами: я, мне, моё — «I Me Mine? Да, я, мне, моё, Харрисона песня». Я, конечно же, по ходу песни по привычке переводила текст. У меня получилось следующее: «Ночью: я мне моё, я мне моё, я мне моё — все так боятся потерять это. Твердят и орут громко весь день: я, мне моё, я мне, мне моё. Только одно слышно: я мне моё, я мне моё. Не боятся играть в это. Даже, плача, — требуют: я, мне, моё, я, мне, моё, я, мне, моё. Каждый твердит это, легче вина это разливается». Ты знаешь, это хороший литературный текст. Это, талантливый горький саркастический гимн западному обществу индивидуалистов, а также грустный рассказ о маленьких слепых одиноких людях, потерявших собственное «я» в космосе всеобщего «Я». Не знаю, этот ли смысл вложил в текст автор песни, но я его расшифровала так. Мы приходим туда же — любая реклама сейчас об этом: приобретай, бери, владей. Почему я об этом вдруг говорю? Песня Ротару навеяла. Это я, ты, он, она, вместе — целая страна, вместе — целая семья. В слове «мы» — сто тысяч «я». Оптимистично звучит, да, по-сравнению с английской песней? Просто противовес. Но кончится концерт, и тысячи маленьких «я», высыпав на тёмные сырые улицы, забудут про прекрасный припев, побредут в свои клетушки, совсем не ощущая, что они каждый один из «мы». Это великое единство «Я» каждого в коллективном «Мы» было, когда наш народ рвал жилы, строя новую жизнь и новую Россию, когда победил коричневую чуму, когда заново отстроил города и освоил космос. Но, знаешь, наши коммунистические вожди своё «Я» по всему уже с общим «Мы» постепенно перестают отожествлять. Идёт разложение. По инерции ставят ещё призрачные цели, в которые, по всему, сами уже не верят, по привычке пытаясь страну накормить и обуть песнями и газетными «шапками» о сияющих высотах светлого будущего. Вспомни эти пафосные решения Партии о курсе «на удовлетворение материальных потребностей советского человека». В итоге ничего этого не произошло, довели людей до недовольства, которым воспользовались молодые прохиндеи-западники и повели страну к пресловутому I Me Mine. И то ли ещё будет, когда прежнюю мораль, засунут в учебники истории, а после и вычеркнут вообще. Кстати, о смыслах. Мы недавно прочли с тобой эссе Антанаса Мацейны «Великий Инквизитор». Нелепо было бы сравнивать великий роман Фёдора Михайловича с песенками вроде I Me Mine, но… Мацейна, исследуя поэму «Великий Инквизитор», высказал одну интересную мысль, что замыслы поэта не всегда совпадают с его творческой деятельностью, что иногда произведение остаётся позади планов творца, выражая лишь часть того, чего он хотел и добивался. Но случается, что произведение опережает замысел автора и в образе отдельной детали раскрывает такие перспективы, что изумляет самого автора. Так, что хотел или не хотел автор песенки, он оставил слушателю право думать о смыслах.
Мария помолчала немного, Денисов смотрел на неё восхищённо, а она взяла с прикроватной тумбочки книгу «Братья Карамазовы», открыла на закладке, улыбнулась: «И вот, пожалуйста, послушай, что писал Достоевский в девятнадцатом веке про российское «I Me Mine» того времени: «… у них наука, а в науке лишь то, что подвержено чувствам. Мир же духовный, высшая половина существа человеческого отвергнута вовсе, изгнана с неким торжеством, даже с ненавистью. Провозгласил мир свободу, в последнее время особенно, и что же видим в этой свободе ихней: одно лишь рабство и самоубийство! Ибо мир говорит: "Имеешь потребности, а потому насыщай их, ибо имеешь права такие же, как у знатнейших и богатейших людей. Не бойся насыщать их, но даже приумножай. И что же выходит из сего права на приумножение потребностей? У богатых уединение и духовное самоубийство, а у бедных – зависть и убийство, ибо права-то дали, а средств насытить потребности ещё не указали… куда пойдёт сей невольник, если столь привык утолять бесчисленные потребности свои, которые сам же навыдумывал? В уединении он, и какое ему дело до целого. И достигли того, что вещей накопили больше, а радости стало меньше».
— — —
В музыке Мария благоговела перед Чайковским, Свиридовым, Мусоргским и Рахманиновым. Денисов спорил с ней поначалу по поводу битлов, но со временем стал к её критике в адрес «Битлов» и рок-музыки вообще, прислушиваться, а размышляя над её словами, во многом с ней соглашался, пересматривая свои старые пристрастия.
Коротка тень в полдень, но к «вечеру» жизни тени становятся длиннее и заметнее, начинаешь пересматривать свои тени-пристрастия «утра» и «полдня» жизни, но дорогие воспоминания юности всегда остаются светом, возвращая сердце в прошлое. Он показал сыну несколько аккордов на гитаре, объяснил, как настраивать и Егор, довольно быстро освоил инструмент и организовал школьную группу.
В доме появились записи новых кумиров, на стенах комнаты Егора появились плакаты «металлических» групп. Денисову эта новая музыка не нравилась, не нравились агрессия, упор на супер технику игры, на сверхбыстрые, однообразные и банальные арпеджированные пассажи гитаристов. Впрочем, Егор не переставал слушать и «отцов» рока и классику.
Денисов радовался крепнувшему характеру сына, тому, что сын до всего пытается дойти, не бросает начатое на полпути. Всё в норме было у Егора и с социализацией, несмотря на нестандартное мышление и отличную учёбу, он не стал в школе и во дворе белой вороной, к нему липли хорошие люди, а местное хулиганьё к нему относилось с уважением — была у Егора притягательная аура.
Как-то в окно Денисов увидел, как к его сыну подошёл «Ёрш», хулиганистый парнишка, имевший уже приводы в милицию, сын дворничихи Ершовой, матери четверых детей, муж которой не вылезал из тюрьмы. Они крепко обнялись, пожали друг другу руки, о чём-то весело поболтав несколько минут.
Год шестнадцатый стал для Марии и Денисова самым трудным. Егор и несколько его товарищей вдруг обрились под бритву. В доме появились книги с фотографиями каких-то индусов. Дома воскуривались благовония, Егор стал вегетарианцем, что принесло новые трудности Марии, ей пришлось тогда сильно фантазировать, ведь Егор ещё и плаванием занимался, а для этого нужно было иметь достаточно калорий. Через год увлечения Востоком сошли на «нет». Егор вернулся к мясной пище, но иногда Денисов видел его сидящего в своей комнате в позе лотоса.
Пока Егор рос, Денисов мог наблюдать за быстро меняющимися движениями молодёжной среды. Часть ребят увлеклась панком, ходили с ирокезами на голове, другая часть носила в ушах, и не только в них, серёжки и кольца. В одно время, в пику западным веяниям, появились шпана в ватниках, вела себя агрессивно. Денисов не зацикливался на переживаниях по этому поводу, он с улыбкой вспоминал себя четверокурсника с патлами до плеч и пышными усами под Джорджа Харрисона. В разговоре с Марией, которая сильно переживала метаморфозы роста Егора, он как-то напомнил ей слова Черчилля: «Кто не был в юности революционером — тот лишён сердца, а кто после не стал консерватором — тот лишён мозгов». «Это я понимаю, очень понимаю», — ответила Мария, — да только от революционного сектантства бывает трудно отступиться».
— — —
Егор был крещён в младенчестве. Лет с шести Мария брала его с собой в храмы. Она без давления, дозировано просвещала мальчика религиозно, но жить в двух ипостасях ребёнку было сложно: оставалась школа с её мощной единой устоявшейся системой обучения, основой которого был материализм и атеизм, там не было места религии, да и город, и двор, — вся тогдашняя жизнь, перечёркивали усилия Марии.
Но она не унывала, продолжала духовно образовывать сына. Он ещё некоторое время ходил с ней в храмы, но вскоре откровенно заскучал, а однажды, это было в третьем классе, наотрез отказался идти с матерью в храм. Мария горевала, но по трезвому размышлению решила больше не давить на Егора, надеясь на Божий промысел, на будущее попущение, на то, что зерно, посеянное ею в сыне, прорастёт.
Последний год учёбы в школе проходил у Егора под знаком серьёзной авангардной электронной музыки. Денисов слушал вместе с сыном новую музыку, узнавал новые имена музыкантов успешно совмещающих джаз, рок, классику с применением новейших достижений электроники Стенли Кларка, Ханкока, Чик Кориа.
А под новый 1993 год у них в доме появилась Настя. Она понравилась и Денисову и Марии. Талантливая девочка собиралась поступать в консерваторию. Егор так смотрел на Настю, что нельзя было не заметить его влюблённости. Настя приходила часто, а когда уходила, Егора охватывала грусть. Денисов спросил его однажды о причинах такого перепадов настроения.
Егор ему серьёзно ответил: «Не волнуйся, па. Всё хорошо. Просто мне нужно всё переварить. Я вас с мамой очень люблю. А сейчас я осознаю, что я ещё полюбил совсем чужого человека. Это интересно очень и странно жить в этой новой ипостаси. Ведь этого нового человека нужно будет любить всю жизнь и это, мне кажется, очень ответственно любить кого-то. Смогу ли я любить? Жизнь большая, она гораздо больше моих шестнадцати лет, как всё сложится в ней? И я… я, отец, честно говоря, не знаю… не знаю, любит ли меня Настя. Я много книг прочёл о юношеской любви, о том, как часто это просто порывы гормонов и безрассудной мечтательности. Я так плохо ещё знаю себя и окружающий меня мир».
Денисов был поражён! Вот ведь, какие высокие вопросы ставил перед собой его сын!
Егор неспроста об этом думал, недолго продлилась эта любовь. У Насти появился другой ухажёр, старше её, студент консерватории. А Егор… он внешне не изменился. Только к матери и отцу стал относиться с большей нежностью и много времени теперь проводил дома за чтением. Он много читал религиозной и философской литературы к удовольствию Марии. Однажды, когда Денисов с Марией собрались уходить в храм, Егор, читавший в это время «Историю государства Российского», выйдя из комнаты и узнав, что они идут в храм, быстро оделся и, улыбаясь, сказал: «Я с вами».
— — —
Когда Денисов вернулся в комнату, Мария обернулась к нему и приложила к губам палец, мальчик спал, подложив ладошку под щёку.
В дневнике мальчика был записан его домашний телефон, но он молчал. Почти час безрезультатно потратил Денисов, пытаясь дозвониться по этому номеру. Они с Марией решили, что утром, если мальчик не сможет сказать им свой домашний адрес, Денисов поедет с ним в его школу, адрес и номер школы были в дневнике.
В эту ночь Денисов спал беспокойно, ему снился странный сон. Он вёл свою машину по заснеженной дороге, которая всё время шла в гору. В самой верхней точке перевала, где дорога перестала извиваться стояла на обочине огромная сосна. И рядом с ней простой деревянный крест. Он безуспешно, раз за разом, пытался подняться на пик подъёма, но безрезультатно. Каждый раз, когда казалось, что машина вот-вот преодолеет подъём и покатиться вниз по спуску, машина начинала буксовать, скатывалась на несколько метров назад, и он, в который раз начинал движение вверх.
14. Калинцев
Со стоном выдохнув: «Людочка!», он пошарил рукой рядом с собой, и не обнаружив жены, открыл глаза. И сразу же их закрыл, пытаясь вернуться в свой сладостный сон, в котором она горячо обнимала его, шептала ласковые слова, а он осыпал поцелуями её прекрасное тело.
Ничего из этого не вышло — мелькали какие-то чёрные лица. Закинув руки за голову, он сладко до хруста потянулся, пробормотав: «Когда-нибудь изобретут непременно аппарат, он будет записывать сны, а после их можно будет просматривать, когда захочется».
Сны уходят, оставляя отпечатки, порой такие яркие, что они могут долго волновать и мучить. Его сон был настолько реален и ярок, что он ещё долго лежал расслабленно, переваривая его. Собственно, этот эротический, красочный сон явился к нему продолжением его реальных желаний. Но удерживать в голове эти сладостные, ускользающие в утренний сумрак иллюзорные видения ему удалось недолго. Становясь смазанными и расплывчатыми, они рвались на куски и стремительно разлетались, как куски облака, под порывами ураганного ветра.
Скоро его накрыла волна тяжёлых, противных мыслей, от которых он уже не смог отрешиться. «Что ж ты делаешь, Людмила, что с тобой случилось? Что за бес в тебя вселился?» — завертела его эта волна. Барахтаясь в ней, он пытался выплыть, но ничего не выходило — новые волны накрывали, парализуя волю, затягивая на илистое дно душевного разлада.
Наука «Сопротивление материалов», или по-простому сопромат, способна вычислить, какой вес выдержит та или иная конструкция, как она будет себя вести при различных внешних воздействиях, но она, увы, бессильна в своих стройных логических вычислениях, когда требуется узнать, какой душевный груз может изломать такую сложнейшую живую конструкцию, как человеческая душа, вычислить, как тот или иной человек поведёт себя под грузом обид, невзгод, болезней, тягот, навязчивых мыслей, однообразной тяжёлой жизни; приведут ли жизненные коллизии к краху, к стрессу, к преступлению или даже к самоубийству.
Наука бессильна предугадать эти последствия, и хотя Творец создал нас одинаковыми по конструкции — у нас у всех головы, хребты, руки и ноги, но сопротивляемость к испытаниям, которые посылает нам жизнь у нас разная. В нечеловеческих условиях, в фашистских концлагерях, где люди братались со смертью и жили под её водительством, а жизнь человека ничего ни стоила, многие выжили и поныне живут и здравствуют. В не менее страшную пору репрессий, люди с огромными сроками выживали в лагерях Гулага; полуодетые, голодные, изломанные, замордованные они сохранили человеческое достоинство и стойко переносили невероятные страдания, ниспосланные им судьбой.
Воля к жизни, стойкость духа, смирение и вера, помогли им выстоять, не пойти в распыл. Русский священник Иоанн Крестьянкин, отправленный на «перевоспитание» на восемь лет в лагерь, прожил после освобождения долгую жизнь, и как-то на вопрос: как там было? — ответил: «Это были самые счастливые годы моей жизни! Никогда после небо и Бог не были так близки ко мне!»
Многим, наверное, такие слова покажутся абсурдными, вызовут недоумение или даже раздражение, не все поймут пронзительный смысл этого невероятного признания, или скажут: глумится, иронизирует старец, не потерял чувства юмора. Не иронизировал батюшка. Веру этого человека нельзя было убить, у него был Защитник, к которому он с любовью обращал своё страдающее сердце, у него был Собеседник, общение с которым давало ему невиданные силы и укрепляло. А сколько тысяч людей в таких же условиях сломались, опустили руки, сдались и погибли!
Варлаам Шаламов, сам прошедший ад колымских лагерей, в одном своём рассказе писал, что дольше всех там держались простые, но религиозные люди, а партийцы, чинуши-аппаратчики довольно быстро ломались и погибали.
Сложные состояния души человека не измерить тоннами, децибелами, омами, ваттами и атмосферами: одного человека можно убить злым словом, а другого неизлечимая смертельная болезнь досадливо покидает, устав бороться с неудержимой тягой этого человека к жизни.
Один, потеряв ногу, начинает сжигать себя в пьянстве, обезверивается, пеняет на свою разнесчастную судьбу, обвиняет всех и вся в своих бедах, скандалит, попрошайничает, бродяжничает; другой, — в такой же ситуации, переделывает управление в своей машине на ручное, выезжает на ней «таксовать», кормит свою семью, воспитывает детей и радуется каждому прожитому дню, принимая смиренно беду, как испытание, которое он обязан претерпеть.
Но сопромат прав в той своей части, где говорит о том, что существуют допустимые нормы перегрузки, за которыми может последовать деструкция. У Калинцева, по всему, подошёл именно этот момент, когда его душевная конструкция стала испытываться перегрузом: в ней накопилась опасная усталость, пробились трещинки, что в любой момент могло привести к аварии. А опасно «утяжелило» эту душевную конструкцию нынешнее неподдающееся его осмыслению странное поведение любимой жены.
У него появились симптомы жалости к себе, всякие внутренние оправдательные тезисы. Это плохой симптом. Ржавчина саможаления успешно разрушает душевный покой. У человека, который начинает искать для себя оправдания, непременно наступает такой момент, когда он начнёт искать виновных в своих неудачах и потерях.
Такое происходило сейчас с Калинцевым. Он лежал и с раздражением думал о несправедливости, о том, что судьба зло обошлась с его жизнью. И чем больше он об этом думал, тем больше «несправедливостей» его мозг услужливо подкидывал в топку душевного разлада. В таком состоянии легко можно дойти до страшенной вещи: начать думать, что жизнь прожита зря, что она бессмысленна.
О, бес уныния терпелив и хитромудр! Он бдит, он всегда рядом, он готов подсказать человеку опасные решения. Раньше в России, в письме не употребляли приставку «бес», использовалась одна приставка «без» и мистический резон в этом был. Прекрасные имена прилагательные за счёт приставки «бес» становятся «жилищем» беса, в котором он наделялся человеческими качествами: бес — смысленный, бес — чувственный, бес — толковый, бес — сердечный, бес — примерный. И такое грамматическое правило возникло, вовсе не из-за суеверия, а из желания не поминать, того, кто вечно крутиться рядом с человеком, не увековечивать его имя пером на бумаге своей собственной рукой.
Калинцев стоически пытался не подпускать к своему сердцу уныние. Жалость к близким, пронизанная горькой и пронзительной любовью жила в нём, была его защитным щитом. Но приступы отчаяния, бессилия и сплина периодически прорывались через этот щит — он был не каменным. Были, были моменты, когда разлагающее душу уныние подступало к нему совсем близко, а бес уныния нашёптывал: ты песчинка, сколько ты ещё сможешь тянуть эту скрипучую телегу, ежедневно уничтожая себя в поисках средств к существованию? Но на подмогу к нему всегда приходила любовь, не к себе — к родным людям.
Сердце его сжималось, когда он заходил на кухню и видел сутуло стоящую у окна с отрешённым взглядом мать своей жены, мысли которой, наверное, были очень далеко отсюда: то ли с мужем, лежащим в холодной питерской земле она пересекалась в этот момент душевными полями, то ли взгляд её достигал в этот миг стен родного дома в вечнозелёном Сухуми, где прошла большая часть её жизнь, то ли думы её были о неминуемом, близком конце жизненного пути.
Горечь охватывала сердце горячими своими ладонями, когда он смотрел на любимую жену, красивую женщину, разучившуюся улыбаться и замечал в уголках её прекрасных глаз новые горестные морщинки; жалость и боль охватывал его, когда внук Алёшка в магазине игрушек указывал на какого-нибудь ходящего и «говорящего» робота, с оранжевым ценником с четырёхзначным числом, и спрашивал: «Дед, а ты купишь мне его, когда у тебя будет много денег?» И ещё горше стало ему, когда Алёшка уже знал цифры и перестал просить ту или иную игрушку, на которую смотрел заворожено — мальчик уже понимал, что он живёт в семье, где многое не могут купить из-за этих проклятых цифр.
— — —
Он опустил ноги на пол, прислушался. В квартире было тихо, за окнами темно; сквозь щёлку между занавесками видно было, что идёт редкий снег. Он попытался понять который сейчас час, но не смог этого сделать, подумав уже в который раз за время жизни в Питере, о том, что не может привыкнуть к такой длинной зиме.
Он тихо прошёл в смежную комнату и остановился в центре. Людмила лежала свернувшись калачиком на Алёшином диване, тёщина кровать была застелена, из кухни чуть слышно пробивалось бормотание телевизора, губы тронула улыбка: «Анна Никифоровна кормит Алёшку. Сидят, как всегда, тихо, как мыши, чтобы никого не разбудить. Выходит, что сейчас уже позднее утро».
В полумрак комнаты временами прорывался качающийся и пропадающий свет от проезжающих по улице автомобилей, прошумел троллейбус, трескуче рассыпав искры по проводам. Лицо Людмилы было страдальчески сморщено. На лбу собрались морщинки, будто она о чём-то напряжённо и мучительно думала.
«Людочка, Людочка! — тихо прошептал он. — Что ж ты делаешь, красавица моя? Что с тобой произошло, любимая? Что ты так себя и меня истязаешь?»
Он неслышно подошёл к дивану. Рука непроизвольно поднялась в нестерпимом желании погладить рассыпавшиеся по подушке волосы жены, но он не решился это сделать, опустил руку и прошептал еле слышно: «Что случилось, любимая?»
В ту же секунду тело Людмилы подкинуло будто пружиной. Он, вздрогнув, отпрянул. Она села на кровати, поджав колени к груди, прижалась к стене спиной, словно испугалась его. Вид у неё был затравленный.
— Не прикасайся ко мне! Слышишь?! — тихо вскрикнула она. — Никогда больше ко мне не прикасайся.
И хотя она говорила это полушёпотом, он хорошо расслышал в её голосе шум зарождавшейся, где-то далеко в небесах мощной грозы.
— Тихо, тихо, Людмила. Что с тобой, дорогая? Я и не прикасался к тебе. Успокойся, пожалуйста, — пробормотал он, думая с тоской: «Сейчас разрыдается».
Но она не зарыдала. Буднично высморкалась в платок, который вытащила из-под подушки, подняла почти до подбородка одеяло, проговорив быстро и глухо:
— Я уже всё сказала, Калинцев! Хватит меня и себя мучить. Я не шучу, и это не женские капризы, а прагматичное решение. Не хочу больше всякой словесной шелухи. Жизнь меня на это вывела, инстинкт самосохранения сработал. Ты мог быть прекрасным мужем, кормильцем, когда у нас всё шло по накатанному пути и над головой светило безоблачное социалистическое небо, но трудности тебя сломали. Ты не выйдешь из этого состояния — это ясней ясного. И мы с тобой вместе будем пропадать. Лучше будет, если кто-то спасётся и сможет помогать семье — это будет справедливо. Я же так жить больше не хочу.. и не могу.
— Но, Люда, Люда! Твои речи, как гром среди ясного неба, как нежданный расстрел для человека ожидающего помилования. Никаких разговоров о разрыве у нас никогда не было, мы не виделись с тобой всего несколько дней. Я уезжал на смену, прощаясь с одной Людмилой — встречаю совсем другую женщину, которая говорит мне невероятные вещи, унижает, заставляет страдать. Я и сам прекрасно знаю, что я не нувориш, и никогда им не стану, только тыкать меня в дерьмо лицом, зачем? Да и повод для разрыва… он, конечно, современен, актуален и телевизионен, но, прости, с чего вдруг такая перемена? Я это понять хочу. Пару недель тому назад, ты мне говорила, что тебя тошнит от вида богатых снобов, мы тогда смотрели с тобой передачу, где показывали нашу нынешнюю богему, и ты в сердцах даже выключила телевизор. А теперь ты говоришь совершенно обратное. Звучит громко, но фальшиво. Хотелось бы конкретики: когда всё же ты говорила правду?
— Человек устаёт. Я дозревала и дозрела. Хочу тебе вот что сказать… я от семейных обязанностей: готовки еды, стирки, уборки, ну, и прочих дел по хозяйству не отказываюсь. Дочери, маме и Алёше мы ничего пока говорить не будем. Не надо их будоражить. Но я тебе больше не жена, понимаешь? Я это разрубила. Спать мы будем теперь раздельно, я с Алёшей, а ты в спальне. Хочешь наоборот.
Это «мы ничего говорить не будем», болезненно резануло слух. «Вот как, однако! — думал он, раздражаясь. — Она от лица нас обоих заговорила. Какая забота о близких! Облегчаем своё положение, подстраховываемся. Ну, конечно, выйдет не так болезненно для всех: супруги миролюбиво решили разойтись, устав друг от друга! Да все сразу поймут, что между нами что-то разладилось, а Анна Никифоровна и сейчас уже это видит и болезненно переживает».
Он стал закипать.
— Выходит, — заговорил он, глядя в пол, — если завтра я, скажем, найду старушку-процентщицу, тюкну её топориком и заберу её несметные богатства, или ограблю какого-нибудь богатея, принесу домой чемодан денег, на которые мы сможем купить жильё, автомобиль, шмотки и откроем свою табачную лавочку, ты вновь станешь мне любящей женой? Всё дело в этих проклятых бумажках? Всё так просто и прозаично?
— Калинцев, — попыталась что-то вставить Людмила, махнув рукой перед лицом, будто прогоняя невидимую надоедливую муху.
— Погоди-ка, дорогая, я с рождения Калинцев, — подняв руку, остановил он её. — Ты мне уже столько всего дельного и мудрого наговорила. Прекраснодушных и мудрых твоих монологов я вдоволь наслушался. Извини, — сыт по горло! Дай и мне, что-нибудь, г-мм, мудрое сказать. Из всего тобой наговоренного одно я точно себе уяснил: тучные урожайные годы прошли, настали неурожайные, и моя Людмила, дозрела и прозрела, увидела, что супруг ейный конченый лузер — лузерами сейчас называют людей проигравших, необразованный народ, проще говорит — лох. А раз так — ей с лохами не по пути: она женщина ещё молодая, красивая, сама в силах устроить свою жизнь, пока ещё шансы есть. Выходит, ты к этому разговору и разладу давно готовилась, готовилась, улыбаясь мне, целуя меня, отдаваясь мне? И вот на пороге нового века решила всё, наконец, поставить на свои места? А может быть, ты уверовала в теорию семилетних жизненных циклов и решила, что следующие семь лет должны стать для тебя урожайными, что пришёл момент, когда нужно брать быка за рога, пора круто менять свою жизнь? Догадываешься, что ты не только свою жизнь изменишь к этому лучшему? У нас ещё есть внук, дочь и твоя мать, про себя я молчу, я вроде здесь совершенно ни при чём. Что ж ты мне мозги-то пудришь, Люлёчек? Говори, что с тобой произошло. Тебе нужна помощь, жено. Ты боишься мне сказать правду, придумала дурацкий выход из затруднения, в котором, по всему оказалась и увязла.
— Погоди, я сказал, — зло остановил он Людмилу, открывшую рот, чтобы что-то сказать, щёки её стали пунцовыми, — сейчас мой черёд говорить! Вот сомневаюсь я, сомневаюсь, дорогая моя, глубоко сомневаюсь в том, что ты всю эту подлянку давно обдумывала втихаря. Слишком хорошо я тебя знаю — не полгода прожил бок о бок с тобой. Знаю, что в твоём сердце нет и не было гнили. Знаю, что ты человек гордый, честный, отважный, любящий и совестливый. И потом: как ты всё это собираешься объяснять дочери, внуку, матери? Есть у тебя версия для них уже? Мне кажется, что бы ты им ни наплела, они тебя, мягко говоря, не поймут. Поэтому мне в голову ничего другого не приходит, как то, что с тобой стряслось нечто ужасное, что-то надорвало тебя и твоё ранимое сердце. Две недели назад мы с тобой были долго дома одни. Ты была нежна со мной. Мы любили друг друга, ты мне такие горячие и нежные слова говорила. Я всё это время ходил под впечатлением, вспоминал твои слова и ласки, в голову лезли дурацкие и банальные вещи о второй молодости. И вдруг, за несколько дней моего отсутствия такой разворот? Разве это возможно? Ты, что же мне уже тогда лгала, когда мы любили друг друга, когда ты мне говорила нежные слова? Ты такая практичная лицемерка?
Калинцев остановился, посмотрел в глаза жены, лицо её было бледно, она кусала губы. Отвернувшись к окну, он глухо сказал:
— Говори прямо, Люда, так будет лучше. Что случилось? Может, тебе нужна помощь, а ты упираешься, наговорив всякого хлама, запыливаешь и мне и себе глаза, и не можешь выйти из этой гордой и фальшивой позы, в которую вошла. Ты попала в какую-то историю, Люда?
Он вдруг замолчал, пристальным, долгим взглядом смотрел на жену, отвернувшуюся от него, и произнёс, не сводя с неё глаз:
— А я вот, что сейчас вспомнил… как-то давным-давно, когда мы с тобой только стали мужем и женой и засыпали всегда под утро, состоялся у нас с тобой один очень интересный разговор. Я тебе напомню сейчас о чём. У нас на Гумисте жил такой черноглазый донжуан, красавец мужчина Миша Абрамян …
Он не сводил глаз с лица жены. Ему показалось, что при последних его словах её глаза расширились.
— Да, Миша Абрамян, — выдержав долгую паузу, продолжил он, — а у нашего Гумистинского мачо Мишани была связь с хорошенькой комсомолочкой Верочкой Астаховой, весь наш посёлок тогда горячо обсуждал эту амурную ситуацию. Мишу осуждали, разумеется. Осуждал народ бесстыжие деяния Мишы и Верочки и горячо жалел несчастную Софочку жену Мишы, мать двоих детей, в очередной раз ходившую беременной. Наглец же Миша не очень-то конспирировался. Люди говорили, София всё давно знает, но делает вид, будто ничего не случилось, для сохранения семьи. Так долго продолжалось, пока Верочка не повзрослела, и подцепив какого-то отдыхающего в санатории орденоносного полковника, не уехала с ним в столицу. В одну из наших бессонных ночей молодожёнов, мы говорили с тобой об этом треугольнике. Ты, помню, была горячо возмущена тем, что несчастная Мишина жена терпит эту ситуацию, не бросила неверного мужа и делит с Верочкой постель. Ты сказала тогда мне, — а ты всегда говоришь правду, по крайней мере, тогда, ты точно говорила правду…
Людмила опять попыталась что-то сказать, но не сказала, а стала нервно грызть ногти, опустив голову. Он не сводил глаз с её внезапно побледневшего лица.
— Ты мне заявила, что если я, не дай бог, изменю тебе, ты тут же оставишь меня, что я стану мёртвым для тебя. Хорошо помню, что я, смеясь, тебя спросил: «А если ты мне изменишь, как жить будем?» Ты вся вздёрнулась, влепила мне звонкую оплеуху, а после рассмеялась со словами: «Болван! Это история не про меня». Но, помолчав, наморщила лобик и добавила, что совершив такую мерзость, тоже бы умерла, умерла бы для себя и для меня, для мамы, не смогла бы не то, чтобы спать с обманутым мужем — в глаза смотреть ему не смогла и исчезла бы навсегда из его жизни! Помнишь, Людочка?
Людмила протестующе подняла руки, он нетерпеливо её остановил:
— Не перебивай меня. Извини меня за прямолинейность. Я твоё сердце знаю, думаю, так бы и было, случись нечто такое. Не смогла бы ты уже жить в ладу со своей совестью. Говори, прямо: в этом причина твоего отторжения? Отсюда твои несуразные выпады? У тебя… (Калинцев хрустнул пальцами), у тебя… мужчина появился? Ты мне изменила и не знаешь теперь, как вывернуться? Говори правду, — так будет лучше.
Он пристально смотрел на Людмилу, и ему показалось, что она, с перекошенным лицом, закрыв рот ладонью, ползёт спиной по стене. Ресницы её часто заморгали, глаза повлажнели.
Это был тот момент в этой стычке двух страдающих, кровящихся сердец, когда бесовское наваждение на миг сгинуло, и Людмила решилась вдруг разом раскрыться, рассказать мужу о своей глупой выходке, упасть к его ногам, целовать их и вымаливать у него прощения, а после — будь, что будет. Но тут же, остро представив его состояние после такого признания, она подумала о позоре, о вспышке мужниного гнева и презрения к ней, заколебалась и остановилась с колотящимся сердцем. А хитроумный бес, который уже завладел её сердцем, быстро ей нашёптывал: «Молчи! Сказав правду, ты погибнешь окончательно. Держись своей линии. Подумай, как может повести себя твой гордый муж, узнав всю неприглядную правду. Это, как ни крути — измена, хотя и не физическая, но она даже хуже физической, ибо ты предала его. Мужчины такое не прощают. Пусть будет, как будет, ты не сможешь быть ему прежней женой. Всё кончено. Всё».
И она промолчала. У беса, конечно, были свои планы: он крепко уже прихватил её в свои цепкие лапы, теперь же ему страстно хотелось смутить Калинцева, заставить его гневаться. А там, глядишь, если выйдет, толкнуть его на что-нибудь посерьёзней и пострашнее!
Людмила откинула руку ото рта и, краснея от своей наглой фальши, произнесла срывающимся голосом:
— Подлец ты, Калинцев. Подлец.
Вид у неё был разнесчастный. Калинцев, буравя её глазами, хмыкнул:
— Ещё какой! Совершеннейший подлец. Таких ещё мир не знал. Но ты подлецу не ответила. Ты изменила мне?
— Пошёл вон, — всхлипнула Людмила и заплакала.
Плакала тихо, понуро опустив голову, пронзительно осознавая, что вернуть прежние отношения с мужем уже невозможно, а её линия защиты глупа, отвратительна и неубедительна, что Володя тонко чувствует фальшь, он не верит в никакие её фальшивые доводы, если говорить, то придётся говорить начистоту, говорить правду. Но как, как сказать эту тяжёлую, неподъёмную правду?
Сердце Калинцева сжалось. Он смотрел на жену с горечью и жалостью, ему казалось, что на его глазах она постарела на несколько лет. Он мучительно подыскивал слова для продолжения разговора. Мягких слов он не нашёл, ситуация требовала прояснения, невнятные доводы Людмилы его не устраивали. Он видел, что она лавирует между рифами, и попробовал её дожать:
— Это не ответ, Людмила. Ты сказала мне: «пошёл вон», а я задал конкретный вопрос, и вопрос очень важный, учитывая нынешние обстоятельства. В чём дело, Людмила? Ты всегда рубила правду в лицо, в чём дело? Скажи «да» или «нет» и дело с концом. Так будет честней и справедливей. С этим нужно покончить прямо сейчас.
— Уйди, прошу тебя, уйди. У меня сердце болит и голова, — сквозь слёзы выговорила Людмила.
— У меня тоже эти органы болят. Ты ходишь вокруг да около, твои доводы смешны, а я имею право спрашивать тебя прямо и без обиняков. Обидел я тебя? Прости. Ты в своих оскорблениях ко мне преуспела за эти дни. Слова знаешь, не исчезают, как облака на небе от ветра. Они падают в душу и терзают её. Если хочешь, чтобы я ушёл — я уйду. Но повторяю, ты на мой вопрос не ответила, вилять стала, а это, знаешь, наводит на разные мысли. Что касательно меня, то если ты меня спросишь, изменял ли я тебе когда-нибудь, мне ответить будет очень легко: никогда. У меня были женщины до тебя, я не мальчиком на тебе женился. Хотя, честно скажу и другое, я ведь, Людочка, не в монастыре работал, а в рестораны не только мужчины ходят, но и особи женского пола, а они ко мне липли, пьяненькие сеньоры и сеньориты, ищущие развлечений. Были среди них и ужасно настырные в своих желаниях особы. Я не скопец, но, женившись, рамки жизни и поведения очертил чётко и строго, меня уважали люди, а они не слепые, люди всё прекрасно видят. Меня за мою твёрдость и принципы, не осуждали, не подхихикивали, но и тютёй-матютей меня не считали — я всегда был охранителем своей семьи, так должно быть. И некоторым особям, нелюдям мужского пола, в этом пришлось убедиться, на деле, ты знаешь, о чём я. Я никогда тебя не обманывал, Людмила. Никогда! Да ты и сама это прекрасно знаешь. Что ты делаешь, Людмила? Зачем? Ты с ума сошла?
Он не мог больше говорить, побледнев, резко повернулся и ушёл в ванную. Он долго стоял перед чёрным зеркалом, не видя в нём себя, когда изображение ожило, он устало провёл рукой по шее, густо заросшей седоватой щетиной. Из зеркала на него смотрело усталое бледное и печальное лицо с мешками под глазами. «Надо бы привести себя в порядок. Побриться, подправить бороду, вид у тебя ужасный», — вяло шевельнулось в голове. Взгляд его заторможенно скользнул по стеклянной полочке, на которой лежали бритвенные принадлежности, замер на пачке лезвий. Она магнетически притянула его взгляд и неожиданно, какой-то чужой голос проявился в голове: «А может — чик! И дело с концом?» Он вздрогнул и отвёл глаза в сторону, прошептав: «Людочка, Людочка, что же ты делаешь?»
— — —
Полдня они с Алёшей провели в зоопарке. Внук был в восторге, ему особенно понравились обезьяны и белые медведи. Они посидели в кафе, лакомились пончиками и мороженым, вернулись домой около семи, когда уже стемнело.
Когда он зашёл в кухню, Людмила курила у окна, тёща варила кофе.
— Сейчас кофе будет готов, Володичка, — сказала она.
Вид у неё был понурый. Он хотел сесть за стол, но неожиданно вспомнил, что забыл купить сигареты.
— Склероз! Был в магазине, а про сигареты забыл. А какой кофе без сигареты? Я мигом, мама, — с наигранной весёлостью он шлёпнул себя по лбу.
Вышло это фальшиво и совсем не весело. Тёща отставила в сторону поднявшийся в турке кофе.
— Я провожу тебя, Володя, — сказала она, вытирая руки об передник и бросая быстрый взгляд на ссутулившуюся спину дочери.
— Не надо, мама, — ответил ей Калинцев, зная, что она всё равно пойдёт его провожать.
— Деда, купи, пожалуйста, лимонада. Хорошо? — попросил Алёша.
— Не очень хорошо, В лимонады сейчас пихают вредное вещество аспартам. От него люди толстеют и даже заболевают.
— Тогда сока купи.
— Договорились.
Людмила продолжала стоять у окна, глядя остановившимся взглядом на стену дома за окном. Калинцев вышел в прихожую, надел куртку, тёща стояла рядом. Он браво улыбнулся, но не смог согнать с лица напряжённо-унылое выражение.
— Ну, я пошёл, — потоптавшись у двери, сказал он.
Глаза Анны Никифоровны слезились. Она смахнула с его куртки ниточку, глядя ему в глаза, вымолвила умоляюще:
— Володичка, осторожней. Побереги себя. Не забывай, что у тебя есть дочь и внук, что ты нам нужен.
— Да вы, что, мама? — вскинулся он удивлённо. — Не на войну же я ухожу?
— Время сейчас похлеще военного. Враги теперь невидимые и без автоматов ходят. Ты держи себя в руках, сынок. А Людка… Людка перебесится. Потерпи. Мне от её выкрутасов тоже не сладко. Кому хорошо, когда в семье мира нет? Не хочу, на ночь глядя, его имя называть, ох, чую, что попала Людка в его сети, как пошла на эту чёртову работу, — ответила Анна Никифоровна, понизив голос до шёпота.
— Пойду я, — дёрнувшись, сухо проговорил Калинцев, и ему тут же стало стыдно за свой резкий тон. Он быстро поправился, целуя тёщу в морщинистую щёку:
— Я быстро, мама не волнуйтесь.
Как только он вышел, Анна Никифоровна подняла глаза к деревянному кресту, приклеенному над верхним наличником двери, и со слезами на глазах зашептала: «Святая Матушка, Заступница Небесная, не остави без твоего водительства раба Божьего Владимира. Вразуми его, отжени от него помыслы греховные. Защити, помоги, заступись, прости вместе со всеми Святыми. Святый Кресте Господень, помоги и защити раба Божьего Владимира и огради от всякого зла».
Выйдя во двор, Калинцев, остановился, поднял ворот куртки и пробормотав зло: «Это становится невыносимым, видеть Людмилу в таком состоянии», быстро зашагал в сторону массива Новой Голландии к круглосуточному магазину.
— — —
Скучающая смазливая продавщица смотрела телевизор.
— Мне пару пачек «Примы», — кашлянув, попросил он.
Выразительно вздохнув, девушка встала со стула, с презрительно-брезгливым выражением мордашки бросила на прилавок сигареты. Лениво разглядывая покупателя, дежурно уронила:
— Что ещё для вас?
Калинцев хотел уже, улыбнувшись, поблагодарить ею, но взгляд его, скользнув по витрине, остановился на ряде водочных бутылок и он неожиданно для себя самого сказал:
— А знаете, что, дайте-ка ещё бутылку «Смирновской». Да... «Смирновской», сок яблочный, баночку «Пепси», сникерс и пакет.
Сохраняя на лице скучающее выражение, девушка сложила покупки в пакет, хищно выхватила из его рук деньги, бросила сдачу на прилавок. Лицо её неожиданно озарила белозубая рекламная улыбка.
— Серёженька! Дорогой, какими судьбами? — проворковала она, заставив Калинцева обернуться: за его спиной стоял, улыбаясь, высокий молодой человек в дорогой кожаной куртке и пыжиковой шапке. Опустив голову, шепча про себя: «Увяданья золотом охваченный, я не буду больше молодым», Калинцев пошёл к выходу, а на пороге магазина столкнулся с Потапычем.
— Здоров будешь, беженец! А я за бутылкой, ночь длинная, а мне чего-то последнее время не спится, анестезия требуется. Подожди меня, вместе назад пойдём, веселей будет, — торопливо проговорил старик, хлопая его по плечу, ощупывая лицо острым взглядом.
Выглядел он неважно, щека у него подёргивалась, под беспокойными глазами залегли нездоровые тени.
— Бутылка у меня есть, — зачем-то сказал Калинцев.
— Так это у тебя, а у меня нету. Ты погоди, я мигом, — отмахнулся Потапыч.
Появился он с банкой пива в руке и лоточком колбасы в нарезке.
— Продавщица амуры развела, кипит твоё молоко на плите. Пришлось ей напомнить о правах покупателя и её обязанностях, — беззлобно сказал он. — Молодёжь! Пакеты дорогие у них, Володя, не стал я брать, твоим воспользуюсь.
Он опустил свои покупки в его пакет и добавил:
—Бутылку решил не брать — многовато будет. Чекушечку приголубил. Тут она (он похлопал себя по карману), а ты чего с бутылкой-то? Праздник какой?
— Триста лет гранёному стакану, — криво усмехнулся Калинцев.
— Что-то песня у тебя грустноватая, не праздничная, — глянул на него Потапыч с интересом.
Они неспешно перешли площадь Труда, старик в подробностях трещал о том, как он менял «добротной» дамочке из семьдесят девятой квартиры смеситель. Калинцев курил и с угрюмым видом рассеяно слушал старика, нервозное состояние усиливалось. Когда они вышли по Конногвардейский бульвар, он остановился и устало предложил:
— Потапыч, а не присесть ли нам глотнуть по глоточку?
Старик озадачено почесал затылок, крякнул.
— По глоточку, конечно, накатить можно было бы для сугрева внутренностей, но мы ж с тобой, Володя, не алкоголики какие… давай ко мне поднимемся? Посидим в нормальных человеческих условиях.
— Неудобно как-то, — замялся Калинцев.
— Неудобно трусы на шубу одевать. На улице удобней пить, кипит твоё молоко на плите? Ладно. Давай, открывай, если уже невтерпёж тебе.
Калинцев свернул крышку бутылки, протянул её Потапычу. Выдохнув, со словами: «Дай Бог не в последний раз», тот сделал небольшой глоток, скривился, замахал руками, отмахиваясь от протянутой ему банки «Пепси».
Калинцев сделал пару жадных глотков. Водка обожгла горло, хмель сразу ударил в голову.
— Закрывай бутылку, — приказал ему Потапыч. — Идём ко мне. Вот и образовался, неплохой повод, наконец, сказать тебе то, что давно собирался сказать.
— Ты о чём? — закуривая, спросил Калинцев.
— Пошли, пошли, холодно, — зябко поёжился Потапыч. — Сказать, похоже, уже пора. Тянуть больше нельзя. Время поджимает.
— А чего? — раздумчиво сказал Калинцев. — К хорошему человеку не грех в гости зайти. Пошли, сосед, живём в одной парадной, а в гости к друг другу не ходим.
Старик жил на четвёртом этаже. Проходя мимо квартиры Марголина, он мотнул головой на его дверь.
— Слыхал?
Калинцев недоумевающе взглянул на него.
— Не слыхал? Дочка соседа нашего с третьего этажа в аварию попала.
— Марголина дочь? — удивился Калинцев, вспоминая, что вчера он чуть не столкнулся с ней под аркой, так стремительно и неожиданно она там появилась. Девушка смутилась, извинилась и бегом выбежала на улицу.
— На машине лихо покаталась молодёжь. С ней-то вроде обойдётся, хотя не очень всё хорошо, а вот двое погибли. Такой хлам, как я, Господь почему-то ещё держит на земле, а молодых забирает. Несправедливо это. М-да, а девчонка вся в мать. Красавица, без «здравствуйте, дедушка» мимо никогда не проходила. Я по телевизору видел в новостях. Переломы заживут, молодая она, а мать... сегодня её встретил, белая, как мел, страшно смотреть. У тех ребят, что не выжили, представляешь, какое в доме горе? — с отдышкой говорил Потапыч, тяжело поднимаясь по выщербленным ступеням лестницы. — Я по этой чёртовой лестнице не одну сотню километров намотал на спидометр, а дети не успели пожить. Несправедливо это, несправедливо, — повторил он.
Калинцев не смог осмыслить услышанную новость, слишком она была неожиданной, голова была забита своими тяжкими мыслями. Остановились они у металлической двери, окрашенной в буро-зелёный цвет.
Потапыч открыл её, за ней ещё одну и махнул рукой:
— Заходи, Владимир, в царство отживших бесполезных элементов.
В прихожей, скидывая тулуп, он тараторил:
— Ты раздевайся, раздевайся, тапочки бери. Их у меня здесь куча. А я в кухню пробегусь. Засервирую наш шикарный банкет.
Когда Калинцев вошёл в кухню и стал выкладывать из пакета содержимое, Потапыч уже успел поставить на стол тарелку с хлебом, открытую банку шпрот, рюмки и фужеры. Калинцев стоял, осматриваясь, а Потапыч копошился в холодильнике и говорил:
—Ты присаживайся, присаживайся. При большевиках здесь коммуналка была. Малонаселённая, по-счастью — элитная, хе-хе. Здесь я с супругой своей покойной познакомился. Ей комнату, как дворничихе дали, а мне здесь же, как сантехнику: мы с ней в одном ЖЭУ работали. Ну, сам понимаешь, она лимита, я одинокий, молодые оба. Дверь в дверь жили, а на дверях у нас замки амбарные висели, что бы мы друг друга взаимообразно ни обокрали. Но кухня одна и ванная тоже — так и сошлись. Когда поженились, замки сняли. Как говорится, хе-хе, оковы пали.
Он, кряхтя, поставил на стол тарелку с квашеной капустой, оглядел стол, и крякнув: «Не густо», сел за стол, деловито произнеся:
— Наливай, гость дорогой, долгожданный.
Калинцев налил в рюмки водки, в фужеры плеснул Пепси, отметив непроизвольно, что хрустальные чешские фужеры точно такие же, как когда-то давно и по большому блату, он доставал для Людмилы.
Потапыч поднял рюмку.
— Давай, Володя, выпьем за упокой душ погибших ребят. Такое горе для родителей, такое горе!
Он выпил с болезненно исказившимся лицом, машинально потёр правый бок, закусывать не стал, бросил в рот кусочек хлеба.
— А, что произошло с ребятами-то? — спросил Калинцев.
— Прогресс, кипит твоё молоко на плите! Кобылы, конечно, и при царском режиме в Неву и в Фонтанку падали, коли кучер напивался или кобыла ненормальная была. А тут БМВ. Ты видел этого зверя? У него под капотом кобыл сто пятьдесят спрятано и такую зверину папы с мамами доверяют чадам своим школьникам. А если учесть, что школьники нонешние не только пиво сосут и спиртное употребляют, но и дурман всякий курят, то справиться с управлением такой лошадки без опыта, на скорости, да под «газом» и на гололёдке дело сложноватое. Пацаны теперь пошли борзые, им никто не указ, по телевизору сказали, парень за рулём пьяный был и укуреный. Да... ушёл сам и девчоночку с собой забрал...
— А ты ешь, ешь, — сказал он, увидев, что Калинцев не ест и, положив на его тарелку колбасы, спросил:
— Как думаешь, сколько мне лет, беженец?
— Под семьдесят где-то, или рядом.
— Это ты бабам такие комплименты будешь раздавать. Мне, Володя, семьдесят семь стукнет, после Нового года, если доживу. Я, брат, аккурат за год до смерти Ленина родился, — сказал Потапыч.
Калинцев вгляделся в его лицо и только сейчас увидел, что старик на самом деле гораздо старше, чем ему казалось. Крупные кисти рук старика с дряблой, истончившейся кожей были усеяны старческими пигментными пятнами, дряблый мешочек кожи висел под адамовым яблоком, в желтоватых белках глаз таилась боль, мертвенно-сероватые уши густо заросли седыми волосами.
— Я тебе уже говорил о сиротстве своём. Мальцом себя не очень помню. Только то, что водили нас в школу строем в одинаковой серой форме. Школа для мальчиков была, помню себя вечно голодным. А потом ФЗУ — фабрично заводское училище. Обучали нас на слесарей, стал работать, да война началась. Отправился фашистов бить и до Берлина дотопал. Демобилизовался в сорок седьмом. Дома и семьи у меня не было, двинул я в город-герой Туапсе, где стоял разбомбленный немцами мой детский дом, в котором я рос, больше некуда было ехать. Эх, жалко мне молодежь, так жалко! Не было у нас таких для жизни опасностей, как сейчас, — я о наркоте и СПИДе. Ножа блатного можно было схлопотать — это да, несчастный случай на работе мог случиться, ну и водка. Пили, что говорить, много. Но мужики, вообще-то, не приветствовали это, молодых осаждали. Давай-ка ещё накатим, Володя.
Он опять не стал закусывать и опять с болью в лице надавил рукой на правый бок.
Калинцев «клевал» капусту и слушал старика. Ему было уютно и хорошо на этой кухне с простой обстановкой и старой мебелью.
Внимательно поглядев на него, Потапыч сказал:
— Давно у меня никто не гостевал, если домой захочешь двинуть, Володя, не кокетничай, скажи не стесняясь. Знаешь, старики, поддав, болтливыми становятся, а я, пень старый, говорливый даже и без рюмашечки. Да ты, наверное, успел это заметить.
— Ну, что ты, Потапыч, всё в порядке. Может, покурим, а?
— Это можно, — кивнул головой старик, встал, принёс большую стеклянную пепельницу, поставил её в центр стола.
Калинцев с наслаждением закурил. Потапыч засмолил свой неизменный «Беломор».
— Лет пятьдесят уже травлюсь папиросами, — сказал он, ткнув пальцем в пачку папирос, — другие не могу. Сейчас все курят заграничные сигареты. Их полно всяких, пачки разноцветные, соблазнительные, все витрины, смотрю, красотой этой завалены. Народу нравится, привыкли к отраве импортной. А я вот думаю, что после всех этих ароматных сигареточек, трудновато будет народу переходить на «Беломор», «Приму», да махорочку с самосадом.
— А зачем на «Беломор» переходить-то? Пусть себе и курят «Мальборо» или «Винстон», кому что нравится, — удивился Калинцев.
Потапыч хмыкнул.
— Не скажи, Володя. Тут рассуждение моё простое. Страна у нас такая, что баловать нас импортными сигаретками, колбасами с коньяками и висками не желательно — вредно это для выживания в России. Нас на «Беломоре» держали, да на «Севере», а вот «Мальборы» всякие заграничные только недавно появилось. А у нас так не бывает, чтоб жизнь устоялась, и люди подолгу хорошо и спокойно жили. Как говорится, не корова обсерет, так забором придавит — без экспериментов нам жизнь не в жизнь. Всяк царёк новый всегда свой порядок заводит. Наш нонешний-то царь, Бориска беспалый, вчера ещё коммунизм строил, культяпкой по трибуне стучал за социализм, да взял вдруг и зарулил к ваучерам, «Мальборо», сникерсам, памперсам, к гандонам на кассах. Ему, ссыкуну уральскому, самому пора уже на памперсы переходить. Не просидит на троне долго — ухайдокается «беленькой». Так я о чём: придёт после него новый президент, да и крикнет: а долой к едреней фене капиталистические сигареты, сникерсы и виски! Ешь, пей и кури своё родное. И зашагаем строем в очередное светлое будущее опять с родным «Беломором», самосадом и махрой, тьфу-тьфу, хорошо бы не на Беломорканал. Вот я и кумекаю: нас лучше хорошим не баловать, — отвыкать трудновато будет. Хотя, народ простой, как смолил себе «Беломор» так и продолжает его смолить да водяру палёную глушит. И ничего, не кривится, как-то выживает без «Мальборов» и без виски. В городах, Володя, вообще ко всяким финфлюшкам модным люди быстро привыкают, много чего ненужного держат для жизни. Не всё золото, что блестит, верно сказано. Когда много всего лишнего, — перестают ценить простое, обычное, нужное для жизни. Но хапают и хапают люди: и это нам нужно, и то нужно, и вот это возьмём…блестящее. А тут тебе, скажем, — рак! Инсульт тот же, или инфаркт, цирроз. Или война! М-да... война... да, война… за кусок хлеба всё отдашь, когда его не будет…
Сентенции Потапыча показались Калинцеву невнятными, но он отнёс их к его манере говорить пространно и загадками.
Старик смял папиросу в пепельнице и продолжил:
— Я в Ленинград приехал в апреле пятьдесят третьего, через полгода после смерти Сталина. Город уже оживал, магазины работали, кино, рестораны, а в Туапсе в это время люди бедствовали, за мукой очередь с ночи занимали, голодно было. Рванул я в Ленинград с дружком своим, с тёзкой Мишей, — такая же голь, как и я. Устроились на Кировский завод, в общагу нас поселили. Мне понравился город: музеи, дамочки-хохотушки, магазины, мосты, ночи белые, но на заводе я недолго проработал. Пошёл в ЖЭУ работать, уставший я был после войны, хотелось немного для себя пожить. Мне тридцатник стукнул, четвёртый десяток разменивать стал, о женитьбе пора было подумать, а в ЖЭУ комнату мне сразу обещали дать, на заводе-то пришлось бы за метры квадратные не один годок попахать. Здесь вот в этой квартире я со своей благоверной и познакомился, м-да…
Потапыч поднял голову, посмотрел на фотографию в деревянной рамке, висевшую над кухонным столом, улыбнулся.
— Это мы с Варварой. Пятьдесят шестой год. Она на пять лет младше меня.
Калинцев рассматривал подретушированную чёрно-белую фотографию с интересом. Потапычу был в двубортном добротном пиджаке, белой рубашке и галстуке с толстым узлом, жена — в глухом тёмном платье с белым кружевным воротником. На их сосредоточенных и серьёзных лицах не было тревоги, смотрели они в объектив прямо и внимательно, в глазах жены Потапыча Калинцеву чудилось внутреннее душевное свечение.
Сам заядлый фотограф, он любил чёрно-белые фотографии, всегда невольно отмечая, что улыбки людей чёрно-белой эры фотографии смотрелись очень естественно, это были не деланные улыбки, а «автографы» сердца человека, подаренные ему природой. У людей не очень получалось специально улыбаться для объектива, мастеру нужно было поймать улыбку — не проник ещё в страну пресловутый тест на проверку зубов: «скажи сыр».
Лица людей на фото уходящего века почти всегда были серьёзны, задумчивы, сосредоточенны, кривляния перед камерой не допускались. Поход в фотоателье вообще был сродни празднику. Люди делали причёски, одевались в свои лучшие одежды, продумывали позы: они шли в фотоателье запечатлевать себя для истории и потомков, хотели войти в неё в приглядном виде.
Потапыч несколько мгновений задумчиво рассматривал фотографию. Встрепенувшись, сказал:
— Наливай, Володя. Выпьем за рабу Божью Варвару, за упокой её светлой души. Не ценил я счастья своего, вольно жил, а надо было строже, зорче глядеть на дорогу. Варя, Варя, прости меня старого.
Он перекрестился, глаза его повлажнели.
Калинцев на мгновенье засомневался в целесообразности продолжения затянувшегося застолья, подумав о том, что Анна Никифоровна места сейчас, наверное, себе не находит, волнуется, но он уже основательно опьянел и расслабленно сказал себе: «Это последняя рюмка. После встаю и откланиваюсь».
Когда выпили, воцарилось недолгое молчание.
— Красивая была, — прервал его Потапыч. — Мы ребёночка очень хотели. Я пацана хотел, и что б у него всё было, чего у меня не было: игрушки, велосипед, радиоприёмник, коньки с ботиночками. Но как мы с Варей не старались, ничего у нас не выходило. Ничего! А потом вырезали ей опухоль по женской части и — всё! Мне уже сорок было, царём тогда был Никита Хрущёв, кукурузная голова. Скажу тебе, Володя, со стыдом признаюсь, сподличал я тогда, взял грех на сердце, подумывал бросить Варю, хотел молодуху плодовитую себе завести, чтоб родила мне сына. Да одумался, вразумился, стыдно стало: Варя-то тогда уже одна, как перст в Божием мире была, родные её все померли. А жизнь у неё, ой, не в раю прошла. Досталось ей, не дай Бог: наголодалась, набатрачилась на тяжёлых работах, намёрзлась, настрадалась, наплакалась. Может из-за жизни такой у неё и авария произошла по женской части.
Он закурил. Закурил и Калинцев.
— Да ты ничего не ешь! Закусывай, Володя, — сказал Потапыч с укоризной.
— Нормально, Потапыч. Мне всего четыре пролёта по лестнице спуститься до квартиры, — ответил Калинцев.
Он подумал о встрече с Людмилой, и уходить ему расхотелось.
— А я женой твоей всегда любуюсь, — раздумчиво сказал вдруг Потапыч. — Красавица! И дочь хороша — вылитая мать.
Загадочно улыбнувшись, он добавил:
— Ты потерпи, потерпи чуток ещё, переселенец. Всё у тебя наладиться, всё наладится, и скоро уже.
Калинцев удивлённо поднял брови.
— Ты о чём это, Потапыч? Что ты всё вокруг да около ходишь, загадками говоришь?
— Потерпи, потерпи. Я к тебе давно приглядываюсь, с тех пор как ты здесь появился. Ты не подумай — это не пьяная болтовня старика. Я вообще-то никогда не пьянею, до свинского состояния, не лакаю пойло, пью до состояния приятности, а дальше всегда притормаживаю. Голову не оставляю в камере хранения, меру знаю.
Он болезненно скривился, опять надавливая на бок, помассировал его.
— Болит у тебя что-то? — участливо спросил Калинцев.
— Мелочи, — махнул рукой Потапыч, но страдальческое выражение с его лица не исчезло.
— Может, я пойду? Тебе, наверное, отдыхать пора, — попытался встать из-за стола Калинцев.
— Присядь, присядь, Володя. Я в это время никогда не ложусь. Читаю, чай пью, бывает, и водочкой себя балую.
Он выложил на тарелку Калинцева оставшиеся в банке шпроты.
—Ты всё же поешь, поешь. А то неровен час, твои мне выговорят, скажут, спаивает старик соседей.
Глядя в тарелку, Калинцев сказал:
— Это вряд ли. Тёща у меня бриллиантовая, а жена…
Он осёкся, наклонил голову к тарелке и принялся за шпроты, Потапыч пытливо смотрел на него.
— Пробоина в семейной лодке?
— Есть маленько, — поднял голову Калинцев. — Не хочет быть простой крестьянкой, хочет столбовою дворянкой...
Сказав это, он покраснел, чувствуя, что сморозил лишнее, интимное, не разглашаемое, запретное для чужих ушей и торопливо и топорно поправился:
— А кому этого не хочется?
— Обычное, — согласно кивнул головой Потапыч, — это ничего. Хотеть не вредно. Бабы, они, конечно, на эмоциях и перебарщивают частенько, когда в раж входят, но всё же они, знаешь, вроде лошадки тягловой; тянут нас мужиков, ослов ленивых, заставляют шевелиться, а мы, олухи, с Адамовых времён всё баб виним. Неверно это. У нас как? Считаем, что мы самыми важными делами занимаемся, а бабье дело, мол, обычное для них, а если, начистоту, то мы больше болтаем и умничаем. А у них от рождения цель есть конкретная: создать семью, дитя родить. Свой очаг зажечь, вырастить и воспитать ребёнка и мужа ещё при этом им приходиться обихаживать. Тяжёлое это дело женщиной быть. Потому и выслушать их совсем не грех. Нужно постараться увидеть и услышать, что они нам гордым баранам вдолбить иногда хотят…
После паузы, в которой он опять закурил, старик продолжил:
—У тебя жена хорошая. Она с людьми здоровается, улыбается. У нас полдвора перестало со стариками и соседями здороваться. А твоя не для понта здоровается, а от сердца — я это вижу. Ты не проворонь её, беженец. Кобели наши шеи выворачивают, слюни пускают, когда её оглядывают, сам видел. Из машин зенки таращат, сигналят ей. Так что в оба гляди, что б ни умыкнули.
Калинцев озадаченно крякнул, вспомнив слова жены о том, что её зазывают в машины. Безо всякой связи со сказанным, не докурив папиросу, Потапыч примял её в пепельнице и продолжил:
— А мы с Варварой хорошо жили, пока я к бутылке не стал прикладываться. А стал я к ней родимой основательно прикладываться после того, как узнал, что детей у нас не будет. Терпеть супруга моя не могла пьянства, сама не прикладывалась и другим не советовала. Надо сказать в этом вопросе позиция у неё принципиальная была: скандалила и дружков моих гоняла. Тогда обижался я, теперь-то ясно, что права она была. Ничего хорошего в пьянке нет. Один дурман да вред, слушал бы жену — здоровей был бы, и она прожила бы ещё, наверное. В восемьдесят первом она умерла, опять опухоль, только уже смертельная. Мы с ней тогда собирались ребёночка приголубить, сиротинку маленькую усыновить. Да не попустил Господь. Стал я жить, как Робинзон на необитаемом острове, только без Пятницы. Годика через два расслабился, стали у меня по пьяни барышни всякие ночевать. Сила мужская у меня ещё была, только не одна из этих лахудр мне в душу не запала: все в основном перепихнуться приходили, винца попить на дармовщинку, на жильё моё зарились, деньгами интересовались. А Варвара — нет, к деньгам не больная была. Она и людям занимала всегда, и копить не копила. Я из-под клеёночки на кухне всегда мог взять сколько нужно. Да и я денежным людям не завидовал, не избалован был этим, а на жизнь нам хватало. Годы, конечно, своё брали. В книжках пишут писатели умные, мол, страсти поутихли. Это правда, утихают. Разогнал я барышень, пропал у меня интерес к этой теме, да только в старости другое разгорается, — начинаешь о прожитом больше думать и о смерти. В 73-ем полтинник мне стукнул. Ты полтинник-то разменял уже. Володя?
Калинцев кивнул головой, закурил.
— После полтинника годы разгон берут, заметил, наверное? Жизнь с горочки катится. Да, самый, стало быть, кипит твоё молоко на плите, застой был тогда. Нефти много, ракет тоже, в космос летали, как на дачу, безработица не было. Хотя особенно и не жировали, но и впроголодь не жили. Стал я остро чувствовать после пятидесяти, как покатились время моё. Чутче чувствовал, о доске гробовой в голову мысли лезли, вспоминать часто начал то, что давно не вспоминал, особенно всё стыдное. А стыдного-то немало было, брат, ох, немало. Человек устаёт от жизни. Многие в старости и болезни начинают время подгонять. Просят, чтобы скорее Бог прибрал. Я не подгонял, но страшок появился. К своему полтиннику пожил я при Сталине, Хрущёве, при разной сволочи большевицкой, дожил до Лёньки бровастого, а после и до старцев хворых Андропова и Черненко. А после, кипит твоё молоко на плите, при Иудах дерьмократического разлива пришлось пожить: при Мишке меченом, Горбаче, и Бориске, уральце твёрдолобом. Какие кадры нами управляли — один другого краше! Говна наворотили, до сих воняет. Но эти двое — Миша и Боря, всех переплюнули, шкуры продажные. От морды брехливой нынешнего царя Бориса, теннисиста беспалого, меня просто воротить начинает, когда в телевизоре его вижу. По всему отправят на покой его скоро, больно уж плотно он на стакан присел. Только пьёт он, я так мыслю, не от большой любви к бутылке, а от нечистой совести и от страха. Знает, знает он, что сотворил для страны страшную беду, оттого и глушит совесть. Которые до него, тоже не сахар были. Но этот… царь Борис, кипит твоё молоко, всех переплюнул! Всё развалил, с олигархами и миллионерами, мир новый выстроил. А клялся, падла, что под трамвай ляжет, если народу туго будет, брехло.
— Хорошо сказал один мой любимый писатель, — вставил Калинцев, — «Мы просто поменяли одни мерзости и предрассудки на другие ещё большие предрассудки и мерзости».
— Вот уж отлично сказал человек, прямо в точечку, — согласился Потапыч.— Мерзость — она всегда мерзость. Давай-ка ещё по граммульке. В Библии прочёл недавно хорошие слова, что для человека первое благо есть и пить. Пьём мы с тобой культурненько, рюмашечками, а вот с едой у нас плоховато. Хочешь, я сейчас быстренько яичницу на сале сварганю?
Калинцев мотнул головой.
— Не суетись, Потапыч. Всё отлично, сосед
Калинцев неожиданно стал трезветь, но не встал и не ушёл. Было ему хорошо с этим странноватым стариком, который на людях выглядел этаким обаяшкой, старым сантехником с хитренькими улыбчивыми глазами, всегда немного подпитый, любящий поговорить с первым встречным. Сейчас он смотрел на него другими глазами. Перед ним сидел совершенно другой человек старый, уставший, задумчивый и серьёзный.
— Ну, смотри. Давай, доливай. За детей хочу выпить. Болячки наши, болезни, ерунда по сравнению с душевными болячками. А дети страдают, как и мы взрослые, и шрамы и у них остаются на сердце настоящие. Детям трудно, когда взрослые сбрендят. Вот соседи мои слева: пьют, дерутся, дети шалаются по улицам, в школу почти не ходят, а значит, влипнуть могут во что-нибудь. Потеряют квартиру, лишат детей жилья, их на помойку, детей в детдом. А там, как масть ляжет, может нормальные люди усыновят, а может, свезут за бугор на органы. Или в зону попадут, когда срок придёт, что реальней. И главное, никто теперь таких подлючих родителей не тормозит: ни власть, ни люди, ни соседи. Хочешь подыхать? Это твоё личное дело, а дети как-нибудь вырастут, вроде травы у дороги. Прежние царьки, хотя больше ракетами занимались, да космосом, всё же о детках не забывали: физкультура, пионерские лагеря, санатории, дисциплина. По телевизору сейчас говорят, бездомных детей уже тысячи бродят по стране, прикидываешь? Ну, конечно, не до детей сейчас, бизнесами все озабочены. Болит у меня сердце по этой теме, мне-то не знать, что такое без отца и матери жизнь прожить. Эх, давай, Володя, за деток выпьем.
Морализаторство старика Калинцева не раздражало. Похожие размышления ему приходилось нередко выслушивать и от Анны Никифоровны, краем уха и от других людей — тема недовольства новыми временами среди пожилых людей была горячей. Когда выпили, он взглянул на настенные часы. «Всё — пора. Хорошего понемногу. Моя тёщенька, наверное, извелась, и спать не ложится, ждёт меня. Пора и честь знать, засиделся я. И Потапыч, кажется, основательно опьянел, надо и ему дать отдохнуть», — решил он.
Он взглянул на него. Потапыч внимательно рассматривал клеёнку, будто нашёл в её незатейливом рисунке, что-то очень интересное. Крупные его огрубелые, с шишковатыми пальцами, вздувшимися зеленоватыми венами и прибитым синим ногтем на большом пальце левой руки, безвольно лежали на столе, пальцы вздрагивали. Калинцеву показалось, что Потапыч спит с открытыми глазами, он тронул его за плечо. Старик быстро поднял голову. Глаза его были абсолютно трезвы.
— Спасибо, сосед, за приют и угощение, но мне идти надо. Пора уже, — сказал Калинцев.
Потапыч встрепенулся.
—Ты погоди, Володя, ещё малость погоди. Разболтался я, по сторонам хожу, а главного-то тебе так и не сказал. Погоди ещё малость, беженец. Собраться мне надо для этого разговора.
Калинцев глянул на старика. На его лбу выступила россыпь пота, он ещё сильнее побледнел. И неожиданно он понял, что старик, в самом деле, хочет сказать что-то очень важное и трудное и остался.
Потапыч дрожащей рукой размял папиросу, прикурил, жадно затянулся. Закашлялся, нервно затушил её в пепельнице, и поднял на него совершенно трезвые глаза.
— Война, Володя… там минута или даже секунда иногда решает, где человеку быть. Со мной в окопе парень мёрз, Иващенко Коля. Помню, мы с ним курили, целый час о том, о сём говорили. А звёзд в ту ночь — горело небо! Вот он, Коля, и говорит: у нас на Донбассе, говорит, звёзд больше и поярче они. Потянулся, встал во весь рост и тут же осел в окоп. Я к нему, а у него дыра в голове. Мог и я по-дурости башку высунуть, но сделал это он, вечная ему память. Меня, Володя, вообще, даже не царапнуло за всю войну. Под Воронежем мы село большое проходили. Жители из него все ушли, вот-вот фашист должен был войти — отступали мы. Из хаты женщина вышла и внимательно так солдат разглядывает, руку козырьком от солнца держит, будто ищет кого. Я её ещё издали увидел. Когда с её домом поравнялся, она ко мне бежит, что-то мне в руки суёт, бумажку какую-то, возьми, говорит, это от деда ещё осталось, он с ней первую войну прошёл. Ну, я взял бумажку эту, прочёл, это молитва была, Богородице молитва. Прочёл и в комсомольский билет положил, так до конца войны и доносил её в комсомольском билете. Ничего — терпела Богородица новое место жительства. И поверишь, все осколки и пули меня облетали. Даже обидно было. Других царапнет, не ахти как — в госпиталь, а там отлежаться, передохнуть можно. Пули-то меня облетали, да другая беда со мной случилась… хуже смерти беда, Володя. Сейчас дойдём и до этого, это-то я и хотел поведать тебе...
Потапыч замолчав, потянулся за папиросой, каким-то слепым взглядом посмотрел на неё и не стал закуривать, сунул обратно в пачку и, помассировал бок.
— Я тебе говорил, что пить начал, когда ясно стало, что деток у нас с Варварой не будет. Но это была только половина повода, чтобы пьяные сопли свои оправдать. А вторая половина под первой пряталась, но о ней я никому, даже Варваре не говорил. Стал я тогда горькую думу думать, что не Варя моя виновата в беде нашей, а я сам, со своим грехом тяжким, что наказание это мне Божье, выстрелом из сорок четвёртого года вернулось. Жгла меня эта дума, а я водкой пытался затушить её.
Лицо старика сморщилось, глаза заслезились. Он достал платок, долго вытирал глаза, взял в руки папиросу, стал её разминать, сломал, табак высыпался на стол; тяжело вздохнув, стал сгребать ладонью в кучку рассыпавшийся табак.
— Это в середине сорок четвёртого случилось, — заговорил он, наконец, — мы наступали тогда, с боями шли на Запад. Вышли на партизанский лагерь, они нам фрицев пленных передали. Мужики напали на немецкий обоз, всех почти перебили, несколько человек в плен взяли. В легковом автомобиле ехал какой-то важный фашистский чин с бабой. Чин этот её в машине бросил, дёру дать пытался, отстреливался, ну, его и кокнули в перестрелке. А дамочку взяли, пышная такая дама, сметанистая. Фрицев пленных мы в один блиндаж заперли, а немку отдельно поместили в землянке. Двери в блиндаж и в землянку кольём подпёрли, посты выставили. Я как раз в эту ночь дежурил. Под утро уже в очередной раз пошёл обход делать. Смотрю у землянки, где немку поместили, кол валяется на земле, дверь в сторону сдвинута, автомат лежит рядом. Я за пистолет, а уже чуть развиднелось, заглядываю я в блиндаж. И что же видят мои зоркие молодые глаза? Петька Прохоров расположил немку на топчане и «жарит» её «по-офицерски». Ноги её у него на плечах и так она постанывает, так они увлечены, что и ничего вокруг не замечают. Замер я, как истукан, в жар бросило, пропотел, потом похолодел, отскочил в сторону, руки трясутся, закурил. Жду, когда они закончат. Как же это, думаю, у них могло выйти, как Петька на это решился — дело ведь расстрельное? Мне бы, Володя, после дать ему разгон, да и сделать вид, что ничего не видел, да по-другому вышло. Не туда всё покатилось. Когда он из землянки вышел красный, потный, я — к нему, давай шипеть: «Что ж ты, дурень, делаешь, тебе же рота штрафная светит или даже «вышка»!» А он зубы скалит, парень двухметровый, красавец и характер у него — палец в рот не клади. Мы с ним одногодки, воевал он справно с самого начала войны, за спины не прятался, отчаянный был солдат. А он мне со смехом: «Расстреляют, если ты, браток, меня заложишь. Но ты же этого не сделаешь? Делал-то я правое дело — врагов нашей любимой Родины «жарил», как и положено их «жарить». Хочешь, говорит, и ты можешь удовлетвориться». Я чуть не ударил его, от злости захлебнулся: «Ты, что ж мне такое предлагаешь, говорю?» — «А, что, — отвечает, — такому товару зазря пропадать? Ты думаешь, смершовцы заберут её на допросы, и только беседы с этой шалавой будут вести? Кто смел тот и съел». Тут я взорвался. Уже казённым голосом, дурак, говорю: «Рядовой Прохоров! Обо всём случившимся я вынужден буду доложить начальству, а это, знаешь, на что тянет?» А он мне спокойно: «Брось, Медведев. Не напишешь ты ничего. Мы же с тобой полтора года кусок хлеба один делили, из одной банки тушёнку ели и под пулями ходили вместе. Я так думаю, мы с тобой ещё в Берлин войдём и там немок дрючить будем, как сидоровых коз, породу фашистскую славянской кровью улучшать. Ты, что ж, думаешь, они наших девок берегли, когда наши города и сёла брали? Я, когда об этом думаю, любого немца на куски разорвать готов. Неужели ты меня своего боевого товарища за эту шлюху немецкую, за подстилку фашистскую заложишь? Смеётся: ты бы зашёл в землянку и попользовался — она сейчас всю Красную Армию обслужить готова». И смеётся, а я совсем озверился. «Это что ж, получается, — говорю, — ты меня этой сукой фашистской повязать с собой хочешь?» А он спокойно так спрашивает: «А ты сам-то, Мишка, с бабой, когда в последний раз был? Или не фурычит у тебя «прибор»? — и хохочет. У меня, дорогой товарищ Медведев, всего-то один разок в жизни это было. В девятнадцать лет, с вдовой одной пятидесятилетней. Ночь целую с ней миловался. За мужа её убитого и за себя пролюбил её до утра, а утром в бой ушёл, в котором двадцать наших ребят полегло, а я жив остался. Мог и я в том бою погибнуть, да видать вдова за меня хорошо молилась». — «Значит так,— говорю, — а мне, Володя, к слову сказать, про баб-то вовсе нечего было рассказать: не было у меня ещё этого. «Значит так, говорю, считай, что рапорт я уже написал. Как ты мог, Петя, на такое пойти?» — «Ну, и дураком будешь, — Петя отвечает, — после всю жизнь страдать станешь из-за того, что боевого друга засучил. Валяй. Не хочу, говорит, с тобой больше говорить, делай, как знаешь, дешёвка комсомольская». Зевнул и отвернулся от меня. Я бешеный в роту вернулся. Написал рапорт. Подумал и порвал. Принялся второй писать — порвал, видать Бог против был таких рапортов. Вышел в лес, сел на пень, стал в третий раз писать. Написал, но никуда с ним не пошёл. Сижу на пне и маюсь, а самого потрясывает: кто-то один говорит мне: обязан рапорт написать, а другой шепчет: на муки Петю отправляешь, порви рапорт, не делай этого. И порвал бы, порвал бы непременно, да тут закавыка вышла неожиданная и дьявольская. Особист наш Звенякин… привычку он имел тихо, как кошка ходить, и всегда сзади, падла, подкрадывался. Он, видать, «до ветра» вышел и меня увидел. Сзади подкрался, через плечо моё заглянул: «Письмо на родину?» И — цап! бумагу из моих рук. Прочитал и говорит: «Молодец, сержант. Бдительность проявил, хвалю. Дуй в караульную, и пусть мне этого сучонка Прохорова волокут». Особист этот в тюряге служил, провинился или проворовался, его на фронт отправили. Злой был он на судьбу свою горькую, выслуживался, крыса. Было это 28 июня 1944 года. Не успели меня, гада, наши ребята «вразумить» и непременно бы «вразумили», да времени на это у них не оказалось: через день мы в такую мясорубку попали: с немцами схлестнулись, которые из окружения прорывались. Я под пули в этом бою лез, жить не хотел, да только пули меня облетали, других косили. От роты нашей после этого боя пыль осталась, ротный наш погиб. Погибших похоронили, живых по разным полкам раскидали. Ну, а с того дня, как рапорт мой к Звенякину попал, а Петю арестовали, вот тут (Потапыч постучал пальцем по виску), голосок появился. Как свободная минута выдастся, прилягу или присяду, голосок тут, как тут — напоминает мне: «Что ж ты, Миша, натворил, дурья твоя голова? За что парня на страдания отправил?» Изматывал меня этот голос, пытал, сердце рвал на части. Со временем он реже стал появляться, война шла, бои, марши, доля солдатская трудная, изматываешься, с ног валишься от усталости, всё меняется быстро, смерть рядом ходит. Продыху мало, чтобы подумать, с собой поговорить, на это просто времени не хватает, столько всего нового происходит. Помню, когда Берлин брали, за пять дней поспать удалось несколько часов всего. Между прочим, наши танкисты по несколько городов в день брали в той Европе, а тут с крохотной Чечнёй сладить не смогли, чуешь, о чём это говорит? Скоро понятно стало, что война вот-вот кончится, близка победа. И чем ближе этот день становился, тем радостней становилось, но и страшней: не хотелось умирать, после того, как этот ад прошёл. А в Берлине я Прохорова вспоминал каждый день. Не раз и не два за день, бросало меня в жар от стыда за тот раппорт, за глупость мою несусветную и тоска такая смертная брала за сердце, что и жить не хотелось. А когда мы уже Победу праздновали, Петин голос услышал: «А я не дожил до этого светлого Дня. Ты чарку-то за упокой моей души подними, Медведев. И с победой тебя». Люди в небо палили, обнимались, плакали, смеялись от счастья, кричали, пили, а я омертвел, ушёл от всех в какие-то развалины, распластался лицом вниз на бетонной плите и плакал.
Потапыч закурил. Он курил, глядя в стол, потирая ладонью висок. Калинцев смотрел на старика, с пронзительной жалостью, остро ощущая, как съедает и мучает кровоточащее сердце этого прожившего тяжёлую, нелёгкую жизнь человека неомертвелая совесть, понимая, что сердце это жаждет выговориться, получить освобождение от скорбного груза.
— — —
Живой совести не грозит склероз, она помнит всё. От неё нельзя спрятаться, её не запереть под замок, она живёт в человеке, бдит, не давая омертветь сердцу. И в самый неожиданный момент, когда ты благодушно блаженствуешь, веселишься, доволен собой, жизнью, успешен, окружён любимыми людьми, а на горизонте твоей жизни светлое небо, чёрная туча может накрыть солнце на безоблачном небе, и спросит совесть у человека тихо: «Ты не забыл?..» И тогда затрясутся руки, шатнёт человека горячая волна памяти, застучит гулко и прерывисто сердце, ослепительной вспышкой озарится мозг неизбывным воспоминанием, — тяжёлым, мерзостным, потным, тёмным, тошнотворным! Вспомнит он ярко, в подробностях то, что, казалось бы, уже давно забыто, что поглотили воды лет, и, кажется, должно уже было забыться, проститься за сроком давности. Но, нет, хлынут лавиной воспоминания, беззвучно затрясутся губы в горестном шёпоте, и будет человеку казаться, что кричит он на весь мир: «Боже! Боже милостивый! Прости меня, прости».
Потапыч затушил папиросу.
— Что удивительно, Володя, сам он, Петя, не снился мне никогда… только голос, да… голос. А тут такая радость — приснился недавно! Живой! Весёлый, молодой, в гимнастёрке чистой, медали на ней. Обнял меня, а я себя в этом сне, Володя, будто со стороны, молодым видел, без единого седого волоса. Не переживай, Миша, я зла на тебя не держу, говорит. Спрашиваю: где ты, жив ли? А он весело так отвечает: пуля дура, тебе ли не знать? Нашла она меня, смыл я кровью свой проступок. Мы тут, говорит, хорошо, живём. Припеваючи живём у Христа за пазухой, не скучно тут. Со мной рядом миллионы ребят, которым грехи прощены. И ты, Миша, не горюй, говорит, мы тогда все под присмотром смерти ходили, долго ли пулю схлопотать на войне? Хотя, говорит, ещё неизвестно, кому повезло больше, нам или вам. Показывают нам тут, как вы в своём «раю» сейчас живёте. Ты, вот, жив остался, так надо было, наверное: кто-то умирать должен, чтобы другие жили. А рапорт ты всё же зря написал. По глупости, конечно, по молодости, ты ж, я знаю, зла мне не хотел, но лучше бы ты не писал его, никому бы от этого вреда не было бы, и жизнь моя, может, по-другому бы повернулась, довоевал бы я с тобой в одной роте до Победы…
Потапыч замолчал, долго комкал пустую пачку папирос, куда-то далеко-далеко перенесясь мыслями, глядя застывшим взглядом поверх головы Калинцева, в глазах его засветилась тихая умилённая улыбка, какой старики иногда смотрят на лица детей. Встрепенувшись, будто скидывая с себя наваждение, он продолжил:
— Приходит он ко мне теперь, каждую ночь приходит, говорит со мной. А я, знаешь, рад, что приходит, будто с живым с ним поговорю, и про грех свой на время забываю, радуюсь, когда с ним говорю. Живого Петю вижу, живого, да… живого. Тяжело, Володя, тяжело носить такой груз. Умирать-то мне не страшно, страшно там ответ давать, а ведь придётся, Володя, всем придётся ответ держать, когда срок придёт. Представлял я себе последний суд Божий, где мне придётся последнее слово сказать и приговор получить, часто представлял. Ты, Володя, второй, кому я открылся. До тебя я батюшке решился в храме рассказать. Я последние годы каждый день в храм хожу, к Николе Морскому, благо тут рядом. Свечи ставлю за Петю, за всех погибших, за Варюшку свою, записочки пишу поминальные. Иногда на службах стою. Только как дело доходило до исповеди, меня будто ветром выносило их храма. А тут недавно после службы ноги к полу приросли. Народ разошёлся, а я как истукан стою. Батюшка, ровесник мой по виду, два раза мимо прошёл, после под руку меня взял, спрашивает: «Вам плохо?» Тут меня и прорвало. Заплакал, чуть не кричу: «Ой, плохо, батюшка, как плохо!» Отвёл он меня в закуточек у окна, там я и выговорился. Батюшка мне сказал, что никуда от креста своего мне не деться, а боль моя и мука душевная о грехе своём — мука целительная. Молись, говорит, кайся и поминай усопшего. Поминай! Да как забыть, не поминать-то, он же во мне сидит, мы с Петей всегда рядом! Никуда он не уходит, при мне всегда. Я как-то думал, что такое бессовестный человек? А потом, как пробило в голове! Бессовестный, — значит, бес в совесть человека залез и заморозил её! Вчера пришёл ко мне Петя Прохоров и говорит: скоро, говорит, Миша, наговоримся мы с тобой от души, тебе, говорит, уже совсем скоро помирать. Спасибо, конечно, что ставишь ты за меня свечки. Спасибо, конечно, но лучше было б, что б ты живому человеку помог какому-нибудь, для тебя, говорит, это дело полезное. За это тебе зачтётся. И поспешай, говорит, — костлявая уже близко за спиной твоей стоит. Жизнь-то, как устроена? Никто не хочет думать, что умрёт, но это всё равно со всеми происходит. Ведь, как может случиться? Сижу я с тобой разговариваю, Володя, и вдруг — раз, и нет Потапыча.
— Брось, Потапыч, поживёшь ещё, — сказал Калинцев, но прозвучали его слова неуверенно.
— Сколько ж можно? Зажился. Пора с Петей уже встретиться и Варварой, — опустил голову Потапыч. — Всё. Теперь пора к главному перейти, к тому, что давно тебе сказать собирался. Месяца три назад был я у врача. Бок меня правый давно тревожил, а в последнее время всё чаще. Такая тягучая боль и подолгу не отпускает, тошнит всё время. Но я, как водиться, тянул, хотя и понимал, что дело неладно. Пару раз так прихватило, что на стену лез. Обследовался. Анализы, рентген, ну и всё, что положено. Цирроз у меня… отбегался сосед твой, Володя.
— Так с первого раза и цирроз? Надо бы обследоваться повторно, Потапыч, дело ведь не шуточное, — покачал головой Калинцев.
Старик махнул рукой.
— Да, цирроз, цирроз, ясное дело, максимум три-четыре месяца дают мне ещё жизни. Меня два раза уже обследовали. Долго с этим, сказали, не живут. Не жилец я, да и года мои немалые. От мысли, что умру, мне даже как-то спокойней стало на душе. Пора уже отходить. Только вот что после происходить стало, слушай меня теперь внимательно, беженец, в оба уха, не пьян я, дело говорю. Стали мне звонить с предложениями всякими: опеку предлагают надо мной взять, досмотреть меня. Райскую жизнь гарантируют ещё при жизни и похороны по высшему разряду. Понимаешь? А там, понятное дело, когда бумаги подпишу, кинут меня в полиэтиленовый мешок и в яму на ближайшем погосте, или того хуже — сожгут в крематории, пустят на урожаи. Сообразить не трудно было — врачиха моя участковая насиксотила, терапевт мой, донесла волчарам риэлторам, что загибаюсь я. Квартирка-то моя в центре города может бесхозной оказаться и пока власти её к рукам не прибрали, зашевелились гробовые менеджеры. Ну, нет, думаю, твари вы сатанинские, не дамся я вам! Я этого из принципа никак не могу этим волчарам позволить, не бывать этому. А схемку я давно продумал — это давно созревало. Значит так, ты сейчас, пожалуйста, не подпрыгивай, не дёргайся, я не идиот и не шизофреник, в разуме тебе говорю. План этот у меня давно созрел, а Петя только утвердил меня, что правильно мозгую я. Квартиру свою, беженец, я тебе отпишу.
Прозвучало это буднично и просто, будто Потапыч собирался подарить какую-то несущественную мелочь.
— Да, что ж ты такое говоришь, Потапыч? — удивлённо поднял брови Калинцев.
— Говорю, что должно говорить. Решение обжалованью не подлежит, на нём Петя печать поставил. Что ж сукам демократическим оставить жильё?! Да они же и так всё отобрали у народа. Да не в жизнь! — гневно воскликнул старик. — Я не мальчик. И давно просек, что ты, Володя, есть такое. Тебе в Питере жилья вовек не пробить, беженец. Времена тяжкие идут, в ближайшие десять-двадцать лет здесь вообще всё под себя подгребут хозяева города. Вижу я, как вы мучаетесь, мыкаясь по чужим углам. Родственников у меня нет — один я. А поспешать надо, долго я телился, могут меня, Володя, под нашей аркой тюкнуть по затылку кирпичиком и уйдёт квартира к заказчикам. Тебе такой роман больше понравится? Я пока их за нос вожу, говорю, мол, непременно подумаю над вашими предложениями, господа хорошие, дело нужное предлагаете одиноким старикам, ну и ещё всякую пургу несу, только это долго не может продолжаться — они не дети, а мы для них сор уличный, поспешать нужно.
Калинцев попытался что-то сказать, но старик опять махнул нетерпеливо рукой:
—Погоди, я не всё сказал. Квартира приватизированная, проблем с этим не будет. Слушай сюда внимательно. Сразу, как праздники пройдут, идём к нотариусу. У меня есть друг юрист, пенсионер и фронтовик, мы с ним Варшаву освобождали, у него с сыном своя контора нотариальная Я уже с ним всё обкумекал, перетёр все варианты — он не гнида, человек надёжный, поможет все бумаги правильные выправить. А с тобой, Володя, мы договор заключим полюбовный, без печатей и подписей, без нотариуса, по совести. Вот о чём договор: как помирать соберусь, прими участие в моей отправке на суд Божий. Хочу, как человек умереть, причаститься, исповедоваться. Похорони меня по-христиански, как положено. Только, пожалуйста, без крематория. О деньгах не беспокойся, деньги у меня есть, полторы тысячи американских рублей. Они под ванной приклеены к днищу скотчем. С деньгами этими мне подфартило: люстра здесь висела бронзовая, видно с царских времён и два подсвечника ещё были серебряные с фигурками. Так мужик один из антикварного магазина за это добро сходу мне долларами отвесил. Все это хозяйство, пожалуй, дороже стоило, но деньгам с неба, вернее с потолка, кто ж не рад будет? Местечко на кладбище я себе уже оплатил, рядом с Варюшкой, всё официально, договор имеется.
Калинцев растерялся. Всё происходило так буднично, быстро и просто и пока не осмысливалось. Он потёр виски, взглянул на Потапыча, а тот, постучав ногтем по пустой бутылке водки, произнёс строго:
— Не, не, даже не думай и не сомневайся. Не по-пьяни я это говорю. И насчёт пьяни. Пил я сегодня последний раз. Больше ни грамма. Завязка полная. Не для здоровья — это мне уже не грозит. Священник мне сказал, что не отпевают тех, кто по-пьяни умирает, говорил, самоубийц и алкашню не отпевают. Во, как! Пьяница и самоубийца спарованы, считай, что братья родные. А словами и обещаниями я не кидаюсь. Слово — страшная вещь, уж кому, кому, как не мне, это знать, Володя. Так, что готовься к переезду в мою квартиру, жить будете счастливо — от сердца дарю.
— Я просто не знаю, что и сказать, — взъерошив волосы, растерянно сказал Калинцев. — Это так неожиданно.
— Да и не надо ничего говорить. После праздника займёмся этим плотно. Ты только о нашем деле не распространяйся. Надо всё по-тихому произвести и давай на сегодня закругляться. Устал я что-то.
Потапыч встал. Встал и Калинцев.
— Перепадёт тебе от жены, поздно уже, — пробормотал старик и лицо его вдруг стало строгим и тихо проговорил, глядя в глаза Калинцева:
— Это очень серьёзная вещь, Володя, сердце человеку открыть, понимаешь? Дело совсем не в квартире и цене подарка. Я тебя выбрал, сердце моё тебя выбрало — это ведь чего-то стоит, когда сердце твоё другое сердце выбирает, когда ты ему доверяешься, слушаешь его? Понимаешь? Ты вникни в это и не придумывай чего-то такого, что испортит моё решение. В гордость-то не ударься, давай всё сделаем, как я решил, по-человечески — честно, мирно, с совестью. Пожалуйста, прими мой подарок, — это мне в радость будет, Петино пожелание выполню. Без сомнений и думок прими.
Калинцев не нашёлся, что ему ответить. Он растерянно пожал холодную руку старика. Она подрагивала, рукопожатие было слабое, вялое, безответное. Потапыч стоял сгорбленный, подавленный, постаревший, глаза покраснели, веки подёргивались.
Калинцев одевался быстро, чувствовал он себя неловко. Одевшись, помялся и сказал:
— Потапыч, послушай... сны — это сны, но так ведь могло выйти, что Прохоров остался жив. На войне всякое случается...
Потапыч устало вздохнул.
— Если бы жив остался — это очень хорошо было бы, и для него и для меня, но это ничего бы не изменило. То, что я в жизни сделал, никуда не делось, а дело моё давно лежит в Небесной канцелярии. А Петя... Пётр Васильевич Прохоров, уроженец Орловской губернии, села Сосновка, 1923-го года рождения, боец штрафной роты погиб в бою через месяц после моего раппорта. Я запросы делал. Спокойной ночи, Володя. Иди, дорогой, иди. Бог всё по своим местам расставит.
— — —
Помявшись в задумчивости у дверей своей квартиры, Калинцев вышел во двор. Он с удовольствием глубоко вдохнул морозный воздух, с хрустом потянулся и неожиданно рассмеялся.
— Что это было? Мне же гадалка нагадала, что пахать буду всю жизнь, как негр на плантации, и с этой планидой я как-то свыкся. Такие нереальные подарки судьбы! — проговорил он быстро. — Не могу поверить! Это сон.
Когда-то в Сухуми, Людмила потащила его к известной в городе гадалке. Гадалка нагадала, что их дочь будет замужем дважды, счастливым будет её второй брак, что они поменяют в будущем место жительства, уедут из Сухуми. Потом Люда, хотя он и упирался, попросила погадать на него. Невыносимо старая усатая цыганка с висящими складками на лице, как у шарпея, раскинула карты. Калинцев смотрел на пассы гадалки с иронической усмешкой. Она некоторое время рассматривала карты, потом резко их смешала и рубанула воздух рукой:
— Что этому гадать? Сто лет проживёт. И сто лет, как негр на плантации пахать будет, через работу и жить будет. Бог ему здоровье дал хорошее и сердце доброе. А ты, дорогая, за ним будешь, как за Китайской стеной.
Он тогда рассмеялся. Пошутил, мол, хорошо бы было, чтобы они с женой остались на советской стороне.
«Но это, в самом деле, как-то нужно осмыслить, это ведь не провал какой-то мистический, не видение же? Была кухня, был вполне реальный Потапыч, реальный его рассказ, да, водка, но не литры же мы заглотили, допили поллитровку и чекушку. Ты можешь себе представить, что старик окажется настолько подлюч, что при следующей встрече спокойно тебе скажет, что он всё это по-пьяни сморозил, или перевалит всё на старческий маразм, мол, ничего не помню? Такой сценарий как-то не вяжется с сегодняшним пронзительным откровением Потапыча. Это будет выглядеть, по крайней мере, странно, хотя чего не может быть в жизни…», — думал он, машинально направляясь к детской площадке, где присел на скамейку под грибком. Он трезвел, успокаивался, мысли потекли ровно.
«Включай мозги, парень, глаза-то у тебя есть. Как резануло тебя по сердцу, когда старик проникновенно сказал, что сердцем тебя выбрал, что твёрдо решил это сделать; какое выражение лица у него было, когда он говорил, что подарок этот ему в радость будет. Да и вспомни — давно уже всякие странные намёки, недомолвки делались с его стороны. Нет, нет, это был не пьяный плаксивый бред, ни разу за весь разговор не почувствовал ты фальши, ты ведь не мальчик, хорошо такое замечаешь. Всё серьёзно было, откровенно, на пронзительной душевной ноте. Совершенно ясно, что случай на войне, обернувшийся его душевной трагедией — боль всей его жизни; прошлое мучает и съедает его, и по совету совести и сердца хочет он сделать доброе дело. И потом рассказ о циррозе, похоронных деньгах, просьба о захоронении… Господи, неужели ты увидел мои муки и страдания, отыскал решение и свёл вместе все векторы моей судьбины к сегодняшнему событию? Это так кстати, Господи! Так кстати! За что мне милость такая?! Сказать спасибо? Не знаю, может ли моё простое «спасибо» выразить степень моего потрясения и благодарности. Да и не могу я ещё в полной мере осознать случившееся, в голове каша, сумбур. Людмила… говорить ей? А что? Так и скажу: у нас будет квартира, она практически уже есть, и грабить, ха-ха-ха, никого не придётся…
И тут, будто ставни от ветра захлопнулись в окне, за которым сияло солнце, погасла надежда, свет и радость. Строй его мыслей разрушался, рассыпался, как песочный домик.
«О чём ты, Владимир? Это уже никак не может исправить ситуацию. Никогда уже не будет того лада, который был собран за годы супружества. Всё перечёркнуто! На хрена она теперь — квартира эта? Зачем она нужна, после того, как жена тебе выставила грубый гамбургский счёт? Как ты будешь с этим жить с осевшим на сердце пеплом её жестоких слов? Не зарубцуется эта рана, не зарубцуется и не исчезнут гадкие подозрения, которые у тебя возникли, они будут тебя мучить и терзать. Вот ведь ситуация: заходишь ты сейчас домой и радостно сообщаешь Людочке: хотела квартиру? Пожалуйста. И всё с хода налаживается? Она милостиво протягивает тебе руку для поцелуя в знак расположения к тебе и вы, забыв случившееся, начинаете жить в мире и согласии, всплакнув от избытка чувств, сказав: кто старое помянет — тому глаз вон! Мерзость, мерзость, мерзость! Уж лучше глаз вон, чем примирение таким образом. Это покупка наложницы, которая назвала цену. А скорее всего ничего такого не будет. Не будет Людмила самой собой, если отступится от своих слов. Что же, не скажет же она, в самом деле, что настроение у неё было плохое? Или мы оба сделаем вид, что ничего не произошло? Она прекрасно понимает, что нанесла мне удары ниже пояса, что поступает по-предательски подло. Но ведь за этим стоит не страстное желание обрести финансовое, благополучие, не верю я в это, не верю, что-то другое, другое здесь…нехорошее… тёмное. Другое, мне сердце это подсказывает. Лучше будет, если она мне скажет правду, правду жестокую, но понятную. Но, Господи, Господи, сердце рвётся — это наваждение какое-то! И разве возможно ненавидеть, любимую, родную, единственную, ту, что мила была и в горе, и в радости? Разве не простишь ты её? Помнишь: несть милости не сотворшему милости», — поник он головой. улыбкой вспоминать своего ловкого земляка, но никогда он не узнает, что этой ночью, совсем рядом с домом, в котором он живёт, Дато настигло возмездие.
— Дато —
День у Дато сегодня был невероятно фартовым. Предпраздничная суета, сутолока и толпы в торговых местах города, потеря бдительности гражданами, лихорадочно занятых приобретением подарков и продуктов к новогоднему столу, всё это было на руку сухумскому ловкачу. Отравляла ему жизнь, как всегда, лишь питерская погода: было скользко, морозно, поддувал колючий ветерок, мёрзли его чуткие «инструменты» — ловкие пальцы.
Последнее время «дела» у него шли неважно, бумажник отощал, а деньги, как никогда, были нужны. Первоочередной задачей было приобретение какой-нибудь дешёвой машины: его «копейка» уже месяц, как догнивала во дворе под шапкой грязного снега. Приходилось ездить на такси, а это было накладно. Жаться в общественном транспорте было не в его правилах, в автобусах и троллейбусах он ездил вынужденно, только для «работы». Тут ещё Новый год был на носу, его как-то нужно было отпраздновать, не ударив в грязь лицом, купить подарки сожительнице и её дочери, что-то организовать к столу.
Сегодня он нарушил давно им же установленное правило, которое он всегда неукоснительно соблюдал. Правило было простое, но верное: сорвал приличные деньги — остановись.
Утром на Апраксином дворе, где было людское столпотворение, он снял хороший куш, но не остановился, как обычно суеверно делал. На такси он доехал в другой конец города до Северного рынка, где была не меньшая предновогодняя толкотня и так же плодотворно «поработал». И опять не остановился, решив, что сегодня его счастливый день. В середине дня он покрутился в выставочном центре ЭКСПО на Васильевском острове, но там всё было культурно, полезной для карманника толкучки не наблюдалось, бродили милицейские патрули и, он, зорко оглядевшись, рисковать не стал.
Наняв такси, поехал домой, но не удержался: на 8-й линии Васильевского острова, попросил остановить машину. Ноги сами занесли его в Андреевский рынок, где ему сказочно подфартило: ударный труд завершился добычей пухлого бумажника с крупной суммой валюты,— сумма втрое перекрывала оба его сегодняшних приза. Тут он, наконец, услышал тревожные сигналы, напоминающие ему о том, что фортуна — дама переменчивая, а постулат «жадность фраера сгубила» пока ещё не отменён.
Оперативно покинув рынок, он быстрым шагом свернул на Средний проспект, где совсем расслабился. Напустив на себя свой обычный развязный и надменный вид, он вальяжно шёл к метро. На ходу он надел перчатки, достал из кармана плоскую бутылку коньяка, сделал пару глотков и закурил. Он немного согрелся, настроение у него было превосходнейшее.
У метро шла бойкая торговля. Он остановился у столика, на котором были разложены картонные упаковки с куриными яйцами. Юная продавщица, положив голову на столик, спала. Сморил её, по всему, алкоголь: рядом со столиком на обледенелом асфальте, стояла початая бутылка водки. Бросая на девушку быстрые взгляды, люди, отворачиваясь, проходили мимо. Неопрятно одетая пожилая женщина, не видя молчаливо стоящего за её спиной Дато, быстро накладывала яйца в свой пакет. Будто почувствовав его взгляд, она обернулась. Он смотрел на неё, презрительно усмехаясь. Она не смутилась, прихватив свой пакет, волоча ногу, пошла к станции метро.
Проводив презрительным взглядом воровку, он выругался громко по-грузински и потряс спящую продавщицу за плечо. Та обиженно промычав что-то нечленораздельное, пробормотав: «Да пошли вы... все…».
— Эй, дура, не спи, замёрзнэш савсэм, да, — тряхнул Дато её за плечо ещё раз. Девушка осоловело подняла голову, непонимающе уставилась на него, а он повторил: «Замёрзнэш, красавица, да? Спишь, да? Коммунизм, да? Твои яйца бесплатно, да? Как с хозяином расплачиваться будэш? Койкой, да?»
Зябко поёживаясь, девушка стала поправлять упавшие ценники. Выругавшись ещё раз, Дато раздосадовано бросил: «Где твой атэц? Где твой брат? Зачем пьёш, а? О чём думаэш, гого? Молодая, что думаэш, дэнги много заработаэш? Миллион, да? Плакать будэш, понимаэш?»
Девушка скривилась: «Слышь, ты, умный дядя с Кавказа, дочку свою будешь учить писать. Отвали, профессор носатый». Дато досадливо махнул рукой, громко воскликнув: «Ареулоба!». Ещё раз, повторив, это звучное «ареолоба», взамен быстрого и трескучего русского «бардак», закурив, он двинулся к метро. У метро выпил кофе, съел горячий чебурек, купил у торговок кавказского вида разной зелени, лимонов, орехов, несколько плиток шоколада, и, допив остатки коньяка, благодушно озираясь, закурил. Градус его быстро поднимающегося настроения соответствовал сейчас настроению человека с высоким чувством исполненного долга.
— — —
Звук трубы в морозном воздухе был пронзительно тревожен и одинок. Он жил своей отдельной жизнью, среди тяжёлых звуков города, лязга проходящих трамваев, рёва автомобильных двигателей, неясного гула человеческих голосов. Небольшого росточка немолодой мужичок в ладно сидящем на нём чёрном матросском бушлате и шапке с опущенными «ушами» играл на трубе. У его ног в снегу лежал футляр от трубы, в нём сиротливо приютились несколько мелких купюр и металлическая мелочь. Трубач с закрытыми глазами проникновенно выдувал «Усталую подлодку».
Покуривая, Дато заторможено смотрел на трубача и неожиданно извечное горское удальство, непреодолимая тяга к показухе и браваде, наличие денег в кармане, потянули его к музыканту. Он неторопливо перешёл улицу и толкнул трубача в плечо.
Целая нота резко оборвалась, хохотнув фальшивым глиссандо, и сразу стал слышен, привычный шум города. Облизывая губы, трубач застенчиво смотрел на Дато, а тот, бросив в футляр пятьдесят рублей, панибратски хлопнул его по плечу.
— Слушай, кацо, «Патара Гори дидия» можэш?
— А что это? — спросил трубач.
— Вуай ме! — хохотнул Дато, — что Гори не знаэш? Гори — это город… Ареулоба! Он Гори не знает. Сталин знаэш? Его родина, понимаэш? Там его дом есть, в Гори.
— Про Гори слышал, а песню не знаю, — ответил трубач.
— Ладно, ладно. Грузинскую, что знаэш?
— Тбилисо» знаю, «Сулико», «Цицинателу», лезгинку могу.
— Ай, маладэц, генацвале! — давай «Тбилисо», — воскликнул Дато радостно.
Трубач проиграл для него весь свой грузинский репертуар. Дато несло. После каждой сыгранной трубачом мелодии он бросал в футляр очередную купюру. Когда трубач исполнял те же мелодии по третьему кругу, одна из торговок на другой стороне улицы, сказала своей товарке, пожилой женщине в чёрном платке:
— Грузин какой-то развыдолбывался. Достал он уже всех своим «Сулико» и «Тбилисо», тётя Мимоза.
Женщина в чёрном платке уже давно и напряжённо наблюдала за действиями Дато. Поставив свой лоток на снег, она сказала:
— Нануля, я быстро. Посмотреть хочу на этого грузина.
Перейдя улицу, она прошла мимо Дато, бросив на него пытливый взгляд. Он не обратил на неё никакого внимания.
Когда она вернулась на своё место, лицо её было белым.
— Нануля, — это он, — сказала она.
— Кто — он? — недоуменно спросила девушка.
— Тот грузин, тот зверь, который в Очамчире… Лилечку нашу…
— Тётя Мимоза, вы не ошибаетесь?
— Нет, нет, я его хорошо запомнила. Ухо... правое ухо у собаки оторвано. Хуту позови, пожалуйста, Нанулечка.
Глаза её покраснели, лицо потемнело, глаза наполнялись слезами. Через минуту появился Хута, худощавый седой мужчина с измождённым, небритым, бледным лицом, кривым хищным носом и тонкими бескровными губами. Женщина в чёрном стала что-то быстро говорить ему на ухо, он слушал её с мрачным видом, иногда бросая быстрые взгляды на Дато.
Дато, наконец, пресытился концертом. Он хлопнул трубача по плечу и перешёл улицу, направляясь к машинам «таксистов-бомбил». Хута не дал ему дойти, выступил вперёд, перехватил его на дороге, придержал за руку, и улыбаясь спросил:
— Брат, машина нужна?
— Поехали, — милостиво кивнул головой Дато.
Вальяжно развалившись в кресле видавшей виды «шестёрки», он приказал:
— На Галэрную давай.
Хута тронувшись, сказал:
— Полтинник будет стоить.
— Нет базара, — Дато закрыл глаза и откинул голову на подголовник.
Когда он приказал остановиться, Хута спросил:
—Ты здесь живёшь, брат?
Расслабившийся Дато, потерявший на некоторое время бдительность, кивнул.
А Хута с жалостливо-просительными нотками в голосе, снова спросил:
— Брат, не знаешь, здесь кто-нибудь квартиру сдаёт для семьи? Проблема у нас, хата нужна.
— Не знаю, честное слово, не знаю я, — ответил Дато, выходя из машины, — у меня жена здесь, семья, понимаэш?
Провожая его злобным взглядом, Хута тихо прошептал:
— Была жена. И семья была, свинья.
— — —
Дато, долго нежился в горячей ванне, после лёг отдохнуть и заснул. Когда в девятом часу вечера, сожительница решила его разбудить, горячо дыша, он потянул её в постель, бормоча несвязно, что-то на грузинском. Женщина, смеясь, не стала упираться. Он не думал больше никуда выходить, но поужинав, заскучал.
Любимый бар был буквально в двух шагах от его парадной в торце дома. Выходя из-под арки, он не обратил внимания на двух мужчин у ограды канала. Он остановился, чтобы закурить и в это миг эти двое кинулись на него. Один из них хищно схватил его за волосы и, не церемонясь, дёрнул на себя. Дато почувствовал на своём кадыке сталь ножа. Второй упёр ему в бок пистолет, больно вдавив его в ребро. Сигарета выпала изо рта Дато.
«Пошли», — прошипел тот, что держал его за волосы и Дато послушно, как краб, боком, с нелепо задранной головой, прошёл несколько метров по набережной. Его довели до тёмного места, остановились у ограды, развернули лицом к каналу.
«Дэнги в заднем кармане, — просипел Дато. — Берите, да...». — «Свинья мингрельская, — сказал тот, что был с пистолетом. — Мы не за деньгами пришли».
Дато затрепетал. В голове жарко полыхнуло: «Конец!». Мгновенная цепочка заключений выстроилась в ней: метро, трубач, кавказец водитель «шестёрки», подвозивший его. Кроме всепоглощающего ужаса перед неминуемой расплатой, в нём билось злобное, досадливое и обидное: «Лоханулся, фраер».
То, что эти двое его земляки сухумчане, сомнений у него не было, говорили они на том единственном неповторимом говоре, каким говорят только в его родном городе и, конечно же, он определил, что это абхазы. Тот, что держал его за волосы, спросил хрипло: «Очамчиру помнишь? Помнишь, как ты куролесил там, сын собаки?»
Второй мужчина что-то быстро проклекотал на абхазском и колени Дато стали ватными. Голова закружилась, животный страх парализовал его — он неплохо знал абхазский язык: второй абхазец сказал, что пора кончать, что долго здесь стоять опасно.
Последнее, что услышал Дато Габуния — это слова человека с ножом: «Умри, зверь». Нож легко вошёл в его сердце, он хотел закричать, но вместо этого из горла вылетел лишь свист и индюшачье бормотанье. Хута не вытаскивал нож, поддерживая оседающего Дато, давил и давил на рукоятку ножа, злобно произнося слова, похожие на гневливый клёкот орла, как будто хотел просунуть нож через это безвольное трепещущее тело вместе с рукой.
Когда он резко выдернул нож из обмякшего тела, мужчины не ушли сразу, они не бросили тело, а, оглядевшись, придерживая его, мягко опустили на асфальт. Хута наклонился и, оттянув правое ухо Дато, легко его отрезал.
«Сваливаем, Хута, сваливаем», — нервно озираясь, дёрнул его за рукав товарищ. «Сейчас свалим», — Хута достал из кармана пакет, бросил туда ухо, сунул пакет в карман. Вытаскивая из заднего кармана брюк Дато бумажник, скривился: «Обосрался, тварь». плюнув на труп, вытер руки платком и лишь затем, сказал товарищу: «Идём».
Проходя вдоль канала, он выбросил в него нож и платок. Быстрым шагом они направилась к площади, на углу к ним присоединился третий кавказец. Площадь была пустынна, троица запрыгнула в «шестёрку», взревев дырявым глушителем, машина лихо развернулась, подпрыгивая на трамвайных путях, переехала мост и уже скоро бежала по Большому проспекту Васильевского острова.
14. Те же и Илона.
Считавшийся неработающим звонок неожиданно ожил, заверещав зло и хрипло. Максим вздрогнул, заторможенно повёл непослушными глазами. Дёрнулся и сидевший с осоловелым видом Эдик. Лана на звонок никак не среагировала, раскрыв рот, она смотрела телевизор.
— Звук убери, — прошипел Максим.
Она не услышала и он прикрикнул:
— Убери же звук, придурашная!
Лана недоумённо обернулась. До неё дошло, наконец, чего от неё хотят, и суетливо нажала на кнопку пульта, продолжив заворожено смотреть в экран. Звонок, захлёбывался, требовательно хрипел и хрипел.
— Сходи, посмотри, кого принесло, — полушёпотом приказал Эдику Максим.
Когда Эдик вернулся в кухню, он растеряно проговорил:
— Блин, там дядька мой, брат моего отца.
— Уверен? Он это? Один? — Максим смотрел на него с недоверием.
— Да он это, он. Один. Видать предки его послали, телефон-то у нас отключён за неуплату.
Максим затушил сигарету, рыскнул глазами по кухне, встал и накрыл полотенцем рассыпанные по подоконнику упаковки шприцев, глянул на гипнотически замеревшую Лану и выругался.
— Иди, иди. Чаю не предлагай. Понял? Иди. И дверь прикрой кухонную.
Эдик помялся, раздумывая, и вышел из кухни. Идя к входной двери, он громко выкрикнул:
— Да, иду, иду я, чего раззвонились-то.
Открыв дверь, изображая на лице неподдельное изумление и радость, он воскликнул:
— Дядь Серёж? Здравствуйте. Вы чего…
Коренастый мужчина с понурым и небритым лицом, смотрел на него неприязненно.
— Отец вчера умер, Эдуард, — сказал он и кадык его дёрнулся.
— Как это? — брякнул Эдик, тараща глаза.
Дядя побледнел. Глаза гневно сверкнули, руки сжались в кулаки. Инстинктивно почувствовав его недобрый настрой, Эдик сделал шаг назад, но дядя не сорвался. Он подавил порыв, и играя желваками, сказал:
— Похороны завтра. Мать очень хочет тебя видеть. Ты можешь со мной сейчас поехать, я на машине.
Они говорили у приоткрытой двери. Положение было щекотливым, дядя смотрел на Эдика пристально и презрительно, а он лихорадочно пытался принять решение. Сообщение о смерти отца не поразило его током высокой горечи, острым и режущим осознанием непоправимой утраты, не разбудило омертвелое сердце. Эффект был обратным: от мысли, что случившееся сейчас совсем не к месту, подступило раздражение. Встречаться с матерью, выслушивать её слёзные нотации, заниматься какими-то неприятными вещами, общаться с незнакомыми людьми и родственниками, мёрзнуть на кладбище, всё это его сильно «обламывало». К тому же вся эта похоронная канитель могла продлиться неопределённо долго без подпитки, а организм её уже просил. Пока только просил. Совсем скоро он начнёт требовать и это предопределило решение. Многолетняя привычка врать и изворачиваться, сработала автоматически.
Он помялся, опустил глаза, произнёс смиренно и извиняюще:
— Вы поезжайте, дядь Серёж, а я через часик сам приеду. У меня батарея потекла, я таз под неё подставил. Соседей могу затопить... жду сантехника, он должен вот-вот прийти.
Лицо дяди побагровело, задёргался глаз.
— Редчайшей же ты масти мерзавец, Эдуард! — сипло выдохнул он. — Если бы не ты, мой брат бы ещё пожил.
Он резко повернулся и пошёл к лифту. Эдик, помедлил и закрыл дверь. Постоял пару минут, раздумывая. В голове возникла комбинация дальнейших действий, как всегда подлая и глумливая. «А почему бы не поехать? — подумалось, — сейчас расхумарюсь и поеду. У матери поплачусь, в этой ситуации реально можно будет денег сдёрнуть».
Он прошёл на кухню, став у окна, закурил. Максим смотрел ему в спину и молчал. Выдержав долгую паузу, Эдик глухо проговорил:
— Отец умер.
Страдальчески вздыхая, он сел за стол, театрально уронив голову на грудь. Лана, нервно обгрызая ногти, продолжала смотреть мультфильм-ужастик, на экране какие-то фантастические чудища заглатывали бегущих в панике людей.
Максим ядовито усмехнулся.
— Прими наши соболезнованья, вижу, шибко ты переживаешь и скорбишь. Поедешь на тризну?
— На какие? — с трагической петушиной фистулой взвизгнул и вздёрнулся Эдик.
— Да ты никак на кого-то обижаешься? Обедневший граф с тоской вспоминает, как он жил на широкую ногу в Парижах и Лондонах, где разматывал состояние покойной графини? — потянулся и зевнул Максим.
— Ехать-то всяко нужно, чё ты прикалываешься? Дай денег, Макс. Не тот момент, всё же как-никак отец. На дорогу только и на цветы, что ли, — голос Эдика трагически срывался.
— Как-никак отец, говоришь, — желчно хмыкнул Максим.
Он достал из кармана деньги, с раздумчивым видом почесал затылок.
— Не верю я твоей скорби. Не верю, как говаривал великий Станиславский. Трогательно изображаешь, но фальшиво, дон Эдуардос. Под дурака косить у тебя лучше получается. Хотя под него тебе и косить не нужно — натур продукт.
— Кончай, Макс, стебаться, — проныл Эдик.
Максим издевательски долго держал деньги в руке, будто раздумывает и сомневается в правильности своего решения. И Эдик, не выдержав, потянулся за ними, но Максим отдёрнул руку, изобразив на лице раздумчивое сомнение в правильности своих действий. Еле сдерживая смех, он продекламировал:
— Дать или не дать? Вот в чём вопрос.
— Весело, да? Обхохотаться можно, — у Эдика обиженно задрожали губы.
Максим швырнул деньги на стол.
— Я надеюсь на твою скромность. При рачительном подходе к тратам хватит на метро, цветы и даже на шаверму ещё останется. А не хватит, со счёта в банке снимешь
Эдик смотрел на смятые сторублёвки разочарованно. Сунув деньги в карман, он затоптался у стола.
— Макс, мне уже херовато, расхумариться бы, неизвестно, сколько времени придётся там колбаситься без расхумарки.
— Не свадьба, так похороны. Был бы повод уколоться? Надо вмазаться, а то не ровен час совесть проснётся? — на лице Максима застыла гримаса отвращения. Он ткнул Лану кулаком в бок.
— Очнись, крольчиха. Сделай братцу кролику инъекцию от совести, а после и меня вмажешь.
Когда Эдик оделся и зашёл на кухню за сигаретами, Максим, не глядя на него, будничным тоном бросил:
— Взял ведро и вынес мусор.
Эдик опешил, в глазах сверкнула злоба. Глядя на расслабленно сидевшего Максима, он, не сдержавшись, выкрикнул:
— А Лана, что заболела?
— Думаю, да. Причём давно и довольно серьёзно. Посмотри, она ничего не видит и не слышит, у неё сеанс телепатической связи с телевизором. Мусор вынес, мусоропровод рядом, — повторил Максим.
Вспыхнув, Эдик выдернул из-под мойки ведро, доверху наполненное мусором. Вернувшись на кухню, сказал дрожащим от обиды голосом:
— Больше ничего не нужно сделать, босс?
— Свободен, — не глядя на него, бросил Максим. — Вали, отдохнём немного от твоей тупой рожи.
На улицу Эдик выбежал, посылая немыслимые проклятия Максиму и забыв надеть шапку. Было скользко, холодно, ему хотелось пить, и он зашёл в большой продовольственный универсам. В тамбурном проходе за входными дверями магазина стоял пар. Замёрзшие люди останавливались, стучали ногами об решётку, оббивая с ног снег, сталкивались с выходящими людьми, боком протискивались через узковатую дверь в торговый зал.
— Эдуля, бродяга! — неожиданно простужено окликнула его девушка, стоящая у стены.
Он не сразу узнал свою давнюю подругу Илону, с которой не виделся, наверное, около двух лет. Илона сильно изменилась. Он помнил её полненькой, вечно скалящей зубы блондинкой с прекрасными вьющимися волосами. Теперь перед ним стояла коротко стриженная с окрашенными в чёрный цвет волосами, с уже сильно отросшими светлыми корнями худая девушка с впалыми глазами, под которыми залегли нездоровые круги, в потрёпанной нутриевой шубке явно с чужого плеча и старомодных сапогах со стоптанными квадратными каблуками-«копытами».
Невольно отмечая:«Крепко на «диету» подсела», он подошёл к ней.
— Привет, Эдуся, сколько лет, сколько зим, — растягивая потрескавшиеся губы в натянутой улыбке и, подрагивая, сипло произнесла Илона.
Заглядывая ему в глаза, она принялась вертеть пуговицу на его куртке, тараторя:
— Слушай, Эдусик, ты не можешь себе представить, как меня трусит. Я здесь уже час мёрзну. Жду, может, кто-то из своих нарисуется, но все вымерли, как динозавры. Такой «голяк», в натуре. А ты, как — пустой? О, счастливчик! Вижу, тащишься. Есть у тебя?
Эдик не ответил на её вопрос. Сказал, будто не понял, о чём она его спрашивает:
— А ты, чего здесь?
— Живу здесь рядом.
— Ты ж на Ваське жила.
— Жила. Предки хату разменяли, избавились, мне «однушку» милостиво презентовали. Сами на Охте живут теперь. Так, ты пустой, Эдосик?
Эдик помедлил. Бесцеремонно разглядывая Илону, и отмечая отсутствие зуба в верхней челюсти, он вдруг вспомнил горячие ночи с податливой и беспредельно развратной под кайфом Илоной, её неистощимые выдумки, а в голову полезли похотливые мысли. Растягивая губы в ухмылке, он процедил сквозь зубы:
— Не густо, но чуток бабок есть.
Илона вся подтянулась, чмокнула его в щёку.
— Эдуля, спаситель мой! Подогреешь несчастную девушку?
— А где? — деловито спросил Эдик.
— Тут рядом точка есть. Зайцев Денис банкует, ты должен его знать.
— «Рваный»? Жив ещё?
— «Рваный». Жив, падла. Когда-нибудь порвут ему хлебало до ушей.
Почесав затылок, Эдик задумался, вспомнив о смерти отца. С неудовольствием он опять думал о том, как долго ему придётся быть без кайфа, толкаться среди множества незнакомых людей, ходить с горестным выражением лица, после мёрзнуть на кладбище. Он представил себе плачущую мать, её слёзные расспросы, нотации и упрёки и настроение испортилось совсем. Новость о смерти отца, так и не сублимировалась в горькое чувство утраты, не прожгла его замёрзшую душу, сердце не билось горестно и горячо в груди, не наворачивались на глаза слёзы. Ни осознания вины, ни порывов совести он не ощущал — демоны держали его крепко.
«Зайду к шалаве. После сразу поеду к матери», — соврал он себе, зная, что никуда не поедет, по крайней мере, в ближайшие два-три часа.
— Уговорила, так и быть. Спасу девочку. Мне пока не надо, у меня уровень хороший. Пошли, — сказал он.
На миг, ожив глазами, Илона взяла его под руку и потащила, говоря:
— Хавчика бы бросить на жало…
— Видно будет, — ответил Эдик с барственным видом.
После, когда они лежали в кровати, он крыл матом Максима, изливая душу. Рассказывал Илоне, как он бессовестно был (тварью поганой!) обманут, что (этот ублюдок!), прикарманил общие деньги, прибарахлился в новое шмотьё, а чтобы расхумариться его об этом приходится унизительно просить.
Илона слушала его с интересом. А когда на свой вопрос о количестве денег, получила ответ: «Блин, вот такой толстый пресс баксов», взволновалась.
Эдик вскоре задремал, а её охватила невыносимая нервозность и суетливость. Она мёрзла. Накинув на голое тело халат, покусывая ногти, ходила и ходила по квартире, думая теперь только о том, что нужно любым способом, «прицепом» попасть в квартиру Эдика. Оказаться правдами и неправдами там, где по-всему можно будет некоторое время (или хотя бы разочек!) расхумариваться. Она знала, что денег у Эдика больше нет, возможности достать зелье у неё не было никакой, и её охватывал липкий страх от трясучего и тяжкого осознания, что совсем скоро должны подступить страдания. От возникшей навязчивой идеи прицепиться к Эдику, она уже избавиться не могла.
— — — —
Очередная, долгая и чёрная полоса безденежья погнала её на продуваемые свирепыми декабрьскими ветрами пустынные ночные проспекты спальных районов города. Здесь, на грязных обочинах дорог, она мёрзла в ожидании страждущих клиентов, коим предлагала быстрое и недорогое удовлетворение. Ажиотажного спроса на её услуги не было, но всё же изредка находились страждущие особи с физиологическими признаками мужчин, «глухие» и «слепые», забывшие про гепатит, гонорею, сифилис, СПИД, и прочие вредоносные и смертельные спутники особей вроде Илоны.
Выходила она на «работу» через силу, злобясь и кляня весь мир, Питер, холод, судьбу, милицию, товарок, бесцеремонных наглючих клиентов-отморозков и сам этот шаткий и опасный способ добычи денег. Сегодняшняя встреча с Эдиком и его рассказ дали ей будоражащий повод думать о гипотетической возможности изменить ситуацию и прибиться хотя бы на некоторое время к сытному и тёплому берегу.
Она остановилась у окна. За ним был мрачный декабрьский пейзаж: проспект со сдвинутыми к обочине отвалами лежалого грязного снега, под которыми зимовали машины «подснежники», редкие белые деревья вдоль проспекта, медленно ползущий поток машин с включёнными фарами, нахохлившиеся люди на автобусной остановке, забитый машинами перекрёсток, где махал жезлом гаишник в мешковатой куртке. Градусник за окном показывал восемь градусов мороза.
«Это не вариант стоять сейчас на дороге. Здоровья нет совсем, там сейчас легко можно дуба дать, — прошептала она. — Нужно Эдусика-долбусика уболтать, во что бы то ни стало».
Она отошла от окна и стала бесцеремонно его будить.
— Ты чё, в натуре? Охринела? Всё обломала! Такой прикольный приход был, — недовольно проворчал он, открывая глаза.
— Подъём, подъём, Эдусик-симпомпусик, — торопливо заговорила она, нервно почёсываясь, — только сейчас меня торкнуло. Что за дурь на тебя нашла, коллега? На твоей хате всего завались и кайфа, и хавки, и сигарет, а ты, как бомжара, шатаешься по морозу. Чего ты шляться-то попёрся, какой дурак уходит от халявы в такую погоду? Колись, милый враль, хватит пургу мне гнать. Тебя лишили аккредитации, под зад дали? Облажался?
Эдик о смерти отца ей не говорил. Лживый его экспромт был короток. Позёвывая, он говорил:
— Короче, прикинь, у меня отец умер вчера. Похороны завтра. Поехал, а там такая тусня готтская, все в чёрном, плачут, прикинь? Народу полно, родственники понапёрли. Мрак! У меня там такой депресняк начался. Все спать у нас остаются, места нет. Короче, решил переночевать у себя, а завтра, с утра уже двинуть в морг, а после на кладбище. Да, вот… тебя встретил.
Эта сказка вылетела из него автоматически, без всякого усилия — сработала наработанная матрица бессовестного лгуна. Но фактически подсознание выдало его зудящее нежелание ехать на похороны отца; страшила встреча с матерью, родственниками, которые, конечно же, знают о его «болезни». Он боялся разборок, корёжило воспоминание о яростной реплике дяди с обвинением в смерти отца. Его ожидали сплошные обломы, а главное, жить какое-то время пришлось бы «сухим». Обламываться не хотелось, в глубине подсознания уже почти вызрело решение не ехать.
Недоумение Илоны ярко отразилось на её лице, застыв в глазах немым вопросом: «Сыну родному на похоронах отца места не нашлось? Бесстыжие глаза, брехло», но уже в следующий миг она затараторила о своём:
— Давай двинем к тебе сейчас. Тебе же хорошо со мной, Эдуся? Только без подогрева, сам понимаешь, облом у меня на это дело. Без макового домкрата это дело у меня выходит хреновато. Стихами заговорила, блин. Я талантливая, в натуре, ну, ты же знаешь.
Эдик, хмурясь, скинул одеяло. Он уже жалел о том, что рассказал то, чего не стоило рассказывать, дав повод прилипчивой Илоне цепляться к нему. Нужно было как-то выкручиваться, сочинять новые сказки; с ненавистью думал он о непременной разборке с Максимом и его издевательствах.
— Блин, да я в своей хате вроде квартиранта, там Макс всем рулит, — раздражённо говорил он, одеваясь, — он на меня обязательно наедет, падла, если я тебя притащу, или сам от нас свалит, с его-то деньгами, какие проблемы? Подумай, оно мне надо остаться на нулях?
— Эдичка, ну, что же мне делать, погибать? — закружилась по комнате Илона со слезами на глазах, сжимая голову руками. — Умереть? Ты же видишь, какие мои дела. Возьми меня с собой. Я хочу увидеть небо, ты возьми меня с собой. Выйдет, не выйдет — видно будет. Не убьёт же он тебя, блин, Джеймс Бонд этот? И чего ты ссышь так? Куда он уйдёт? Какому нарику охота зимой бросать тёплую хату, когда есть бабло? Никуда он от вас уйдёт. И подумай ещё о том, что он, между прочим, не одним герычем с тобой повязан, понимаешь? Ты свидетель мочилова азера, вы же повязаны с ним одной верёвкой, шевели мозгами. Никуда ему от тебя не деться, разве что убить тебя. Оно ему надо? Возьми, Эд. Хочешь я на колени стану? Если погонит он меня, сразу уйду. Попытка не пытка, как говорил товарищ Сталин. Эд, возьми… пожалуйста.
Эдик молчал. Одевшись, помялся, опять представляя картину похорон без кайфа. «Чего-нибудь придумаю, отмажусь. Маманю потом навещу, когда дядьки не будет», — решил он и, глядя в сторону, сказал:
— Я тебе ничего не обещаю, сама будешь выкручиваться. И это… не базарь там про то, что я тебе рассказывал, про деньги, азера и.… остальное — это сразу все твои мечты обломает и на меня и на тебя наедет придурок безбашенный. И я у тебя не был, поняла? Встретились нечаянно в моём доме в подъезде. Ты, типа, в нашем доме у знакомых была. Поняла? Максим — он с «прибабахом», библиотекарь хренов.
— Поняла, поняла, Эдусик. Поняла! — с фальшивой радостью воскликнула Илона, обнимая Эдика, и думая: «Павлик Морозов. Навёл тумана. Ну, до чего же всё же бздиловатый и гнилой кадр и не моется кабан».
Эдик, конечно же, прекрасно представлял себе реакцию Максима на приход Илоны, но в его разжиженных мозгах, в залежах разлагающегося мусора, неожиданно проснулись подспудные, накопившиеся и неотомщённые, смрадно дымящиеся пласты злобы и ненависти к вечному своему обидчику и неразлучнику. Отказать себе, наконец, в удовольствии хоть как-то насолить Максиму, несмотря на страх перед ним и прогнозируемое жестокое глумление, он не смог. Но с доводом Илоны о том, что Максиму деваться некуда, он согласился. Впрочем, эта мысль была нетвёрдой, но тешила его, и оттого ему хотелось в это верить.
Когда они ехали в лифте, Илона спросила у него:
— Слушай, Эд, а почему ты этого кента, Максима, библиотекарем назвал? Что за кликуха глупая?
— Книжки любит читать, козлище, — буркнул Эдик.
— — —
Эдик открыл дверь своим ключом и в прихожей столкнулся с Ланой, вышедшей из туалета со страдальческой миной на лице. Она удивлённым взглядом окинула Эдика и Илону, пытающуюся изобразить на лице печальную улыбку. На её быстрое: «Привет», ответила тем же, спросив у Эдика:
— А ты чего вернулся? Уже похоронили папу?
— Завтра. Не в жилу было там тормозиться. Отметился, цветы отдал. Там толпа такая, спать негде. Завтра похороны. С утра двину на кладбище, — раздражённо проговорил он, вешая куртку, — а Макса нет дома?
— Спит он, — ответила Лана. — Не шумите. Проходите на кухню. Илона, раздевайся.
— Его величество спит, — скривился Эдик, закрывая за собой дверь туалета.
Илона прошла за Ланой в кухню. Присев на табурет, обшарила взглядом неприглядную обстановку и попросила чая. Периодически оборачиваясь к Илоне, бросая на неё быстрые и любопытные взгляды, Лана приготовила чай, поставила перед ней чашку и села напротив. Лана была в спортивных брюках, в свитере который купил ей Максим, поверх него на ней висел мешком драный мужской халат. Она всё время зябко поёживалась, словно ей было холодно. На белом осунувшемся лице резко выделялись впалые тёмные подглазья. Наблюдая, как Илона пьёт чай, согревая руки об чашку, она тихо спросила:
— Ты, чё, на «подсосе?»
Скорбно вздохнув, Илона приподняла плечи, развела руками, кисло улыбнувшись. Лана понятливо качнула головой. Пришёл Эдик, заглянул в кастрюлю с супом, взял ложку, принялся жадно хлебать прямо из кастрюли.
Они сидели на кухне, курили, пили чай, смотрели телевизор. Лана часто бегала в туалет, возвращалась из него, болезненно кривя лицо. Атмосфера на кухне, несмотря на кажущуюся обыденность, была напряжённой. И хотя Лана, Эдик и Илона перебрасывалась редкими словами и даже иногда улыбались, думали они об одном: о возможной «расхумарке» по пробуждению Максима.
Измученная расстройством желудка Лана, мечтала о дозе, зная, что это облегчит её страдания, Илона дико нервничала и грызла ногти, Эдик уже стал трусить, предвидя неминуемый издевательский разнос. В бессильной злобе он слал Максиму проклятия, бесясь от того, что не в силах что-то изменить и уже сильно жалел, что привёл Илону.
А Илона нервно пыталась «сварить» в голове план, благодаря которому она смогла бы остаться здесь. План не выстраивался, но страстное желание, всеми возможными способами «тормознуться», припасть любым образом к надёжному источнику с кайфом, болезненно разгоралось. Идея эта стала настолько навязчивой, что ни о чём другом она уже думать не могла. Возможные способы реализации идеи никак не высвечивались, а нервозность росла. Её сладкие мечты сильно портила неприятная, но вполне здравая мысль о том, что законы стаи никто не отменял, а лишний рот здесь не нужен, ни Эдику, ни Лане и уж подавно Максиму. Но приученная к вечной изворотливости, наглости и лжи, эти мысли она прогоняла. Опыт обманщицы с артистическим даром и с быстрой реакцией на многообразные жизненные ситуации, говорил ей: «Делай все, чтобы план удался, будь терпеливой. Работай, как муравьишка маленький. Может быть, на чём-то и удастся сыграть и тогда дело может выгореть. Вонючий Эдинька сказал, что этот кент, «умный больно», а значит, он обязан понять, увидев меня, что трепач Эдик мог мне рассказать про не с неба свалившиеся на него капиталы. Обязан, обязан, обязан сразу подумать об этом и испугаться. Ты видела когда-нибудь не мнительного нарика? Таких не бывает, мы находим себе страхи даже там, где их нет. Это медицинский факт. В мои и Эдика россказни он, конечно же, не поверит, но непременно начнёт крутить в голове разные свои варианты, а значит… а значит, сразу не прогонит, решит прокопать поглубже, прояснить, что я знаю. По словам Эдика, он «замочил» чёрного и сто пудов страхи в нём живут. Это, какой-никакой тормоз и, наверное, в мою пользу, как неожиданного нового стороннего свидетеля преступления, которого возможно имеет смысл как-то ублажить, чтобы узнать подробности. Эдику перепадёт. И поделом, будь я на месте Максима, тоже бы по башке настучала этому придурашному дебилу. Но это их проблемы, в них не лезь. Держись, тихо и скромно, Илонушка».
И тут неожиданно, наконец, родилась пленительная и сладостная идея, реального способа «сесть на карман» Максиму. Это была простая и конкретная мысль — перетащить его в свою квартиру. Она будоражаще захватила её воображение, такой расклад мог обещать успех. Хорошо зная психологию наркомана, она размышляла в правильном направлении: сейчас Максиму приходится тратить деньги на троих, но если она перетянет коллегу в свою квартиру, траты его уменьшатся, а время желанного для каждого наркомана благополучия, когда «всё» есть и не нужно волком бегать по холодному городу, спасительно удлинится. Какой наркоман откажется от такого? — думалось ей.
— — —
Илону на самом деле звали Прасковьей. Назвав её этим прекрасным русским именем, родители не думали, что оно может доставить их дочери неприятности. Но, однако, из-за своего имени ей пришлось немало пострадать.
В школу она пошла в стране под названием СССР, училась хорошо, доучивалась в медучилище в уже сузившейся в размерах новой России. В шестом классе один одноклассник, доморощенный поэт, срифмовал «Прасковью» с «мордой коровьей» — это к ней прилепилось. Мужская половина класса увлечённо принялась искать новые и новые рифмы к её имени. Издевательское поэтическое вдохновение класса продолжалось довольно долго и даже иногда ещё оживало в старших классах. Когда же она стала встречаться с мальчиком из соседней школы, то предприимчиво представилась ему Илоной. Позже, когда стала колоться, оставила себе это звучное, как ей казалось, имя.
Сейчас она находилась в той наркотической поре, когда срок между необходимым приёмом дозы стал минимально коротким. Стаж у неё был немалый, личность и сознание давно и безвозвратно деформировались. Жила она только наркотиком и ради него, ни помышляя ни о каких подвижках в сторону изменения своей жизни — ради дозы она была готова на всё.
Максим вошёл в кухню бесшумно. Компания смотрела телевизор и не видела, что он стоит за их спинами в дверном проёме. Первой его увидела Лана и искренне обрадовалась.
— Максик! Максик проснулся! Я свежий чай заварила, будешь?
Эдик заторможено обернулся. Вяло пробормотав: «Здорово», инстинктивно втянул голову в плечи, словно ожидая удар сзади. Илона, глядя на Максима, пыталась изобразить на своём лице благодушную улыбку. Получалось это плохо, скрыть волнения она не смогла.
Максим оглядел кампанию тяжёлым взглядом, задержав его на Илоне. Не сводя с неё глаз, тоном, который не предвещал Эдику ничего хорошего, он спросил:
— Отца по мусульманскому обычаю похоронили, Эдуард?
— Не понял? — поднял брови Эдик.
— У них до заката солнца хоронят. Чего вернулся?
— Спать там негде. Родственников толпа понаехала. Завтра похороны. С утра и поеду на кладбище.
— Козлом жил, козлом издохнешь, — Максим окинул его презрительным взглядом и цыкнул зубом, — Про деньги больше некогда не заикайся.
— Макс! — обиженно поджал губы Эдик, со страхом понимая, что «разбор полётов» уже начался и безо всяких прелюдий. — Я, между прочим, участник…
Здесь он осёкся, сообразив, что разговор на запретную тему при Илоне, может выйти ему боком, но тут же «сморозил» очередной непростительный ляп:
— Чё ты всё оскорбляешь? Блин, живёшь на моей хате и ещё…
— То бишь, ты концессионер с самым большим пакетом акций, но без денег? —прищурился Максим, не дав ему договорить. — Ты о чём это, халявщик? Бунт? Бунт на корабле! Он участник. Участник Куликовской Битвы, богатырь Ослабля, Добрыня Никитич. Заткни, хайло, засранец! А может быть мне одеться и прямо сейчас слинять, чтобы облегчить тяжкую долю гордого квартировладельца? Прикинь, ослиная голова, у меня такая возможность есть, а ты, сучок, в своей сраной норе загнёшься. Хата у него! Волчары-беспредельщики рано или поздно отберут её, а тебя в лучшем случае, поселят где-нибудь в бараке в области, в худшем — пойдёшь бомжевать. Вообщем-то, и замочить могут, что было бы полезно для очистки общества нормальных людей от перечёркнутых паразитов. Ты, когда в последний раз квартплату оплачивал, участник? У нас в стране, между прочим, капитализм, долго такое терпеть не будут. Тебе хочется денег? Тебе идиоту вообще нельзя их иметь! Ты их на второй день просрёшь. Или кинут тебя на раз-два-три. Тебя всегда и все кидали, и будут кидать, мудрилу болтливого. Забыл, что у тебя кликуха «Лопушок»? Я его и Лану «грею», а он бунтовать! Квартира у него! Повешу на рее, дон Эдуардос-лопушокас!
«Язык подвешенный у фраера, — поглядывая на Максима с фальшивой почтительностью, и непроизвольно начиная покусывать ногти, — думала Илона. — И тёртый калачок, тёртый мудрила».
Максим повернулся к ней, пробуравил долгим презрительным взглядом. Она глаз не отвела, улыбнулась.
— А, соску эту ты зачем привёл, козлина? — повернулся он к засопевшему обиженно Эдику.
Илона попыталась разрядить атмосферу, встала и сделала книксен.
— Илона, сэр.
— Илона — дочь мильтона, — язвительно ухмыльнулся Максим. — Чё, на карман мне решила присоседиться? Мне вот этих двух пенсионеров-иждивенцев во как хватает!
— А как же солдатское братство, солидарность, взаимовыручка, терпимость, христианское милосердие, наконец? И псы написано в Библии получают крошки с хозяйского стола, — продолжая улыбаться, сказала Илона, вызывающе глядя в глаза Максима.
— Читать умеешь, да? — хмыкнул он.
В кухне повисло тягостное молчание. Максим окинул компанию хмурым взглядом. Эдик курил с обиженным лицом, глядя в окно, Лана нервно похрустывала пальцами, Илона сидела с нервной улыбкой на бледном лице.
Максим присел к столу. Решение отложенных задач проявилось у него конкретной и твёрдой мыслью: «Сегодня будет прощальный банкет. «Кормить» такую ораву накладно, прожорливые вены иждивенцев быстро сожрут мои деньги. Какая проблема хату найти в Питере? Прикид у меня сейчас нормальный, приткнусь где-нибудь»
Он, молча, разглядывал притихшую компанию, раздумывая над неожиданно возникшей новой ситуацией, в связи с появлением нового персонажа в лице Илоны: «Сидят, как голодные коты перед хозяйкой, разделывающей рыбу. Все мысли только об одном: как расхумариться. Подлюка Эдик сидит на моём кармане, и ещё привёл эту соску. Любитель каштаны из огня таскать. Но тут похоже он не по тупости своей безграничной притащил нахлебницу, а по злобе ко мне. Момент подвернулся напакостничать, понимал же гад, что я не одобрю таких своеволий, но не смог отказать себе в удовольствии, сучёныш. Где-то я читал, что ненависть в определённых обстоятельствах может побороть страх перед наказанием. Назло! Назло привёл шалаву. Конечно же, тварина, рассказал ей про азера и деньги, этого можно было ожидать. И жалился, по всему, уродец, что проявлял невиданный героизм, а родина не заметила его жертвенного подвига. Это ж теперь по испорченному цыганскому телефону далеко разнесётся и может закончиться голодными делегациями страждущих ходоков, что может привести к громкой огласке истории моих денег, найдутся и обиженные стукачи. Решено. Точка. Завтра линяю и хорошо и надолго спрячусь. Сегодня нет сил, куда-то трогаться. Расслаблюсь. Устрою коллегам прощальный благотворительный банкет. Смычка Эдика с этой шалавой мне совсем не нравиться. Но она за дозу расскажет мне всё, что наплёл ей вонючий козлище. Не дура, по всему, это в её интересах».
Он с хрустом потянулся и толкнул вздрогнувшую Лану в плечо.
— Сгоняй-ка, болезная, в магазин и в аптеку. Чего-нибудь возьми себе от поноса, достала уже ты своей беготнёй в туалет. Да, и «Супрастина» пару пачек присоседь.
Лана послушно встала, подобострастно закивала.
— Чая хорошего возьми заварного, морковь корейскую, куру гриль, сладкого чего-нибудь, арахиса. Лимонада пару бутылок. Наш бери — «Колокольчик» или «Дюшес», — закончил Максим.
— Поняла, поняла я. Я мигом, я сейчас, — ответила Лана, испуганно вдруг оборачиваясь, будто что-то услышала за своей спиной.
«Нет, не ошибаюсь я, психушка по ней скучает», — отметил Максим, наблюдая за ней.
Он был в свитере, под которым была рубашка. Достав уже похудевшую стопку денег из нагрудного кармана рубашки, он быстро пересчитал их и протянул несколько купюр Лане, заметив, как Илона, с бесстрастным видом смотревшая телевизор, «стрельнула» на его руки, слегка скосив глаза.
Лана взяла деньги и вышла в прихожую, но через минуту, уже одетая, заглянула в кухню. Обвела кампанию глазами, зачем-то произнеся, улыбаясь:
— Ну, я пошла, ага?
Ей никто на это ничего не ответил, она стушевалась и быстро вышла. Когда за ней захлопнулась входная дверь, Максим повернулся к Эдику:
— Всё-таки расскажи, зачем ты дочь мильтона привёл сюда?
Эдик опустил голову.
—Я думал…
—Слово думал, никак не стыкуется с твоей физиономией, Так, зачем?
Илона повернулась к нему.
— Ладно тебе! Чего наезжаешь на пацана? Я сама напросилась. Мы с Эдосом давно знакомы, а тут нос в нос с ним столкнулись в подъезде, я к коллегам заглядывала на предмет «расхумариться», да пролетела — «пустые» они. Он меня за руку не тащил. Я в таком порожняке была, в такой безнадёге, что, наверное, и к чёрту бы прицепилась и контракт с ним подписала бы за одну расхумарку... да и сейчас готова это сделать. Мне оставалось надеяться только на твою царскую милость, я и подумала: Аллах милостив. Виновата, что подумала. А ты вон, прямо, как барин банкуешь. Приятно смотреть на унижения и ломки братьев по шприцу, да? Сам никогда не ломался, на мели не сидел и на чужой карман никогда ни присаживался, всегда с «лопатником» полным валюты ходил?
Она рассмеялась.
— Не чтишь ты заповедь «блаженны миротворцы». Да, ладно. Это я так, к слову. Не ко двору пришлась, сейчас чай допью и свалю, не люблю я меркантильные разборки.
«Артистка с погорелого театра,— Максим смотрел на неё исподлобья,— знает же, падла, что я ни одному её слову не верю, а всё равно лепит свою буйду, а сидеть будет до тех пор, пока я её не выставлю за дверь».
Вслух же он сказал, криво ухмыльнувшись:
— Свежо питание, но серется с трудом.
Он повернулся к Эдику и словно плёткой стеганул:
— Уродище вонючий.
— Кончай, Макс, чё ты, в натуре. Я ж не «спецом», так получилось, — опустил голову Эдик.
— Уродище, — процедил Максим сквозь зубы.
До прихода Ланы кампания сидела, молча, когда она вернулась, Илона вскочила помочь ей разбирать пакеты и накрывать на стол. Она трепетала: «первый раунд», по всему, был за ней! Стол был накрыт быстро, оценивающе его, оглядев, Илона весело проговорила:
— Кушать подано — садитесь жрать, товарищи.
Она присела на табурет, но тут же вскочила, когда Максим, положил на стол пакетики с героином, кинув Лане: «Заряди».
— Давай, подруга помогу, быстрей выйдет, — услужливо предложила она Лане.
Споро и деловито, сделав привычное дело, она подошла со шприцем к Максиму, шутливым тоном пропев с кавказским акцентом:
—Ты больная, я больной! Приходи ко мне домой, будем вместе аспирин глотать. Если это не поможет, доктор нас в постель уложит, трата-та-та, трата-та, три татушки, три тата. Куда издэлат, нацальнык?
— В тухлую вену, — пробурчал Максим, закатывая рукав.
Илона кололась в лодыжку, Лана уколола Эдика, после укололась сама.
Через несколько минут повеселевшая Илона с разгладившимся лицом и заблестевшими глазами оглядела осоловело сидящих с закрытыми глазами, склонивших головы на грудь коллег, и сложив ладони на манер протестантских проповедников, проговорила:
— Аллилуйя! Аллилуйя! Аллилуйя. Благодарение Господу богу за его милости, а вам, братья по разуму, благодаренье несчастной сестры вашей за «подогрев»! Братья и сестры, возлюбленные мои! Отриньте наслаждение иллюзорными грёзами, возрадуйтесь свету жизни и дарам Господним. Вкуси;м же сии небесные дары и возлюбим друг друга, если на то будет его воля. Аминь.
Она руками разломила курицу, взяла себе ножку, с аппетитом вгрызлась в неё. Компания зашевелилась. Все открыли глаза и принялись за еду. Ели молча, поглядывая иногда в бормочущий телевизор. Илона рассказывала анекдоты, сама и смеялась, поддерживала её смехом только Лана. После, опять молча, пили чай. Взяв пачку сигарет, Эдик ушёл в свою комнату, у него там был второй телевизор, ушла к нему через некоторое время и Лана.
Илона расчистила и вытерла стол, вымыла посуду, подмела пол, сев рядом с Максимом, положила руку ему между ног, касаясь губами его уха, шепнула:
— Пойдём?
Максим отодвинулся.
— Помойся для начала. В ванной в шкафчике презервативы.
Илона чмокнула его в щёку, расхохоталась.
— Бережёного бог бережёт, говорила монахиня, одевая на свечку презерватив. Я мигом.
Захватив лимонад и сигареты, Максим прошёл в свою комнату, разделся, сложил одежду на стуле рядом с диваном и лёг под одеяло. Илона пришла голая, с полотенцем, обвёрнутым вокруг бёдер. Она юркнула под одеяло, легла на Максима, стала ласкать.
После они лежали и курили. Илона окончательно утвердилась в своём плане подъезда к Максиму, сочтя, что это единственный реальный и выигрышный способ заинтересовать его. После пары выкуренных сигарет она повернулась на бок лицом к дремлющему Максиму, провела рукой по его волосам.
— Да ты стареешь, старче, У тебя полно седых волос.
Он ничего ей не ответил, веки его подёргивались, глаз он не открыл.
Она легла на спину, подложила руки под голову, тяжело вздохнула.
— Блин, как вы можете в такой срани жить? Баба в доме и не может прибраться, свинарник развели. Пыль-то хотя бы протирать иногда нужно. Года два назад чалилась я в этой хавире, с тех пор в серванте на стекле эта надпись по пыли Help me. Надпись трогательная, но никому в этом доме не пришла в голову мысль взять тряпку и вытереть пыль. И форточка кривая, не закрывающаяся, до сих пор так и висит.
Она искоса глянула на Максима и продолжила, хохотнув, зная, что он не спит:
— А Эдос-то, Эдос! Зашугал ты его, в натуре. Фрукт он, конечно, бздиловатый, подленький — это факт, вечно пытается рыбку съесть и чтоб не стошнило. И тупой, блин, с ним и поговорить не о чем. Когда я здесь чалилась, помню банковал он тогда широко, где-то хороших бабок срубил. Недолго, правда, банковал. Кто-то бабки его слямзил…
Максим открыл глаза, подложил руки под голову, криво ухмыльнулся.
— Не ты случайно?
— Не моё. Я заповеди Господни соблюдаю. Деревня у нас маленькая, замочить могут за такие дела.
— Это Эдик-то замочить кого-то сможет?
— Почему нет? — пожала плечами Илона. — Если сильно припечёт, каждый сможет, когда некуда деваться и жизнь прижмёт.
Она затушила сигарету в пепельнице — это была уже третья сигарета, выкуренная ею подряд, но взяла ещё одну. Сделав затяжку, пустила кольцо, понаблюдала за его исчезновением.
— А я вот чего сейчас подумала, Максимушка. Давай ко мне перетащимся, команданте Максимус, ага? У меня есть хатёнка — уютненькая однушечка, чистенькая, со всеми удобствами, целый шкаф книг от бабульки остался, будем просвещаться, я девочка хозяйственная, печь люблю сладенькое, рядом две точки с герычем есть. Будем, старче, жизнь доживать, добра наживать, книжки почитывать. Да и арифметика тут, прикинь, реальная: на двоих-то приятней делится и медленней тает…
— Эдик тебе рассказал? — Максим приподнялся на локтях, — дай сигарету.
Он прикурил от её сигареты и лёг на бок к ней лицом.
— Говорил, — выдержав паузу, рассмеялась Илона, — мол, геройски участвовал в преступлении века, жизнью рисковал. Обижается сильно на тебя, говорит, что обошли его в наследстве неблагодарные люди.
— Вонючка! Ему миллион дай — просрёт за день. Да и с чего это я ублажать его должен? За хату его гнилую? Каждый день расхумаривается, курит и жрёт за троих, воняет, кабан немытый.
— Точно! Так что? — решила дожать Максима Илона, — Двинем ко мне? У меня и хата и девочка я смирная, буду хорошо себя вести. Тебе хорошо со мной будет, ты меня ещё не распробовал.
Максим думая: «Ну, не внушаешь ты мне доверия, ну, не внушаешь, бойкая. К тому же за километр видно, что несёт тебя на всех парусах к рифам. Такую «кормить» за двоих придётся. Её, по-всему, герыч уже сжирает», — сухо отрезал:
— Ты уже все свои варианты прокрутила? Не приходила тебе в голову странная мысль, что и у меня кое-какие могут быть задумки? Слышала, что я Эдику за столом сказал?
— Ты о чём? Какие же, команданте, если не секрет, у вас задумки? — приподнялась на локтях Илона.
— Простые, как магазинные пельмешки. Поскольку я «упакован», как ты считаешь, то, что мне стоит, в самом деле, свалить отсюда, снять хату и доить свою корову самому? Тогда и всё молоко моим будет. И, между прочим, я не так богат, как показалось завидущим глазам мерзляка Эдуарда.
Илона заторможено уставилась на него, думая: «А вот в это я почему-то не верила или не хотела верить, хотя и приходил мне в голову этот неприятный вариант».
Слова Максима привели её в смятение, но отступать она не собиралась. Она положила руку ему на его, поглаживая, вздохнула, произнеся с нотками сожаления в голосе:
— Неисповедимы пути Господни. Я от чистого сердца тебе предлагаю к себе переселиться. Сказано, каждой твари по паре, жили бы, как Адам с Евой в раю...
— Ева с Адом не кололось. Чего колоться, когда кругом и так рай халявный и круглогодичный под надзором доброго боженьки? Вот когда он их прогнал на землю, пришлось сладкой парочке мак посеять, чтобы иногда вновь возвращаться в потерянный рай. А что ты всё про бога частишь? Верующая? У тебя Библия настольная книга? — Максим закрыл глаза.
— Довелось в монастыре кантоваться, «завязать» как-то пыталась. С кришнаитами ещё тасовалась.
—Долго в монастыре была?
— Три месяца.
— Срок. Помогли тебе боженька с Кришной-Вишной, махавишной и махочерешней?
— Сам видишь.
— Слабо, получается, всесильному боженьке было такую хорошую девочку вылечить? Пишут, что зрение возвращал слепым, бесов изгонял и даже мёртвых оживлял, а тут такая для него ерунда: запретить девочке дружить с аленьким цветочком, который, между прочим, он сам и создал. Он же весь этот мир создал, так ведь? Значит и мак его работа. Может ты молилась плохо, десяток трупов на тебе, мысли грешные мешали, дисциплину монастырскую нарушала, монашек совращала? Или боженька махнул на тебя рукой, потому что заглянул вперёд и увидел, как лежишь ты сейчас уколотая рядом с таким же, как сама наркоманом, и ждёт тебя когда-нибудь в реальной оконцовке передоз? От него-то ничего не скроешь, он же всё видит и знает. Наперёд знает, что через мгновенье будет...
Илона ненадолго задумалась. Разглядывая потолок с грязными разводами от старого затопа, она говорила:
— И вообще, с какой стати Богу наркомана излечивать? Он своё главное дело сделал: дал матерям нас родить, жизнь нам дал, он нас смерть не заставлял выбирать. Нас, вон, сколько нариков, а у него дел по горло важных невпроворот, сколько хороших людей к нему взывают, помощи просят, чего ему на каждого гнилого нарика внимание обращать? Нет, он, конечно, всё видит, и того, кто его любит, заметит и поможет, хотя и испытания посылает. Но мы разве его любим? Одни претензии к нему. У всех к нему претензии, обиды когда-нибудь появляются, у нас чаще других людей. Мы, вообще, любить не умеем и против него идём, а он к любви призывает. Один мой кентяра покойный, из наших, сочинил целую систему про это. Мол, наркоман — это зомби-мертвец. Он типа и жив и мёртв одновременно. Жив он в основном, когда есть с чего жить, аего жизнью и смертью заведует маковый бес, который в нём живёт. Они кровные братья-неразлучники и изгнать этого беса из тела наркомана задача нелёгкая. Бог, конечно, всё может, но и «товарищ» этот хвостатый и рогатый не лыком шит, упорный, и хотя трепещет он перед Богом, но оборону держит насмерть. Это в фильмах Голливудских показывают, как бес от крестного знамения или от святой воды трепещет и загорается. А силён маковый бес от того, что он ни как всякая бесятина через глаза, мысли и мечтания входит в человека, а прямиком через кровь, сразу в сердце. Натурально, что называется. Это на прививку похоже, только наоборот. Ширнувшись, ты вводишь в кровь возбудитель болезни, только организм при этом антител не вырабатывает, ты прививаешь себе болезнь, против которой нет вакцины. Если ты «завязываешь», ты завязываешь только в голове, а болезнь никуда не уходит, она живёт в тебе, ожидая своего часа — она умеет ждать. Я, Макс, к примеру, с первого раза «подсела», дружу с бесом маковым крепко и давно. Я же чуть медучилище не закончила, на практике блатату в больничке колола, они меня и уболтали ширнуться…
— И трахнули хором, — ухмыльнулся Максим.
— Было. Развели дуру молодую, пустили по кругу, — согласно кивнула головой Илона. — А фишка в этой теории того кента вот в чём была. Бог только тогда сможет изгнать макового беса, когда раб этого беса поверит в бога, по-настоящему, без понтов его полюбит. Бог не смог бы оживить мёртвого, изгнать беса, зрение вернуть слепому, если бы те, кто его об этом просили, не верили б в его силу. А я стопудово уверена, что большая часть наркоманов, которые типа настроены на «завязку» и хотят через бога это сделать, на самом деле твёрдо не верят в его помощь. Это стопудово! А без веры не может быть помощи от бога. В Библии сколько раз Иисус говорил исцелённым, что не он это сделал, а типа вера ваша это сделала. А нарики, ты же знаешь не хуже меня, они никому не верят, они не могут верить. Они думают, как бы это сказать поточнее… типа, а «вдруг»? Понимаешь? Вдруг, думают, Бог поможет. Но «вдруг» — это не вера — это авось, попытка найти средство от болезни, не веря всем сердцем и ничего, кстати, не делая для того, чтобы выздороветь. А Богу, зачем это поле чудес? Он другого ждёт от нас — веры и любви. «Вдруг» — это, Макс, всё равно, что ширнуться анальгином и ждать офигенного прихода. Когда человек верит, — ему не нужно ничего искать, вера его спасает. А кроме всего, нам ещё кое-что сильно мешает завязать. В глубине каждого, кто начинает думать о завязке, тлеет такой, знаешь, уголёк сожаления, страха даже, о том, что если «завяжешь», то уж никогда не будет тех кайфовых ощущений, потрясающих «приходов», которые испытывал от дозы, секса классного, наступит серая обыкновенная, страшная жизнь, с двумя выходными в неделю. О страшных моментах жизни на игле, никому не хочется вспоминать. В памяти живут воспоминания о сладких приходах, ощущениях. А молилась я, наверное, и впрямь плохо, — тоже на «вдруг» надеялась. А Кришна… это вообще дешёвая самодеятельность, не прикололо меня, не моё это. Зависимость мантрами не вылечить: сколько не говори «халва», во рту от этого слаще не станет. Да и кривить меня начинало от их песен, тамтамов, от хрени этой — Харе Рама, Харе Кришна, блин, словесный онанизм. Кстати, у них «травка» в ходу стабильно употреблялась, это утешало малость. Недели три потусовалась я с ними, потом слиняла. А в монастыре меня сердечно жалели, мамашки молились за меня — чистые люди. Хорошие тётки, я их поминаю добрым словом, да не смогла я перетерпеть. Кстати, одна мамашка старая в монастыре рассуждала, как тот мой кент со своей теорией про зомби-мертвецов. Она говорила, что бог — не выживший из ума дедушка Мороз с мешком подарков, он их раздаёт с согласия просящего.
— Нахваталась поповских баек — у каждого Додика своя методика, у каждого Абрама своя программа, — скривился Максим. — На бога надейся, а сам не плошай, говорят. Не услышал, значит, твоих молитв небесный смотрящий? Не помогли и молитвы сестёр божьих о спасении твоей души. А ширнуться тебе сильно хотелось там?
— Страх, как хотелось поначалу! Ни о чём другом не думалось. После был момент переломалась, успокоилась, но это, как оказалось, были только помехи в эфире, вокруг станции любимой. Сама станция продолжала работать, но без звука. Мне даже мысли человеческие стали в голову приходить о замужестве, о ребёночке, об учёбе. А после... после всё разом обрушилось и так невмоготу стало, не знала, куда себя девать, — так вдруг захотелось, так захотелось! И не только дозы. Много чего ещё захотелось: сигарет дико захотелось, винища вкусного, сока апельсинового, тортика йогуртового, шавермы, поржать от души захотелось в компании свойской, по Питеру прошвырнуться, секса захотелось… короче, собралась и свалила от сестёр.
— Видишь, какое хитроумное устройство мозга у наркомана. Ты из монастыря сваливала, зная, что чёрных полос жизни будет больше, чем белых и это тебя не тормозило. Выходит, что сатана сильнее бога, раз он не смог тебя остановить? Здесь, на земле, он хозяин. У меня один кент был знакомый он семь лет в завязке жил, на все службы в храмы ходил, исповедовался, причащался, в святые места ездил, даже в Иерусалим, семью завёл, а потом вдруг — бац! и развязался. Да так развязался, что через месяц какой-то от передозняка дуба дал.
Илона ненадолго задумалась.
— Ну, нет, Макс, бог сильнее дьявола. Жизнь-то бог даёт, сатане это не по зубам — он смертью заведует. А люди слабые, мы все слабые. Мы должны выбрать жизнь, выбрать и жить в жизни, а мы слабые — выбираем смерть. Потому что умереть легче, чем жить и страдать. Мы слабые, а слабые долго не живут.
— Слабые, — задумчиво повторил Максим. — Теория твоего друга про «верю-не верю», как-то кривовата и с большим изъяном. Я где-то читал, что всё изначала определено. Уже в сперме отца заложен путь человека, а потому бесполезно врачам деньги сносить, в монастыри ездить и молиться бесполезно — кому, что дано, то и будет. Пути наши и конечная остановка от самого рождения богу ведь известны: кому в наркоманы, кому в депутаты, кому в самоубийцы, кто в убийцы пойдёт или в воры, кому и когда сдохнуть, кому жить до ста лет, кому от рака сгореть, бог сразу распределяет. И менять свой же порядок он никогда не будет, в этом его несправедливость, в этом его жестокость. Он безжалостный, всемогущий, гордый и упёртый. Миллионы миллионов в войнах погибли, среди них было полно хороших людей, и даже таких, за которыми греха никакого нет, дети, например. Что же не поразил он молнией зачинщиков этих войн, не остановил мочилово? Да он же сам это всё и расписал по нотам! Ну, прикинь, может ли бог, хозяин судьбы человека, позволить какому-то наркоману завязать, если у него в книге записано, что тот от положенной ему передозы в семнадцать лет в сентябре месяце, за два дня до своего дня рождения, в полночь, обязан сдохнуть? Какой же он будет бог после того, когда простой человек, наркоман, возмёт и изменит своё будущее, которое он ему определил? Непорядок. Не захотел подыхать крутой пацан, взял и выжил, Бога победил, да? Он этого не допустит. Дрожите, люди, — бог всемогущ и жесток.
— Я об этом много думала. В монастыре об этом у моей наставницы, древней монахини спрашивала. Она мне сказала, что это у нас, у людей, есть настоящее, прошедшее и будущее, а бог, поскольку он вечный, у него никаких времён нет, одно только время у него — настоящее. Вечное и настоящее время. Вечное время, всегда настоящее понимаешь? А наше будущее — это только наше будущее. И, знаешь, бог нам всем дал свободную волю, жизнь дал, коленом под зад поддал и сказал: иди по ней, ты сам хозяин своего пути. Никто нам руки не выкручивает, шприц в руки Господь никому не суёт. И, вообще, полно же случаев, когда раковые больные или ещё от чего-то смертельного люди выживали, даже от СПИДа, говорят, случаи были такие…
— Это Бог для саморекламы делает. Пиарится, чтобы силу свою иногда показать и застращать хлюпиков. Да откуда воля эта свободная у наркомана? У кого она есть?! Ты с волей этой видела кого-нибудь из наших? — зло вывернулся Максим. — Сказки поповские. Сатана здесь правит бал.
— Слабые мы, слабые, Максик. И я слабая. Я знаешь, какая слабая, особенно на передок, хочешь ещё, Макс? — ласково произнесла Илона.
— Не хочу, — Максим перелез через неё.
Надевая трусы и майку, он говорил:
— Не получиться у нас с тобой тандема — я спать один люблю. Не нравишься ты мне. Ловчила — на лбу написано, не верю я тебе. И не болтай — найду не поздоровится.
Когда он вышел из комнаты и она услышала, как за ним захлопнулась дверь ванной, Илона процедила сквозь зубы, зло сплюнув на пол: «Ну, нет, Максик, я такого никому не могу простить, даже такому крутому перцу, как ты».
Взгляд её скользнул по его одежде, сложенной на стуле — рубашка соблазнительно лежала сверху. Руки сами потянулись к ней, но она остановилась, хотя из ванной был слышен шум воды и Максим мог зайти в любую минуту. Узнать сколько в рубашке осталось «чеков» и денег хотелось очень, но она понимала, что это не тот момент, когда можно это сделать. Она села в кресло и закурила. В голове вырисовывался новый план, хотя и не такой привлекательный, как неудавшийся первый, но верный при удачном стечении обстоятельств.
Войдя в комнату, Максим, быстро глянул на свою одежду и послал Илону за чаем. Выпив чая и выкурив несколько сигарет, он лёг на диван, лицом к стене.
Они больше не говорили. Помаявшись, Илона прилегла спиной к нему. Чувствовала, что он не спит, а дремлет и ждала, когда он заснёт, но на некоторое время отключилась сама, когда же открыла глаза, то увидела, что Максим сидит в кресле и трясётся. Её трудно было испугать, но она испугалась: он похож был на ожившего мертвеца из фильмов ужаса, застывший взгляд был прикован к невидимой точке на стене.
— Ты, чего? — спросила она, сорвавшись на сиплый шёпот.
Максим потёр виски руками, проговорил хрипло:
— Что-то хреновато… дёргает меня, бок правый горит, болит сильно. Так сильно никогда ещё не болел.
Илона глотнула лимонада из бутылки, попыталась сообразить который сейчас час, но не смогла, за окнами было темно.
— Хреновато, печень посадил, наверное, — сказала она. — А который сейчас час?
— Утро, седьмой час, — застонал он.
Его одолевал зуд в лодыжке, он принялся чесать ногу ногтями, чесал яростно, постанывая. Расчесал до крови и не мог остановиться.
— Макс, ты же знаешь, что нужно сделать, — сказала Илона.
—Знаю, знаю, — продолжая чесаться, зло выкрикнул Максим, лицо его было в слезах. — Возьми в рубашке, в кармане. Заряди…
Илона со спокойным лицом взяла рубашку в руки, деньги и пакетики лежали в кармане, она быстро прикинула, что денег немного, пакетиков было семь. Она показала пакетик Максиму.
— Я пойду, заряжу.
Возвращаясь из кухни с уже наполненным шприцем, она не удержалась и заглянула в комнату Эдика. В комнате тихо бубнил телевизор, Эдик и Лана спали спиной к друг другу.
Через полчаса, выкурив несколько сигарет, Максим забылся. Он лежал на спине с открытым ртом и болезненным выражением лица.
Илона действовала спокойно и уверено. Прихватив непочатую пачку сигарет, она вышла в прихожую, тихо отвела щеколду замка и застопорила её фиксатором, после бесшумно оделась. Пройдя в комнату, остановилась в дверном проёме. Максим спал. Если бы он сейчас вдруг проснулся, она бы, улыбнувшись, помахала ему рукой, сказав: «Пока, Макс», и ушла бы, но он спал крепко.
До табурета нужно было сделать всего два шага. Дорога была каждая секунда, она схватила рубашку, сунув её под шубу, попятилась назад. Её подгонял страх, но она не ускорила шаги, неслышно прошла прихожую, с выскакивающим из груди сердцем. Затворив за собой входную дверь, не стала ждать лифт. Бегом спустилась вниз, выбежала на улицу, обогнула дом и с колотящимся сердцем остановилась в соседнем дворе. Деньги и «чеки» перекочевали в карман шубейки, рубашка полетела в снег.
«Не жилец ты, Максик, думаю», — зябко передёрнув плечами, проговорила она.
— — —
Максим спал, скрючившись, прижав колени к груди. Просыпался он тяжело. Сон держал его крепко, не хотел выпускать из своих тёплых объятий. Сквозь полуприкрытые, подрагивающие веки он видел, что ночь уже ушла, понимал, что заснуть уже не сможет, но глаз не открывал, тщетно пытаясь вернуть сон. Бок не болел и он, помаявшись, перевернулся на спину. Память заставила его провести рукой по кровати, рядом никого не было. Не открывая глаз, он пошарил рукой по тумбочке, ища сигареты, не найдя их, открыл глаза и приподнялся. В следующий миг его затрясло, болезненные пульсы застучали в висках, к лицу прилила кровь — рубашки на стуле не было, не было и сигарет!
Он неловко вскочил с дивана, подвернул ногу, прихрамывая, вбежал на кухню. Лана, оторвала взгляд от телевизора, обернулась к нему, хотела улыбнуться и поздороваться, но вместо этого, испуганно втянула голову в плечи: лицо Максима было искажено злобой, он трясся.
— Где?!— выдохнул он и ударил её кулаком по голове.
— Ты о чём, Максик? — со слезами на глазах выговорила она испуганно.
— Где эта тварь? — Максим кричал, с отвращением осознавая, что вопрос его нелеп.
— Я к вам не заходила, думала, что вы спите, — поняла его Лана, заморгав глазами.
Максим выбежал в прихожую, заскрипел зубами и взвыл: дверная щеколда была застопорена! Он бросился в комнату Эдика.
Эдик смотрел телевизор, увидев его, испуганно вжался в стену, а Максим наотмашь ударил его ладонью по лицу, с рычанием сдёрнул с него одеяло, одной рукой схватив за волосы, другой за трусы, скинул на пол и принялся пинать ногами. Пинал остервенело, куда придётся, не чувствуя боли в босых ногах. Эдик, катаясь по полу, выл, прикрывая лицо руками, из носа у него текла кровь.
Вбежавшая в комнатку Лана стала хватать Максима за руки, вскрикивая:
— Не надо, Максик, не надо! Ты убьёшь его, успокойся.
Максим ударил её кулаком в солнечное сплетение. Она, ойкнув, согнулась пополам. Побледнев и выпучив глаза, судорожно хватая ртом воздух, она пыталась что-то сказать.
Растирая по лицу кровь вместе со слезами, Эдик пытался встать на ноги. Максим упал на него, схватил за горло, но неожиданно бросил его, перевернулся на спину и взвыл, прерывисто дыша — его прихватил приступ боли в коленке. Постанывая, он лежал обессиленный на спине, Эдик отполз в угол.
К Лане вернулось дыхание, она бурно дышала широко открытым ртом и тихо плакала.
Максим сел. Растирая руками колено, глядя на Эдика ненавидящим взглядом, он повторял, раскачиваясь в трансе: «Тварь, тварь, тварь, тварь…»
Эдик, наконец, вымолвил плаксиво:
— Ты чё, Макс совсем съехал, да?
— Тварь, тварь, тварь, тварь, тварина, — Максим стукнул кулаком по полу, — Чуял. Я чуял! Сколько раз жизнь убеждала меня, что первый снимок всегда самый верный. Ты, тварина, ты привёл эту падлу. Сука смылась с моими деньгами и с остатками героина. Где она живёт, тварь?
Эдик перестал хныкать, затих. Он прекрасно запомнил, где живёт Илона, но с ужасом представил себе дальнейшие действия Максима, возможную расправу над Илоной, в которой и ему придётся участвовать. Изобразив на лице недоумение, он плаксиво проныл:
— Да не знаю я, где она живёт. Когда-то она была у меня на хате. А где живёт, не знаю, клянусь. Я её в нашем подъезде встретил. Откуда мне знать было, что она так скурвилась?
— Ты, тварина, ты, ты, её на мысль здесь пригреться, ты, сучок, навёл. Ты ей рассказал про азера, что я богатый Буратино, который тебя тварину обделяет. А знаешь, что мне предлагала эта соска? Она звала меня к ней перекантоваться, свалить от вас, баранов долбанных. Ты клянёшься? Чем ты можешь поклясться? Дырявой головой? Ты родился, чтобы вонять, — чуть не плача выговорил Максим.
— Макс, я честно…
— Тварь! — в Эдика полетел телевизионный пульт. Он уклонился, пульт попал в стену и развалился. Встать Максим не смог, застонав, прикрикнул на Лану, кривя лицо от боли:
— Помоги встать, дебилка, что застыла?
— Сейчас, сейчас, Максик, — услужливо подбежала к нему Лана и помогла ему подняться. Она довела его до кухни, усадила на стул и захлопотала вокруг него, приговаривая:
— Я сейчас чайку вскипячу, у нас заварка классная есть, пирожное ещё осталось, пару таблеток пенталгина найдётся.
Максим сидел со странной жалкой улыбкой на посеревшем лице, отрешённо пришёптывая: «Где мой остров? Где тот остров, на котором нет ни одной человечьей твари, где только звери могли бы стать моими друзьями? Люди, твари, живут в этом городе каждый на своём приватизированном бетонном острове, на своих квадратных метрах, спрятавшись друг от друга. Они все людоеды — готовы сожрать друг друга, им только подай человечины, до костей обглодают».
Лана смотрела на него с жалостью и страхом. Она поставила перед ним чай и пирожное на блюдце, у блюдца положила две таблетки пенталгина. Максим запил таблетки чаем, после, постанывая, вышел в прихожую одеваться. Лана помогла ему надеть носки на распухшие раскровавленные ноги и куртку. Она смотрела на него со страхом и жалостью, ей казалось, что перед ней больной, беспомощный старик. Уже стоя у входной двери, он крикнул Эдику:
— Рекомендую тебе, тварина, держать язык за зубами, для своей же пользы. Имей в виду, тварь, на тот случай, если надумаешь меня сдать, сам залетишь с потрохами. Не забудь, что за «групповуху» дают по полной. Подумай, тварина, и о том, что в зоне будут петушить тебя без мыла.
— Ты надолго, Макс? — спросила Лана.
— Навсегда, — ответил Максим.
— Может, я с тобой? — улыбка её была жалкой.
— Живи или умри на своём острове, Пятница, не станешь ты Воскресеньем, — сказал Максим и открыл дверь.
На пороге он обернулся — в глазах Ланы стояли слёзы. Он захлопнул дверь. В лифте он ехал со старушкой с собачкой, с той самой с которой уже ехал недавно и любезно глумился. Она улыбнулась ему, как старому знакомому. Ярость рвалась из него, никакого желания играть в хорошего и вежливого парня, сдерживаться у него было. Скривившись, глядя в слезящиеся добрые глаза старушки, он злобно выдохнул:
— Покинула на время свой остров, старая посудина? Решила в океан выплыть, добыть еды для себя и четвероногой Пятницы? Будь осторожна — океан штормит, с возвращением в порт могут возникнуть проблемы.
Лицо старушки вытянулось. Собачка на руках затряслась, женщина изумлённо смотрела на Максима; выйдя их лифта, она осталась на площадке, пережидая, когда он выйдет из подъезда.
Процедив сквозь зубы: «Лярва старая», Максим вышел из подъезда.
Он остановил машину — это была ухоженная «Волга», за рулём сидел гладко выбритый старик с седой шевелюрой. Максиму пришлось долго и с отвращением торговаться — сошлись они с водителем на сто пятидесяти рублях в два конца. Максим расплатился, достав деньги из заднего кармана джинсов, где у него лежали пять сторублёвок, несколько «полтинников» и две пятисотки, оставшихся там со времени его похода на Апраксин Двор.
Водитель был не из разговорчивых. Вёл машину уверенно, правильно выбранными маршрутами, печка работала, но Максим не мог сидеть спокойно, его знобило. Он откидывался на спинку сиденья и закрывал глаза, но уже через минуту открывал их и начинал напряжённо вглядываться в проносящиеся мимо окрестности; ему дико хотелось курить, но водитель сразу и строго предупредил, что в его машине не курят, настроив против себя. Максим еле сдерживался, чтобы не нахамить старику, ему зудяще тянуло придраться к чему-нибудь — он был на взводе, а напряжение внутри него катастрофически нарастало. Мысли прыгали, но доминировала одна злая, она, как мощный воин с мечом в руке, сокрушала и сметала другие мысли и вскоре стала единственной, приводя его в трепет и деструкцию.
Это была мысль, которая жила в нём всё время и не покидала с тех пор, как он спрятал деньги в продухе дома. Страшная эта мысль: «кто-то может забрать мои деньги из тайника», разрушавшая его прежде, неожиданно изменившись на: «кто-то должен забрать мои деньги из тайника». Когда же они повернули на улицу Ленсовета, его охватило острое и разрушительное предчувствие близкой, неотвратимой беды. Он вытер рукой повлажневшие глаза: боль в колене была невыносимой, она пульсировала горячими волнами, желание курить стало острым и мучительным.
Выйдя из машины, жадно закурив и припадая на ногу, несмотря на боль, довольно резво он заковылял к своему хранилищу. Не было смысла таиться, ходить кругами, осматриваться: задача была простой и ясной — быстрей забрать деньги.
Шёл знакомой ему дорогой между гаражами. Срезая путь, не останавливаясь, прошёл по снежной целине до дома, в котором был его тайник и остановился. Он паниковал, руки тряслись, сердце колотилось, в голове гудел набат.
Завернув за угол дома, у начала бетонной отмостки он замер: кирпич, — его кирпич, валялся на отмостке! Снег на отмостке был вытоптан, дорожка из спутанных собачьих лап и человеческих следов, тянулась от пустыря к продуху. Он хотел двинуться вперёд, но не смог, отяжелевшие ноги словно вросли в землю. Его качнуло, голова закружилась, чтобы не упасть он прислонился к стене, пробормотав ставшими вдруг деревянными губами: «Робинзон умрёт на своём острове, за ним не приплывёт корабль».
Тягучее предчувствие апокалипсического краха, как злобный голодный стервятник, выклёвывало упирающийся рассудок, пытающийся защитить шаткую, ускользающую надежду. Нужно было сделать пять шагов, чтобы знак вопроса неопределённости превратился или в непоколебимую жестокую точку, или в радостный и живительный восклицательный знак.
Держась за стену, он сделал эти шаги, остановился у отверстия в цоколе дома, опустился на здоровое колено и сунул руку в отверстие. Рука схватила влажную пустоту. Верить в очевидное он не хотел. Он заглянул в отверстие, из которого пахнуло затхлостью и сыростью. Опять пошарил в нём рукой, ещё раз заглянул в темень продуха, зачем-то дрожащими руками попытался зажечь зажигалку, но сквозняк не давал этого сделать. Выпустив зажигалку из рук, он не стал её поднимать.
Мозг отказывался принять реальность. Голова кружилась, он сел на бетон, прислонился к стене дома и вытянул ноги. Постанывая то ли от боли в колене, то ли от охватившей его безысходной жгучей горечи и обиды, захлестнувшей всю его сущность, он всхлипнул и заплакал. Сидел долго, сил подняться не было, забыв о машине, которая его ожидала. Его охватила апатия, подступило дремотно-безвольное состояние.
Осторожно ступая по скользкому бетону, к нему подошла старушка, рядом с ней повиливала хвостом мелкая собачонка. Наклонясь к нему, женщинаа участливо спросила:
— Вам плохо, молодой человек?
Максим поднял голову.
— Мать, как ты об этом догадалась? Ты провидица, питерская бабушка Ванга? Подскажи мне тогда, кто забрал мои деньги, баба Ванга? Я согласен с ним поделиться по-братски. И тебя отблагодарю, старая, по-царски.
Старушка покачала головой, сморщенное её лицо было печальным, глаза слезились.
— Не знаешь? Но ты же Ванга, ты же угадала, что мне плохо. А мне, бабушка, правда, очень плохо. Уверен, что даже Робинзону никогда не было так плохо на его острове, как мне сейчас. Помоги мне подняться, — он протянул ей руку.
Женщина подала ему две руки, застонав, он поднялся.
— Может тебе скорую вызвать, сынок? — спросила женщина.
— Скорую? Лучше дедушку Крылова оживить, это, кажется, он сказал про ворону, которой Бог послал кусочек сыра.
Старушка смотрела на него с жалостью, а он, хромая, пошёл прочь, с застывшей на лице горестной гримасой.
Его ожидал ещё один удар: водитель «Волги» уехал. Максим истерически рассмеялся: «Правильное решение, брат. Счастливого пути и удачи на дорогах. Но это уже просто укус комара по сравнению с тем, что со мной случилось».
Подняв воротник куртки, он потеряно огляделся, ощущая нежелание думать и что-то предпринимать. Удар судьбы был жесток, но в полной мере он, кажется, ещё не осознал силы этого удара или не хотел осознавать — сработал защитный рефлекс. Это был пока ещё только нокдаун, когда ещё боксируют, но силуэт противника становится расплывчатым, в голове шум, кулаки ловят пустоту, а голова жестокие удары противника.
Странное чувство изменения своей самости, происходило в нём сейчас, он становился каким-то новым, другим, чужим самому себе прежнему, человеком безгласым, беспомощным, выкинутым в неизведанный жестокий мир, абсолютно ничего не ведающим об этом мире.
Это был слом. Шаткий мир перевернулся — Антарктида поменялась местами с Северным полюсом, он стоял закинутый в центр безводной пустыни. Вокруг него расстилались бескрайние пески и жестокий, опасный жаждущий жертв мир. Ни сил, ни желания бороться, превозмогать себя у него не осталось. Он выгорел изнутри, находился в точке бифуркации, из которой могли возникнуть самые неожиданные развития и все они сейчас были страшны своей непредсказуемостью.
Задрожав от омерзения, он заставил себя думать о возвращении к проклятым «неразлучникам» Лане и Эдику, ощущая невыразимую опустошённость, острую бесприютность, свою ничтожность, безысходность существования и неизъяснимое предчувствие чего-то ещё более непостижимого и страшного.
Всё это тяжело и болезненно, со скрежетом ржавых шестерней ворочалось внутри него, и в какой-то момент произошло нечто странное: он будто вышел из себя реального и этот второй «он», стоя в шаге от него, со скорбным выражением лица, пристально его рассматривал. Максим стоял омертвело, он видел и себя, и своего двойника. Эти «гляделки» окончились, когда его толкнул старик с клюкой, со словами: «Может, дашь пройти, парень?».
Стоять на морозе ему пришлось долго. Наконец он сел в старую разбитую «копейку» с молоденьким водителем, от которого несло бензином. Печка в машине работала плохо, Максим мёрз, но с безразличным видом молчал, говорить не было сил. Ехали они недолго. Автомобиль задёргался и стал. Парень пытался его завести, что-то делал, ковыряясь под капотом, после садился в машину, включал зажигание, опять выбегал на дорогу и начинал копаться в двигателе. Максим наблюдал за манипуляциями водителя с равнодушием, его охватывало безразличие ко всему происходящему.
Когда аккумулятор машины разрядился, парень вернул ему деньги. Ему опять пришлось стать на обочину и голосовать. Следующая машина, которую он нанял, застряла в длиннющей пробке. К дому Эдика он подъехал, когда зажглись уличные фонари.
Дверь ему открыла Лана и отшатнулась, ничего не спрашивая, помогла ему раздеться.
15. Денежкин
На обледенелых трамвайных рельсах машина нырнула в колдобину, её подбросило. Дремавший Денежкин заторможено открыл глаза, и подслеповато таращась в окно, попытался определить, где они сейчас находятся.
Удалось ему это не сразу: по обе стороны улицы тянулись серые однообразные многоэтажки, по обочинам громоздились отвалы снега, у подъездов и на тротуарах зимовали машины, заваленные по крыши слежавшимся снегом; по разбитой, покрытой жижей дороге медленно полз плотный поток грязных машин, серое небо обложили плотные тёмные облака, кое-где уже тускло горели желтоватые уличные фонари, хотя шёл только четвёртый час.
«Ад», — подписался он под этой картиной, в голове вяло шевельнулось, — зимний питерский ад. Ещё часик и стемнеет. До чего же отвратителен этот город-болото зимой. Тягучие, поздние рассветы и ранние сумерки, пляска погоды от оттепели к суровым морозам, мрачные толпы людей в чёрных одеждах на остановках. Почему здесь так любят траурный чёрный цвет? Мне всегда хотелось жить в жарких странах, если бы я был свободен улетал бы на всю зиму куда-нибудь на юга, но я повязан, сам себя связал и узлы эти мне уже не развязать. Да и поздно — жизнь пробежала нужный поворот, сил нет, что-то менять. Чёрт, как можно жить в таких районах? В этих безликих бетонных коробках, — наследии славных строителей социализма, с незастеклёнными махонькими балконами-скворечниками, окрашенными их хозяевами дешёвой краской в какие-то особо мерзкие тона, которым я даже цветового определения не могу дать. Хотя и в историческом центре не лучше: старьё, крашенное-перекашенное в изнурительно жёлтые, в цвет больничных простыней с не отстиранными пятнами мочи и выделений или в салатные тона недоспевшей подмёрзшей капусты; первые этажи, вросшие в тротуары, падающие балконы, дворы-колодцы, осыпающаяся штукатурка; в парадных воняет мочой и кошками, крысы хозяйничают в подвалах. На заклеенных лежалой бумагой на зиму окнах грязные занавесочки, а за ними горшки с неизменными пыльными алоэ и геранью. Ветшает и врастает в землю имперский град. Туристам показывают парадный, регулярный и подмарафеченный Петербург, и пока ещё есть чего показывать. Петруше Великому и его последователям в голову не приходило строить одинаковые серые спичечные коробки. Любил император русский размах, благо наши природные дары позволяли размахнуться. Да и народ наш, известно, горазд подвиги совершать, да такие, что б пупок развязался, чтоб сухожилия рвались, чтоб кровь на ладонях: какой «камешек» притащили императору на памятник! Александрийский столп подняли, Европе нос утёрли, Исаакий не хилыми колонами подпёрли, Собор Святого Петра в Ватикане отдыхает. На века строили. Вообщем-то это довольно авантюрная идея была строить город на островах, но упёрлись и не отступились. Не мелочились. Не людей, не средств не жалели, что говорится, замахнулся — бей. Хорошо, что не стали мудрить и позвали европейских зодчих. Те правильно расчертили улицы, создали этот облик города, уже три столетия восхищающий людей, постой на Троицком мосту — нигде такую перспективу не увидишь. Но ветшает, ветшает наследие. М-да, и лето короткое. Обидно, не успеешь им насладиться, погреть кости, как приходит зима. Летом у нас поприглядней. Природа не подвластна госпланам и декретам, коммунистам или демократам. Зима пройдёт, деревья омоются дождями, набухнут и взорвутся почки, зацветёт сирень, чуть позже шиповник — у него такой чудесный запах! проснётся всё живое и скрасит всю эту бетонную мерзость. Ох, скорей бы! Как же тяжело я стал переносить зиму! Как она долго тянется, и какой сплин подступает ко мне в долгие и холодные зимние ночи, как крепко зимняя тоска держит меня в своих крепких колючих лапах. Лето, лето, лето, — скорей бы».
По левую и правую сторону проспекта потянулась кладбищенская ограда, движение неожиданно застопорилось. Денежкин смотрел на засыпанные снегом памятники, кресты и неожиданно со страхом, — его даже передёрнуло, как от холода, — подумал: «Размечтался о лете? А «memento mori»? Очередное лето — это ещё один шаг туда, вот за эту ограду. Лето этого года не все встретят, многих ещё этой зимой кинут в холодную промёрзшую питерскую землю. Одних в дорогих лакированных гробах с бронзовыми застёжками вместо гвоздей, других — в обычных сосновых, обтянутых дешёвым кумачом. Она всех принимает эта земля — она не привередлива, всех ровняет. М-да, у нас её много… не привередлива она. Вот среди покойников встречаются привередливые. Доводилось мне видеть таких, лежали в дорогих гробах с таким брюзгливым видом, словно были недовольны качеством последнего сервиса, и, казалось, сейчас поднимут голову, и начальственно гаркнут: «А почему, понимаешь, не все пришли в чёрном? Почему, господа провожающие, скорби мало в лицах? Почему гвоздики голландские, а не наши?» Такие товарищи и в мир иной, переместившись, станут, непременно требовать у тамошнего начальства улучшения обслуживания. Они и при жизни свято верили, что раз можно от судьи и гаишника «отмазаться», то и от бога лептой ворованной легко отделаются. При жизни себе место в раю «забивали» благодетельством липовым в храмах. Интересно, какая у меня рожа будет в гробу? Улыбаться-то точно не буду. Но на меня эти похоронные ритуалы всегда тягостно действовали. Мало того, что три дня мурыжат разлагающийся труп, после в любую погоду приходится людям переться на край города, месить кладбищенскую грязь, мёрзнуть или потеть в ожидании, когда можно будет бросить склизкую горсть земли в могилу, а ведь некоторым-то ради этого приходится лететь тысячи километров. И, между прочим, отдать так называемый «последний долг» приходят не только те, кто покойника любил, но и те, кто его при жизни просто ненавидели, и дождаться не могли его смерти. По мне — крематорий. По-быстрому, культурненько, под Шопена в магнитофонной записи на рояле, а не под это ужасно-оглушительное на духовых инструментах — «Ту-104 — самый лучший самолёт». Рационально, культурненько, быстро и куда как дешевле, чем обычные похороны. Лета ему захотелось! Вечно нам хочется для себя чего-нибудь хорошего, сладенького, приятного, вкусненького, не залапанного, запоминающегося и непременно хотим получить это, причём в числе первых. О плохом и о самом конкретном и постоянном в этом мире — о смерти, думать страшно. Это отгоняется, отгоняется, отгоняется. Гоним от себя, чур, меня, чур! Ты, Толик, не половину жизни прожил — три четверти позади, конкретно на прямую вышел. Финишная ленточка — вон она маячит, ветром её качает, в прямой видимости. Никаких шансов, никаких запасов лет и сил у тебя уже нет, весь отпущенный тебе продуктивный лимит жизни исчерпан. Куда бежал в тумане обманном? Где оказался? Что получил? Что за зверь такой, счастье обычное, людское? Дети, «ветрянка» у них, мордашки в «зелёнке», сбитые коленки, звонкий смех и слёзы горькие, радость от их первых слов; внучата — любители сидеть у стариков на коленях, вечерний чай с детским смехом и обсуждением телевизионного сериала. Это у кого-то. Купить могу почти всё, что хочу, но это неведомые мне ощущения родства, продолжения жизни в ком-то кровном и дорогом, любви, как данности по крови, увы, мне не даны. Жил ли я вообще? Вопрос интересный. Всё думал, что жизнь вот-вот начнётся, изгалялся, из шкурки выпрыгивал, чтобы иметь то, что имею сейчас, но в какой-то момент это «вот-вот» поменялось на «когда-нибудь», а после незаметно и на «может быть». Теперь-то можно с полной уверенностью говорить «никогда». Вот ты и имеешь, чего желал, и даже больше того к чему стремился. Ты и представить себе не мог того, как ты станешь жить. Это ли было нужно тебе, Толик? А, что тебе нужно было? Что? Можешь с ходу ответить? Не можешь. Может быть, перед лицом смерти получишь ответ, а может, и не получишь. Глуп человек, он в большинстве случаев выбирает себе не то, что ему на самом деле необходимо и должно выбрать, а то, что блестит и манит, и что удаётся взять. А когда удаётся брать какое-то «это» и оно и в дальнейшем доступно, то человек его берёт и берёт, и берёт, и берёт, не замечая вокруг вещей, которые ему кажутся малозначительными, простыми, доступными всем и потому неинтересными. «Нужные вещи» скапливаются, загораживает небо, перекрывают воздух, не дают солнцу проникать, а дни тем временем бегут и однажды приходит время, когда то, что ты совсем недавно мог легко взять, что могло на самом деле согреть сердце, скрасить одиночество и старость, могло радовать, становится в силу объективных причин уже недоступно. М-да, Толик, объективные причины... чёрт бы их побрал. Как там у них говорят: голым в мир пришёл, голым и уйдёшь?
Он закрыл глаза. Голова болела, тяжкие мысли теснились в голове, путались, перебивали друг-друга.
«Эти боли в сердце, всё усиливающиеся, и всё чаще появляющиеся чувство пустоты за грудиной, отдышка. Ещё в прошлом году в Москве Соткилава на осмотре мне говорил, что сердце изношено, говорил, что сейчас ещё можно его подлатать, продлить жизнь, есть, мол, у медицины теперь всякие примочки, шунтирование и чего-то там ещё. Но это хирургическая операция, а здоровье подорвано, вынесет ли организм такое? Но, кажется, тянуть резину больше нельзя. Завтра всё отставлю и еду к Товмасяну, к нему рекомендовал в Питере обратиться Соткилава, говорил, что это врач от Бога. Нужно решить, что можно ещё сделать и если оперироваться, то, наверное, оперироваться. Чёрт, а столько дел неотложных и важных накопилось! Дела... да они же, чёрт возьми, все не твои, не о себе хлопочешь, работаешь, как наёмный менеджер для кого-то; повязан с дерьмом, от которого не отмыться, не сбежать, не спрятаться, аА работать, между прочим, всё труднее становится. Утомляемость растёт, ритм не выдерживаю, в самый неподходящий момент тянет прилечь, бросить дела, люди раздражают, провалы памяти появились кратковременные и неожиданные. От еды не получаешь удовольствия, да и утехи… отхожу после них долго, всё ещё жду от них новых ощущений, но всё кончается, как только начинается. Ожидания удовольствия, сильнее, г-мм, самих удовольствий. Старость! Проклятая старость. Вот она и пришла, а за ней костлявая с косой стоит ухмыляется, она теперь близко подобралась, проклятая. Жизнь будет проходить в ожидании стука древка её косы, и никакие раслабухи и поездки в тёплые края не отодвинут её, только приблизят».
От этих мыслей его опять передёрнуло. Он скосил глаза на водителя, губы его слегка шевелились, на лице светилось благостное выражение, а на щеках играл румянец: он слушал музыку, в левом ухе у него торчал миниатюрный наушник. В который уже раз вид водителя вызвал в нём непонятное озлобление. «Добрый молодец, о тёлках сейчас думает, наверное. Надо же, раскраснелся как!» — раздражённо подумал он.
Движение замедлилось и застопорилось. Водитель, вглядываясь в лобовое стекло резюмировал:
— Попали мы, Анатолий Яковлевич. Несколько машин сплюсовались на светофоре, Кажется, пешехода сбили и автобус с «гармошкой» ещё задействовали.
Он глянул в зеркало заднего вида, чертыхнулся:
— Сзади тоже «засада, выбираться придётся долго.
Денежкин повертел головой. По левую сторону дороги стоял небольшой старый храм при кладбище. Несмотря на ненастную погоду у его арочных ворот толпились люди. На правой стороне улицы на торце старого дома ярко вспыхивал и гас рекламный щит с розовым ушастым кроликом с надписью «Sex shop». Денежкин хмыкнул про себя: «Новые реалии. Содом — сосед праведников, но в храме по-всему бизнес катит лучше и клиентов там побольше».
Глянув на часы, он неожиданно раздумчиво, но требовательно приказал водителю:
— А прижмись-ка к обочине. Пожалуй, я в храм зайду, время терпит. Я и не знал, что в моём округе есть такой.
Поправляя на шее кашне, он спросил у водителя:
— А ты сам-то в храмы заходишь?
Водитель глянул на него с серьёзным лицом.
— А как же, Анатолий Яковлевич. Крещённый же. Захожу часто, свечки ставлю.
«Помогло тебе это, дубина? Свечки он ставит! — бросил на водителя усмешливый взгляд Денежкин. — Жив, здоров, да и ладно, на жратву, пиво и шмотьё денег хватает, машина есть, какое-нибудь «зубило вроде «Жигулей» восьмой модели. Но планы, уверен, наполеоновские: собрать деньжат на подержанную иномарку. Бог тебе помог, наверное, определив ко мне в водители. Просидишь ты всю свою жизнь за баранкой со своими мечтами, если не сшибут тебя безбашенные водилы. Но страхуешься свечой в храме, страхуется на всякий случай, балбес. На кого ж ты похож? Такой облик знакомый. Чёрт, что с моей памятью? Пора пить «Танакан»
Водитель подал машину вправо. Заехав колёсами на поребрик, остановился, выскочил из машины и открыл дверь. Денежкин, кряхтя, вылез и попал ногами в грязную жижу.
— Я один. Останешься в машине, — бросил он водителю раздражённо.
— Но, Анатолий Яковлевич, вам нельзя одному, — подняв брови, запротестовал водитель.
— Уймись. Надеюсь, в храме не убьют, — усмехнулся Денежкин, опять невольно обращая внимание на здоровый румянец на щеках водителя. — Святое место, говорят. Хотя прецеденты бывали в истории не один раз, даже массово и с удовольствием резали в храмах, а истории любят повторяться. Сиди в машине, телефон не выключай. Да, и вот ещё… наушник у тебя в ухе вижу в последний раз.
Ему пришлось стоять на светофоре с толпой людей, с которой он перешёл улицу. У входной кирпичной арки с крестом, перед ней и за ней, по обе стороны дорожки, ведущей к храму топтались посиневшие от холода попрошайки. В основном женщины со скорбными лицами в обязательных платках и благообразные старушки с кружками и баночками для подаяния в руках. У многих нестарых ещё женщин лица были явно запойные. Живописная группа попрошаек организовала живой коридор на дорожке к ступеням храма, среди них выделялась пара стариков с явно азиатскими лицами. Денежкин усмехнулся: «И возят нашего Христа на встречу с Магометом».
Люди потянули к нему руки, невнятно и вразнобой, жалобно загалдели: «Подайте Христа ради … помогите… на хлебушек подайте...».
Он медленно шёл по дорожке к храму, пристально и с интересом разглядывая лица людей. Денег не давал, да и дать, собственно, ничего не мог: в бумажнике были только крупные купюры, валюта и кредитные карточки.
«Что ж вы, господа хорошие, бывшие товарищи, граждане одной шестой части суши, «самый читающий в мире народ», как же это вы всем скопом ухитрились проголосовать за сомнительную честь стоять с протянутой рукой на этой паперти? — усмешливо прокручивалось в голове. — Чудо-чудное мозги обволокло? Тайна неизведанная завлекла, притянула? Авторитет болтунов прельстил? Так сильно вдруг захотелось пожить, как на загнивающем Западе, да с «зелёными» в кармане, да с билетом в любую сторону света, да без горкомов-исполкомов, да с туалетной бумагой десяти сортов, да с пивом и колбасой? Поверили в сладкие байки о том, как здесь всё неправильно, и как там хорошо? Надёжность рабского существования променяли на безнадёжную нищету рабов. Свобода! Стоило этой развратной, сисястой бабе, свободе, со сладким запахом пота, пальцем вас поманить, как вы всем скопом к её ногам упали. К тому же, как верно писал ваш припадочный провидец Достоевский, она, эта желанная «свобода», так сказать, после акта удовлетворения, хе-хе, крайне тяготить начинает. Оказалось, как всегда, что её дозируют те, кто вам её предлагал в тёмной подворотне, что свобода одних, оплачивается несвободой других, коих большинство. Проблема выбора, сужена до дилеммы — или «хлеб земной», или «хлеб небесный», о чём тот же провидец писал. Ожидали, что на вас свалится манна небесная? Плохо вы вашего провидца читали, да и не читали вы, не читали вовсе! «Как закалялась сталь» — этот шедевр, думаю, читали, это вне критики было, хотя, по мне, написано недурно, надо сказать, комсомольцем Николашей. А провидец ваш говорил, что телеги, которые подвозят хлеб человечеству, без нравственного основания поступку, могут и не доехать до всех... м-да, и это ведь так — сущая правда. Капитализм! Чтобы у тебя что-то было, нужно это что-то у кого-то отнять. Небось, понимаете это теперь, дурни, что лопухнулись, да поздно уже пенять. Но озлобления это добавляет, добавляет, — вижу, как это под вашими жалкими, фальшивыми масками, витает на лицах. Но не ждите — не будет уже никаких «обратных» революций, по крайней мере, в ближайшие десятилетия, такие жирные куски назад не отдают так просто. Революции разве вы делаете? Вы всего лишь бунтовщики — «передовое мясо», как Иван Карамазов презрительно обозначил хама и лакея Смердякова. Никто вам уже не вернёт ваше мифическое народное добро, которое никогда вашим-то и не было — метафора это, метафора. Мы в западное хитроумное дерьмо втягиваемся стремительно, а методы запудривания мозгов шлифуются. Но, вот ведь какая коллизия: за кадром остаётся всё то же, тем же вашим провидцем описанное: чудо, тайна и авторитет. Плохо вы читали классика, плохо, самая читающая публика, которая на книжных базарах тёрлась за дефицитными книгами. «Братьев Карамазовых», уверен, в полглаза читали, главное в книге этой мимо глаз и головы пропускали. Интересно было, кто старика Карамазова кокнул, да кто подол Грушеньке задерёт, папаша или сынок-жеребец, а знаки зловещие по книге разбросанные в упор не замечали, страницы эти нудные пропускали, а классик предвидел, чувствовал к чему всё идёт. Чёрным по-белому написал, что свобода и есть главное препятствие, она манит, но сразу тяготить начинает, когда жрать нечего — тогда вместо «свободы», хочется «счастья», потому что свободой сыт не будешь. И вот оно явилось чудо-чудное с колбасой и океанами туалетной бумаги, и даже грешить, как он оригинально нафантазировал, официально вам разрешили — вон рядом с храмом мирно сосуществует «Sex shop». Плюрализм! Теперь, наверное, старых хозяев вспоминаете с пьяными соплями. Да, вспоминаете, вспоминаете! Те хоть и побивали для порядка, да кусок хлеба, чтобы вы не передохли и не взбунтовались, умело подкидывали. Нет, нет, долго ещё вам не удастся врубиться в ситуацию. Где вам! В неё не все люди с образованием врубились, проголосовав за «свободу». Но чем глубже мы в это дерьмо влезаем, тем труднее из него будет вылезти, тем хитроумней будут новые способы запудривания ваших мозгов. Дело, товарищи, пахнет керосином — инквизитор уже тут обживается, а он мастер лжи. Всё-таки, Анатолий, хотя ты партийный билет и спрятал в сейф, когда Союз затрещал и стал на демократические рельсы, менталитет у тебя советский нет-нет, да и высвечивается, признайся себе, что ты, по большому счёту, жалеешь, что всё так перевернулось. Ведь жалеешь. В том рабстве свой особый комфорт был и тогда ты сам что-то собой представлял — в империи ведь жил! У тебя и власть личная реальная была, а линия была общая, заморачиваться не нужно было, думать, как действовать, что делать. Старшие товарищи, хе-хе, путь освещали. Дадут задание — выполняешь, знаешь, что делать нужно, не знаешь — подскажут. Народ на работу ходил, не шлялся и не филонил, совестливый был, улыбался, когда с ним говорили. А сейчас? Ты, хотя и шишка большая, по большому счёту мыльный пузырь, пшик, атом, никому ненужный в фальшивом, обманном, ворованном и, конечно же, временном пространстве — история вещь шаловливая. Шатко всё, шатко. Чёрт, взгляни на это стадо. Мы их раньше в совести держали, авторитетом сдерживали, чудом коммунистическим ободряли, квартирки подкидывали, лечили, образовывали, на мир во всём мире направляли. На хлебушек подайте! На бутылку. Вот она свобода. Живи, как можешь, делай, что хочешь, под мостом живи бесплатно, а сможешь — на золотых унитазах оправляйся. По большому счёту, и тебя эта новая твоя свобода тяготит, хотя в бумажнике кредитки лежат и ты многое можешь себе позволить из того, что раньше недоступно было, но не чувствуешь ты себя на своём месте, рабство не изжилось в тебе. Разлад, двоякость, шаткость, неуверенность, вошь подкожная, беспокойная бегает. Страшок холодит, что чужим добром живёшь, что всякий об этом знает: и те, что как ты живут, делают вид, что так и должно быть, мол, победителей не судят, и те, кто завидует, и вот эти побирушки ненавидят. Народ ненавидит и знает, что мы — новые, заняли избушку лубяную, нам не принадлежащую. Чёрт побери, столько лет потратили, столько крови пролили, чтобы в стадо послушное в орду сбить, а после взяли и бросили. М-да, к рабству можно принудить железной рукой, а вот к свободе, как принудить? Она изнутри сама должна вырасти, протест и отвагу при этом родить, но это не входило в планы наших демократов-свободолюбцев, это будет гаситься, подавляться, оплетаться ложью, не утруждающей себя доказательствами. Сколь долго можно будет врать? Когда-нибудь прозреют. Глянь на эти рожи! Рабы свободы! Бунтовщики! Так бунтовщиками тайными и остались. А я свободен стал? Какая к чёрту эта свобода, когда приходится опять жить тайной жизнью, боятся разоблачения. А врать становится всё сложней и сложней — электорат становиться любознательным. Чёрт! С «запретными плодами» стало проще и доступней, но оказалось, что когда их можно запросто купить за деньги, они перестают быть сладостными. Радости не доставляют от того, что товаром стали. И всё дело только в цене, любому «плоду» цена определена...»
У дверей храма пристроились две нестарые женщины с испитыми лицами. Одна тронула его за руку. Улыбаясь кривовато, просипела, но безо всякой мольбы в голосе и мимических ухищрений:
— Богатенький, дай бедной девушке пару рубликов на лекарство.
— А с чего это ты взяла, что я богатенький, болезная ты моя? Кашпировский в родственницах у тебя? Я, может быть, из последних сил тужусь, чтобы прилично выглядеть и галстук у меня один всего на все случаи жизни, — останавливаясь перед женщиной, с ухмылкой произнёс Денежкин.
Пристально глядя в её лицо, он не мог не отметить следов былой красоты, которую жадно поедала шальная, распутная и пьяная жизнь.
— Да, ладно, ладно тебе, шутник. А то какой же ты? Да, богатенький, богатенький. Выручи болящую, — игриво вывернулась женщина, жеманно поведя плечами. — За версту видать, что не на капусте кислой сидишь, войди в положение страдалицы. Помоги, (она подняла глаза к небу), там тебе зачтётся.
Голос был сиплый, она кисло улыбалась, но глаза были злы.
Денежкин уже пожалел, что заговорил с ней, нахмурился недовольно.
— И тебе, дорогая, непременно зачтётся, если пить бросишь и работать пойдёшь.
— От работы кони дохнут, —перестала улыбаться женщина.
Укоризненно покачав головой, Денежкин двинулся к двери.
— Богатый, богатый, а то какой же? — просипела она ему вслед. — А я и знала, что такие не подают. Так, на всякий случай спросила. Стал быть, олигарх, торгаш, или депутат. Скорей депутат — эти особенно поучать любят, ворюги, да на совесть давить. Сейчас все они в храмы повалили, в церковь ходят, а с чёртом водятся. Видала? Не перекрестился при дверях храма, — обернулась она к товарке, стоящей рядом, — будто в обком заходит, или в Думу.
Всё это прекрасно слышавший Денежкин вспыхнул, хотел обернуться и сказать ей что-нибудь резкое, но сообразил, что это будет глупо и нелепо, вступать в перепалку с побирушкой у дверей храма.
Стычка с женщиной настроения ему не прибавила, подступило раздражение, а в голове завертелось: «Ты чего сюда попёрся? Зачем тебе это? Что за блажь странная и импульсивная?» И ещё обидное кольнуло: «А вот-тут-то, уважаемый Анатолий Яковлевич, вся твоя власть и депутатский иммунитет кончаются. Плевала эта пропойца на тебя и твои депутатские регалии. Приказать ей молчать и думать по-другому ты не в состоянии. И таких, однако, немало, немало таких по просторам страны. Тут ненависть и злоба лютая к нам паразитам, жизнь им искалечившим. Своей вины, конечно, они не видят».
Уже взявшись за ручку двери, он остановился и быстро пробежал глазами по короткому объявлению, сообщавшему, что: «Свечи, купленные вне храма, не являются жертвой достойной Богу».
«Это конгениально! Какой сильный экзистенциально-маркетинговый ход. Экономическая целесообразность, приправленная мистикой. Бери товар от официального дистрибьютора и связь с небесами сразу улучшится! Какой же это глубокомысленный богословский эрудит придумал? Они, здесь по спутниковой связи, что ли связались с небесами и получили высочайшую директиву?» — хмыкнул он и открыл тяжёлую дверь.
В храме было сумрачно и сыро, пахло ладаном, свечами, людьми. Настроение и без того неважное, быстро ухудшалось. В левой части храма, в небольшом ответвлении на подставках стоял гроб, у которого сгрудилась небольшая группа людей со скорбными лицами. Его, как магнитом потянуло туда. Он подошёл ближе и несколько мгновений, замерев, с интересом разглядывал покойника. Лицо умершего, с плотно сжатыми бескровными, тонкими синеватыми губами, заострившимся носом и проваленными щеками было сероватым, будто его присыпали просеянной цементной пылью. Мотнув головой, Денежкин быстро отвёл взгляд: ему померещилось, что тонкие губы умершего шевельнулись. Опять раздражённо мелькнуло в голове «Зачем ты здесь?» Он перешёл на другую сторону храма.
Рядом с алтарём небольшое кольцо людей обжимало высокого худощавого священника с длинными вьющимися с проседью волосами в простеньком сером подряснике. Денежкин нервно повертел головой, он не находил объяснения своему импульсивному поступку, по-настоящему был удивлён этому. Раздражаясь, говорил себе: уходи, но взгляд его, скользнул по лицу священника, и в голове включилось неожиданное сообщение: «Надо же, прямо-таки Голливудский киноактёр. Красавец-мужчина. А лицо знакомое. Где я мог его видеть?»
И он не ушёл. Став у иконы Георгия Победоносца полубоком, чтобы слышать и видеть священника, делая вид, что читает молитву святому в рамке, прикреплённую к стене.
Говорил священник медленно, простым и понятным языком, делая долгие паузы. По виду он был одних лет с ним, но Денежкин, решил, что он моложе его. Народ вокруг него толпился пожилой, в основном состоящий из женщин. Денежкин догадался, что люди остались после службы поговорить с ним. Слушали они его с интересом, пару раз священник бросил на него быстрые взгляды.
«Нужно быть осмотрительней, братья и сёстры, я бы даже сказал по-военному: бдительней нужно быть. Времена лукавые наступили — говорил он. — Соблазны растут, столько их стало — глаза разбегаются. Ересь зломудрствующих одолевает людей со всех сторон: телевидение, кино, компьютеры, журналы, газеты, новоявленные гуру и учителя, бессовестные богохульники, кажется, что все бесы мира объеденились в армию для последнего боя. Сказано об этом: «Называя себя мудрыми, — обезумели». Но ничто не ново под луною. Сто лет тому назад великий русский писатель Фёдор Михайлович Достоевский…
«Как же в храме да без великого писателя. К каждой безнравственной бочке затычка», — не сдержал усмешки Денежкин.
… устами героя своего романа говорил он: «Имеешь потребности, а потому насыщай их, ибо имеешь права такие же, как и у знатнейших и богатейших людей. Не бойся насыщать их, но даже приумножай — вот нынешнее учение мира. В этом и видят свободу». Не правда ли, похоже на наши сегодняшние реалии? Именно такая свобода у нас сейчас и пропагандируется, братья и сёстры. Времена трудные, иногда думается, что последние уже наступают. Тут меня спрашивали про появившееся нынче слово «толерантность». Оно существует давно. Его ещё Пётр Великий употреблял. Он, как известно, «прорубил» окно в Европу, сам ездил в Голландию и в другие страны толерантничать, у нас прививал новшества европейские. При советской власти под этим словом подразумевалась терпимость. Теперь нам его, как пятого туза в колоде, нынешние фокусники словес из рукава достали. Но как-то странно выглядят призывы нынешних шулеров-фокусников, когда они пытаются нас убедить терпимо относиться, например, к противоестественной связи между мужчинами. Их, таких кощунников и развратников в мире мизерное количество, людей же с нормальными устоями миллиарды. И это меньшинство требует, чтобы мы терпимо к таким проявлениям греха относились. Притом, что само это меньшинство вовсе не толерантно: оскорбляет несогласное большинство, льёт грязь на Церковь, издевается над Святым Писанием, рекламируют везде свой образ жизни, а в цивилизованной Европе даже начинают попирать права тех, кто не согласен с идеями такой терпимости. К сожалению, большинству наших молодых людей уже достаточно продуктивно промыли мозги. Я не думаю, что вся молодёжь терпимо относятся к содомии, но то, что многим из них это уже становиться безразлично и не возмущает — несомненно. А это, братья и сестры, большая победа сатаны, первый шаг сделан: многие, ещё недавно говорившие «нет» этому злу, станут теперь относиться к нему нейтрально, то есть, хотя они ещё не приветствуют порок, но уже и не осуждают его. Им осталось сделать один шаг от нейтрального, к положительному мнению, и этот шаг с позиции неосуждения сделать будет гораздо проще — дьявол лжец и льстец, он умеет ждать. Но, дорогие мои, мы должны помнить слова Спасителя, простые и ясные: «Говори «да-да» «нет-нет», а всё другое от лукавого». От лукавого! Вы слышите?»
«Каков кзёндз-просветитель! Как грамотно охмуряет елеем праведности головы своего бедного электората. Чистоплюи! Нет ли среди вас тех, кто в тайне мечтает о сладостях запретных? Или глаза у вас и мозги другие, чем у обычных людей? Утверждают свои писаные истины, будто они сами из другого теста слеплены. Святоши! Слышали мы об отцах Церкви, неравнодушных к мальчикам с прекрасными дискантами. И половым бессилием не страдают: пять-шесть и более детей святые отцы успевают настругать со своими матушками. Кто к ним в постель заглядывал, какую они Камасутру с матушками практикуют после трудов праведных? — зло думал Денежкин, нервно поёживаясь.
Он скосил глаза на говорившего, и опять включилось в голове: «Чёрт, ну, очень лицо знакомое и голос. Что происходит с моей головой? Сломался какой-то датчик? Дослушаю-ка я лекцию этого умника».
…почти все нынешние люди знают о трагедии японских городов Нагасаки и Хиросимы, в которых от американских атомных бомб погибли сотни тысяч людей. Но большинство ныне живущих людей ничего не знает о стёртых с лица земли древних городах Содоме и Гоморре, а многие знающие об этом не верят, смеются над преданием о погибших городах, считая это библейской сказкой, — продолжал священник. — Но давайте вспомним, братья и сестры, что говорит нам Библия, как это было. Господь поведал Аврааму о своих планах уничтожения грешников содомлян. Авраам же удивился: «Неужели Ты погубишь праведного с нечестивым? Неужели город погубишь, даже если в нём будет всего пятьдесят праведников?» Господь ответил: «Я пощажу это место, если там найдётся пятьдесят праведников». Однако Авраам не успокоился и пытал Господа: «Ну, а если меньше будет в городе праведников, скажем, десять всего, погубишь ли Ты их?» Господь ему обещал, что если даже всего десять будет праведников, то Он и в этом случае пощадит город. Но, увы, не нашлось в этих городах и десяти праведников, а жители этих развращённых городов были настолько нечестивы и жестоки, что даже пришли к дому праведного Лота, чтобы надругаться над двумя Ангелами, пришедшими к нему в дом. И тогда пролил Господь на Содом и Гоморру дождём серу и огонь и ниспроверг города сии и всех жителей городов сих и произрастания земли этой. Давайте, немного порассуждаем о том, как могло случиться, что жители этих городов стали сплошь смрадными развратниками, что не нашлось там и десяти праведников. Неужели не было там никогда людей, тех праведников, о которых вопрошал Господа Авраам? Все и всегда были единомыслимы в грехе? Жены, не восставали ли против своих мужей за их распутство? Матери, не жалели ли своих детей, мальчиков и девочек, отдавая их на растление? Старцы, не останавливали ли молодёжь? Нет, я думаю, всё это было изначально, но грех, как чума имеет свойство расти, а если его поощрять и не наказывать, он быстро разрастается, заражая людей. Перестаньте огород выпалывать — он быстро зарастёт крапивой, снытью да одуванчиками. Каков урожай будет? Так и народ в Содоме ослабевал, не выпалывал сорняк, перестал бороться со злом, а постепенно принял опасную нейтральную позицию, от которой до положительной один шаг. К гибели этих городов в них не набралось и десяти праведников. Теперь называют любовью похоти и плотские желания, это сплошь и рядом льётся с экранов телевизоров, нас приучают забывать Любовь небесную, любовь к Богу и Его любовь к нам. Люди перестают слушать свою душу, слушают свою плоть, ублажают её. Святой Пётр говорил: «Возлюбленные! Прошу вас, как пришельцев и странников, удаляйтесь от плотских похотей, восстающих на душу». Только любовью постигается истина и жизнь, братья и сёстры. Господь простирает свою любовь на всех нас, Он любовью привлекает к себе всех. Он обнимает и мёртвых, давно истлевших и позабытых людьми. Это я говорю словами Святителя Николая Сербского, которого читал этой ночью. Дорогие братья и сестры! Совсем скоро закончиться это тысячелетие, начнётся третье и будет оно третьим тысячелетием христианства. Каким он будет этот компьютерный век? Нелёгким будет? Да — нет лёгких веков у народа. Быстрым будет? Да — время убыстрится, всё в нём стремительно будет меняться. Ждут нас испытания, братья и сестры, но Бог всё обращает в добро: гнали христиан в первые века христианства, и сами гонители стали христианами. Хочу закончить словами Апостола Павла, который сам был яростным гонителем христиан, но возлюбил Христа: «Кто отлучит нас от любви Божьей: скорбь, или теснота, или гонение, или голод, или нагота, или опасность, или меч? Как написано: за тебя умерщвляют нас всякий день, считают нас за овец, обречённых на заклание. Но всё сие преодолеваем силою Возлюбившего нас. Ибо я уверен, что ни смерть, ни жизнь, ни Ангелы, ни Начала, ни Силы, ни настоящее, ни будущее, ни высота, ни глубина, ни другая какая тварь не может отлучить нас от любви Божией во Христе Иисусе, Господе нашем» Жив Господь, братья и сестры, жив!»
Священник закончил свою речь, глаза его лучились, на щеках пятнами проступил румянец, с доброй улыбкой он благословлял людей. Денежкин мялся у иконы, он всё ещё пытался вспомнить, где он мог слышать и видеть этого человека. Он правильно и рационально расставил в себе вопросы на свои потуги вспомнить этого человека, быстро перебрав в голове людей, как-то связанных с Церковью, с которыми ему приходилось общаться в последние годы, но никто не подходил под этот своеобразный голос: глухой баритон, с не очень внятной буквой «Р». Ему было ясно, что этого человека, по всему, нужно искать в лежалых завалах памяти, возможно в очень далёком прошлом, или же поступить проще: подойти и поговорить с ним, чтобы развеять свои сомнения. Он знал, что теперь не успокоится, долго будет мучиться, пытаясь вспомнить этого человека. Пора было уходить, но внутри возникло смутное беспокойство, которое не давало уйти.
Последний прихожанин с улыбкой был благословлён священником. Денежкин искоса глянул на священника, бросил взгляд на часы и, решив: «Спрошу. Нечего себя истязать», — решительно двинулся к священнику, который перекрестившись у иконы Богоматери, поправлял перекосившуюся свечу.
Он ничего не успел ему сказать, священник повернулся к нему, они встретились взглядами. Денежкин, благодушно улыбаясь, открыл рот, что бы произнести заготовленную фразу: «Простите, батюшка, могли мы с вами где-то пересекаться?», но тут темень в голове разлетелась в клочья, стало жарко от внезапного озарения, перехватило дыхание: далёкое прошлое оглушительно выстрелило. За мгновенье пуля из прошлого преодолела расстояние в сорок лет, и Денежкин оторопело пробормотал, забегав глазами:
— Глеб… Глеб Александров?
Священник отёр платком выступивший на лбу пот.
— Отчество твоё запамятовал, Анатолий. Нужно, наверное, называть тебя по отчеству, сообразно твоему нынешнему статусу?
«Плохо выглядит, бледен, круги под глазами, а он ведь младше меня на два года, — отметил Денежкин непроизвольно. — Ах, да, у них же Рождественский пост, на капусте сидят, пухнут. И чёрт меня дёрнул к нему подойти?! Теперь не уйти сразу».
Сдерживая приступ раздражения, он изобразил на лице заинтересованное изумление.
— Это совсем не обязательно. Вот так встреча, через столько лет-то и где! Глазам своим не верю.
Прозвучала фраза фальшиво. Она не согласовывалась с напряжённым выражением его лица, волнением и бегающими глазами.
—Неожиданно, неожиданно и удивительно. Я и ведать не ведал, что ты в Питере, — продолжил он, напуская на себя развязно-благодушный вид, — хотя, наверное, обязан был знать, что в одном из храмов моего района, служит человек, с которым когда-то я учился в одном институте. Ты здесь главный?
— Я протоиерей, но не настоятель, — Глеб спокойно смотрел в его глаза.
— И как тебя кличут здесь?
— Иоанном.
— Ах, вот так даже. Удивительно, удивительно, м-да, не ожидал, не ожидал, — замялся и заспешил словами Денежкин, — такой сублимации с Глебом Александровым я никак не мог себе представить. Ты — и священник? Удивительно, удивительно. Много, много лет ничего о тебе не слышал. Последний раз… сейчас, сейчас… ах, да, я в поезде ехал, а моим попутчиком был пожилой полковник, он, как все военные, ехал с пачкой газет, среди которых была «Красная звезда». Кажется, это была зима шестьдесят восьмого или девятого года, точно не скажу сейчас, помню только что, ехал я в Свердловск. И в газете той фото твоё было. На нём комсомолец, сержант Александров Глеб Николаевич — серьёзное лицо, на гимнастёрке значки всякие. Из заметки я узнал, что ты отличник боевой и политической подготовки, на счету несколько задержаний нарушителей Государственной границы СССР, солдат дисциплинированный, требовательный, хорошо готовит смену и прочие газетные славословия. Удивлён был. Таких героических деяний не ожидал я от тебя. Ну, а после уже ничего о тебе не слышал, жизнь, как это бывает, закружила и вот…
Денежкин развёл руками.
Здесь он соврал. Следил он за судьбой Глеба долго и пристально. Знал, что тот после армии вернулся в Ленинград, окончил университет, получил филологическое образование, после послушничал в одном из монастырей Псковской области, учился в семинарии. А перестал интересоваться его дальнейшей судьбой только тогда, когда узнал, что он служит священником в далёком Хабаровском крае. Он успокоился, хотя забыть своего бывшего однокурсника, свидетеля позора юности, злая память ему не давала: воспоминания о днях юности приходили частенько и настроения ему не улучшали.
Люди люто ненавидят тех, кому известны факты о грязной, тайной стороне их жизни. Свидетеля своих падений ожидает злоба и ненависть. Себе, любимому, они могут простить многое, находя множество оправдательных лазеек своим проступкам. Непременно отыщется некий виновник их падения, с которым можно разделить свой грех пополам. А поскольку это снимает с него вину или грех только наполовину, оправдывающийся, свою половинку вины разделит на четвертинки ещё и с другими людьми, виновными, по его разумению, косвенно в его падении.
После четвертинки можно разделить ещё на четвертинки и далее, делит и делит. Распределив дурно пахнущие куски своего греха на множество окружающих людей, наконец, удастся уверить себя в том, что ты стал несчастной жертвой обстоятельств, приведших тебя к непотребным деяниям, в финале дойдя до вывода, что в твоём грехе виновен весь мир.
Эта цепная реакция оправдания действует успокаивающе, допуская продолжение греховной жизни, помогая оставаться в выгодном, но весьма опасном заблуждении, не только для себя, но и для окружающих. Мудро рассудил афонский старец Паисий Святогорец: «Тот, кто оправдывается, — себя ослепляет. Потом диавол найдёт ему оправдание, даже если этот человек совершит убийство. «Как же ты его так долго терпел? — скажет диавол. Да тебе надо было прикончить его гораздо раньше!» — И такой человек может даже захотеть получить воздаяние от Христа, за те несколько лет, которые он «терпел». Да-да, можно и до такого дойти. Никто не может возразить такому человеку, ведь он носит свои оправдания в себе. Может быть, если бы он говорил их людям, они бы могли ему возразить, и он мог бы выйти из заблуждения, но он молчит, он боится говорить вслух».
Будто о Денежкине говорил старец! Он свои «оправдания» носил и продолжал носить в себе. Жил двойной жизнью, одна из которых была подпольной. Хотя опасных рифов стало меньше, взгляды общества на нормы нравственности довольно быстро подтянули к либеральным, а то, что прежде подпадало под статьи уголовного кодекса, теперь стало считаться личным делом человека — страх публичного разоблачения никогда не покидал его.
Он держался образа государственника, консерватора, радетеля народного, человека твёрдых моральных принципов, деловитого, серьёзного человека. Такой была видимая сторона луны, тёмная её сторона была хорошо укрыта от любопытных глаз, но обе стороны были смертельно черны, лживы и порочны.
Он прошёл свой путь тайной жизни сравнительно незаметно и без особых потрясений. Когда за «увлечения» могли посадить, он жил и учился конспирироваться, — закрытый клуб сладострастников умел это делать всегда. Когда же статью отменили, и пришла сексуальная вольница, умудрённый годами тайной двойной жизни он, да и большинство его немолодых соратников по цеху, бдительности не потеряли и даже стали ещё осторожнее — скандалов, потерь благосостояния и имиджа никому не хотелось.
Он допускал, что какие-то люди, скорее всего «с чистыми руками и холодными головами», знают о его «шалостях» и в каком-то сейфе может лежать на него реальный компромат, но он чутко держал нос по ветру, стараясь никому не переходить дорогу, и ухитрился пережить многих своих коллег, сохранив благополучие. Этот Дамоклов меч страха разоблачения висел над ним с того времени, как он ступил на путь «шалостей», раньше он до болезненного ступора боялся тюрьмы, теперь — обструкции и скандала.
Где-то в глубине его существа жило и пульсировало осознание того, что его подпольная жизнь отвратительна и ужасна, это мучило его, но он нашёл себе, как ему казалось, оправдание, которое прощало и извиняло его тайную жизнь.
Это «оправдание» было тёплым спасительным одеялом: он предъявил иск Богу, за то, что тот, дав ему жизнь в образе мужчины, не позаботился дать ему мужской силы, лишив его радости естественного сообщения с женщиной. А раз так, то он вынужден был искать другие способы удовлетворения и радости.
Сейчас, когда он так неожиданно встретил Глеба, «оправдания» его взбунтовались. Он ярко вспомнил своё постыдное и униженное состояние сорокалетней давности, когда он стоял в институтском коридоре перед красавцем Глебом, опустив голову, умоляя его молчать и не губить его будущее. Стараясь говорить спокойно и мирно, внутренне он уже ощетинивался, чувствовал нарастающую злобу, которую уже с трудом сдерживал и ругал себя за то, что подошёл к Глебу.
— Мне, наверное, икнулось, когда вы обо мне в газете прочли, — улыбнулся Глеб, — давайте отойдём к окну, чтобы никому не мешать.
— В самом деле, не могу поверить, ты священник? Поразительно, поразительно, не могу поверить, — промямлил Денежкин, не заметив того, что Глеб заговорил на «вы» послушно проследовал за ним.
Со спокойным лицом Глеб периодически прикасался к наперсному кресту, будто поправлял его, хотя тот никуда не сдвигался. Заговорил он после долгой паузы:
— Неисповедимы пути Господни. Но и вы, наверное, не предполагали, что будете жить в обновлённой России и вознесётесь на политический Олимп? Или коммунистические оракулы, наследники пламенных революционеров, давно рассекретили будущий расклад и вектор движения своим юным соратникам, горячим комсомольцам?
Денежкин кисло улыбнулся, отмечая про себя, что Глеб, конечно же, должен быть в курсе основных и открытых этапов его карьеры, но ответил миролюбиво:
— Ну, зачем так резко, отец Иоанн? Сам же говоришь — неисповедимы пути Господни. А мне сейчас подумалось, привычка — вторая натура. На моих глазах ожил тот дерзкий и острый на язык Глеб, которого я знавал в юности.
— Человек свободен в выборе своих путей. А что привело вас одного, без охраны в такой ненастный день в наш маленький храм? Скорбные лица высоких государственных мужей и ответственных товарищей обычно появляются в Кафедральных соборах по большим праздникам, чтобы отстоять страшную повинность ради пресловутого рейтинга.
— Не веришь в сублимацию? А как же Савлы в Павлы? Время чудесных перемен и озарений в сердцах людей больше не возникает? Кажется, «ответственные товарищи» так и осталось ругательным словосочетанием в твоём лексиконе. Неужели среди них не может быть людей религиозных или хотя бы нравственных и честных? Сам апостол Павел не чурался язычников не лишённых добродетели, считая, что они такие просто по природе своей — сверкнул глазами Денежкин.
— Покажи мне такого человека из нынешних, облечённого властью, которого, как апостола Павла, поразил среди ясного дня, необыкновенный свет с небес, кто ослеп и прозрел, исполнившись благодати Духа Святого. Такого осиянного человека увидел бы каждый, от него бы исходил слепящий свет истины. Дети Савлов, рушивших храмы, убивавших священников, побивавшие камнями верующих, и делившие их одежды, как и их отцы, поклоняются звезде Люцеферовой. Они просто перетекли успешно в синедрион демократических фарисеев, спрятали в шкатулки свои партийные билеты, но от этого суть их звериная не изменилась. Про них сказано: волки в овечьих шкурах. И когда придёт последний срок, они непременно скажут народу: мы — Савлы, мы ими были всегда, и камешки держали за пазухой и на всех вас у нас камней хватит. И они в этом единомышленны. Даже партию свою назвали «Единство», — произнёс Глеб, опять перейдя на «ты».
Он, видимо, нервничал, не мог найти тон к разговору.
— Круто. Священник Иоанн внутри себя остался Глебом, так же резок в суждениях и он в курсе политических новостей, — усмехнулся Денежкин. — С места и в карьер. Часовню пятнадцатого века тоже я? Значит, нет нынче ни одного осиянного? Люди прокисли, стали хуже? Может быть, может быть, соглашусь, массовая деградация имеется. Но такое отчаянное безверие работника в области морали и нравственности не оставляет надежды неофитам искренне желающих познать Бога. Однако, странный, странный нигилизм при твоей, г-мм, должности, Глеб, подразумевающей миротворчество и милость к падшим. Строго, строго судишь, Глеб, слабых людей, извини, отец Иоанн. (Денежкин, как-то умело выделил это «отец Иоанн»), Не судите и не судимы будете, вашим богом сказано, он, помнится, разбойника с креста в рай вознёс и блудницу простил. Пока вы, пастыри, так себя непримиримо позиционировать будете, другие сообщества перетянут к себе народ. А пасторов разных мастей нынче развелось! Растащат ваших овец. То-то я вижу, что в храме одни старики да старухи. За электорат бороться нужно.
— Господи, сколько раз я уже слышал это… про блудницу. Почему-то все об этом говорят, выдёргивая понравившееся и утешительное, умалчивая благоразумно то, что сказано дальше. А Господь-то, простив её, сказал: иди и не греши. Ну, да ладно. А ответ мой тебе по поводу овец и пастырей будет прост: мы никого не вербуем и к себе в храмы не загоняем. Я священник своих прихожан, сынов и дочерей нашей церкви. Мне не интересны никакие доводы и споры атеистов, баптистов, коммунистов, иеговистов, католиков, иудаистов, протестантов, буддистов, сатанистов и всяких других «истов» о преимуществах их религий или течений перед нашей. Они у себя — я у себя, я против лукавого смешения конфессий в одну, которая в итоге быстро перейдёт на сторону истинных врагов веры. Я к ним не еду, не лезу, и ко мне пусть не лезут, но я обязан и не дать им к нам пролезть. Так целей моя паства будет, так целей род наш русский будет. Я пасу своих овец, разъясняю им «кто есть кто», откуда уши торчат, потому, что дьявольскую задачу оболванить, вернуть народ в скотское состояние ваша теперешняя, перекрасившаяся власть усиленно выполняет, а плоды такой работы уже налицо. А неофиты у нас катехизируются, — мы не комсомольская организация, где достаточно было пару раз прочитать Устав. У нас есть свои авторитеты, они жили задолго до нас, мы прислушиваемся к их мудрости. Кстати, один их них сказал: «Отрицайся — скажи решительно: ты не наш, пойди прочь от нас, как добрый пастырь отгоняй волков от стада». Но приходящих в поисках истины, мы принимаем с любовью.
— Глеб, Глеб в отце Иоанне, говорит! Не зря в пограничных войсках служил. Научили границу на замке держать, — опять усмехнулся Денежкин, — вот, оказывается, что такое воинствующий верующий. Я думал, что такие встречаются лишь среди недалёких ортодоксов. Но ты же образованный человек, разве ты не видишь, что мир стремительно меняется, мы стремительно входим в мировое пространство, где всё меняется, смягчается, углы округляются, в том числе и в религиозной сфере, и вам пора, наверное, обратить на это внимание, а для начала поставить в храме хотя бы пару скамеек, чтобы дать возможность отдохнуть несчастным старикам.
Денежкин уже еле сдерживал раздражение, злился на себя за то, что невольно увяз в дискуссии, которой совсем не желал.
Глеб улыбнулся.
— Это можно. Скамейки — это хорошо. И ещё позвать в храм темнокожего пастора из штата Огайо и устроить конкурс спиричуэлса. Конечно, конечно, в храме нужны скамейки, поскольку граждане наши сильно устают от лежания на диванах перед пастором-телевизором. Хотя скамейки — это домоткано, лучше мягкие скамьи и со спинкой, и чтоб дьяки попкорн разносили вместо просвирок. И тогда через некоторое время уже станет возможным проводить совместные дружеские богослужения с представителями любых конфессий и сект. Слышу слова государственного мужа, знакомого с проповедями Гаагских просветителей, поздравивших бомбами православных сербов с Пасхой в этом году. Да только времена последние — своих бы спасти, от этого мирового смягчения, округления, оглупления, отупения, куда нас втягивают. Мир всегда менялся, но меняется он в худшую сторону, в сторону Безбожия, распущенности и безмерного потребления. В том мире, о котором ты говоришь, давно уже духовный крах произошёл. Черёд за нами. Но это тому миру с нами сделать будет трудней — нам не двести лет. Слава Богу, нашему Большому театру скоро будет двести лет.
Денежкин решил, что пора заканчивать этот утомительный разговор. Глядя мимо Глеба в окно, он сказал:
— Не место и время для дискуссий вообщем-то. Зря всё это. Но я рад, тому, что ты жив, здоров и нашёл своё место в жизни. Наше поколение вышло на финишную прямую. Дороги людей со всех перекрёстков, со всех развязок обязательно выйдут в одну точку, где встретятся верующие и неверующие, бедные и богатые, умные и глупые. Может, там, в иных мирах, мы встретимся и подискутируем, хотя я время не подгоняю. Что ж, прощай, отец Иоанн и Глеб Александров.
— Постой, что привело тебя сюда?
— Проезжал мимо. Пробка. Стали у храма. Просто вышел из машины, зашёл, — короткими фразами ответил Денежкин, нетерпеливо затоптавшись на месте.
— Просто ничего не происходит. В таких случаях говорят: ноги сам пошли. Помню твой рассказ о том, как тебя крестили в детстве.
— Надо же, памятливый. А моя память прихрамывать стала. Было. Крестили в пять лет в маленькой избе на Алтае. Помню это хорошо. Заболел я тогда, долго болел, слышал, как говорили, что я не жилец, не протяну долго. Мама нашла попа, привезла меня к нему на санях, она его сахаром хотела отблагодарить, для меня собирала, но он не взял, гм-м, да... через пару недель бегал уже с мальчишками.
— Вот видишь, как такое запоминается! Как хорошо запомнилось чудо. Ты когда-нибудь исповедовался, причащался, крещёный ведь?
— Вербуешь? — быстро произнёс Денежкин, по-звериному оскалясь, чувствуя уже не раздражение, а острый приступ злобы на себя за свой неожиданный лирический порыв и озлобление на человека, возникшего из тьмы прошлого, теперь уже не близкого, чужого, неприятного, посмевшего допрашивать его, говорить с ним на равных, нет даже не на равных, а с какой-то неприятной убеждённостью в правоте своих слов.
Напряжение исчезло, пришла раскованность. Он неожиданно успокоился, быстро решив: «А не будешь ты меня допрашивать, попик. Всё в прошлом. Нет у меня страха перед тобой и ты прекрасно это сам понимаешь. Как же вы, чёрт бы вас, мракобесов всех побрал, любите лезть в чужие души! Вот за это одно можно ненавидеть Россию!»
Лицо его приняло свой обычный вид, человека солидного, знающего себе цену, он даже нервно потёр руки, ощутив нервный подъём, и повторил, рассмеявшись глазами:
— Всё-таки ты вербуешь меня! А говорил, что никого за уши не тянете. Диссонанс! Вечный диссонанс! И здесь диссонанс. Нет, в церкви я никогда не исповедовался и не причащался и, надеюсь, не буду. Жил в атеистической стране под названием СССР, пионерил, комсомолил. Это у вас ругательные слова, так ведь? И грешил! — Денежкин сделал паузу, глянул многозначительным взглядом прямо в глаза Глебу, повторив:
— Да, грешил! Грешил. И грехами, которые у вас не поощряются. А исповедовался на партийных собраниях, причём лгал честно, как полагалось, с серьёзным видом, как все исповедовались, так положено было.
Лицо Глеба сохраняло спокойное и немного напряжённое выражение, хотя он прекрасно ощутил резкую перемену в настроении Денежкина.
— Ты, сам, Анатолий, не заметил того, что сказал очень важные слова, грешил, лгал,
это уже в какой-то мере начало исповеди, — тихо проговорил он.
«Ловко! На словах поймал. Поговорили. Итак, много чего сказано, чего не нужно было говорить, — Денежкин повернулся к окну, за которым, набирая силу, сыпал быстрый снег. — Надо уходить».
Но почему-то он опять не ушёл. Посмотрел на Глеба, в голове пронеслось обидное: «Красив. Строен. Мужчиной выглядит, не то, что я — размазня».
Лицо Глеба подёрнуло печалью.
— Я знал, что мы когда-то должны будем встретиться. Я помнил о тебе. Думал, что и ты всё помнишь. Думал, что мы носим в себе неизбывные горькие ошибки прошлого, и в каком-то смысле это общая ноша. Кстати «грех» с греческого переводится, как «ошибка», В жизни часто случается, что наши ошибки аукаются не нам, а нашим самым дорогим и любимым людям в самый неудобный для печали момент, именно тогда, когда ты счастлив и сердце твоё поёт. За ошибки приходится платить, иногда страшной ценой…
— К сожалению, а может и к счастью, детей у меня нет, а родители давно умерли, — сухо перебил его Денежкин.
В голосе Глеба засквозила тихая грусть.
— А я был женат. С недавних пор вдовец. И сын у меня был… прекрасный человечек, красивый, умный, добрый. Он сгорел, сгорел, как порох. Его сжёг героин. Ты скажешь: мало ли, что в жизни бывает, нет гарантий, с каждым может случиться, что времена… да, да, с каждым, с каждым может, правда. Бумеранг иногда возвращается из прошлого отяжелевший от твоих ошибок, промахивается и бьёт вместо тебя по любимым людям. А ты продолжаешь жить, но ещё больше сгибаешься под тяжестью своего горького креста. Прошлое не перечеркнёшь, не выкинешь, как ненужную вещь. Оно лишь во времени становится прошлым, продолжая жить в человеке. Помню, как ты принёс популярную брошюрку о сансаре, буддизме, там об Оригене ещё было — мы тогда «весело» проводили время, безумно и расточительно… да об Оригене. Мы читали этот Апокатастасис о всеобщем спасении, нам очень нравились его идеи. И мне нравились. Отличная перспектива! Думалось: время, сделав свой круг, возвращается к исходной точке, разница между добром и злом стирается, все грешники возвращаются к Богу. А значит, можно смело жить безоглядно, всё простится, ведь Бог — это любовь, а посему про страх Божий можно забыть. Я парнем себя считал не глупым, но нескоро понял, что это совсем не так…
Денежкин краем глаза увидел мнущегося в притворе своего водителя, тот, наконец, увидел хозяина и направился к нему. Тушуясь и поглядывая на священника, он тихо сказал: «Пробка рассосалась, Анатолий Яковлевич».
Денежкин хмуро и властно приказал:
— В машину.
Водитель, пятясь, быстро развернулся и торопливо двинулся к выходу.
— Глеб я сочувствую твоим потерям. Мы на разных дорогах, они параллельны, а такие дороги, сам понимаешь, не сходятся, по крайней мере, в этой жизни. Вот так, как-то! Так пошло, у меня — туда, у тебя — сюда. Обычная история. Я думаю, что мы больше не встретимся, сюда я точно больше не попаду, прощай, — быстро произнёс Денежкин.
— Никогда не говори никогда. У тебя больной вид... ты болен? — Глеб смотрел на него пристально.
Денежкин вздёрнулся:
— Без рентгена определяешь? Прощай.
Он посмотрел в глаза Глеба, быстро отвёл взгляд в сторону, и скованно повернувшись, ссутулясь, пошёл к выходу, но остановился у входной двери и вернулся.
— В моём хозяйстве я слежу за порядком, плачу людям хорошие деньги, но и требую соблюдения правил мною установленных. Выйди, глянь, какое объявление висит на двери храма. Такие перлы, отец Иоанн, точно отвратят овец, у которых есть голова на плечах, от вашего овина. И ещё, у тебя тут о партии «Единство» проскользнуло, в которой я, между прочим, не состою. Помнишь старый лозунг: «Народ и Партия едины»? Он актуален на все времена, не знаю, насчёт всего народа, но центральный комитет, м-мм, вашей Церкви, по всему, с главной партией страны и с нашим Цезарем крепко и любовно уже соединился — экономическая целесообразность. И, Глеб, не видать тебе повышения по службе при твоих аполитных рассуждениях, мне так кажется, — он резко повернулся и пошёл к выходу.
Глеб провожал глазами его ссутулившуюся фигуру. Когда Денежкин исчез за дверями храма, он, перекрестившись, поцеловал край иконы и быстрым шагом вышел из храма. Прочитав объявление, сорвал его, скомкал в кулаке и быстро вернулся в храм.
У свечной лавки он остановился. Свечница приподнялась, выжидательно глядя на него. Глеб обернулся, никого поблизости не было. Наклонясь к окошку, он тихо, сдерживая гнев, спросил:
— Татьяна Васильевна, вы, что в дъякониссы записались? Я уже вам однажды делал замечание, когда вы выпроваживали девушек без платка и в джинсах из храма. И вас я видел на месте, когда читал проповедь именно об этом. О том, что во времена оные женщин стриженых не было, за компьютерами они не сидели, что джинсы носит сейчас большинство женщин и они часть женской одежды. Людей нужно любить, щадить, быть деликатней, дать им время нужно, чтобы решить для себя ходить в храм, покрывать головы или нет. Смею вас уверить, что в наш храм те девчушки уже не придут…
— Батюшка… попыталась, что-то сказать женщина.
— Я не всё сказал, — остановил её Глеб. — Кто повесил это мерзкое объявление на двери?
Женщина побледнела.
— Кто? — голос Глеба дрожал.
На глазах женщины выступили слёзы:
— Я… но мне староста приказал Арсений Павлович.
Глеб обмяк. Тихо, почти шёпотом, сказал:
— Не нужно больше этого делать, сестра.
— Глеб —
Глеб Александров — красавец, душа компании, «гусар», затейник, кумир девушек, стиляга, гитарист, золотой выпускник ленинградской школы, юноша из профессорской семьи, — несказанно огорошил и огорчил своих родителей, поступив по окончании школы на экономический факультет в родном Питере.
В их планах была учёба сына в МГИМО, это планировалось и самим Глебом и вдруг — такой неожиданный поворот! Не помогли родителям их мольбы, увещевания, доходившие до скандала, — Глеб «грудью лёг на амбразуру». Объяснение этого странного шага единственного сына, родившегося в «золотой колыбельке», было банальным: взбрыкнулся юноша по причине горячей влюблённости в свою одноклассницу Маргариту, по которой он вздыхал с десятого класса. Она намеревалась учиться в родном городе, собиралась стать экономистом и невыносимая мысль о предстоящей разлуке с любимой, а ещё больше о том, что найдутся в его отсутствие храбрые рыцари-победители женских сердец, подвигла Глеба по окончанию школы разрушить планы родителей.
Сердце девушки, увы, он до сих пор так и не завоевал, хотя она его и не гнала. Он не терял надежды, отступать не намеревался, надеясь завоевать эту крепость. В институте пришлось отчаянно бороться за благосклонность златокудрой Маргариты и отваживать многочисленных воздыхателей. Он выстоял, как Дон Кихот отважно отгонял соперников, из-за отсутствия копья часто пользуясь кулаками, что девушка оценила. Она стала делать некоторые уступки верному рыцарю.
Но у этой очаровательной девушки с пытливыми серыми глазами был свой план с далеко идущими целями. Жила она с матерью и бабушкой в маленькой однокомнатной квартире, семья не шиковала: на зарплату матери библиотекаря, алименты отца и скромную пенсию бабушки не пошикуешь.
План Маргариты зародился давно, и она его целенаправленно пыталась претворить в жизнь. Ей страстно хотелось вырваться из оков бедности, а выход виделся в удачном замужестве. Глеб представлялся Маргарите прекрасной кандидатурой: жил в «сталинке» на Московском проспекте в трёхкомнатной квартире, родители обеспеченные, уважаемые, с обширными связями люди, к тому же молод, красив, талантлив и перспективен. Но прекрасно она понимала и то, что в такие семьи редко входят люди её среды.
Свой план она выполняла последовательно и умело. Глеба, в котором кипели гормоны, она намеренно, то приближала, то отдаляла, держа на коротком поводке. Несколько раз она ночевала с ним на его даче. Они пили вино, горели свечи, были поцелуи, ласки, но этим всё и заканчивалось. «Только после свадьбы!» — огласила вердикт Маргариты.
Когда дело дошло до смотрин невесты, они заставили Маргариту задуматься о корректировке своего плана. Перед смотринами мать Глеба, ловко выведала у сына (ему-то всякие «буржуйские» мелочи были «до лампочки»), сведения о материальном и социальном положении избранницы, и встретила девушку более чем прохладно. Высокомерно напыжилась, выказывая гостье своё полное и явное отторжение, отец, как всегда, отмалчивался.
После ухода девушки мать учинила сыну выволочку, горячечно разъясняя ему, что он ещё несмышлёный ребёнок, совершенно не разбирающийся в людях. Говорила о том, что таких «маргарит» у него в жизни будет ещё пруд-пруди, что она ему не пара, а жену выбирают на всю жизнь и не только за красоту и так далее, и в этом роде.
Глеб, сжимая в бессильной ярости кулаки, со слезами на глазах, крикнул матери гневно: «Ты не совсем выжила из ума, если ещё красоту можешь замечать. Мы поженимся, и будем жить на квартире».
Хлопнув дверью, он заперся в своей комнате. После этого долго не разговаривал с матерью. Однако свой план ему не удалось претворить в жизнь. После смотрин Маргарита незамедлительно проанализировала свои шансы, узрев неутешительную перспективу житья с ненавистной и не старой ещё свекровью при малодушном муже.
Она стала обдумывать планы на дальнейшие действия. Как вариант оставалась «нечаянная» беременность, что должно было гипотетически заставить его мать смириться, а дальше … дальше — куда от внука денутся старики?! План этот был реален, но его Маргарите не удалось выполнить из-за стечения обстоятельств — счастливых для неё и трагических для Глеба. И это было к лучшему и для Маргариты и для Глеба, потому что в её плане на Глеба не было одной «пустячной» детальки — любви, а преамбула плана заключала в себе изначально ложь и коварство, что к счастью никогда не приводит.
Смотрины невесты состоялись в конце зимней сессии, после которой Маргарита неожиданно для Глеба на каникулах уехала к отцу в Мурманск, у которого была другая семья, но она поддерживала с отцом отношения.
Глеб встречал девушку по приезду и интуитивно почувствовал охлаждение, но страшный удар ждал его впереди. При очередной встрече Маргарита прямо сказала ему, что на каникулах встретила и полюбила человека, за которого выходит замуж, переводится на заочное отделение и уедет с будущим мужем в Мурманск к месту его службы.
Глеб с расстройства «набрался» и пошёл выяснять отношения с Маргаритой. Его любовь вышла к нему во двор с франтоватым морским офицером под руку. Глеб «взорвался», кинулся на моряка, но получил умелый удар под дых, а его любимая, несравненная, боготворимая им богиня нанесла ему смертельный удар, разбив его сердце на мелкие кусочки. Поджав презрительно много раз целованные им прелестные пухлые губки, она взяла моряка под руку, произнеся: «Дорогой, не бей мальчика больше, ему же больно».
В этот злосчастный вечер Глеб оказался в кафе, где встретился с третьекурсниками с его факультета и напился. После поехали на такси на чью-то дачу, где ещё пили. Проснулся он на жёстком матрасе, рядом с ним подрагивали от холода две полуголые девушки. В других комнатах он обнаружил спящих вповалку вчерашних собутыльников с девицами. Было похмелье и знакомство с Денежкиным, сутуловатым парнем со странно белым, будто обветренным и замёрзшим лицом.
После разлада с Маргаритой в Глебе закрепилось стойкое убеждение, что все женщины подлые предательницы. Он пустился во все тяжкие. Образовалась весёлая компания, жившая развлечениями и загулами. Костяк её с мужской стороны вскоре стал постоянным и уменьшился до трёх человек. В неё входили сам Глеб, Анатолий Денежкин и Виктор Семак.
Денежкин стал негласным хозяйственником и организатором досуга. Это был довольно не симпатичный субъект: невысокий, нескладный, с рыхлым белым телом, молчаливый, с прилипшей к лицу стеснительной улыбкой. Но у него было нужное материальное преимущество: собственная двухкомнатная квартира на Васильевском острове — жильё покойного дедушки, кроме всего он мог всегда организовать выпивку, закуску, у него были стабильные связи в кафе, водились деньги. Деньги были лёгкие: его мать и отчим работали в гостиничной сфере, а в те времена это были денежные места. На недоросля они не скупились, впрочем, и Глебу до некоторых пор не приходилось страдать от отсутствия денег.
Невзрачные и не моднячие Денежкин с Семаком, крепко «вцепились» в красавца Глеба, к которому девушки липли, как пчёлы на мёд. Так серенькие девушки-мышата льстиво льнут к красавице-подруге в надежде попользоваться крошками с её любовного стола. Денежкин заглядывал ему в рот, соглашался быстро с любыми его доводами, никогда не противоречил, что со временем стало Глеба раздражать. Из-за этого он несколько раз в пьяном виде обошёлся с Денежкиным довольно грубо и по-хамски, но тот на удивление тихо, с улыбкой, снёс его грубость.
Виктор Семак — провинциал из Волгограда, жил в общежитии, выживая на одну стипендию, бедствовал. Родители присылали ему десять-пятнадцать рублей в месяц, но даже и эти крохи не регулярно. С Денежкиным у него сложились дружеские отношения. Он явно заискивал перед ним и находился в его подчинении. На вечеринках в его квартире Семак накрывал и убирал стол, мыл посуду, бегал в магазин за продуктами и выпивкой.
Он практически проживал в квартире Денежкина, имея койку в общежитии. К нему крепко прилепилось обращение Витька, по-другому его никто не звал, он не обижался. Парень он был не видный, с мясистыми красными губами, курносым носом, рябоватым лицом с вечным свекольным румянцем на щеках. Но провинциал обладал недюжинной физической силой, умел за себя постоять и делал это умело, сказывались занятия боксом. Гульнуть он любил, что не мешало ему неплохо учиться, все зачёты и экзамены сдавал с первого раза, в группе к нему прилипло прозвище «калькулятор».
Конечно, это была компания не для Глеба. До разлада с Маргаритой он общался с совсем другими людьми. Это был круг молодых ленинградских юношей и девушек из хороших семей, читающих толстые журналы, интересующихся музыкой, театром, политикой, поэзией, они спорили и выпивали, возникали отношения, но без разнузданности.
Теперешние же его подруги, как на подбор, были развязны, беспринципны, хохотливы и податливы. Такая жизнь вела Глеба к распаду, к нему потихоньку он и шёл. Когда стаж его пребывания в этой дружной компашке перевалил за год, он крепко пристрастился к спиртному. Напиваясь, становился груб и частенько перестал оправдывать надежды своих случайных подруг, которых в глаза называл «подстилками». Он стремительно падал в пропасть, разлагаясь нравственно и физически. Учился он по инерции, как-то ещё выезжая за счёт хорошего багажа знаний, но не за горами был день, когда и в учёбе должен был наступить кризис.
Горазд был выпить и Семак, но даже после обильных возлияний, он никогда не «болел», на его рябоватом лице не оставалось следов пагубного действия алкоголя и сексуальных подвигов, а до женщин он был необыкновенно охоч. В начале знакомства с ним, они обычно с усмешкой принимали его неуклюжие ухаживания, но после ночи, проведённой с этим увальнем, смотрели на него пошловатыми, говорящими взглядами.
Как-то так выходило, что Денежкина никто и никогда не видел пьяным, хотя ему наливали, как всем. Он мог ловко филонить, под смешки и пьяный ор, пропуская очередную рюмку. Его главным увлечением было чтение — от дедушки осталась прекрасная библиотека, но учился он с ленцой, неспешно гасил задолженности, не без помощи Виктора, писавшего за него курсовые, рефераты, делящегося конспектами.
Несколько раз пьяный Глеб ловил странные взгляды Денежкина, смотревшего на него с каким-то пронзительным интересом и с жадностью. Это его коробило и однажды, он даже грубо ударил его в плечо, заорав: «Чего уставился? Первый раз видишь, дундук?» Денежкин, как всегда, не обиделся, рассмеялся.
Однажды они сидели в кафе и к ним подклеились три развязные девицы. Всё шло по накатанной, собирались гуртом поехать к Денежкину, но ушлые девчонки «продинамили» их. Пришлось ехать «пустыми». Купили ещё спиртного, хотя Виктор с Глебом были уже совершенно пьяны. На диван в гостиной Глеб свалился одетым.
Он проснулся под утро с пересохшим ртом, и потрясываясь, побрёл на кухню. Жадно напившись из-под крана, почувствовал себя совсем скверно. Секрет поправки здоровья был известен, но бутылки на столе были пусты. Он слил из рюмок остатки спиртного, но выцедить удалось всего грамм тридцать
. Выпив, он только расстроился. Вспомнив, что видел в гостиной флакон дешёвого одеколона, он, трясясь, принялся его искать. Ему не доводилось ещё пить ни стеклоочистителей, ни одеколонов, но сейчас он был готов выпить любую жидкость, которая бы дала благодатное опьянение. Флакона в гостиной не оказалось и его охватило раздражение, перешедшее в трясучую злобу. Решив, что Денежкин мог забрать флакон в спальню, он почти в обморочном состоянии, прошёл в неё и без раздумий включил свет.
Увиденную картину он осмыслил не сразу. Даже помотал растерянно головой, прогоняя, как ему показалось, наваждение: голый Денежкин лежал, распластавшись на животе, раскинув в стороны руки, сверху на нём лежал, дёргаясь, голый Виктор, который с омертвелым лицом быстро юркнул с головой под одеяло, оставив Денежкина лежать голым. Тот суетливо попытался спрятаться под одеяло, но оно было мало для двоих, и он никак не мог прикрыться.
Глеб минуту стоял «столбом», переваривая увиденное, веря и не веря глазам. После, покрутив головой, увидел флакон одеколона на прикроватной тумбочке. Схватив его, выбежал на кухню, перелил одеколон в стакан, кляня узкое отверстие флакона. Не раздумывая, залпом выпил «амброзию», запив её выдохнувшимся томатным соком, после быстро оделся. В прихожую выскочил уже одетый Денежкин, плаксиво протянувшего: «Глеб…». Глеб хлопнул дверью.
Глеб шёл, не думая о маршруте. От шестнадцатой линии Васильевского острова до Арсенальной набережной путь не близкий, но Глеб не заметил, как дошёл до неё. Морозный воздух и быстрая ходьба отрезвили. Он вспоминал и к своему удивлению вспомнил массу мелочей, которые он замечал и не придавал значения в пьяном угаре.
Вспомнил всегдашнюю приниженность Виктора перед Денежкиным, его услужливость, вспомнил, как часто тот «слишком» дружески обнимал Виктора, дарил ему одежду, обувь. Глеб это воспринимал, как товарищество, он и сам иногда подкидывал денег Олегу, понимая нищенское положение приезжего парня.
«Чёрт возьми! Для этой сладкой парочки я был разрезанным сладким арбузом, на который слетаются жадные до сладкого мухи, дешёвые девки. Меня вечно пьяного, никогда не интересовало, что там происходит у моих подельников в спальне с девушками и без них. Боже мой, неужели жадный до любовных утех Витька, находящийся в услужение своего покровителя, выплачивал свои долги, выполняя его грязные желания?» — думал он, трезвея.
Ему стало так нехорошо, что он перегнулся через гранит набережной и долго и болезненно, до судорог в животе, рвал, а когда, отдышавшись, двинулся дальше, ужасная мысль обожгла его и чуть не испепелила. Ему припомнились жадные взгляды Денежкина, обращённые к нему пьяному, и краснея, он подумал, совершенно разлагаясь: «Тварюга, наверное, и на меня, имел виды». В следующий миг, краснея, он говорил себе: «Будь честным. Ты давно уже летишь на дно колодца. Обкрадываешь родителей, ничего не читаешь, люди тебе не интересны, даже в кино год уже не ходил, женщин презираешь, в свинью превращаешься, дошёл до одеколона! Что дальше? Выпивка с «синими», ночи с грязными шлюхами, где придётся, наркотики? И ...»
Над замёрзшей Невой стелился сизый утренний туман, январский мороз кусался. Глеб только теперь заметил, что шёл совсем не в ту сторону. Перейдя набережную, он остановил такси.
Пару дней он отлёживался дома в глубочайшей депрессии. Когда пришёл в институт, к нему с поникшей головой подошёл Денежкин. Глядя в пол, протянул руку. Глеб спрятал потеющие руки за спину. Помявшись,. Денежкин заговорил тихо, стараясь не смотреть ему в глаза:
— Глеб, я понимаю, что тебе мерзко и противно от того, что ты... что я, что мы… да я мерзок, понимаю. Не знаю, сумею ли я тебе объяснить, и поймёшь ли ты, но попытайся меня понять чисто по-человечески. Я, Глеб, не получаю удовлетворения с женщинами. Ещё пока как-то это у меня иногда получается, но кризис не за горами, не силён я в этом, понимаешь? Я им практически ничего не даю, а они от этого не могут мне дать полноценного удовлетворения. Но я хочу, понимаешь, хочу... В конце концов, древние греки …
— Древние греки совращали мужчин за еду, вино и одежду?
— У нас с Виктором это по согласию, а, он универсал, понимаешь?
— Животное с универсальной низостью. Он даже хуже тебя, Толик, хотя козлы вы оба. Признайся, наверное, ты в будущем и на меня виды имел или даже планировал любовный треугольник сотворить? Хотел, Толян? Признайся, что хотел?
Денежкин ещё ниже опустил голову, в глазах стояли слёзы.
— Глеб, пожалуйста, очень тебя прошу, не говори никому. Ты же знаешь, что это может стать для меня несмываемым позором, все дороги и мне и Витьке будут перекрыты … и статья в Уголовном Кодексе за это есть. Но это, Глеб, не преступление — это только физиология… я другой, понимаешь, не убивать же меня за это? Не говори никому... пожалуйста... очень прошу тебя…
Глеб коротко уронил:
— Точно «другой». Не волнуйся, я об этом постараюсь забыть. И ты забудь меня — я умер.
С Денежкиным он больше не общался, Семак его избегал. Через какое-то время, сойдясь с сорокалетней женщиной, окончательно рассорившись с родителями, он переехал в её комнатушку в коммуналке. Пить он не бросил, сожительница ему в этом интенсивно помогала. Подоспело отчисление из института за пропуски и неоднократное появление в нетрезвом виде. Отец умер, Глеба забрали в армию, и это стало для него неожиданным спасением. После стольких лет безалаберной и бездумной жизни из него смогли сделать мужчин — в пограничных войсках могут из слабых делать сильных.
Домой он вернулся совсем с другими жизненными установками. Времени пересмотреть свою жизнь за время службы, у него было предостаточно. Можно было восстановиться в институте, но душа к мёртвым цифрам совсем не лежала. Он стал изучать философию, учился с жадностью, его отмечали педагоги.
С отличием окончив курс, он оказался на распутье, не зная чем заняться, куда приложить свои силы и знания. Как-то встретил своего одноклассника, тот только что вернулся домой, бросив институт в Москве. Им было о чём поговорить, и они заговорились до утра. Кирилл рассказал ему, что собирается стать монахом. С горящими глазами Глеб задавал и задавал Кириллу сотни вопросов, его интересовало многое: как он, комсомолец, советский человек, пришёл к такому решению, не жаль ли ему отказываться от светских благ, сигарет, вина, женщин, что скажут его родители, чувствует ли он в себе силы выполнить задуманное, что подвигло его к этому.
Он и сам давно уже чувствовал душевную неудовлетворённость, ему хотелось жизни уединённой, мыслительной, тихой — в городе негде было спрятаться, здесь тебя везде настигает шум, соблазн, суета, будничность, однообразие, бешеный темп. Кирилл сказал, что он хочет вкусить сполна тяготы монашеской жизни, проверить себя, а там видно будет, что из этого выйдет. У него был духовник в монастыре Псковской области, и он уже уговорился там на послушание.
Глеб собрал в большой рюкзак самые необходимые вещи и под слёзы ничего не понимающей матери отправился с Кириллом в монастырь. Он ни разу позже не пожалел об этом шаге. Жалел только о том, что не сделал его раньше.
Денежкин
После тёплого и влажного воздуха храма, пропитанного своими особыми запахами, морозный воздух в первые минуты его освежил. Он с удовольствием сделал несколько глубоких вдохов и боль под лопаткой неожиданно вернулась. Перед глазами запрыгали «мушки», в висках застучали острые молоточки, ноги стали непослушными и ватными. Дрожащей рукой он суетливо достал из кармана тубу с нитроглицерином. Высыпая таблетки на ладонь, половину рассыпал в снег. Таблетка подействовала быстро — в голове пробились взрывные пульсы, в глазах посветлело, но ноги не слушались.
Он осторожно двинулся к выходу. Говорливая женщина-попрошайка, встретившаяся ему, когда он шёл в храм, переместилась за калитку на тротуар. Она усмешливо смотрела на него, их глаза встретились. Заторможено отведя глаза, он пошёл к пешеходному переходу. Обидные слова за спиной: «Козлы старые, как коньки отбрасывать срок подходит, так они о Боге вспоминают, жлобяры», его не задели — не было сил обидеться, так ему было плохо. Опустив голову, он ступил на пешеходный переход, голова кружилась, его качнуло. Девушка с рюкзаком за плечами поддержала его, участливо спросив: «Дедушка, вам плохо?» Он с удивлением глянул на неё, через силу улыбнулся и отрицательно покачал головой.
Водитель выскочил из машины, открыл ему переднюю дверь.
— Открой заднюю, — глухо проговорил Денежкин, одеревеневшие губы не слушались. Усаживаясь на сиденье, он ругнулся, досадливо думая о том, что до сих пор тянул с визитом к врачам.
Откинувшись на спинку сиденья, он закрыл глаза, в голове жили слова девушки. Ещё никто и никогда не называл его дедушкой. Это было так неожиданно, что вызвало в нём странные ассоциации. Он с обидой прошептал: «Дедушка…», вслушиваясь в это слово, примеряя его на себя. Слово было чужим, неподходящим, пристроить его на себя он не мог, хотя где-то внутри просачивалось: «А разве это не так? По возрасту, ты и есть дедушка. Добрая девчушка сказала то, что увидела».
Слабость придавливала, захотелось прилечь. Навязчивая до зуда мысль, развернуть машину и приказать водителю отвезти его домой овладела им, но он с тоской осознавал, что не сделает этого, так поступать было запрещено неписаными законами деловых людей. И от острого ощущения своего бессилия, от внутреннего понуждения делать, то, что ему совсем не хотелось, состояние его ещё ухудшилось. Он говорил себе, что нужно собраться на предстоящий тяжёлый разговор, но ничего не выходило — он распадался на части.
С отвращением представив себе лица людей, с которыми ему предстояло скоро говорить, не просто говорить, а обосновывать доказательно случившуюся неудачу, при этом держаться твёрдо, убедительно: оправдываться было нельзя — проявления слабости в этом кругу не котировались, вызывали подозрение и презрение.
«Чёрт бы их всех побрал «князей» долбанных горских, — тяжело ворочались раздражённые мысли, — строят из себя крутых суперменов, а суть — невежи, воры и убийцы, бандиты, отъявленные мерзавцы. Ничего человеческого при масках солидности и разумности на разъетых рожах. Усатые хитрецы, людоеды! Попробуй им позвонить и сказать, что заболел или плохо себя чувствуешь, мгновенно воспримут это, как симуляцию, как оттяжку разговора, как гнилое проявление, задумку хитроумного обмана, виляние хвостом. Никому не верят, готовы «кинуть» всех всегда и везде, ни с кем не со своими, не с чужими не церемонятся, если на горизонте маячат деньги. А что ты хотел? Не верь, не бойся, не проси — манифест уголовника. И этот чахоточный Теймураз там будет непременно. Мразь мингрельская, с «японской» фамилией Сичинава. То яма, то канава, чёрт бы его побрал головореза. Но этот хотя бы не скрывает, что ненавидит меня, не строит из себя джентльмена. Попади с таким в одну камеру — ужасы Освенцима померкнут перед, г-мм, его инициативностью. И при этом, не обладая деловыми качествами своих партнёров, он всю эту свору крепко держит в кулаке. Боятся и уважают его за героическое уголовное прошлое. Невоспитанная, наглая сволочь. Ну, как же я вляпался в это дерьмо, чёрт бы меня побрал!»
Его охватила странная сонливость, он не стал с ней бороться и задремал.
Разбудил его водитель, сказавший негромко:
— Извините, Анатолий Яковлевич, мы подъехали.
Они стояли у ворот, за которыми была видна будка охранника. Денежкин набрал номер телефона, но не успел ничего сказать, голос с грузинским акцентом быстро проговорил:
— Толик, да? Приехал, да, дорогой? Я звоню охране, дорогой, сейчас откроют ворота.
Через несколько секунд автоматические ворота откатились, и машина въехала во двор пятиэтажного дома постройки начала 20-го века.
Двери парадных выходили в узкий прямоугольный двор-колодец, заставленный автомобилями. Попасть во двор можно было только через охраняемые ворота, второй вход был зарешечен металлической решёткой. «Легко отсюда не сбежишь, прямо-таки на загон похоже», — почему-то мелькнуло в голове Денежкина. Его охватывало беспокойство и непроизвольный страх.
Водитель осторожно, стараясь не задеть машины, плотные ряды которых сужали заснеженный проезд, подъехал к парадной. Там их уже поджидал молодой мужчина. Он вежливо поздоровался и провёл Денежкина на второй этаж.
В просторной прихожей их встретил горбоносый старик в спортивном костюме с ярко выраженной кавказской внешностью. Прихрамывая, он подошёл к Денежкину, которому охранник помогал снимать пальто и радушно проговорил:
— Приветствуем, приветствуем, ждали мы тебя, ждали мы тебя, батоно Толик.
Денежкин глянул на себя в зеркало, пригладил волосы, вяло пожал крепкую руку старика.
— Здравствуй, Нугзар, пробки на дорогах, к сожалению.
— Да, да, пробки, я их маму, задолбали они уже всех. Пойдём, пойдём, Толик, — сказал старик, с силой потирая руки. Выглядело это, как древний метод разжигания костра с палочкой между ладонями.
— Немного перекусим, да? Выпьем немного, генацвале. Потом поговорим. Ты не заболел, нет? Бледный такой, да… Анзор, на кухню иди, — продолжил Нугзар.
— Голова что-то болит, — пробормотал Денежкин, отмечая с неприязнью: «Будто рукопожатие моё брезгливо стереть пытается. Выпьем, закусим, а после задушим — это приятней делать на сытый желудок. И опять я о болезни слышу, что так всем заметно это стало, дедушка?»
Нугзар провёл его в гостиную, где за овальным столом сидела троица упитанных мужчин в дорогих костюмах, которые респектабельности их угрюмым и небритым лицам не прибавляли. Ещё один худой, плоский мужчина в пиджаке, висящем на нём, как на вешалке, сидел отдельно в кресле за маленьким столиком, на нём стояли пепельница, пачка сигарет и высокий стакан с молоком. Он курил, на его сером лице с втянутыми внутрь тонкими бледными и злыми губами, выделялись две глубокие морщины на проваленных щеках, выглядел он больным человеком. На Денежкина он глядел исподлобья. Это и был Теймураз Сичинава.
«Камбала, — сказал про себя Денежкин, глянув на него, — через него стенку видно». Ступив в гостиную, он окинул быстрым взглядом компанию, коротко склонил голову, произнеся:
— Мир всем.
Мужчины неохотно чуть приподняли зады, промычав в ответ, что-то невнятное. Сичинава, затушив сигарету, тут же закурил следующую, не сводя с Денежкина пронзительных жёлтых глаз.
Стоявший у стола парень в белой рубашке с бабочкой и в атласном жилете, услужливо отодвинул стул и Денежкин сел за стол. Воцарившееся молчание нарушил Нугзар. Он, бросив короткий взгляд на Теймураза, горестно вздохнул.
— Выпьем...
Прозвучало это скорее вопросом, чем предложением. Он плеснул в свой в фужер немного красного вина, двое мужчин налили водки в свои рюмки, третий, будто не слыша предложения Нугзара, лениво ел, уткнувшись волчьим взглядом из-под густых чёрных с проседью бровей-щёток, в тарелку. Сичинава курил, продолжая рассматривать Денежкина, презрительная усмешка змеилась в его бескровных тонких губах.
Внутренне поёживаясь, Денежкин налил в стакан минералки, думая: «Синедрион волков. Где-то я читал, что самые гнусные отравители, прежде чем отравить свою жертву, накрывали стол изысканными яствами. Они потчевали жертву, спрашивая ласково: «А как вам это блюдо? А как это?», — а после с наслаждением наблюдали за предсмертными корчами человека, для которого этот обед был последним».
Нугзар опять посмотрел на Теймураза.
— Теймуразик, шени чириме, ты чего хочешь?
— Лёня, чай принеси, потом отдыхай, мы тебя позовём, когда нужно будет, — бросил Теймураз служке в жилетке и тот, почтительно склонив голову, вышел.
Нугзар поднял свой бокал, рассмотрел вино на свет, понюхал его и, выругавшись на грузинском, поставил бокал на стол, пробурчав:
— Левятина! Это грузинское вино, нет? Бодяга, в натуре! Лучше водку пить. Хоть левая, хоть правая, хоть за тысячу, хоть за сто рублей. Один чёрт — вода и спирт, не отравишься. А вино из говна какого-то сейчас делают, из порошка говорят.
Он опять быстро потёр руки. Двое мужчин, запрокинув головы, выпили водки и тут же закурили, третий продолжал есть. Лёня принёс на подносе маленький чайник, хрустальный стакан в серебряном подстаканнике, вазочку с кусковым сахаром и блюдце с ломтиками лимона. Он поставил поднос на стол Теймуразу и замер рядом, выжидательно глядя на него. Тот махнул рукой: «Иди, Лёня иди».
Незримое напряжение, как в предгрозовом воздухе, медленно копилось в этой уютной, ярко освещённой гостиной, нарастая. Провожая взглядом крепкую спину служки, Денежкин, внутренне цепенея, неожиданно подумал: «Прикажут этому Лёне, и он спокойно сзади мне накинет на шею удавку, а после в мешок и в Неву».
Как только служка вышел, Нугзар повернулся к Денежкину.
— Ты, что не ешь ничего, Толик? Сациви бери, да. Отлично Манана приготовила. Индюшка домашняя, сулугуни попробуй, из Кутаиси привезли...
— Спасибо, Нугзар, я не голоден, чувствую себя, по правде говоря, неважно.
— Ну, хоть что-то возьми, да? Мандарин съешь, да.
Денежкин устало покачал головой, сделал несколько глотков воды и поставил стакан на стол.
— Ну, тогда, что? Давай говорить будем. Как облом случился, объясни, людям, — сказал Нугзар, опять бросая взгляд на Теймураза.
«Костюмированные инвесторы! Будто не знают, как вышло. Не ломали б Ваньку, господа предприниматели. Задумки ваши гангстерские не пройдут, чует моё сердце, что очень бы вам хотелось облом на меня повесить, только руки у вас коротки, Этот «кикс» вам на меня не повесить — это единственная осечка за всё время нашего, чёрт бы вас побрал, сотрудничества. Не так вы лебезили прежде передо мной, когда дела удавались. И как быстро забыли, сколько бабла подняли со мной, клептоманы мингрельские! Быдло бандитское, ненавижу вас, усатых мудрецов», — произнёс про себя Денежкин, но ответил Нугзару спокойно, сделав непродолжительную паузу:
— Нугзар, мы же уже об этом уже говорили. Форс-мажор он и в Африке форс-мажор. Это иногда случается. И самолёты падают, и на солнце пятна есть. Перебили, перебили нашу масть друзья неожиданные.
— Ладно. Ладно, ладно — это понятно. Здесь друзья мои хотят понять, как вышло? Понимаешь, у них тоже интерес в этом деле был, они бабки свои вкладывали. Почему, скажи, обломалось дело? Мы же передними были, да? Что за «кидалово»? Что это базар, в натуре? За помидорами очередь, да? Пришли какие-то козлы с чемоданами «зелёных», да? Высыпали бабки на пол, да? И скупили всех этих пидоров? А наши деньги — не деньги, нет? Кинули нас, да? За это, знаешь, что бывает? — возмущённо выстреливая вопросительными фразами, торопливо проговорил Нугзар.
— Разбирайтесь с кидалами. Причём здесь кидалово? Риск всегда в таких делах есть. Про чемоданы ничего не могу сказать, — пожал плечами Денежкин, — но ситуацию ты почти верно описал. Всё шло как по маслу, ничего не предвещало удара, я держал руку на пульсе, мы контролировали ситуацию. Неожиданный победитель на фоне других соискателей ничем особым не блистал, ну, имеет дорожно-строительное объединение, неплохой, надо сказать, мостостроительный отряд с рабочими из Украины и Беларуси, работающими вахтовым методом, есть хорошая техника. О его тылах никто ничего не знал, да и в расчёт его не брал. Главный конкурент был для нас, хорошо тебе известный Георгий Леонидович Сысун, Герой Социалистического Труда, орденоносец, со связями в Смольном, на его фоне этот победитель — Марголин выглядел просто пионером. Сысун, кстати, хорошо воздух нюхал, он имел со мной разговор, я тебе разговор этот передавал, Нугзар. Он, волновался, видимо пронюхал старый лис, что дело это за нами будет. Конкретно не высказался, но подлезал ко мне с предложениями, страховался. Он понимает, что мы перекупщики, дельцы, знает, как такие дела делаются, и он со своими резервами был готов влиться при нашей победе в дело, за долю, разумеется. Он-то прекрасно знает, что мы так и работаем, покупаем дело на тендерах, а потом организовываем работу и все эти дорожники вливаются в наше дело — от хорошего заказа денег всем хватает, хуже никому не становится. Мы с тобой говорили, Нугзар, и решили его не отбрасывать: у него опытные инженеры и рабочие, отличнейшая база, всё-таки с советских времён человек варится в этом деле, опытный дорожник…
— Он дорожник. А мы теперь внедорожники, да? — хмуро перебил Денежкина бровастый мужчина, ковыряясь зубочисткой в порыжелых прокуренных зубах.
Нугзар скривился, махнул на него рукой:
— Тормози, да, Коля. На хер этого сосуна-сысуна. Толик, поезд уже ушёл. Ну, что дальше? Почему мы пролетели тогда, если всё на мази было?
— За неделю до торгов звонит мне Семён Абрамович. Голос дрожит, что несёт не пойму. Потом успокоился немного, говорит: горим! Сообщает: московские, нас ломают. Ничего говорит не выйдет — они заберут заказ, за ними крутые люди стоят. Ты же знаешь, Нугзар, не хуже меня, что вот-вот грянут перемены. Президент столько бухал за эти годы, что в рухлядь превратился, там за верёвочки теперь новые люди начинают дёргать, те, кто к нему близко смог подлезть. Будет смена власти, а значит те, что придут, перетянут всех своих, точно так, как у вас у кавказцев это бывает, когда вы своих перетягиваете к себе. Будут новые — значит, и денежные куски будут перераспределятся между своими. Почти все уверены, что в этот раз питерские станут рулить. И уже видно без бинокля, что процесс этот пошёл, питерские из собчаковской команды группируются. Марголина продвинули, по всему, эти самые силы...
— Ты, что нам лекции читаешь?! — оборвал его Теймураз.
Смотрел он на него с откровенной злобой.
— Лопухнулся, ты Толик, если бы для себя только лопухнулся, сам бы и выкручивался. А мы все лопухнулись из-за тебя. Надо было повысить, когда Семён Абрамович звонил, повысить, дать ещё бабла, это того стоило, да? — быстро встрял в поддержку Теймураза Нугзар.
Денежкин вскипел.
— Из-за меня? Что ты городишь, Нугзар! Семён Абрамович?! Да этот прощелыга никогда не попёр бы против нас, свой зад он очень бережёт. Тут не деньги сыграли. Сёма и сам в «пролёте» оказался, ему же самому процентик от доли в нашем деле светил, хорошие деньги потерял. Победителей не судят — у них ресурс круче нашего оказался, у нас деньги — у них деньги и руль. Невозможно было представить, что победит какой-то Марголин, кто угодно только не он, хотя он представил обоснования, что стоимость работ его компании будет самой низкой, что для города, как бы самый важный атрибут, так как деньги городские. Но написать можно всё, что хочешь, бумага терпит, у нас, Нугзар, тоже очень красивые обоснования и обещания были на бумаге. Против лома нет приёма, нужно признать это.
Пауза была невыносимо длинной. Нугзар переглянулся с Теймуразом, хрустнув пальцами, спросил:
— Теперь что? Как аванс будем возвращать?
— Ты меня спрашиваешь? — грубо ответил Денежкин. — Ты меня удивляешь! Всё оговорено. Аванс вернётся, ну, а мелочёвка разная... это я не знаю, что с возу упало...
—Твою говённую работу, между прочим, тоже мы оплачивали, и ещё туда-сюда на «мороженое» тысячи просрали, — зло проговорил Теймураз. — Ты что, не мог рот этим тендерщикам заткнуть, они суки жадные, схватились бы двумя руками, если бы им ещё дали.
— Жадные-то они жадные, — возразил Денежкин, — но они же соображают, что лучше потерять меньшее и остаться на своих хлебных местах, да с целой головой. Они тоже нос по ветру держат, боятся санаций. Да и слишком резко и быстро всё это произошло, времени не оставалось. А по поводу того, что вы мне оплачивали... вы и получали всегда в стократ больше. Нужно было самим в депутаты пробиваться и дела делать. Я сделал всё, что мог. Ты, Нугзар, забыл, что и я долю свою имел бы с этого дела, если бы мы выиграли, мне этот проигрыш тоже обиден. Так что я тоже прогорел. Не ищите стрелочника. Жизнь продолжается.
— Бабками, бабками, рот им нужно было заткнуть бабками, сукам, в этом только всё дело — упрямо произнёс Теймураз.
— Постой, Теймураз, успокойся, — сказал Нугзар. — Ладно, ладно. Нужно думать. Думать нужно, как дальше жить. Ты, Толик, как сам думаешь: останешься ты на своём месте, когда Ельцин уйдёт?
— Как масть ляжет, — пожал плечами Денежкин. — Теперь нужно крепче думать, как ты говоришь. Что там кремлёвская семья решит? Может, придётся с кем-то слиться ради дела, переобуться, так сказать в воздухе, нарисовать свою нужность.
— Думать, думать, — задумчиво сказал Нугзар, — думать никому не мешает, вопрос, что думать, да? Ладно, ладно. Ты звони, Толик, людям, — пусть пошевелятся с возвратом и скажи, что бы быстрее шевелились, — у нас тоже санкции найдутся на козлов, счётчики включим.
«Вот на это вы, твари, точно способны, масть ваша бандитская», — думал Денежкин. Теймураз что-то сказал по-грузински Нугзару и тот, немного помявшись, встал. Это по-всему означало конец аудиенции.
Лицо Денежкина пошло красными пятнами. Чувствовал он себя жестоко униженным и оплёванным. Подоспел и липкий страх: он хорошо знал, что эти люди слов на ветер не бросают и их выпады могут быть коварны, неожиданны и стремительны, как бросок змеи. Об их планах он мог только догадываться, но было понятно, что они уже что-то обмозговали и пришли к какому-то решению, весь сегодняшний разговор и обстановка сегодняшних смотрин говорили об этом.
Нугзар стоял у стола. Денежкин понимал, что нужно уходить, но ноги опять стали ватными, не слушались. Опёршись руками о стол, он тяжело поднялся, кивнул головой костюмированной троице за столом. Они смотрели на него, молча, лишь один из них ответно качнул головой на его кивок. «Как на продавца, который их обвесил смотрят, уродцы», — подумал Денежкин
Нугзар пошёл к двери. Потупясь в пол, Денежкин двинулся за ним, спиной ощущая провожающие его взгляды. Уже переступив порог гостиной, он услышал сказанное негромко, но отчётливо Теймуразом: «Пидор гнойный».
У входной двери, с жалким видом глянув на Нугзара, он сказал тихо, протягивая ему руку:
— До свидания, Нугзар.
Тот подал ему руку как-то очень уж быстро и также быстро её одёрнул.
Когда Нугзар вернулся в гостиную, он налил себе фужер водки, с выражением невыносимой муки на лице выпил, запил минералкой, после сел в соседнее с Теймуразом кресло у столика и закурил.
— Вот таких вот пидоров, как этот депутат, я с удовольствием мочил бы. Рука бы не дрогнула, сам бы замочил, мамой клянусь, — нарушил молчание Теймураз.
— Да он и так уже труп, — сказал бровастый мужчина, ослабляя узел галстука, и закуривая, — противно на эту свинью было смотреть. Он из-за стола еле встал, видели?
Жадно затягиваясь сигаретой, Нугзар сказал:
— Нам, Леван, он пока ещё нужен. Надо подождать, что дальше будет, какие повороты. Он от нас никуда не денется, на нашем поводке, собака. Хотя вижу, ненавидит нас, падла, да куда ему деваться, да? Жизнь такая, да? Деньги сильно любит.
Теймураз, устало закрыв глаза, сказал негромко:
— Нет, в натуре, этого козла Марголина самый момент сейчас завалить. Не жирно это ему будет, такой кусок хапнуть одному и при этом ещё и в дамки попасть? Умный, да? На чужом в рай хочет въехать, падла.
— Это опасно сейчас, — быстро среагировал на эти слова Нугзар. — Многие знают, что мы были в деле и прогорели. На нас могут повесить, надо нам это, да? Нет, опасно это сейчас. Лишний шухер сейчас нам не нужен.
Не открывая глаз, Теймураз продолжил:
— Ты прикинь, Нугзар, его ж наверх двигают. Если этот козёл в дамки выйдет, все лучшие куски себе будет и своим отламывать, мы же не у дел останемся. Нам это надо? Те, кто его толкают, хотят своего человека в делах иметь. А нам, что, на рынок тапочками торговать идти?
— Среди них большие ФСБэшники есть, я узнал, — нервно дёрнулся Нугзар.
— Перед Богом и пулей все равны, и воры и фсбэшники-црушники, президенты-мрезиденты. Я вот, что кумекаю... был у нас в мою последнюю ходку кент один, Васей звали. Вася-василёк, блатной, молодой, борзый и вор толковый. Танком пёр, в дамки выскочить хотел, бузу готовил, часть народа к нему прибиваться стала. С виду по закону жил, но горел волчара, власти очень хотелось, темниле, а ему ещё «пятирик» оставалось париться. «Пятирик» после «трёшечки» — это немало, длинный забег, да? На короткие дистанции, с места хорошо рванул, пришёл первым и ты чемпион, но тоже споткнуться можно, или подножку не заметить. А «пятирик» — это, в натуре, марафон, на годы забег, много чего может случиться. У нас паханом Шило был тогда, «двадцатник» за плечами, вы его знали, старой гвардии вор, Царствие ему небесное. Мы нормально под ним жили, уважуха у него была. Но часть лошков за Васю всё же подписывалась. Мы парочку его корешей приголубили, лаской, водочкой, планчиком, ну, они нам донесли про Васины мечты. Василёк пару раз на нож упал нечаянно, ну и миру мир, в натуре, наступил вокруг — от каждого по способностям, каждому по потребностям. Президентом Шило остался, никакого шума, бардака, всё по-старому.
Теймураз прикурил от докуренной сигареты новую, обвёл глазами сидящих за столом и продолжил:
— Надо мочить Марголина. А там, как жизнь покажет, куда всё попрёт. А главное ни в этом, да? Будут падлы знать, что воровской мир жив. И пидорюга этот депутат, фамилия просекаете какая у него? Денежкин! Работать лучше и аккуратней станет, не дурак, же он, в натуре, поймёт, а нет — зашкварим.
— Ладно, ладно, Теймурази, мне тоже борзятину эту наказать хочется, давай только отложим это всё. Не Марголин там рулил, «верхние» дело делали, мы так высоко не прыгнем. Давай после Нового года перетрём.
— Нет! Марголин — не Марголин, какая разница?! — жёстко отрезал Теймураз. — Надо показать им, что у кобры зубы целые. Надо прямо сейчас им праздник испортить.
— Не успеем, до Нового года, — попытался слабо возразить Нугзар.
— «Шоколадный» жив ещё? — спросил Теймураз
— «Кедбери?» Жив, но на нём трое уже висят, — стал грызть ногти Нугзар.
— Будет четверо, — резюмировал Теймураз.
— Его тоже пора, слишком долго «светиться», — глухо произнёс Нугзар.
— Пятеро, значит, будет, — ухмыльнулся Теймураз.
— Лимаев — «Кедбери» —
Убитый чеченец лежал на спине с откинутой назад головой. Страшный оскал застыл на его сером лице с треснувшими чёрными губами. В развороченном рту хищно торчали крупные золотые зубы, лицо обрамляла густая седоватая борода в сгустках запёкшейся бурой крови, одна пуля пробила горло, вторая снесла часть виска с ухом.
Двое солдат курили у тела. Рыжий — с простым деревенским лицом в копоти, простужено прохрипел: «До херища же он наших уложил, гад. Насмерть стоял, сучара, как панфиловец, блин. Мы-то думали, что не один он там, а он, вона...».
Второй солдат — совсем молоденький, детским голоском произнёс: «А страшный, бр-р-р! Прям из фильма ужаса. Леденящий душу видос. Такого встрень ночью…». — «Страшный. Но слава Богу уже мёртвый и не опасный», — заключил рыжий. — такой бы легко голову отрезал и не поморщился».
Возбуждение от кровавого боя ещё не покинуло солдат. К ним подошёл прапорщик Лимаев, глянув на убитого, сплюнул и скривился: «Писаный красавец. По тропе не суйтесь, чичи могли растяжек понаставить».
Рыжий протянул ему плитку шоколада: «Угощайтесь, товарищ прапорщик». — «Откуда?» — взял плитку Лимаев. — «Полрюкзака этот красавец припас, чтобы слаще было нас валить, наверное», — ответил солдат. Лимаев вслух, громко по слогам, прочитал название шоколада: «Кед-бе-ри», разорвал упаковку, крепкими зубами откусил крупный кусок, пожевал: «Вкусно. Видать, кедбери этот, хорошо стрелять помогает, на меткость влияет. Есть ещё?»
Солдат дал ему ещё три плитки.
Лимаев — отменный стрелок, одинаково хорошо стрелял из многих видов стрелкового оружия. Совсем скоро, после последнего боя, роте опять пришлось вступить в бой, в котором он, закусывая трофейным шоколадом, отличился, уложив с десяток «духов». Его хвалили за стрельбу, он, усмехаясь, говорил: «Волшебное средство нашёл. «Кедбери зовётся».
Это «Кедбери» моментально и накрепко прикипело к нему. Он не возражал. И хотя стрелял он отлично, но война есть война, у противника тоже имелись хорошие стрелки — довелось и ему схлопотать пулю в левое плечо. Был госпиталь в Ростове, две операции, рука долго не хотела становиться работоспособной, но он упорным трудом заставил её двигаться. Когда уже всё стало на свои места, он не давал себе послаблений, разрабатывал руку, сам придумал комплекс упражнений. Всё с рукой утряслось, только в холода ныла, а вот раны, полученные им на семейном фронте, оказались куда больнее ран физических.
Они долго о себе напоминали, оставив незаживающие рубцы в сердце. Солдата, ходившего со смертью в обнимку, возвращающего домой с не выигранной, жестокой и предательской войны, встречали мать и четырёхлетняя дочь. Мать на его расспросы о жене, разрыдалась, ответила коротко: «Сшалавилась твоя Надька. В разнос пошла, сучка, сразу же, как ты ушёл».
Бешено вскипевшие ярость и страстное желание круто разобраться с неверной супругой, Лимаев малодушно стал тушить водкой. Две недели страшного запоя, за время которого он не сказал ни одного слова, ни дочке, испуганно жавшейся к бабушкиной юбке, ни матери, ходившей с потухшими глазами, закончились однажды утром.
Разлепив глаза, он увидел дочку. Она стояла у дивана и пристально разглядывала безобразный шрам на его плече. Через силу, он спросил пересохшим ртом: «Ты, чего, доча?» — «Бедный, бедный, мой папка, его чечены убить хотели», — сказала девочка и осторожно пальчиком тронула шрам на плече.
Это нежное прикосновение обожгло сердце, к горлу подкатил удушающий ком, он, широко раскрыв глаза, в которых стояли слёзы, прохрипел чужим голосом: «Иди-ка сюда, доча». Ему показалось, что девочка не залезла к нему на диван, а взлетела лёгкой маленькой птичкой. Он обнял её, крепко прижал к себе, плача, тихо шептал: «У нас всё будет хорошо, всё будет хорошо...».
Девочка согласно кивала головой, гладила его по волосам, лицо её было серьёзно. Заглянувшая в комнату мать, остолбенев на мгновенье, замерла на пороге и, прижав платок к глазам, быстро ушла.
После этого запоя, выкипевшие гнев и ярость, оставили в сердце свой скорбный сублимат, имя которому горькая обида обманутого мужчины, но искренняя детская нежность дочери возвратила его на круг жизни. Он получил от ребёнка новый импульс, зарождалось чёткое осознание своей ответственности за жизнь маленького родного человечка, в нём обживались жалость, любовь, осознание своей нужности.
Нужно было продолжать жить, искать работу, заботиться о дочери и матери. Ему страстно хотелось, чтобы у дочери было всё, что должно быть у детей, и он решил, что разобьётся в лепёшку, сделает всё, чтобы она ни в чём не нуждалась. Но реальность, увы, оказалась неумолимо жестокой. К его энтузиазму она отнеслась холодно и даже с отторжением.
Ища работу, общаясь с людьми, впитывая происходящее вокруг, приглядываясь и прислушиваясь, Лимаев видел раздрай в головах людей, безбашенность не только молодняка, но и людей поживших, равнодушие к «падающим», обособление, повальное стремление отовсюду извлекать выгоду, ради которой лгали, без стеснения превращали в товар своё тело, прятали в подполье совесть. Много раз он слышал суждения, сказанные в разной форме, но сводившиеся к одной простой, но хитроумной и опасной в своей лукавости формуле: «Если кому-то можно, почему мне нельзя?»
Он чувствовал себя болезненно ущербным и одиноким в этом мире новых иномарок, супермаркетов с полками, ломящимися от товаров, роскошных витрин дорогих магазинов, светящихся окон бесчисленных кафе и ресторанов, будто специально для соблазна, поголовно убравших для бесплатной рекламы занавески, открывая улице скопление жующих ртов; клубов, у которых стояли машины длинной с трамвай для вип-персон, людей с бесстрастными лицами снующих по улицам с телефоном у уха, вырастающих, как грибы пунктов обмена валюты, бизнес-центров, банков, салонов красоты, туристических агентств, больших рынков и бесчисленных маленьких ларьков.
Он видел, что образовались две страны ненавидящие друг-друга. Немногочисленные победители ненавидели и страшились побеждённых, хотя и делали горделиво-обиженный вид, что они завладели богатствами и нынешним положением по праву своей исключительности, образованности, уму, умению быть инициативными, (пронырливыми!), рассуждая возмущённо, когда приходилось об этом говорить, мол, что вы хотите? Такие у нас теперь законы, они были одинаковыми для всех, время показало, что нужно было не хлопать ушами, а заниматься делом. Кто вам мешал? Мы это поняли, вы — нет!
Но они, конечно же, прекрасно осознавали свою ложь, а их скрытая ненависть к проигравшим была продиктована именно тем, что они прекрасно понимали, что взяли не своё, а чужое. При этом взяли его даже не тайком, когда хозяин спит и не видит их лиц, а бандитским, разбойным способом, открыто, гуртом, сговорившимся кагалом, нагло, не таясь и ухмыляясь.
Свидетелей грабежа, однако, было слишком много — ими стали миллионы «кинутых» граждан, и какими бы красивыми словами не прикрывали свои «реформы» грабители, люди понимали, что произошёл наглый переворот и передел. Респектабельные злодеи, скрывающие за улыбками своё звериное нутро, не переживают и не страдают от совершённых злодеяний и мерзостных грехов, они живут с маской спокойствия на лицах, но они люто ненавидят тех, кто их грехи видит и знает, а ещё больше тех, кто открыто говорит об их лжи.
Ненависть побеждённых была ничуть не лучше ненависти победителей. Разномастное сообщество отверженных и обделённых объединяло одно чувство, глубоко запрятанное в тайниках души: это было обидное, ущербное чувство, что их «кинули», «развели» по полной, что они «купились» на бесплатный сыр в мышеловке, стали «лохами».
Но, однако, хлеб насущный никто не отменял: его по-прежнему приходилось добывать в поте лица, и проигравшие вынуждены были принимать новые реалии. Кто со злобой и ропотом, кто с завистью, к ухватившим куски пирога, кто с тоской по несбывшимся надеждам, а кто-то ринулся в кипящие грязевые селевые потоки рынка, надеясь ещё ухватить за хвост удачу.
Страна превратилась в огромное торжище, торговали кто, чем мог. Сотни сект «успокаивали» потрясённые, смятённые души, имея неплохой с этого навар, ловкачи открывали денежные ловушки-однодневки, «санитары» убирали с дороги неугодных, «пацаны» в спортивных костюмах «доприватизировали» недограбленное, парадные были усыпаны использованными шприцами. Казалось этой мерзости запустения, неопределённости, трагической разладности, неустроенности, не будет конца, что время попало в какую-то загадочную петлю. И Лимаеву пришлось двигаться в этом клокочущем страстями пространстве, медленно и неуклонно сдвигаясь по спирали к центру.
Нужно было выбирать: работать за гроши и влачить жалкое существование, либо найти способ вклиниться каким-то образом в систему повышенной жизненной комфортности. Во втором варианте вакансий для него пока не находилось. И скорость изменения его жизненных стереотипов возрастала. Он целенаправленно шёл к центру круга, где дошедшим до него выдавали индульгенции, освобождали от докучливой совести, принципиальности, добросердечности, отзывчивости, разумности, где ложь теперь считалась находчивостью. Нужно было только подписать договор, согласиться с правилами игры. Дошедших до центра круга, но неожиданно прозревших и не принявших этот чёртов договор, по той же спирали, по которой они дошли до центра, безжалостно выкидывали за пределы круга. Принявшим договор — дорога назад была заказана.
И на войне немало велось разговоров о беспределе, творящемся в стране, крыли последними словами власть, новоявленных олигархов, чиновников, жирных генералов, торгашей, депутатов, алкаша главнокомандующего, то теперь Лимаев на своей шкуре в полной мере испытал свою ненужность и бесприютность. Его отовсюду равнодушно отфутболивали, гражданской специальности у него не было, неполное среднее образование закрывало возможность занять какое-нибудь тёплое местечко, риэлтором он работать не хотел, машину купить не мог, стать кассиром и продавцом было противно и стыдно.
Деньги закончились на удивление быстро, а стоящей работы так не подвернулось. Иногда дома он доставал из антресоли пистолет Стечкина (его он забрал у убитого чеченца и смог привезти домой), и задумчиво разглядывал его, омертвело застывая. В такие моменты он стремительно переносился в недавнее страшное прошлое; на лбу выступали капельки холодного пота, он слышал автоматные очереди, взрывы гранат, крики солдат и командиров, чеченскую речь, стоны раненых, видел подбитые горящие тентовики, из которых выскакивают безусые солдаты. Зло в такие моменты было с ним рядом, оно вызревало. У зла бесчисленное множество разновидностей и богатый ассортимент приманок, а обстоятельства иногда заставляют отчаявшегося человека зайти в страшную лавку с этими опасными товарами.
— — —
Капитана Рыкова он встретил на улице и очень обрадовался. Тот тоже был рад встрече с однополчанином и потащил его в кафе. Он был в дорогом костюме, с мобильным телефоном, расплачивался в кафе, доставая толстую пачку денег из пухлой барсетки. Они хорошо «газанули» и поехали к Рыкову домой. «Добавили» ещё, много говорили о днях минувших.
Рыков работал в таможне. Он рассказал, что многие офицеры после Чечни нормально устроились. Действовало офицерское братство, которое помогало коллегам, перетягивало по возможности своих на хлебные места, — так было надёжнее, когда тебя окружают люди, прошедшие вместе с тобой кровавую бойню, где человек проявляется и становиться очевидным, что он из себя представляет.
Рыков хвастался Лимаеву, что у него нет никаких материальных проблем, заработки очень приличные, ездит на иномарке, строит дачу. Единственной проблемой, как и у Лимаева, была не сложившаяся семейная жизнь — жена и от него ушла, пока он мёрз в горах Чечни.
Лимаев рассказал ему о своих мытарствах. Рыков твёрдо пообещал его трудоустроить, со смущением пояснив, что на таможню сейчас вряд ли удастся устроиться, так как там работают офицеры с образованием, но есть другие варианты. Для поддержки боевого товарища он по-братски дал Лимаеву пятьсот долларов, никак не регламентируя их возврат. Расставаясь под утро, он вызвал для него такси.
Обещания Рыкова не стали пьяной болтовнёй. Через две недели Лимаев уже работал в охране банка, в котором также работали люди, прошедшие Чечню. Здесь ему нравилось: он был сыт, одет в форму, его снабдили телефоном, зарплата была приличная, приплачивали премиями — долларами в конверте. За эту работу он держался зубами и руками, и не потому, что решил «сгореть» на работе, а потому что Рыков намекнул ему, что со временем он сможет пристроить его рядом с собой на таможне. Лимаев догадывался, что его проверяют.
Но август 1998 года, как и для многих в стране, стал для него тяжёлым испытанием. Почти сразу после августовского дефолта о конвертах с премиями пришлось забыть, зарплата основательно уменьшилась. Но это было не самое страшное — в его дом пришла беда: на пешеходном переходе мать и дочь сбила машина и не останавливаясь, уехала. Единственный свидетель, мог сказать только то, что машина была марки БМВ чёрного цвета, а за рулём была молодая женщина. Номер машины он не запомнил.
Мать отделалась сравнительно легко — у неё была сломана лодыжка, у дочери были серьёзные травмы: переломы ног, пострадала селезёнка. Нужны были качественное лечение, серьёзные операции, которые в обычных больницах может быть, где-то и могли сделать, но Лимаев не желал рисковать, он хотел, чтобы операции делали врачи, специализирующиеся на таких случаях, как у его дочери, в клинике оборудованной хорошей аппаратурой.
Нужны были деньги и немалые, Рыков в этот раз не смог помочь, сказав, что почти всё вложил в какое-то дело и прогорел, но посоветовал обратиться в банк, в котором он работал и обещал сделать звонок заместителю директора с просьбой помочь.
Лимаев просил дать ему ссуду или оформить кредит, он согласен был взять его под любые проценты, под залог своей квартиры. Пожилой заместитель директора, внимательно выслушал его, что-то чиркая в своём блокноте, и сказал, что должен этот вопрос обсудить кое с кем, отложив решение до вечера.
В конце рабочего дня Лимаев снова был в его кабинете. Разговора по сути дела не было. Заместитель директора, бывший полковник, сказал: «Нам бы не хотелось, сынок, чтобы ты влезал в банковскую кабалу, с твоим достатком и нашими процентами это смерти подобно. Но есть люди, которые тебе точно помогут и без процентов. Ты сегодня после работы, сразу в метро не ходи, а постой минут десять-пятнадцать у банка. Подъедет чёрная «девятка» с тёмными окнами, человек в ней сможет тебе помочь».
Конечно же, Лимаев понимал, что происходит, что-то нечистое и криминальное, но он, не раздумывая, отбросил эти мысли — выхода не было. В старой разбитой «девятке» был один человек кавказской внешности, говорили они недолго. Лимаев согласился на предложение и взял аванс, ни секунды не сомневаясь, что пойдёт убивать не простого работягу, а одного из новых хозяев жизни. Так и было: пауки пожирали друг-друга.
Жалости к жертвам Лимаев не испытывал. После того, как его мать и дочь сбила, по его представлению представительница этого паучьего класса, он люто возненавидел «пауков» и делал свою страшную работу даже с каким-то сладострастным удовольствием. Ему совсем не приходило в голову, что он становиться по одну сторону баррикады с дамой, сбившей его родных и уехавшей, не оказав им помощи.
«Да будет воля моя» — горделиво говорят себе такие люди, беспечно ходящие посреди смерти», — говорил Святитель Феофан Затворник.
16. Усольцев
Усольцев возвращался домой, нещадно ругая себя за то, что дал слабину и поехал к Валерии. Всё, что он хотел у неё узнать, можно было спокойно услышать по телефону, но он поддался настойчивому голосу, толкнувшего его ехать к бывшей супруге, желанию увидеть ту, которую когда-то любил.
Было здесь заретушированное лукавство. Признаться себе, что ему хочется увидеть Валерию, было стыдно, а увидеть её ему очень хотелось, просто подмывало. И он врал себе, будто обязан из первых рук узнать, как дела у сына, как он учиться, чем увлекается, занимается ли спортом, любит ли музыку, не болеет ли. Критики его задумка не выдерживала: всё это он мог узнать и от своей матери, которая держала руку на пульсе, часто забирала внука к себе и даже уже договорилась с Валерией о том, что зимние каникулы мальчик проведёт с ней.
Когда он сказал матери, что поедет к Валерии, она промолчала, но чуть позже вскользь проговорила, что телефон у неё прежний. Намёк матери он проигнорировал. А встреча с Валерией вышла тягостной. Сухо пригласив его в гостиную, она села напротив него, отвечала на его вопросы односложно, выдерживая фальшиво-надменную позу. Через минуту такого общения он уже ругал себя на чём свет стоит, за то, что подался своим желаниям.
Ностальгические чувства разнесло в клочья — перед ним сидела чужая женщина, с крашеными волосами, полнеющая, манерная, молодящаяся. И совсем она испортила настроение, сказав ему, что собирается отправить Никиту на все зимние каникулы в Репино, в детский санаторий, мол, путёвку неожиданно дали. На его вопрос, как это связано со здоровьем сына, она как-то неопределённо и скомкано пробормотала: «Да, так… ему полезно будет, там природа, морской воздух, дети».
Усольцева ответ покоробил. Сдерживая себя, он сказал:
— Погоди, погоди, ты забыла, что наш сын родился в Сочельник? День рождения ребёнка в детском санатории?
— Я нему съезжу… поздравлю, — Валерия покраснела, отвела глаза а сторону, заёрзав на стуле.
Усольцев долго смотрел на неё с окаменевшими скулами, на которых выступили красные пятна. Подмывало сказать, что-нибудь злое, но он ничего не сказал, встал, и, стараясь не смотреть на Валерию, ушёл.
«Мамаша! Отправить сына на день рождения куда подальше! А ты мечтатель, фантазёр, дурак, на что ты надеялся? — раздражённо говорил он сейчас себе, — хотел, чтобы она встретила тебя с распростёртыми объятиями, что в ней проснётся раскаяние? Это та, что и думать о тебе забыла, когда ты попал в беду! Та, которая предала тебя, когда ещё была твоей женой, та, что унизила тебя ради обладания блестящими побрякушками? Откуда у неё эта гнилинка? Как ты это проглядел? Как безумное наваждение так долго держалось в тебе, что за шоры были на твоих глазах? Тебя же всегда отторгало общество меркантильных, суетных и озабоченных пустыми хлопотами людей. Как ты это в ней не заметил? Столько лет прожито в иллюзии, и на нервах. Прав был отец, когда говорил мне, что нужно внимательней приглядеться к семье, с которой собираешься породниться. Тёще ты сразу не понравился. Она, по всему, ожидала увидеть жениха в костюме и при галстуке, в начищенных до блеска туфлях, а припёрся жених с волосами до плеч, потёртых джинсах и старом кожане. Изумление на лице она погасила с трудом, но в руки взяла себя быстро. Столько елея было в её в голосе, а взгляд?! Пронзительный, будто рентгеном меня просвечивала…»
Он моргнул фарами двум девушкам перебегающим дорогу и продолжил свой разговор: «А Лера стала очень похожа на мать. Нет, не лицом, лицом она как раз-таки похожа на отца. Повадки! Точно так, как мать, она презрительно поджимает губы, смотрит, суживая глаза, пристально буравя глазами собеседника, будто говорит этим, что она видит человека насквозь. И ещё смех: клёкочущие, короткие безрадостные смешки. Абсолютно так же посмеивалась твоя бывшая тёща. Помню, помню, с каким огромным пиететом она относилась к людям с положением, индуктивно-кровно это по всему передалось Валерии. Удивительная вещь — наследственность! Особенно наследственность отрицательных черт. А как моя тёщенька снижала голос до восхищённого полушёпота, щёки покрывались восторженно рдеющими пятнами, когда она говорила: «у неё зять работает в Смольном» … или: … «моя подруга сидела с ним в «Астории» за одним столом! Не так ли точно Валерия пришёптывала, во времена оные, говоря о каких-то людях, купивших дом в Италии или дорогой автомобиль?»
Вспомнилось ему и то, как тёща, ядовито-насмешливо глядела на своего мужа и шпыняла его по любому поводу, как беспардонно одёргивала большого и красивого мужчину с отличным чувством юмора в его присутствии, выпячивая несуществующие недостатки мужа, когда он стеснительно пытался вставить словцо в разговор, и как к середине редких вечеров, когда он гостил у них, тесть всегда «потухал», отговариваясь головной болью, скрывался в спальне, и появлялся только тогда, когда он уходил, чтобы попрощаться. И ещё вспомнилось, как его дико коробило, когда после внезапной кончины супруга, вспоминая мужа, тёща стала называть его не иначе как «мой покойничек».
«Надо было, оказывается, сесть в тюрьму, что бы всё для себя разложить по полочкам, — продолжали течь горькие мысли, — скажи, Слава Богу, Георгий, что ты хоть и поздно, но разобрался с этим душевным хламом. Не нужно, не нужно было к Валерии ездить! Зря маму не послушал. Ах, Валерия, Валерия, новогодние праздники планирует провести без головной боли, а мальчишечку сплавить — море там! Решила подарочек нам на Новый год устроить. Не позвонила моей матери, проигнорировала нас, будто у Никитки нет другой бабушки, которая будет переживать, что не поздравит любимого внука с праздниками, не одарит его подарками. По всему, мой мальчик и тёще моей бывшей мешает, раз она соглашается без него встретить Новый год и день рождения внука с другом телевизором. Фигушки вам, никакого санатория не будет! Завтра утром забираю парня к себе, мы с ним отлично проведём каникулы в Питере».
Ехал он к Валерии не в праздничном настроении, уезжал в тоскливом сплине. Но было ещё нечто, что сильно омрачило его настроение ещё до встречи с Валерией. С сыном он говорил по телефону на второй день по возвращении домой. Говорили они с Никитой долго, мальчик обрадовался, хотел, чтобы его сегодня же забрали от бабушки, у которой он сейчас находился, но в этот день Усольцев не смог увидеться с сыном.
Они с матерью ещё с вечера спланировали день: нужно было съездить на Смоленское кладбище, на могилу отца, предварительно заехав за сестрой покойного отца, которая жила в Парголово. Верный товарищ Алик, приехал уже утром, и был с ними весь день, вечером они сели помянуть по-семейному за стол.
Когда Алик уезжал, он, помявшись, достал из кейса видеокассету и передал её Усольцеву со словами: «Расстрою тебя, извини. Тут, брат, кино интересное. Мне кажется, что оно сильно смахивает на твою повесть, которую ты так и не издал, похоже, что кто-то воспользовался твоим трудом. Но, адаптировано ловко, сплошной американизм, с их идиотскими киношными штучками».
Усольцев просмотрел кассету и впал в тягостное и злобное уныние: сомнений не было, что за основу сюжета взята его повесть. Обидно было не столько то, что его обворовали, а то, что из его детища сляпали абсолютно бездарный фильм, по стандартным прямолинейным Голливудским лекалам. И он психовал, думая о тупых кинодеятелях, которые выбросили из его труда, то, что на его взгляд, в ней было ценно, убрали диалоги, лишили сути и смысла повествование. С горечью он вспоминал, как повесть отказывались здесь печатать, придумывая какие-то нелепые отговорки. Он так расстроился, что долго не мог заснуть и даже не стал в эту ночь работать, нарушив незыблемый принцип «не дня без строчки».
Он ехал и расстроено думал обо всём, что произошло за короткое время со времени его возвращения домой, с отвращением вспоминал надутое, каменное лицо Валерии, его глодало неприятное чувство обокраденного автора, и он ужасно жалел, что не внял просьбе сына, не взял его к себе, когда мальчик его об этом просил. Краснея, он с досадой размышлял о том, что нужно было тотчас после приезда ехать к сыну, которого не видел так долго, что поездка с родственниками на кладбище совсем бы мальчику не помешала: пусть бы приобщался к традициям, чтобы не рос Иваном непомнящим родства, тогда бы и тёща с Валерией не успели бы устроить неизвестно для чего подлянку с санаторием.
У гостиницы «Москва», по проезжей части площади Александра Невского, бегал, потешно махая руками, отчаянно голосуя, коренастый толстячок, машинам приходилось, сигналя, увиливать от него. Поведение двух разбитных молодых людей рядом с ним заинтересовало Усольцева. Он стал притормаживать, почувствовав в этой ситуации, явно криминальное действо и остановился, не доехав до голосующего толстячка с десяток метров. Включив «аварийку», он с интересом наблюдал за происходящим.
Мизансцена, вообщем-то, выглядела жизненно и безобидно: троица подвыпивших друзей, двое из которых потрезвей, пытаются дружески урезонить перебравшего товарища, тот же буянит, отталкивает их, нелепо размахивая руками, а они увещевают его, не дают ему выбежать на проезжую часть дороги. Но Усольцев уже увидел, что пока один парень умело «вязал» руки отбивающемуся от них толстячка, второй расстёгивал ему куртку, нагло намереваясь залезть во внутренний карман. «Вот это работа! На грани фола», — восхищённо пробормотал он.
Неожиданно, возопив, мужчина вырвался из объятий пройдох, выскочил на середину дороги и отчаянно замахал рукой проезжающим машинам. Его не оставили, схватили за руки, потянули к обочине.
«Надо спасать идиота. Сейчас отберут бумажник, и — гуляй, Вася. Могут и морду набить, если будет дальше жадничать, — решил Усольцев.
Он плавно подъехал к толстячку, открыв правую дверь, крикнул:
— Пафнутий Дормидонтыч, садитесь, извините, что опоздал.
Толстячок среагировал мгновенно. Оттолкнув опешивших грабителей, на удивление проворно, он заскочил в машину, бурно дыша, плюхнулся в кресло. Усольцев, перегнувшись, захлопнул дверь, на которой его неожиданный пассажир безуспешно пытался найти ручку.
— Вперёд! — величественно взмахнул рукой спасённый.
Вместе с ним в машину вошёл купаж из приторно-сладкого парфюма и густых винных паров.
— Естественно, — рассмеялся Усольцев, трогаясь и, набирая скорость. — Вперёд и только вперёд, соответственно ни шагу назад.
— Вперёд! Вперёд, маэстро, заре навстречу! — выкрикнул толстячок.
Усольцев с интересом посмотрел на своего пассажира, отметилось: «Вылитый Азеф. Без грима мог бы его в кино сыграть».
— И где ж ты, Устим Акимыч, так нализался-то? — спросил он.
— Это вопрос вопросов. Недоступно высокий для понимания его философско-сакральной сути, как гамлетовское «быть, или не быть». Никто и никогда на него ещё не дал точный ответ. Володя Высоцкий, помнишь, пел: «ой, где был я вчера, днём с огнём не найду, помню только, что стены с обоями». Начинал вчера с друзьями и родственниками, весь день, хе-хе, начинал. Утром разбавлял, днём обедал и добавлял, вечером решил культурно отдохнуть, снять бабенцию и поправиться. Пил не на голодный желудок, закусывал нормально. Есть версия: забодяженное что-то подлили. Больно меня резко развезло, я вообще-то стойкий солдатик. Вот уж развлёкся я, блин, на Родине, так развлёкся. Эти двое гангстеров в баре с бабами ко мне подсели. То да сё, трали-вали, бабы клеились нагло, обе, причём. Поздно врубился, что дело тёмное. Вцепились в меня как пираньи, ёш твою тридцать пять. Когда понял, что нужно отползать огородами, эти тварюги за мной увязались, — вымолвил, отдышавшись, наконец, пассажир. — У тебя «копейка» дедушкина? У меня такая же была в Питере когда-то.
— Нормальная машина, езжу с удовольствием, — пожал плечами Усольцев.
— Кто спорит? Нормальная и зимой заводится хорошо. Мотор у тебя отлично работает, — согласился пассажир. — Но это относительное мнение, пока на других тачках не поездишь.
— Тебе хотя бы орать нужно было, чтобы на помощь кто-нибудь пришёл, — сказал Усольцев. — Не «догонял», что пацанам нужно?
— Да, понимал, понимал. Голос потерял, рот открывал, а звука не было. Стал нем, как рыба. Со мной иногда так бывает.
— Жива питерская гопота. Однажды поздней ночью на Невском в начале девяностых увидел я, как пацан лет четырнадцати-пятнадцати, тётке пьяной по-родственному идти помогал, так со стороны смотрелось. Она совсем «никакая» была. Пацан-тимуровец одной рукой женщину поддерживал, оная слабо от него отбивалась, а другой в её сумочке ковырялся. Я по шее ему настучал, а он даже ножичком попытался размахивать. Пришлось поганцу уши надрать, — сказал Усольцев, закуривая.
— Нормально. Жизнь не то ещё заставит делать, когда кушать хочется. Кадры наши питерские смышлёные. Стоят «тётки», — выгнул шею пассажир, рассматривая мёрзнущих на тротуаре Староневского проспекта проституток в коротеньких юбках. — Триста баксов, представляешь? Триста! За триста баксов мне какую-то лахудру старую хотели «впарить» в баре. Да в Штатах, за триста мне бы такую куколку на подносе преподнесли, и чёрненькую, и беленькую, и жёлтенькую, и серо-буро-малинового трансвестита, ёш твою тридцать пять! Ну-ка, приостанови вон у той, мисс России, в шубке обдрипаной кошачьей, — повелительно постучал он пальцем с золотым перстнем по боковому стеклу.
Усольцев решил, что его миссия по спасению окончена, остановив машину, хлопнул пассажира по плечу.
— Конечная остановка. Вываливай, Устим Акимыч, ищи дальше на свою задницу приключений, но не забывай, что спасение утопающих — дело рук самих утопающих.
— Ёш твою тридцать пять! Ты … это … маэстро, кончай. Я тебя нанял. У нас с тобой контракт на сто рублей. Только умоляю, не начинай меня разводить, что это мало, что у тебя семья, что инфляция в стране, что бензин дорогой! — повернулся к нему пассажир с озадаченным видом.
К двери машины наклонилась, простоволосая молодая девушка с деревенским лицом. — Пошла вон, цапля, — отмахнулся от неё пассажир и скомандовал:
— Чего стоим? Поехали, поехали. И, между прочим, я не Устим Акимыч, а Джордж Карпински, не слышал такое имя? Едем на Миллионную, там у меня такая тётка одна живёт! Профессионалка с ленинградских времён, шалава патентованная.
«Жорой Карповым, наверное, был в России, или Рыбниковым тёзка мой, — с интересом глянул на него Усольцев. — Мне по пути, довезу дуралея. Его, кажется, магнитом тянет нарваться на неприятности».
— Говоришь, нанял меня? Сто рублей? Ладно. Сто рублей на улице не валяются. Где выйдешь, Жора? — рассмеялся Усольцев, трогаясь.
— Покажу. Я вернулся в свой город знакомый до слёз, а мне в первый же день втуливают профурсеток третьего сорта по дикой цене, пытаются нагло ограбить, а водила на «копейке» хочет высадить из машины! Узнаю, узнаю родные пенаты. Ёш твою тридцать пять, здесь раньше неплохое кафе было, теперь клуб? Ну, конечно, мы не лыком шиты, равнение на Европу, Петруша Великий окно прорубил, а застеклить позабыл, во как засквозило. Ветром нанесло казино, клубы, супермаркеты, колбасу ста сортов, правда, не съедобную, из туалетной бумаги и сои. Я колбасу вчера в супермаркете видел конскую. Цена — на такие деньги при коммуняках месяц можно было прожить, из элитных скакунов, наверное, сделана. М-да, на всём этом питерском великолепии остался какой-то пыльный совковый глянец. Коммуняки окно портландцементом замуровали — мышь не проскочит, они же стеночку сами и развалили, — надоело в спецмагазинах отовариваться, захотелось по-человечески пожить, цивилизованно, на свои честно уворованные. Не-е, я не за краснопузых, не думай, просто, иногда ужасно тянет домой, хочется в родное дерьмо окунуться. Это приятно поначалу, честное слово, своё-то не пахнет. Да только не дают теперь провоняться, тут теперь тоже, что и везде: менеджеры, дилеры, киллеры, минимаркеты, мегамарты, гамбургеры, ремиксы, саундтреки. А хочется пирожков по пять копеек, ну, пирожки были… по пять копеек. «Ухогорлонос» мы их называли, из субпродуктов пирожочки. Московский вокзал стоит на месте… архитектор Тону. Мы сюда на Гончарную бегали. Барыга здесь один жил Жека лысый. Свежие пласты фирменные прямо с поезда московского получал. За трёшник можно было у него диск на плёнку перекатать. Стерео позже за пятерик. Хорошие бабки делал, кто-то стуканул — посадили. Помню, только-только «Белый альбом» битлов вышел, я ему бобину пятисотметровую фирмы BASF и десять рублей отдал — диск-то двойной был. Я на девятнадцатую скорость писал. А маг у меня был «Днипро»! В полированном деревянном корпусе, стоил аж 145 рублей; я его по блату покупал, полташку переплачивал. Классный маг для того времени, звучок отличный. Так этот барыга, «While my guitar gently wepps» Харрисона, десять раз мне записал. Десять раз подряд на одной стороне бобины записал одну и ту же песню! Винился после. Дескать, поддатый был и так прикайфовал на эту песню, что про бизнес, забыл. Прикинь, он, как только песня заканчивалась, снимал иглу с пластинки и ставил снова на «While my guitar gently weeps», так мне и записал десять раз подряд. Здесь же поворота не было…
— Теперь есть, — Усольцев улыбался.
Рассказ пассажира поднял ему настроение. Он отвлёкся от горьких мыслей, мысленно во время рассказа пассажира перенёсся на много лет назад. Вспомнил, как и он с друзьями ожидал появления новых дисков своих любимцев, как переписывали друг у друга бобины, а позже на кассеты новинки «из-за бугра».
— А кино? — снова заговорил пассажир. — Помнишь, на «Генералов песчаных карьеров» какие очереди были, на «Искателей приключений» с Ален Делоном? А прикольный фильм с молодым Мак Дауэлом «О, счастливчик»? Какая там музыка была! Бартон такие песни кайфовые пел... «Poor people, are poor people, and they don’t anderstand, — пропел он гнусаво … помнишь? Тогда кино ходили смотреть всем городом, новый фильм все должны были посмотреть. Прикинь, пятьдесят миллионов просмотров считалось нормальным. Сейчас полстраны у телевизоров сидит. В кино, как раньше не ходят, менталитет культурный затёрли попкорном. Да и я не хожу, хотя сам в этом дерьме варюсь. Что смотреть? Как из восьмизарядного пистолета стреляют двенадцать раз или сиски тёток силиконовых рассматривать? Ты-то мой последний фильм смотрел?
— Твой фильм? — удивлённо посмотрел на него Усольцев, начиная мучиться: ему казалось, что где-то и когда-то он уже слышал этот голос, с этим «ёш твою тридцать пять». — Я за последние года несколько отстал от жизни, ложился спать рано, вставал рано и много работал, не до кино было. И что за фильм?
— Старик, ты должен непременно посмотреть мой фильм, правда, у вас он на кассетах. Это единственный стоящий фильм двадцатого века, — сладко потянулся пассажир, закрыл глаза и прилёг головой на подголовник.
— Ты я вижу, от скромности не умрёшь, земляк, — покачал головой Усольцев.
— А что? Такая жизнь пошла. Только так можно стать успешным. Бизнес. Это бизнес. Нужно себя предлагать. Всегда быть в обойме. Кстати, фильм выдвигался на премию, но и у них там кумовщина.
— И что же это за шедевр? Шедевры я обожаю.
— Саркастируешь? Шедевр, шедевр. «Фиаско» называется. Не слышу радостных возгласов и оваций.
— «Фиаско»? — Усольцев не узнал свой голос.
— «Фиаско», «Фиаско», — пробрало тебя, видел уже, наверное?
— Что-то не могу вспомнить… название знакомое, о чём фильм-то? — глухо проговорил Усольцев, поворачивая на Миллионную.
— В России бы сказали — за жизнь. Бюджет между прочим о-го-го!
— «Фиаско»? Чёрт, припоминаю, только вчера смотрел, — сказал Усольцев, быстро глянув на своего пассажира: «Да это же он собственной персоной! Тот тоже мордой был вылитый Азеф, и с этим «ёш твою тридцать пять. Он! Он это! Постарел наш пострел основательно, обрюзг, кудри буйные растерял».
— Ну, приторчал?
— До судорог. Обожаю ворованные сюжеты.
— О чём это ты? — быстро повернулся к нему толстячок.
Взгляды их встретились и Усольцев отчётливо вспомнил того самого клерка из фальшивого издательского центра «Сократ», которому он вручил свою рукопись и немалый аванс в конце далёкого девяносто первого года. Совсем скоро это издательство исчезло вместе с рукописями и деньгами авторов, рискнувших в новых либеральных условиях жизни напечатать свои произведения за свой счёт.
Усольцев остановился, повернулся к пассажиру.
— Слушай сюда, по возможности внимательно, чтобы ничего не пропустить и постарайся вспомнить всё. Например, то, что главного героя звали не Майкл, а Михаил. Ты, гнида, даже имя поленился изменить. И был он не сыном распутного и жалкого алкаша коммивояжёра, а обыкновенным ленинградским парнем, который попал в афганскую мясорубку, а не во Вьетнам. У тебя он стал ветераном Вьетнама, а после киллером, как в моей повести, но это две большие разницы, как любят говорить в Одессе. Язык мой, Жора, — враг мой. Я тебя, Жора, узнал: коммерческое издательство «Сократ», а в нём такой милый менеджер, тогда ещё не лысый и не такой разожравшийся, Георгий Геннадьевич Карпов похожий на провокатора Азефа.
Пассажир нервно и суетливо шарил рукой по двери в поисках ручки. Усольцев грубо дёрнул его за ворот куртки к себе.
— Сидеть, гнида! Воровать — один из тяжких грехов, господин сценарист, но ты не батон колбасы украл, будучи голодным, не банк ограбил — ты залез в мои мозги и выкрал мои мысли, мои сокровенные мысли и мой труд. И ты согрешил трижды: украл, изнасиловав, испоганил, а изнасилованное — продал, уже в испоганенном виде. Сидеть смирно, сучок, — он ещё раз дёрнул его за ворот куртки, — Знаешь, сколько ночей было отдано этим мыслям, которые я перенёс на бумагу? Ты решил, что это выдумки графомана, решившего увековечить своё творение? Знаешь, где рождался этот сюжет? Саланг! Там я бережно записывал в свой блокнот разговоры наших ребят, их мысли, их простые истории жизни, там я видел смерти некоторых из них, слёзы их товарищей и командиров... Ты, Жора, мерзавец и гнусный выползень.
Пассажир продолжал лихорадочно искать дверную ручку, но неожиданно успокоился, проговорив обыденным тоном:
— Давай по-деловому перетрём. Не тяни куртку — порвёшь. Сколько?
— Что сколько? — Усольцев оторопело выпустил ворот куртки.
— Я спрашиваю, сколько конкретно в бабосах? Я заплачу. Я не бедный теперь. Давай договоримся. Я куплю у тебя права, задним числом. Без адвокатов, печатей, бумаг, договоримся по-деревенски, по-мужицки, скрепим рукопожатием. Ну, не надо нюней, правда. Согласись, ты же должен понимать, что даже если бы мы тогда, в 1992-м напечатали, ты бы только деньги потерял. Книга бы, сто процентов, затерялась на просторах бардака, который тогда был. Ну, прочитал бы кто-то, кому-то бы понравилось, но на этом бы всё и закончилось и забылось. Никому уже не нужны были вопросы, которые ты там поднимал, все эти напряжения души и сердца, достоевщина эта, со слезинками ребёнка. Вспомни, какой вал блевотины тогда был выкинут на книжные прилавки, какие передачи шли по телеку, люди собрания сочинений классиков выбрасывали в парадные и на мусорки, не то тогда хотелось читать народу, да и не читать вовсе народ хотел — жрать всем хотелось. И, поверь, и мне жрать нечего было в тот момент, честное слово, жена брюхатая ходила, мать с отцом похоронил. Давай без крови, называй сумму, я плачу, в конце концов, мне, в натуре, стыдно за себя, — выдал сценарист, шаря тёмными скорбными глазами вавилонских гастарбайтеров по лицу Усольцева.
— Я с наглостью не раз встречался в жизни. Слышал и о пресловутой её разновидности, так называемой хуцпе, но не верил в это. Но вот оно! Коренное, природное, ветхозаветное. Украл, продал, попался, — заплачу, чего уж там, жрать нечего было. Имею честь говорить с человеком дела? Да мне противно с такими, как ты, не то, что говорить — дышать противно одним воздухом! — выдохнул, рвущейся из него яростью Усольцев. — Купишь права, говоришь? Но фильм-то уже давно живёт под твоим именем, Лёва Селёдкин, Ёся Карпово-Минтайский, Соломон Корюшкин-Фаршмаков...
— Брось, ты ничего не докажешь. Я дам… пятьсот баксов — это совсем неплохие деньги для России в данный период. Будем людьми цивилизованными, я просто адаптировал твой опус под их штампы. Это не плагиат. Не стоит судиться: у меня адвокаты, они асы в своём деле. Я и правда переживал, что так поступил, но жизнь подвигла. Ты на самом деле достоин компенсации и, пожалуйста, без рук, учти, этого я не спущу, ночевать и дневать будешь в судах.
— Эх, надо было не спасать тебя. Пусть бы настучали тебе по твоей лысой тыкве пацаны. Но это поправимо, теперь и у меня руки зачесались. Сильно бить не буду, но леща крепкого по твоей лоснящейся шее я просто обязан тебе отвесить для справедливости. Согласись, что это нормальный бартер. Деньги можешь оставить себе, у нас будет бартерный обмен — затрещина на ветхозаветную наглость.
За этим последовали вскинутые к лицу руки и визгливый вскрик:
— Не надо, не надо … пожалуйста. Я дам … семьсот ...
— Ах, ставки растут! — взревел Усольцев. — Значит, две затрещины!
— Карпов Георгий —
Джордж Карпински, в прошлом Георгий Карпов, любил деньги самозабвенно. Мог их делать из ничего, и всегда был необыкновенно инициативен. В загашнике у него всегда имелись свежие бизнес-идеи, правда, они часто приводили к тому, что его били. Били не за сами идеи, а за их попытки реального воплощения в жизнь. И, хотя говорят, что за одного битого двух небитых дают, Карпову не это помогало в жизни, а его экономически хитроумный склад ума и страстное желание разбогатеть любой ценой, и не просто разбогатеть: планку он выставил высокую — стать миллионером.
Самой невинной его бизнес-идеей было предприятие по продаже жвачки поштучно, основанное в четвёртом классе. Бизнес, однако, быстро лопнул: нашлись революционно настроенные экспроприаторы из числа старших братьев обманутых им одноклассников. Товар конфисковали, Жору побили и принудили выплатить неустойку пострадавшим. Его экономическая деятельность стала поводом для роста «социальной напряжёности» в классе, его били в тот период кому не лень. Родителям пришлось перевести юного предпринимателя в другую школу.
Но от идеи разбогатеть он не отказался. В старших классах, когда ребятам стало не хватать денег на винцо, сигареты и девочек, Георгий, забыв про печальный опыт торговли жвачкой, под небольшие, но стабильные проценты стал суживать одноклассников деньгами. Заёмщики, отягощённые и обиженные ссудным процентом, восстановили справедливость, серьёзно поколотив ростовщика после выпускного вечера.
Студентом он фарцевал джинсами, пластинками, фирменными сигаретами, приторговывал валютой, скупал и продавал чеки «Берёзки». Без битья не обошлось и здесь: народ хотя и покупал у него дефицитные по тем временам товары, но иногда побивал доморощенного коммерсанта за слишком высокие цены — не любил народ города трёх революций торгашеское аферистическое племя. Не обошлось без «кидалова», отбора товаров и милицией и гопниками. Но Георгий не унывал, верил в исполнение своих желаний.
Из института его отчислили за прогулы, отмазаться не удалось. Его «забрили» в армию. О ней он долгое время вспоминал с содроганием, но и там изловчился делать деньги. Он неплохо мог шить и хорошо рисовал — это пригодилось: «дембелям» он ушивал брюки, роскошно оформлял дембельские фотоальбомы узбекам и таджикам, украинским селянам, за деньги, разумеется, «крутым» дембелям делал это бесплатно.
Ну, а уж в новолиберальные времена с приходом рыночной экономики настало широкое поле для криминальной деятельности ушлых ребят вроде Жоры Карпова. В этот исторический период российского беспредела, бить его перестали: он исправно платил рэкетирам, покупая спокойствие. Но страх остался — занесённого кулака он продолжал бояться, как древние люди боялись раскатов грома и всполохов молний.
Георгий уехал в страну своей мечты Америку, в которой был обязан разбогатеть.
— — —
Усольцев потерял контроль над собой. Он кричал и не видел, что Карпински продолжает лихорадочно шарить по облицовке двери, в поисках ручки. Нащупав ручку, он дёрнул её и вывалился на асфальт, но тут же резво вскочил и на удивление живо побежал. Усольцев хотел броситься за ним, но его вдруг охватила такая вялость и апатия, что он только тихо ругнулся, провожая взглядом убегающего сценариста.
Карпински бежал к Эрмитажному мосту, завернул на него и исчез из поля зрения. Дрожащей рукой Усольцев достал из пачки сигарету и закурив, вставил в магнитофон кассету, из динамиков полились чудесные успокоительные звуки рояля Чика Кориа и певучие ноты бас гитары Стэнли Кларка.
Он откинулся на кресло, устало закрыл глаза; веки его подрагивали, в голове шумело, навалилась тяжесть. Долго он так лежал, в каком-то полузабытьи, когда закончилась кассета, тяжело поднялся, завёл машину, сказав негромко: «Забудь. Долой прошлое, думай о будущем. Едем домой, к маме», — и, развернувшись, тронулся.
17. Татьяна и Игорь
Представительного вида мужчина с букетом роз в руке протянул Татьяне руку, произнеся бархатным баритоном:
— Позвольте, сударыня, вам помочь.
«Сударыня, — с наслаждением прошептала она про себя, подавая ему руку и жадно ловя тонкий аромат парфюма галантного мужчины. Она легко сошла на перрон, с улыбкой поблагодарив его.
— Не стоит благодарностей, — снисходительно улыбнулся он и, заглядывая через её плечо, широко развёл руки:
— Евгения, дорогая, наконец-то!
Татьяна быстро обернулась. В тамбурном проходе, улыбаясь, стояла молодая женщина в норковой шубке. Закинув за спину рюкзак, жадно вдыхая морозный воздух, Татьяна влилась в плотный и шумливый поток людей.
«Сударыня! — улыбаясь, прошептала она чуть слышно, думая: «Боже, Боже мой! Сбылось! Я в Петербурге, в Северной Пальмире. В городе Петра Великого, Пушкина, Достоевского, Ахматовой, Блока, Гумилёва!»
Жадно глядя по сторонам, она шла на Лиговский проспект, где как рассказывала ей подруга, несколько лет прожившая в Питере, можно найти женщин, промышляющих сдачей комнат — гостиница Татьяне была не по карману.
Добираться до Питера из родного города-химиков Невинномысска ей пришлось на перекладных: до Москвы на автобусе забитом под завязку «челноками», ехавших в столицу за товарами на оптовые рынки, а до Питера в поезде, переполненном весёлыми туристами. Вокзальные часы показывали начало шестого утра, усталости она не чувствовала, настроение было прекрасным.
К этой поездке она готовилась долго и последовательно. Копила деньги, отказывая себе во многом, занималась репетиторством, летом подрядилась работать воспитателем детского оздоровительного лагеря. Отработала три смены, там кормили, благодаря этому удалось полностью отложить три зарплаты, целыми остались и отпускные. У знакомых и коллег учителей её идея ехать зимой в Петербург вызывала удивление и скепсис, ей советовали слетать отдохнуть в Египет или в Турцию.
Отдохнуть ей совсем не помешало бы. Четыре последних года она никуда не выезжала: с сентября по июль была школа, две полные смены, классное руководство, один выходной в неделю, а летний отпуск она обычно коротала на даче с мамой, где у них был крохотный домишко на четырёх сотках земли.
Личная жизнь у неё не удалась. Из двадцати семи прожитых лет один неполный год пришёлся на замужество. Это случилось сразу после окончания института, красивый избранник был её ровесником. Вузы, он — фармацевтический, она — педагогический, они окончили в один год. Как-то всё произошло стремительно и без романтики: недолго встречались, последовало неожиданное предложение, за ним скромная свадьба. Муж, житель далёкого Архангельска, поселился в их с мамой квартире, и довольно скоро она с ужасом осознала, что совершила ошибку. Она пугливо гнала эти мысли от себя, тщетно пытаясь себя убедить, что у неё есть чувства к мужу, что их должно развивать, что нужно пожить вместе, притереться и возможно всё наладится, но вместо этого она всё дальше отдалялась от мужа.
Супруг оказался на редкость скучным человеком. Его обуревала идея собственного бизнеса. Идея эта была всепоглощающей, сродни мечтам отца Фёдора в «Двенадцати стульях» мечтавшем о своём свечном заводике — муж Татьяны грезил о собственной аптеке. Садясь на своего любимого «конька», он мог утомительно, долго, нудно и с пылом рассуждать о том, что существуют некоторые виды деятельности, которые рентабельны во все времена, всегда прокормят человека, что людям всегда будут нужны лекарства, хлеб или обувь с одеждой. Но как фотография «любимой» тёщи не является рецептом для покупки яда, так и наличие диплома, даже «красного», не являлось пропуском в нынешний аптечный бизнес, а уж тем более в провинциальном южном городке, где до чрезвычайности ярко цвело кумовство и телефонное право, и всё было намертво «схвачено» местными денежными мешками. С деньгами проблему ещё можно было бы сдвинуть с места, но их у мужа не было. Кредит предполагал долговое рабство, и муж стал настойчиво склонять Татьяну продать квартиру, а деньги пустить в бизнес.
Он красочно и пылко расписывал, как они, став зажиточными людьми, безбедно заживут в собственном особняке, пока же жить он предлагал временно на съёмной квартире: «немного придётся помучиться, но оно того стоит». Согласия тёщи на эту авантюрную идею он почему-то не спрашивал. Последовало резонное выступление матери Татьяны, которой принадлежала трёхкомнатная квартира, сказавшей, что он собирается пустить её и дочь по миру, а она никогда не согласится на такие опасные авантюры. Отношения зятя с тёщей, изначально не совсем дружественные, испортились окончательно. Между ним и Татьяной стремительно расширялась трещина отчуждения.
Разрыва, к счастью, пришлось ждать недолго. Кто ищет, тот всегда найдёт: аптечные грёзы привели Вадима к не старой ещё матроне, владелице аптеки, вдове с деньгами. В один прекрасный для Татьяны день он без объяснений перебрался в богатый дом этой местной купчихи, а они с матерью вздохнули облегчённо. Развод прошёл гладко, Вадим был благодушен и учтив.
После развода Татьяна с мамой зажили тихой и размеренной жизнью, сама жизнь в их городке располагала к этому. По субботам народ в рассветных сумерках направлялся на рынок, который носил в народе имя Скотный. Там, в самом деле, торговали всякой мелкой и крупной живностью, кормами, а также продуктами, ширпотребом, одеждой.
Неухоженный, неблагоустроенный рынок в дожди утопал в грязи, зимой обледеневал. Главным местом работы жителей городка был химический завод, построенный в советские годы. Им теперь владели местные миллионщики-приватизаторы. Не попавшие в цеха завода люди выживали торговлей, своим хозяйством, уезжали на заработки в другие города.
Замечательный городской парк, одним краем доходящий до берегов шумной и бурной Кубани, в советские времена бывший местом гуляний и празднеств, зарастал травой в запустении; имелся в городе большой Дом Культуры, но эстрадные знаменитости редко посещали не перспективный городок, предпочитая выступать в краевом центре Ставрополе или в соседних городах курортах Кисловодске, Пятигорске и Ессентуках.
В своём дневнике Татьяна как-то записала: «Городок наш схож со Скотопригоньевском, в котором происходили события, описанные Фёдором Михайловичем Достоевским в «Братьях Карамазовых». Есть у нас и семейства наподобие карамазовского, со сластолюбивыми стариками-скопидомами, бесшабашными горячими Дмитриями, и погружёнными в сложные философические мысли Иванами, рядом с которыми черти хвостом повиливают; есть и купцы-мироеды Самсоновы и практичные Грушеньки, и не одна, пожалуй, вот только тихих Алёшенек, к сожалению, я не встречала. Зато Смердяковых местного разлива хватает в избытке. Случались у нас и убийства со сложной, «закрученной» детективной фабулой. Разница между Скотопригоньевском Достоевского и нашим городком только в том, что у нас электричество, телефоны, телевизоры; люди ходят в джинсах, ездят не на лошадях, а на машинах, вместо трактира «Столичный город» сверкают неоном кафе, рестораны, пиццерии, а на месте лабазов и лавок в бывших советских универмагах и магазинах открылись торговые центры чупачупсландии, небольшие супермаркеты со стандартным набором импортных товаров, коими теперь пользуются жители новой России. Но за высокими кирпичными заборами, за окнами, плотно завешанными шторами, течёт всё та же душная, потная и сальная «карамазовщина. Варятся интриги, закручиваются драматические сюжеты, с печальными и даже трагическими финалами».
Оканчивая школу, Татьяна шла на золотую медаль, но медаль отдали не ей, а однокласснице, дочери местного партийного бонзы и спонсора школы, перед которым руководство школы вдохновенно «плясало». Таня поплакала с любимой учительницей литературы, но успокоилась, трезво решив, что кругляшок металла не является абсолютным показателем знаний. Она была уверена, что вполне в силах поступить в какой-нибудь престижный столичный ВУЗ, но мы предполагаем…
Тяжело заболела мама. Оставить мать, отдавшую ей все свои силы, она не могла. Найден был компромисс: она легко поступила на заочное отделение в краевой пединститут. Год был трудный, она вымоталась, но выходила, подняла маму, не бросив учёбу. Устроилась работать воспитательницей в детский сад, а по окончании третьего курса её взяли на работу в школу, которую она закончила. С тех пор она и трудилась в родной школе преподавателем русского языка и литературы.
Коллектив школы, как теперь водится, был женским, с единственным мужчиной в нём трудовиком Иваном Николаевичем, давно уже вышедший на пенсию, но продолжавшим работать. Жизнь Татьяны текла размеренно и неторопливо, как-то сватался к ней не старый вдовец, которому она отказала. Она не была затворницей, но и прикладывать какие-то усилия для непременного замужества не собиралась, считала, что это не принесёт счастья, хотя, и лукавила: сердце девичье волновалось. В грёзах являлся он — не принц, но любимый, преданный, верный, нежный, интеллигентный, начитанный, с которым были бы точки соприкосновения. Впрочем, с каждой новой осенью, с новым учебным годом, мечты эти тускнели. Жизненного просвета, новизны, ярких впечатлений не возникало.
Никто кроме мамы не знал истиной цели её поездки в Петербург, а это была творческая командировка за свой счёт. Ещё учась в школе, она писала стихи и миниатюры, в старших классах стала нештатным корреспондентом местной газеты, несколько её рассказов были напечатаны в журналах, её хвалили. Повесть о жизни молодой учительницы в провинциальном городе, сочинение с мыслями, хорошим языком, в котором зорко и ёмко она обрисовала атомизацию людей, брошенных в океан рынка, где она ставила острые нравственные и социальные вопросы, была отложена в стол, не заинтересовав ни журналы, ни издательства. Одно издательство предлагало немного подправить повесть, ввести туда эротические сцены, сделать текст легковеснее, и даже переделать повесть в киносценарий, но Татьяна гордо отказала: она любила первое своё большое детище и отдать на поругание не желала.
Параллельно с работой над повестью, она собирала материал на свой первый роман, а год назад приступила к его написанию. Роман — семейная сага, писался легко. Жизнь чему-то уже её научила, в этот раз она писала с заметной корректировкой на коммерческий успех, впрочем, без вольностей. Она видела сюжет до конца, поймала нужный ритм, определилась со стилем.
Ей не пришлось придумывать сюжет. Мать бережно хранила историю своего рода, хорошо помнила рассказы бабушки. Дома хранились реликвии: фата прабабушки, Георгиевские кресты, сабля с великолепными ножнами, с выбитым на них дворянским гербом, книги, изданные до революции, прекрасно сохранившаяся икона Божьей Матери в дорогом окладе, старинные фотографии на жёстком картонном основании с печатями ателье тех времён, пожелтевшие от времени письма, которые, собственно, и вдохновили её на написание романа.
Сейчас роман был готов, вычитан и отредактирован, но Татьяну мучил червь сомнений: по сюжету одна из героинь романа проживала до революции в Петербурге — образ она списала с прабабушки Татьяны, красавицы казачки Полины Петровны, в которую влюбился молодой офицер, служивший на Кавказе. Их любовь была яркой и взаимной, они тайно венчались и он увёз девушку в Петербург, где на свет появились четверо детей. Детей и их родителей ждала трудная судьба и страшные времена. За Первой Мировой войной полыхнула Революция, за ней Гражданская Война, не всем удалось дожить до Отечественной войны, огневые события века выкосили большую часть рода Татьяны.
Прадед погиб ещё в Первую Мировую, его старший сын Константин, белый офицер, был убит в бою под Казанью, у него остался маленький сын. Прабабушка с детьми и внуком добралась до Юга России в город Георгиевск, где и осели. Были в роду Татьяны красные и белые, репрессированные, расстрелянные и погибшие, попавшие в плен, сосланные в холодные северные дали, но жизнь, конечно же, не угасала,— женщины встречали мужчин, мужчины женщин.
Мама Татьяны родилась в июне 1941, отца больше не видела, он погиб под Сталинградом, ребёнком она пережила оккупацию. Татьяна родилась в счастливой советской семье библиотекаря и майора Советской армии, летом безмятежного 1973 года в день, когда большая семья народов шестой части земной суши дружно спешила к экранам телевизоров, где шёл премьерный показ многосерийного фильма «Семнадцать мгновений весны». Родители назвали девочку Татьяной в честь режиссёра фильма Татьяны Лиозновой, их мечтам о трёх детях не суждено было сбыться: из кровавой афганской топки семья получила цинковый гроб. Мать, нестарая ещё женщина, замуж больше не вышла.
Главы Петербургского периода жизни героев романа вышли у Татьяны сочно и правдоподобно, прочитано о Петербурге было огромное количество литературы, пересмотрены фильмы, но сомнения её мучили. Ей думалось, что для того, чтобы писать о великом городе нужно пропитаться его духом, что непременно нужно съездить в город на Неве, прочувствовать его атмосферу, почувствовать его нрав, походить по улицам, посетить дворцы и музеи, увидеть каналы, набережные, мосты и вообще — это нечестно писать о славном городе, не увидев его.
Обстоятельный план и график знакомства с городом, занял целую тетрадку. Она скрупулёзно расписала свой тур по часам и дням. За короткие зимние каникулы она хотела объять необъятное. Начать тур планировала с похода в Эрмитаж, после которого намеревалась потратить день на изучение этой старой части города. Пройтись по Зимней канавке, сходить к Медному Всаднику, в Александровский сад, выйти на Исаакиевскую площадь, взглянуть на «Асторию», — гостиницу в которой погиб Сергей Есенин и, наконец, погулять по Невскому проспекту, постоять на Аничковом мосту, а день закончить за чашкой кофе в каком-нибудь уютном кафе на главной артерии города.
В свои планы она включила посещение Александро-Невской Лавры и кладбищ на его территории. На Тихвинском кладбище она собиралась возложить цветы на могилу её любимого писателя Достоевского похороненного рядом с супругой, там же отдать дань памяти Петру Чайковскому, Александру Римскому-Корсакову, Михаилу Глинке, если получится в этот же день побывать в усыпальнице Романовых в Петропавловском Соборе.
В следующие дни предполагалось побывать в Смольном, Исаакиевском и Казанском соборах. В программе было посещение Юсуповского, Строгановского и Мраморного дворцов, музея Достоевского, дома-музея Пушкина на Мойке, Михайловского замка, Русского музея; много времени она думала посвятить прогулкам по историческим местам города, набережным и каналам, очень жалела, что не удастся покататься по Неве на кораблике.
— — —
Она совершенно не ожидала, что аренда комнаты будет столь высокой. Услышав от женщины цену, она опешила, но быстро взяла себя в руки, решив: «Успокойся, Танюша-провинциалка, — ты в Северной столице, этого следовало ожидать». Из плана тут же были выкинуты новое платье и поход в столичный салон красоты. Женщина поинтересовалась целью её приезда и, когда Татьяна сказала, что хочет увидеть город, она, хмыкнула: «Намучаешься. На зимних каникулах здесь гуртуется народ со всего мира. Ходят, как стада слонов, очереди в музеи километровые. Я сейчас позвоню, сюда подъедет моя внучка, она тебя отвезёт в квартиру. С ней расплатишься. Оплата вперёд, платить будешь посуточно. Погуляй пока минут двадцать, далеко не уходи».
Татьяна радостно закивала головой: всё пока складывалось удачно. Придерживая рукой наплечную сумку, она шла по самому краю тротуара, с восторгом разглядывая расцвеченный праздничными огнями Лиговский проспект, на нарастающий сзади рёв мощного двигателя она внимания не обратила. Сильный рывок за ремень сумки чуть не выкинул её на проезжую часть, от неожиданности она выпустила ремень. Не сразу она поняла, что случилось, провожая взглядом стремительно удаляющийся мотоцикл, на заднем сиденье которого сидел парень, вырвавший у неё сумку.
Растерянность и недоумение были шокирующе долгими. Она осталась стоять на бордюре, пытаясь сосредоточиться, но мозг, словно жалея свою хозяйку, молчал. Когда же он, наконец, послал ей сигнал тревоги, руки предательски задрожали, растерянно, с жалким выражением лица она обернулась, будто ища поддержки у людей, шедших мимо с безучастным видом. «Деньги, обратный билет до Москвы!» — не дала она вырваться крику, быстро прикрыв рот ладонью. Жаркая волна отчаяния накрыла её. Татьяна дёрнула вниз замок куртки, рывком ослабила узел шарфа, на глазах выступили слёзы,
«Вот и написан очерк о долгожданной поездке на дивные берега Невы. На салфетке уместится, короткий, прямо-таки чеховский рассказик о рухнувших вдруг надеждах мечтательного и наивного человека. Можно, конечно, развить фабулу. Сюжет позволяет пристроить неожиданный счастливый финал, с из ниоткуда появившемся спасителем- принцем, но это уже будет поэтическая сказка. Тут перед тобой во весь рост говорит неумолимая проза, злая проза мегаполиса», с горечью и привкусом солёных слёз, — неслышно произнесли её дрожащие губы.
Она всё ещё стояла на краю тротуара, рядом с ней несколько раз останавливались таксисты, решив, что это страждущий клиент, постояв, раздражённо отъезжали. Татьяна ничего этого не замечала. На ум ничего не шло позитивного, кроме того, что спасти её в возникшей ситуации может только один человек — мама. Для этого нужно позвонить ей или дать срочную телеграмму, она сразу вышлет деньги. Идея была спасительной, правда в ней имелся небольшой, но перечёркивающий её изъян: не было денег даже на звонок. Татьяна с досадой на себя вспомнила, как мама настоятельно рекомендовала ей хранить деньги в разных местах, разделив их на части, говоря: дальше положишь — ближе возьмёшь, но она легкомысленно отмахнулась от совета матери в этот раз.
Размышляя, она нервно крутила золотое кольцо на левой руке, и неожиданно посмотрев на руку, с надеждой подумала «Чтобы продержаться, можно сдать в ломбард кольцо и серёжки, выручу какие-то деньги».
Следующая мысль показалась ей разумной и обнадёживающей: предложу женщине-маклеру в залог кольцо, она непременно войдёт в положение, даст денег на телефонный звонок маме. Она быстрым шагом, наконец, почувствовав тяжесть рюкзака, про который на некоторое время забыла, поспешила к перекрёстку, где стояла женщина, с которой она договорилась о найме комнате.
Женщина взглянула на неё с нескрываемым удивлением, видимо состояние Татьяны отражалось на её лице.
— Случилось что? Чего ты такая?
— Случилось, — быстро ответила Татьяна, и словно боясь, что женщина не захочет её слушать, заглядывая ей в лицо, заговорила быстро и сбивчиво:
— Понимаете, я стояла на тротуаре… ничего сразу не поняла… это мотоциклист, он вырвал у меня сумку, а в ней деньги. Все деньги и обратный билет.
Она не удержалась, и, всхлипнув, повторила:
— Все деньги. Пожалуйста, если можно, займите немного денег на телефонный звонок маме, она мне сразу же вышлет телеграфом, а я вам сразу же верну.
Женщина молчала.
— Сразу же верну, — эхом повторила Татьяна, краснея.
Лицо женщины поскучнело. Она сухо, растягивая слова, произнесла недовольно:
— Ну… не знаю. Беременную внучку напрасно гонять пришлось. Тут клиенты путёвые подходили, из-за тебя пришлось отказать. Мне это надо?
Татьяна быстро сняла с руки колечко:
— Ой, я забыла сказать, вот залог. Оно чего-то стоит, я все ваши расходы возмещу. Мне мама пришлёт.
Бросив короткий взгляд на кольцо, женщина замялась, а Татьяна, глядя в её поскучневшие глаза, неожиданно отчётливо осознала, что денег она не даст.
— Не переживай, — произнесла женщина, закуривая. — Утро уже, не пропадёшь. Часа через четыре всё откроется. Сдашь кольцо в ломбард их здесь навалом. Без угла не останешься, наши девки и тут, и на перроне дежурят. А мне не с руки ждать — сейчас ещё Московский подойдёт...
Татьяна опустила глаза. Зажав кольцо в руке, она еле слышно прошептала: «Извините, пожалуйста». На глаза опять навернулись слёзы. Она повернулась и пошла, всхлипывая, не думая о том, куда идёт.
— Погоди, — крикнула ей вслед женщина.
Она догнала её, протянула сто рублей.
— Возьми. На звонок этого должно хватить, возвращать не нужно.
— Спасибо не надо, я воспользуюсь вашим советом и сдам кольцо в ломбард, — приостанавливаясь, улыбнулась Татьяна..
— Да не гоношись ты! Бери, дурочка, чаю горячего выпьешь, холодно сегодня, — грубовато сказала женщина.
— Спасибо, не надо, — повторила Татьяна, опуская глаза.
— Ну, как знаешь, — буркнула женщина, пряча деньги в кошелёк, — башкой-то верти, это не Техас, но всё же Лиговский — отморозков здесь хватает. Иди на вокзал, не топчись здесь, пережди в зале ожидания, пока не рассветёт. Там милиция бродит, теплее, да и спокойней.
Морозило сильно. Ветер хулиганил, забирался под куртку, но Татьяна не чувствовала холода. Забыв про расстёгнутую куртку, отрешённо глядя вперёд, охваченная странным безразличием, она брела в сторону Обводного канала, как обычная и неприметная питерская жительница, знающая конечный пункт своего обычного маршрута.
В какой-то момент она очнулась, остановилась и осмотрелась. На противоположной стороне проспекта, в «кармане», сияло неоном здание ночного клуба «Метро», из его дверей вываливались шумные толпы людей. Площадка перед клубом и часть проспекта была заставлена машинами. Таксисты в ожидании клиентов образовали второй ряд, сузив проезжую часть. К такси образовались очереди, на проезжую часть проспекта кучками высыпали голосующие, шумные люди.
Она, наконец, почувствовала холод, застегнула куртку, сунула руки в карманы и нащупала пачку сигарет, которую взяла в дорогу, но до сих пор не открывала. Брала она эту пачку сигарет для форса, курила редко, — по настроению или за компанию.
Скинув рюкзак на асфальт, и закурив, она наблюдала за суетой у клуба, думая: «Счастливчики. Сейчас разъедутся по домам, попьют горячего чайку, улягутся в свои тёплые постельки».
Мужчина в распахнутом длинном пальто, приостановился, бросив на неё пытливый взгляд, она ответила ему жалкой улыбкой. Задумчиво приподняв брови, он пожал плечами, сделал несколько шагов, но остановился, и вернулся. Подойдя к ней вплотную, заглядывая ей в глаза, он подморгнул, и пьяно запинаясь, сказал:
— Отдохнём, детка?
Татьяна на миг онемела, перестала дышать, закашлялась, подавившись дымом, но неожиданно ей стало смешно, и она непринуждённо обыграла роль, отведённую ему этим хлыщом:
— Не сегодня, милый, ладно? Давай завтра, на этом же месте, в тот же час.
— Болеешь, что ли? — пьяный франт пожал плечами, — давай, выздоравливай и не кашляй.
Икнув, он, пошатываясь, ушёл.
«Детка! Быстро же я из «сударынь» в разряд «камелий» перешла» пасущихся на асфальте, — прошептала Татьяна и неожиданно почувствовала себя одинокой, покинутой, несчастной, стоящей на льдине, которую относит в открытое море. Вскинув руки к лицу, она заплакала. Через мгновенье она уже рыдала.
— Игорь —
Переходя проспект, Игорь видел на противоположной его стороне у стены дома Татьяну, закрывшую лицо руками.
«Печальный финал угарного клубного отдыха? Это частенько с девицами происходит после неумеренного употребления горячительных напитков», — решил он, приостанавливаясь на тротуаре, и уже, было, решил продолжить путь, но скользнув взглядом по невзрачному серому рюкзаку на асфальте, остановился.
«Здесь что-то другое. Она не из клубных девиц. В клубы с такими рюкзаками не ходят, да и одета девушка по-походному: кроссовки на ногах, свитер тёплый под горло, шарф», — цепко отметил он, подходя к Татьяне.
Он опустил футляр с гитарой на асфальт, шутливым тоном спросив:
— Lady, may I help you?
Татьяна отняла руки от лица, сдерживая всхлипывания, выдавила из себя:
— Что вам нужно, молодой человек? Пожалуйста, оставьте меня в покое.
— Что может питерцу хотеться зимой? Лета. Очень хочется лета, солнца яркого, цветов на клумбах, белых ночей, цветущего шиповника, — оценивающе разглядывая девушку, ответил Игорь, с удовольствием отмечая: «Да она красавица, эта туристочка с рюкзаком! Не здешняя красота, не северная, жаркая, на горянку похожа. Право слово, как же к лицу иногда бывают молодым женщинам слёзы! И что же за горе у такой милой бедняжечки? Поссорилась с любимым? В шестом часу утра выгнали с пожитками на улицу?
— Так в чём же дело? В самолёт — и в Майами, или Египет, — глухо произнесла Татьяна, вытирая глаза платком.
— Лучше, конечно, в Австралию, там сейчас лето, но не в этом году, — улыбнулся Игорь. — Извините, но, всё же, если серьёзно, могу я вам чем-то помочь?
— Благодарю вас, молодой человек. Я уже в полной мере успела оценить благожелательный настрой жителей Петербурга. Сердобольный у вас народ, сострадательный, не даст пропасть человеку, — Татьяна взялась за лямку рюкзака. — Мотоциклисты, риелторы, приятные импозантные мужчины буквально изнемогают от желания делать добрые дела. Теперь вот музыканты решили помочь девушке. Неужели я так похожа на даму лёгкого поведения, молодой человек? Они у вас выходят на работу с большими рюкзаками для выручки? Импозантный господин честней вас был — прямо говорил, что ему нужно, а вы, я думаю, решили для начала воду потолочь в ступе, обворожить девушку своим оксфордским английским.
Игорь покраснел, стушевался. Закурил, отмечая, правильную речь незнакомки без нынешних ходовых «как бы», «типа», «круто». Заминка была короткой, он принуждённо рассмеялся.
— Насчёт моего английского вы абсолютно правы. Да, да, плох, ужасен мой оксфордский. И поведение моё, наверное, пошловато выглядит, но я не риэлтор и не мотоциклист, не знаю, что они вам сделали плохого, и к разряду «приятных» господ, ищущих развлечений, я себя не отношу. Такие господа, девушка, вообщем-то неизменный атрибут всех больших городов, не стоит по этому поводу расстраиваться. Осмелюсь предположить, что с гостьей славного града Петрова, обошлись не ласково, но…
—Гостья, гостья, какая проницательность! Вы, психолог, физиономист? — раздражаясь, не дала ему договорить Татьяна. — В вашем славном городе, в культурной столице и часа не успеешь провести, как у вас вырвут сумку с деньгами, а благородные рыцари начнут склонять к так называемому «отдыху». Пожалуйста, молодой человек, не ищите синонимов к слову «отдохнуть», не скромничайте. Я не устала совершенно. — Татьяна нажала на слово «устала».
— Вот оно что. Проблема вполне ясно обрисована. Простите меня за назойливость, но у вас кто-то есть в Питере? — деловито спросил Игорь, показно игнорируя раздражённый тон девушки.
— Да у меня здесь море родственных душ: Блок, Пушкин, Достоевский, Ахматова! — выпалила Татьяна.
— Как здорово, замечательные у вас сродственники. Будь они живы, непременно открыли бы вам двери своих домов. Но, а если без сарказма, эмоций и спокойно, никого, никого? — с серьёзным лицом спросил Игорь.
— Молодой человек, не пора ли уже закончить этот беспредметный разговор? — отрезала Татьяна.
— Холодно сегодня, — спокойно проговорил Игорь, будто не заметил её раздражения, — И всё же, хоть чем-то я могу помочь потерявшейся в каменных джунглях недоброго мегаполиса? Вас как зовут?
Татьяна посмотрела прямо в его глаза:
— А зовут меня, молодой человек, Татьяной и за сим, сударь, разрешите откланяться.
— А меня, сударыня, Игорем зовут, будем знакомы, — улыбнулся Игорь. — Погодите, Татьяна, погодите, не уходите. Синонимов актуальным словам городских фланёров я не собираюсь искать. Но помощь я обязан вам предложить. Вы оказались в трудном положении, и мне бы очень не хотелось, чтобы у гостьи моего города сформировалось стойкое убеждение о питерцах, как о грабителях и пошлых сладострастниках. Я живу рядом, отсюда всего пару кварталов. Отогреетесь, выпьете горячего кофе, придёте в себя, имеется и телефон, вы сможете позвонить близким или друзьям. Будет день и будет пицца, гласит добрая итальянская пословица. Всё обойдётся, Татьяна.
Татьяна посмотрела на него с интересом:
— Вы музыкант?
— Жизнь заставляет. Иду домой после ночной смены в клубе, сейчас модно проводить так называемый уикенд в клубах. Я с друзьями развлекал людей, ожидающих конец света. Знаете, пресловутые три девятки уходящего года, кажется, прибавили количество свихнутых...
— Для меня конец света, по всему, уже наступил, — задумчиво произнесла Татьяна. — Вы коварный змей-искуситель, прикрывающийся образом альтруиста-бессребреника?
— Бросьте, Татьяна, не напрягайтесь. Я позитивист с философским уклоном, практически поэт. По ночам в тиши я пишу стиши, — рассмеялся Игорь.
— Поэт? Это ободряет. А что? — тряхнула головой Татьяна, неожиданно обнаруживая, что незнакомец довольно симпатичен. — Банальный сюжет, описанный многими писателями, особенно хорошо французскими: большой город, ночь, девушка, молодой мужчина… будет, что вспомнить, да? Вы меня соблазнили наличием телефона — это всё, что мне сейчас нужно, хотя и чашка горячего кофе совсем бы не помешала…
— Мы живы, пока в нас жива ирония и сарказм, — улыбнулся Игорь. — Кофе гарантирован — это мой лучший товарищ. Пошли, Татьяна? Давайте ваш рюкзак.
Татьяна натянуто рассмеялась.
— Так вот ваша цель! Рюкзак с моими несметными богатствами. Не выйдет! После кофе я сама его вам отдам. Всё-таки вы, наверное, змей-искуситель, такой спокойный и убедительный и настойчивый, но я почему-то вас не боюсь.
Игорь посмотрел на неё с удовольствием. Когда они пошли, он сказал, улыбаясь:
— Отличный рассказ с головокружительным сюжетом мог бы получиться. Завязка сюжета готова: утро, незнакомый город, главная героиня ограблена на его холодных и опасных улицах. С такого начала можно повести повествование в любые дебри, к интересным персонажам, необычным финалам.
— Один в стиле ужастиков: встреча с милым вежливым музыкантом, которому она доверяется наивная девушка, а он оказывается вампиром, или садистом-расчленителем, да? — хмыкнула Татьяна.
— Не мой сюжет, Татьяна. Писатели часто бьются над финалом произведения. Но в живой жизни, в которой всегда есть выбор из тысяч предлагаемых ею сюжетов, не может быть финалов-придумок, они заранее известны Провидению, но фабулу или, если хотите, судьбу, обычно строят сами люди, в этом-то и прелесть жизни.
— Великий Шопенгауэр остроумно говорил, что судьба — это совокупность учинённых человеком глупостей. Но чаще всё обстоит проще и обыденней: родился, учился, женился, может не один раз, трудился, скончался, что точно всего один раз в жизни бывает. Побочные сюжетные линии, конечно, существуют, они изредка ярко расцвечивают монотонность и скуку жизни, — сказала Татьяна.
— Пессимистично. Хотя, тот же Шопенгауэр считал, что наша жизнь маятник между скукой и страданием, — Игорь смотрел на Татьяну с удовольствием.
«Интересный эрудированный и… красивый», — бросила на него быстрый и любопытный взгляд Татьяна.
Пройдя через несколько заснеженных дворов, они вошли в подъезд старого дома. По мере продвижения по выщербленной лестнице отвага Татьяны таяла, зашевелились в голове разные пугающие мысли, а когда за ней захлопнулась входная дверь квартиры, она остановилась, испуганно вздрогнула и растерянно оглянулась: «Доигралась! Попалась, пташка, в силки». Она застыла у двери, отяжелевшие ноги приросли к полу.
Игорь обернулся, устало вздохнул.
— Очень вас прошу, успокойтесь, пожалуйста, Татьяна, я не Джек Потрошитель и не его российский однофамилец Женя Потрошков. Крови и насилия я не люблю. Не бойтесь, я вас не расчленю на бифштексы и не съем.
— А я и не боюсь, — ответила Татьяна, почему-то успокоилась и пошла за Игорем, быстро оглядывая сумрачную просторную прихожую.
Когда Игорь включил свет в своей комнате, она изумлённо замерла, с приятным удовлетворением отмечая, что книжная полка забита книгами, из печатной машинки торчит лист бумаги с текстом, рядом лежит стопка толстых тетрадей, стакан с ручками и карандашами. Она сделал шаг вперёд, чтобы рассмотреть коллаж на стене.
— Давайте ваш рюкзак, — протянул Игорь к ней руку.
Заворожено разглядывая коллаж, она отдала ему рюкзак.
— И куртку, давайте, — рассмеялся он.
Не отрывая глаз от стены, она отдала ему и куртку. Он повесил её на вешалку, рюкзак поставил рядом. Глянув на Татьяну, которая всё ещё стояла у стола, разглядывая фотографии, он сказал:
— Коллаж мой пополняется. Жаль стена маленькая, а людей прекрасных столь много на земле. Хотя количество гениев к началу двадцать первого века заметно сократилась.
Татьяна, не оборачиваясь, тихо произнесла:
— Я бы сюда добавила Чехова и Розанова.
— Согласен. Эти люди не испортили бы обедни. У меня есть колбаса, сыр, масло. Сделать бутерброды?
Не сводя глаз с фотографий, Татьяна отрицательно мотнула головой.
— Спасибо. Только кофе.
— Идёмте, я вас провожу в ванную. Предупреждаю, поход в неё подвиг. Ванные комнаты большинства питерских коммуналок зрелище не для слабонервных. Скинуться и сделать в ней ремонт мои экономные соседи, не отягощённые бумажниками с валютой, не желают, к тому же у нас здесь «текучка»: в двух комнатах квартиранты постоянно меняются, а жилуправление нас бросило. Сейчас я вам дам полотенце, — сказал Игорь.
— У меня всё есть, я сейчас достану, — засуетилась Татьяна.
Она поставила рюкзак на табурет, развязала тесёмки, выложила на стол стопку тетрадей и достала полотенце. Пока она была в ванной, Игорь вынес на кухню продукты, смолол и сварил кофе. Из ванной она вышла быстро, смущённо улыбаясь.
— Живы, — рассмеялся Игорь, — я за вас переживал. Вы обживайтесь, а я всё же покуховарю на кухне — аппетит приходит во время еды.
Когда он вошёл в комнату с подносом, Татьяна стояла у окна. Она быстро обернулась к нему:
— Такого унылого пейзажа мне не доводилось ещё видеть. Окна домов вынуждены смотреть на главный декор двора: мусорный бак с замечательной протестной надписью. Вот это, наверное, и есть типичный питерский двор?
Игорь ответил не сразу. Он поставил поднос на столик на колёсиках, подкатил его к дивану и, подняв глаза на Татьяну, улыбнулся:
— И мусорный бак может стать объектом вдохновения. Прошу к столу, Татьяна.
С недоумением посмотрев на него, Татьяна села на диван. Игорь с чашкой кофе прошёл к окну и застыл в задумчивости.
Снег продолжал сыпать, пустынный двор покрылся нетронутым снежным ковром. Не поворачиваясь к нежданной гостье, Игорь, наконец, ответил на её вопрос о питерских дворах:
— Вид, в самом деле, не из худших. Каменный урбанистический пейзаж, привычный глазу жителю мегаполиса не избалованного тихими двориками с беседками увитыми плющом, дорожками, посыпанными битым кирпичом, куртинами из роз и фонтанчиками с питьевой водой. Пытаясь убежать от скученности, тесноты дворов, проходов, арок, коридоров, комнат, маленьких кухонь, отдохновение глазам и душам питерский люд находит в скверах, парках, на набережных рек и каналов — этого здесь предостаточно. Сама идея основателя Петербурга, ставить город на островах, болотах, наверное, была нелепа, авантюрна и ужасно затратна. Но упёртый царь размахнулся широко, по-русски, не жалел не людей, не средств. У него получилось. В городе Петра есть куда «убежать» человеку. Люди, строившие этот город, имели представление о пространстве, симметрии, золотом сечении, обладали прекрасным чувством меры, могли широким взглядом окинуть перспективу. До «хрущёвок» они не додумались, слава Богу. Мыслили широко, строили с запасом прочности, не пятилетками мерили свои достижения — на века строили. В наши прогрессивные времена людей стали уплотнять, строили мало, а уплотняли много. Уплотняли, сдавливая мозги, грудные клетки, души, заставляя коллективно задыхаться. Заселяли людей в хоромы бывших владельцев, а они тут же начинали лепить перегородки. Из гостиных делали три, четыре, а то и больше комнат, кухни наполнялись множеством индивидуальных плит, в туалеты становились в очередь со своими сидушками. Сужали пространство жизнедеятельности, пространство свободы и мысли. Митя Карамазов, помнится, сказал, правда, по другому поводу: «Широк человек, я бы сузил». И товарищи сужали. М-да, сужали и площади обитания и самого человека сужали. Я, Татьяна, как-то отдыхал в Кобулети, это Аджария. Год был развальный — 1992-ой. Знаете, я там, после безвылазного житья в Питере, вот в этих своих «хоромах», как-то неуютно себя чувствовал первое время в большом двухэтажном грузинском доме, в котором жили только пожилые муж с женой. В доме было невыносимо просторно. Там в основном частный сектор присутствует, людей не «сужают», они сами строят себя дома, удобные для житья, сообразно национальным традициям и удобности. Тут тебе и веранда, оплетённая плетучей розой или виноградом, — услада сердцу и взгляду, двустворчатые двери в комнаты, и просторная кухня, в которой хозяйка смело ходит, не боясь отбить себе бока об углы шкафов, и жилые помещения, просторные с большими окнами. Есть чердаки, где сушат виноград и инжир, подвалы для вина и продуктов. Вы Маркеса «Сто лет одиночества» читали»? — повернулся он к Татьяне.
— Недавно совсем перечитывала, — Татьяна смотрела на Игоря с нескрываемым интересом, думая, что у него вышел настоящий литературный текст, а речь у течёт плавно, он совершенно раскрепощён.
— Помните, в городок Мокондо, построенный самими горожанами, центральные власти прислали корриходора, по-нашему, наверное, главу управы, и тот сразу же стал наводить новые порядки, предписав жителям городка красить дома в голубой цвет, жители же изначально красили свои дома в белый. Главный герой романа, взяв этого начальника за грудки, и внятно ему объяснил, что здесь хозяева жители города, и они будут красить свои дома, как им хочется, не позволил начальнику «сужать» их жизнь. Наши красные корриходоры с деревянными мозгами много чего в этом городе «сузили», в приказном порядке, но им не под силу было испоганить великий город. Да, Кобулети… там растения прорастают сквозь асфальт, какое-то невыразимое пиршество природы. Всё цветёт, благоухает и никто не обращает на это внимания, будто так всё и должно быть в раю. До поездки в это поистине райское местечко я был уверен, что мой Питер самый зелёный город мира, и, честно говоря, относился к нашей природной среде, как к неиссякаемой данности. Оказалось, мне нужно было увидеть места, в которых глаз не может переварить буйство природы, чтобы увидеть скромность, стойкость, волю к жизни и красоту нашей северной природы, ещё сильнее полюбить родные места, чтобы проявилось трепетное и бережливое отношение к каждой травинке, к нашим простым кустам, благоухающему шиповнику, осинам и берёзкам, которые не успевают прогреть свои бока под неярким солнцем короткого лета. Вот и за этим окном живёт мой лучший друг, украшение этого двора — старый мужественный тополь, с которым чего только люди не делали! Кромсали его по живому, а он всегда оживал! Сейчас он спит, но придёт весна, и мой друг зашумит радостно зелёной листвой, и мы с ним будем вести долгие беседы. А мусорный бак… (Игорь рассмеялся), поскольку по ночам в тиши я пишу стиши, а бак этот мозолил мне глаза, у меня недавно родились саркастические строки, в которых главный герой этот мусорный бак. Я собираюсь песню сделать из этой баллады.
Он повернулся, прислонился к подоконнику спиной, замолчал, отпивая мелкими глотками кофе. Смотревшая на него жадно и пристально Татьяна, смутилась, опустив глаза. Неожиданный спич Игоря, произнесённый в такой непринуждённой манере выражения своих чувств и мыслей, сдобренный хорошо проглядываемой эрудицией, доставил ей неизъяснимое удовольствие, но и оставил в ней ощущение пронзительного одиночества хозяина этого холостяцкого жилья.
— Разговорился! — будто очнувшись, мотнул головой Игорь. — Да, вы ничего не ели!
— Спасибо за прекрасный кофе, — ответила Татьяна.
Игорь посмотрел на часы.
— Да… неурочный час. Для ужина поздновато, для завтрака рановато — часа через три-четыре начнёт светать. Вы хотели позвонить, телефон у нас на кухне…
Татьяна согрелась, обмякла, глаза у неё слипались, голова клонилась на грудь. Наконец-то, с опозданием, напомнила о себе долгая дорога в трясущемся автобусе, бессонная ночь в плацкартном вагоне, и нервная встряска после ограбления.
Игорь внимательно смотрел на неё. Не услышав ответа, он после короткого замешательства достал из платяного шкафа подушку, одеяло, чистую простыню и наволочку, положил на диван и тихо сказал:
— Татьяна не нужно волновать маму в столь ранний час. Устраивайтесь, отдохните, немного, а я к соседу, это здесь за стенкой, — сказал он, и, захватив плед и спортивный костюм, вышел из комнаты.
Татьяна хотела запротестовать и встать, но смогла. Она долго лежала на спине с открытыми глазами. Нервы обмякали, отступали тревоги и страхи, непреодолимо одолевала сонная истома. Когда закрылись отяжелевшие веки, она улыбнулась, сонно пробормотав: «Не мой ли это принц?» Улыбка спала с ней.
Тюльпан на тихий стук в дверь не отозвался. Игорь слегка толкнул дверь — она подалась. В комнате горел свет, сосед спал. На табурете рядом с кроватью живописно громоздились перевёрнутый гранёный стакан, надкушенное яблоко, смятые салфетки, пепельница полная окурков с недоеденным куриным окочком в ней, недопитая бутылка водки валялась на полу. На сером лице мученика с открытым ртом, застыло страдание, сиреневатые веки подёргивались. По спине Игоря побежали мурашки. «Сущий старик, а ему ещё полтинника нет», — отметил он с жалостью и выключил свет. Он лёг на холодную дерматиновую кушетку, из тех, которые обычно стоят в медицинских кабинетах, укрылся пледом, долго ворочался, никак не мог согреться, заснул, когда за окном стало сереть.
Ему снилось чистейшее море, утопающий в зелени и цветах городок Кобулети и радушный хозяин дома Тенгиз Георгиевич — седой породистый старик, участник Великой Отечественной Войны. Так было тогда в июле 1992 года. Уже стоял над раскалывающейся на куски империей сладковатый запах крови. Она лилась в Приднестровье, Таджикистане, Южной Осетии, Нагорном Карабахе, кровно разделились ингуши и осетины, Чечня кроваво претворяла в жизнь «интернациональный» лозунг: выраженный каким-то местным стихоплётом: «Русские — в Рязань, ингуши — в Назрань, армяне — в Ереван!»; потянулись на родину-мачеху беженцы русские, а с ними и инородцы из независимых республик. До кровавой грузино-абхазской бани оставалось меньше месяца.
Они с Тенгизом Константиновичем каждый вечер сидели в беседке, оплетённой виноградом, пили вкусное красное домашнее вино, какого он никогда не пил, закусывали сыром сулугуни, кукурузной мамалыгой и фруктами, вели долгие беседы, пели красивые грузинские и песни военных лет. Старик был рад квартиранту. Подвыпив, он заводился. Гневно обрушивался каскадом горячих возмущённых слов на Горбачёва, повторяя, как заклинание: «Собака, собака, предатель он, бичо», добавляя часто что-то экспрессивное на грузинском, по всему, матерное. Он горячился, глубоко переживал развал страны, говорил с горечью о том, что всё скоро окончательно рухнет, люди совсем разделятся, станут врагами, что грядёт война. Игорь спорил с ним, говорил о застое в стране, что Горбачёв хочет для страны свободы слова, демократии. Тенгиз Георгиевич кивал головой, сокрушённо, восклицая иногда: «Какой демократия, какой демократия, кацо? Какой свобода, кацо? Кому он нужен этот демократия? Знаешь, что это демократия? Не знаешь? Когда всё будет, а в кармане (он выворачивал из натруженных пальцев дулю) — это будет! Понимаешь? Ай, бичо! Маладой ты, маладой, я, такой как ты, на войну ходил. Не дай Бог вам на войну ходить. Не дай Бог!»
Статная седая жена Тенгиза Георгиевича, вся в чёрном, периодически подходила к беседке, что-то укоризненно и сварливо говорила мужу, он отмахивался. К финалу посиделок, Тенгиз Георгиевич обычно говорил, не догадываясь, что он на свой мудрый житейский лад переиначивает слова Экклезиаста: «Э, бичо, что чаловеку нужно? Чаловеку нужно пить и кушать… давай будем пить, кушать, и петь будем, бичо!».
Он пел красивым баритоном, в голосе его была необыкновенная чистая и глубокая вибрация, трогающая сердце Игоря, он пытался ему подпевать.
— — —
Просыпался Игорь тяжело. Долго не хотел открывать глаза, в голове мельтешили обрывки снов, звучали грузинские мелодии. «Ещё бы полчасика покемарить», — расслабленно потянулся он, но глянув сквозь полуприкрытые веки на настенные часы, открыл глаза и быстро спустил ноги на холодный пол, бормоча: «Ёлы-палы, начало двенадцатого, моя гостья, проснулась, наверное, и мается в четырёх стенах!»
Тюльпан по-прежнему лежал на спине с открытым ртом, с сероватым лицом, будто присыпанным лёгким пеплом. «Да, жив ли, мученик? — встревожился Игорь. Чувствуя подступающий страх, он наклонился к нему, но тот вдруг открыл глаза, ругнулся невнятно и перевернулся на бок. Игорь, отпрянув, выдохнул: «Восстал из мёртвых», и вышел из комнаты.
У двери своей комнаты он в растерянности остановился. Поднял руку, чтобы постучать, но тут же её опустил, подумав о том, что гостья может ещё спать, но курить хотелось так сильно, что он, потоптавшись, тихо приоткрыл дверь и заглянул в комнату.
Татьяна спала. Он бесшумно проскользнул в комнату, на цыпочках пробрался к подоконнику, на котором лежали сигареты, взял пачку и не ушёл от окна сразу, улыбнувшись, прошептал: «Доброе утро, дерево».
Машины стояли в снежных шапках, бак с революционным лозунгом увезли, на его месте поставили другой, в нём уже ковырялись бомжи. На карнизе окна суетились воробьи, они потешно потрясывая хвостиками, живо крутили головками. «Чуть потерпите, пичужки, день уже пошёл на поправку, скоро пригреет солнышко, светать станет раньше», — улыбаясь, думал он, и на цыпочках тихо двинулся назад, стараясь не смотреть на спящую гостью, но, не выдержав, остановился, зачарованно уставившись на спящую девушку.
Она лежала на спине, на щеках её рдел румянец, влажные губы были чуть приоткрыты, в них витала незримая улыбка блаженства, вьющееся тёмные волосы рассыпались по подушке. Игорь замер. Залюбовался, думая: «Она сейчас похожа на дитя, что-то детское и нежное в лице. Боже, какая разница между омертвелым лицом спящего Тюльпана, прости. Господи, пусть живёт долго, но он прямо-таки выглядел живым мертвецом и этим живым, полном жизни лице. Красивая! Волосы — роскошь. Как это у поэтов: воронье крыло? А губы! — уста гранатовые. Такие и подкрашивать не к чему, и чего это такая мода нынче на блондинок? Наш органист недавно сказал, что блондинок любят слабаки, которых манит доступный продукт, они думают, что на завоевание «белоснежек» нужно меньше сил, а современные инфантильные мужчины хотят получить всё максимально быстро, при наименьшем расходе энергии. Стереотип сложился такой у мужчин, что они дуры бесхребетные. Я бы от себя к его словам добавил, что многие мужчины в пылу вожделенного поиска упускают из вида тот факт, что за многих блондинок нам нужно благодарить не природу-мать, а современную химию. Дамы, обделённые мужским вниманием, также заметили тенденцию, и легко меняют облик, всем хочется быть похожей на Мэрилин Монро и встретить своего Кеннеди. Но Таня, Таня… Танечка… что так сладко ёкнуло моё сердце?! Это, наверное, так приятно, просыпаться рядом с женой, с такой вот жёнушкой. Хороша, слов нет!»
Чувствуя прилив необычайной нежности, оглядываясь на гостью, он, неслышно открыв дверь, вышел в «межгалактическое пространство» и жадно закурил.
На кухне невысокий, плотный парень с румяными щеками в милицейской форме, склонился над кастрюлькой, в которой кипела вода.
— Доброе утро, сосед, — весело произнёс Игорь.
Милиционер не обернулся, ссыпая в кипящую воду пельмени из пачки, он грубовато брякнул:
— Кому доброе, а кому так себе.
«Так, — отметил Игорь, с интересом разглядывая нового квартиранта, — кому-то стакан наполовину пуст, а кому-то наполовину полон. Сокрушительный воспитательный процесс со стороны Тюльпана блюстителю порядка обеспечен. Как сказал приметливый старик Прохорович: «Спокойной жизни мильтону не гарантируется».
Умывшись, он ещё раз на цыпочках зашёл в комнату, взял пенал с авторучками, стопку тетрадей со стола, прошёл на кухню, и, заварив крепкого чая, расположился на табурете у окна, решив немного поработать.
Он с наслаждением закурил, и, отхлёбывая горячий чай, открыл верхнюю тетрадь из стопки. Начал читать, остановился, недоумевающе взглянул на обложку, через мгновенье понял, что это тетрадь Татьяны. Он заколебался, но не выдержал и продолжил читать. Это был Татьянин план времяпровождения в Питере.
С каждым перевёрнутым листом он чувствовал нарастающее уважение к человеку, который так тщательно готовился к поездке в его родной город. Милиционер за его спиной, чавкая, поглощал пельмени, прямо из кастрюли.
В характере Таниного плана Игорь увидел специфическое, явно личностное направление, отметив про себя, что она не планировала посещать ходовые места: Кунсткамеру, Зоологический музей или Гостиный Двор. Одна запись, мелким округлым почерком его поразила: «Обязательно!!! Обязательно пройтись по Вознесенскому проспекту, по которому ходили Гоголь и Достоевский; дойти до Благовещенского моста, постоять на нём, осмотреть с этого места панораму парадного Питера, с места (приблизительного), где стоял в романе Раскольников».
Игорь пристыжено подумал: «А я в Эрмитаже последний раз был, ещё учась в школе, в выпускном классе, а в доме музее Пушкина и вовсе не был».
В то же время Игорь, как питерец, не мог не отметить то, как его нежданная гостья собиралась осуществить свой план. По-всему, она изучала город и его исторические места по картам и книгам, составляла свои маршруты, абсолютно не представляя реальных расстояний, ничего не ведая о транспортных коллапсах и не догадываясь, что в новогодние каникулы очереди в перечисленные ею места паломничества туристов возрастают в разы за счёт приезжей публики со всей страны и из заграницы.
Он задумчиво отложил тетрадь в сторону, наблюдая, как новый сосед, стуча сапогами, идёт к входной двери, и, взял следующую толстенную тетрадь. На первой странице был отменно сделанный карандашный набросок разведённого Троицкого моста, с контурами местности, под рисунком была жирная надпись: «Дорогами трудных судеб». Он перевернул лист и очнулся лишь тогда, когда его бесцеремонно ткнул кулаком в плечо Тюльпан, произнёсший:
— Ты, чё, оглох, Игорюня?
Игорь повернулся. Лицо соседа было помято, волосы всклокочены.
— Жив? — рассмеялся он и погладил Татьянину тетрадь. — Понимаешь, Тюльпанчик, пунктуация до того выверена — не придраться. А у меня с этим вечные проблемы. Мне б такого замечательного редактора в жёны, я бы смог до Достоевского дорасти. Восхищён!
— Не понял. О чём это ты гутаришь? — Тюльпан закурил, недоуменно уставился на него, рука с сигаретой потрясывалась.
Игорь понизил голос, оглядываясь на дверь своей комнаты, произнёс:
— Понимаешь, у меня гостья. Прекрасная незнакомка.
— И чего ж ты тут сидишь с тетрадками, канцелярская душа? С утречка на прекрасную незнакомку залезть самый полезный фитнес, или ты ночью уже перетрудился?
— Тьюлипс, ты хам и пошляк! Нет, нет, это не тот случай, не из фитнесовых. Я, между прочим, у тебя на кушетке ночь провёл, — ответил Игорь.
— В натуре? Я в отключке был, ничего не слышал. У твоей незнакомки «пояс верности» или ты на гермафродита нарвался? — ощерился Тюльпан редкими зубами.
Игорь кулаком толкнул его в плечо.
— Редкостным же ты похабником можешь быть. Направление мыслей у тебя извращённое. Деваху наши питерские засранцы грабанули, вырвали сумку. Она только с поезда сошла, идти ей было некуда. Помог человеку, не «награду» же требовать за это?
— Жива братия Лиговская, — хмыкнул Тюльпан, глядя на него усмешливо. — Да ты, Игорюня, практически лыцарь, благородный Робин Гуд, в натуре. Чё-то ты, как медный пятак светишься. Втюрился?
Игорь, покраснел.
— Может быть, может быть. Некое броуновское брожение в голове происходит, какая-то разморозка душевная, кровь быстрее бежит. А что? Влюбиться было бы кстати. Дело — это нужное и полезное. Без любви душа замерзает...
— Был у нас на зоне один кент, так в него весь барак был влюблён, нужный и полезный был кент, — закуривая, опять ощерился Тюльпан.
— Тюлик, может, хватит, а? — скривился Игорь, — что-то ты сегодня настроен чересчур похабно и уныло-саркастически. Бодун тревожит? Оживай. День уже пошёл на увеличение, перешагнём январь, а там февраль — «набрать чернил и плакать», а после Пасха, май, соловьи, белые ночи…
— Ещё дожить надо. А ты точняк втюрился, — резюмировал Тюльпан, выпуская кольцо дыма изо рта.
— А хоть бы и так? Я думал, что уже не могу влюбляться.
— Покажи кралю. У меня глаз-алмаз, я тебе с хода скажу, чего она стоит. Бабы они все…
— Вот этого, пожалуйста, не нужно. Тоже мне оракул, — перебил его Игорь, зная, что Тюльпан обычно говорит о женщинах. Это ему всегда было неприятно, а сейчас особенно не хотелось этого слышать. — Кстати, тут у нас новый сосед появился и он, в самом деле, милиционер.
— Вот с ним-то любви у меня точняк не случится, — цыкнул зубом Тюльпан.
— — —
Когда Игорь вошёл в комнату со стопкой тетрадей в руках, Татьяна стояла у стола и рассматривала фотографии на стене. Она быстро обернулась с растерянным и напряженным лицом.
— Доброе утро, Татьяна, — Игорь положил тетради на край стола.
Девушка зарделась. Отступив к дивану, она присела, посмотрела на него тёплым взглядом:
— Доброе утро, Игорь. Спасибо вам за спасение и приют, за отзывчивое сердце, но мне нужно срочно что-то предпринимать для возвращения домой и, главное, маме позвонить. Вы не подскажете мне, есть ли поблизости ломбард?
— Вы кольцо хотите сдать? — пытливо посмотрел на неё Игорь, он уже заметил, что она переодела кольцо на левую руку.
Татьяна кивнула головой. За эту минуту разговора Игорь уже решил: он сделает всё, чтобы не отпустить её.
— Ломбард в соседнем доме, но мне кажется, что менялы-процентщики, злобные живоглоты, примут кольцо по самой низкой цене.
Татьяна задумалась на мгновенье, после подняв голову, быстро проговорила:
— Вы думаете? Бог с ними с живоглотами. Сколько дадут, столько и дадут. Хоть какие-то деньги, на первый случай. Я позвоню маме, она сразу же вышлет деньги, можно с вашего позвонить.
— На кухне, он общий. Но у меня есть карта предоплаты, так что легко можно позвонить по междугородке. Маму не стоит сильно волновать. Не говорите ей про грабёж, скажите, что потеряли деньги. А колечко обручальное нет смысла сдавать, памятная вещь, это может быть неприятно мужу, — сказал Игорь с самым непринуждённым видом.
Татьяна вспыхнула.
— Я не замужем.
«Попалась, пташка. Элементарно, Ватсон. Я в рассуждениях немного Шерлок Холмс. Засомневался я, что ты замужем, раз приходится обращаться за деньгами к маме», — улыбнулся про себя Игорь.
— У меня есть знакомые дамы, которые надевали кольцо на правую руку, как оберег от назойливых ухажёров. Парадокс ситуации в том, что с ними непременно, мистически происходил обратный процесс: они, как раз-таки, довольно быстро выходили замуж, сказал он.
Татьяна покраснела ещё гуще.
«Как ей к лицу волнение!» — улыбаясь, думал Игорь.
— Послушайте, Татьяна, мне нужно что-то вам сказать, — помявшись, сказал он, — простите меня, пожалуйста, но так получилось, поверьте, совершенно случайно…вы спали, а я по утрам привык работать. Я, видите ли, болен опасной болезнью, неизлечимой, хотя и не смертельной — графомания называется. Взял, не глядя, стопку тетрадей со стола и вышел с ними на кухню, оказалось, что вместе со своими тетрадями захватил и ваши. Вы их вчера выложили на стол аккурат на мои. Честно скажу, зачитался! Я о вашем романе. Написано ярко, сочно, выдержан ритм, пойман стиль, отличные метафоры, прекрасная грамматика и пунктуация. Вы кто по профессии?
Не поднимая головы, Татьяна чуть слышно прошептала:
— Учитель русского языка и литературы.
— Это чувствуется. Я и план ваш прочёл, не обижайтесь. Стойкая привычка, что-то вроде фобии: читаю всё, что попадётся на глаза, — неисправимый книгочей. Вы не поверите, но однажды я прочёл, не пропустив не строчки чью-то глупейшую кандидатскую диссертацию, найденную мной на своём почтовом ящике, кто-то, видимо, не донёс её до мусорного бака. Из неё я узнал преинтереснейшую информацию о том, что у профессиональных футболистов на внешней стороне стопы иногда образуются наросты. Наверное, моя фобия не худшая из фобий, правда, иногда отнимающая массу времени на чтение полнейшей чепухи. Ещё раз простите меня, ведь на больных людей не обижаются, не правда ли? Будьте ко мне снисходительны.
Татьяна не знала, что ему ответить. Она подавленно молчала, но ей страстно хотелось услышать, что будет говорить Игорь о её романе, единственным читателем которого до сих пор была лишь её мама. И она сегодня, когда встала, не удержавшись, заглянула в лист, торчащий из печатной машинки, с удовольствием отметив, что её спаситель пишет. Любопытство её разгорелось, всё говорило о том, что она встретилась с одарённым и интересным человеком.
— План ваш вызвал у меня сердечный отзыв. Я увидел в нём определённую направленность и важность этого плана для вас. Это связано с вашим романом, вы устроили себе творческую командировку за свой счёт? — спросил Игорь.
Татьяна быстро кивнула головой.
— Прекрасно. Вот тут-то у меня непроизвольно и родился план, параллельный вашему, думаю, что созидательный — я против разрушительных идей. Понимаете, в вашем плане есть небольшой технический изъян и он в том, что составлен без учёта, как сейчас модно говорить, новых реалий. Город во время зимних каникул неимоверно перегружен, приток туристов огромный, кругом очереди, особенно в музеи, да и расстояния: некоторые объекты, которые вы наметили посетить, довольно далеко друг от друга отстоят, придётся немало времени провести в общественном транспорте. Знаете, у меня такая досада на себя охватила, когда я ваш план прочитал. Жители мегаполисов редко посещают знаковые места своего города. У Тэффи есть юмористический рассказ на эту тему. К своему стыду я не был до сих пор в доме музее Пушкина, всё собирался, но не дошёл, в Русском музее был три года назад, а в Эрмитаже и в Михайловском замке, ещё, когда в школе учился. Вот я и подумал: не объединить ли нам с вами наши планы? У нас бы это вышло комфортней, у меня машина, я знаю город, как свои пять пальцев, а мне совсем не помешало бы освежить впечатления…
Татьяна молчала. Она была в приятной растерянности: возникала неожиданная реальная перспектива осуществления планов с интересным гидом. Она уже почти была готова согласиться с предложением Игоря, жажда общения с молодым и красивым мужчиной, образованным и интересным человеком неудержимо разгоралась в ней; её охватывало щекочущее, необыкновенное чувство новизны, каких-то приятных многообещающих открытий. Она уже почти готова была ответить «да», нервно хрустнув пальцами.
Игорь поспешил сказать:
— Вы меня нисколько не стесните. Днём я свободен, будем инспектировать город, спать я буду у соседа, но вечерами я вас буду оставлять: хлеб насущный никто не отменял. Придётся играть в клубах, веселить офисных работников, сейчас перед Новым годом у музыкантов тот самый, так называемый чёс.
— Я не знаю… — пролепетала Татьяна.
Сердце Игоря затрепетало. «Это уже не отказ», — удовлетворённо подумал он и продолжил:
— Пойдёмте в межгалактическое пространство к телефону, я помогу вам набрать номер.
Танино непроизнесённое, но готовое уже вырваться «да», вышло вместе с ней в прихожую. Они прошли на кухню, где Тюльпан согнулся у плиты. Он обернулся, отставил в сторону алюминиевую кружку, в которой заваривал чефир и вперился в девушку остро и бесцеремонно, после перевёл взгляд на мнущегося Игоря.
— Доброе утро, — сказала Татьяна растерянно и смущённо, быстро посмотрев на Игоря.
— Это Семён Никитич, мой сосед, — заторопился он, выразительно глянув на соседа. — Сеня, — это Таня, прошу любить и жаловать.
— Доброе утро, миледи, — раскрыл в улыбке щербатый рот Тюльпан. — Вы знаете, в нашей грубой мужской фаланстере до сих пор совершенно не хватало женщины. У нас здесь сформировался мужской коллектив, несколько опростившийся, подрастерявший куртуазную лихость, так что вы с нами пожёсче, пожёсче, Танечка, без либеральных недомолвок, нам это будет полезно. Друзья Игоря — наши друзья.
Татьяна зарделась, не нашлась, что ответить, а Тюльпан, продолжал:
— Женщины, знаете, всегда вносят некоторую теплоту, оживляют места обитания мужчин. Одна женская особь уже проживает в нашей ойкумене, но она чужестранка, из так себе Азии, извините за каламбур, в смысле из Средней Азии, временный здесь человек. Наша Гюльчетай получит диплом и уедет, чтобы стать любимой женой в гареме. Восток — дело тонкое. Мы тут нашего Игорёху давно уговариваем жениться, так он упирается. А парень он редкой душевной красоты и таланта! Живёт бобылём, без семейной радости, всё в книжках роется. Знаю по опыту, что если пройти точку бифуркации, то можно пойти неверным холостяцким путём и навсегда удалиться от создания счастливой семьи, пропасть в тупиках обыденности. А для чего человек, собственно, живёт? Несомненно, для продолжения рода. Сам Господь сказал: не добро быти человеку единому, сотворим ему помощника по нему.Семья — ячейка государства, или, как говорят святые отцы: малая церковь. Вы согласны с этим, Татьяна? (Татьяна машинально кивнула головой). Отлично. Есть консенсус. Коллектив у нас маленький, спокойный: один сосед заслуженный пенсионер, беспримерный труженик во благо державы, я, скажем так, принципиальный холостяк по соображениям, связанных с опасным профилем моей деятельности, появился тут ещё человек в погонах, про него ничего хорошего сказать не могу, думаю, что он здесь человек временный, так что, добро пожаловать, Танечка, в наш крепко спаянный коллектив.
Игорь смотрел на Тюльпана изумлённо, а Татьяне ничего другого не оставалось, как покраснев, произнести: «Спасибо». Ошарашенно выслушав неожиданные сентенции Тюльпана, Игорь сказал:
— Сеня, я помогу Татьяне разобраться с телефоном, гостье позвонить домой нужно, не будем ей мешать.
— Понял, — кивнул головой Тюльпан, и прихватив кружку с чефиром, отошёл в сторону. Когда Татьяна стала говорить с матерью, он взял Игоря под руку и, оглядываясь на девушку, повёл его в свою комнату. Как только закрылась дверь, показывая кулак с вытянутым большим пальцем, он прошипел:
— Во деваха! Не упусти шанс, музыкант.
Игорь, изумлённо глядя на него, спросил:
— Тьюлипс, откуда в твоём лексиконе такие поражающие воображение слова: ойкумена, фаланстера, бифуркация, куртуазность? Никак не ожидал от тебя таких речей.
— Интеллигентов тоже в тюрьму сажают. Сидел с одним умным марамоем математиком. Не человек, а Большая Советская Энциклопедия, помешанный был на математике, всё рассчитывал выигрышные комбинации цифр в «Спортлото», но сидел совсем за другую комбинацию: деньги государственные в карты профукал. Глотнёшь чефирку, жених?
— Можно, — улыбаясь, ответил Игорь, присаживаясь на табурет, — только ты это зря… про женитьбу…
Тюльпан ухмыльнулся.
— Попонтоваться не грех. Чё такого? Спасибо скажи: выписал тебе на всякий случай, отличную характеристику.
Когда Игорь вышел в прихожую, Татьяна стояла у окна. Она быстро обернулась к нему:
— Поразительно… эта стена… на ум мне ничего другого не пришло кроме истории несчастного Ипполита из «Идиота» Достоевского. Вас, Игорь, не охватывает депрессия, когда изо дня в день приходится видеть эту безликую стену?
Игорь стал с ней рядом. Он испытывал неизъяснимое удовольствие от того, что его недавние мысли о стене откликаются в женщине, с которой он знаком всего несколько часов. И трепет зарождался: не с каждой женщиной стояние рядом могло вызвать у него этот трепет, трепет физический. Он, в самом деле, ощущал ток, исходящий от стоящей рядом с ним женщины, ощущал запах её свежего тела и реальный трепет плоти. Внутри него, душевная река покрылась зыбью, предвестницей зарождающегося ветра перемен и большой нежной волны.
— Стена… конечно, у воды жить приятней, — сказал он, — да, тягостное зрелище, но я не рефлексирую — это хороший раздражитель для мозгов, повод пофантазировать, а это у меня всегда хорошо получается, я законченный фантазёр. Мне милы слова Эмерсона о том, что любая стена есть дверь. Частенько я представляю себе, как стена эта волшебным образом становится стеклянной, а за ней в своих квартирах-клетках я вижу людей с их радостями и горестями, слышу счастливый смех детей и горестные рыдания женщины покинутой любимым человеком, вижу стариков, страдающих от бессонницы и их старых собак, похожих на своих хозяев; вижу человека, корпящего над самодельной бомбой и студента с книгой в руках, умирающего наркомана, поссорившихся любовников, людей, которые машут мне руками с улыбками на лицах, Раскольникова вижу, Родиона Романовича в его кубрике, и Ипполита Терентьева, задыхающегося в кашле. Столько сюжетов за этой стеной! Стена — обложка, перевернув которую можно оказаться на страницах интереснейшей книги. Такой мой нрав: находить в скучном и обыденном нечто интересное. У меня привычка переключаться — инверсионные размышления мои друзья. Для тех, кто не может переключаться, наверное, лучшим решением было бы иметь рядом друга (он рассмеялся), что бы он вовремя его переключал. Мне думается, что несчастный Ипполит, возможно, не был бы так озлоблен, будь рядом с ним в его жилище верный и любящий друг, а лучше подруга. А вообще-то, Татьяна, я думаю, что большинство из ныне живущих людей не «запаривается», на нынешнем сленге говоря, на такие сложные размышления о глухих питерских стенах, в контексте рассуждений Ипполита Терентьева. Вот для нынешних любителей граффити такие стены точно представляют интерес, нынешняя молодёжь в возрасте Ипполита, старается не забивать свои мозги всякой ерундой, вроде Мейеровой стены, они видят это, как пространство для творчества. Хотя… допускаю, персонажи Фёдора Михайловича, продолжают жить в нашем городе, только теперь они носят джинсы и кроссовки… встречал, встречал прототипов. Вам удалось с мамой поговорить?
С интересом слушая Игоря, Татьяна кивнула головой:
— Разохалась, расплакалась. Всё допытывалась, в порядке ли я… деньги она вышлет сегодня же, срочным переводом на главпочтамт. Сумму, которая позволит мне выполнить свой план. Так что, ещё раз благодарю вас за гостеприимство, извините, что доставила вам беспокойство, стеснила вас. Спасибо вам, Игорь, огромное.
— Мне очень хочется, чтобы вы изменили своё мнение о наших горожанах. Несколько минут назад, я сделал вам дружеское и деловое предложение остаться в моём дворце и, честно говоря, надеялся, что вас устроит моё предложение… вы, что ж, окончательно решили в одиночку мыкаться в незнакомом городе?
— Игорь, неудобно как-то… я человек самостоятельный, привыкла всё делать сама, никого не обременяя…
— И у самостоятельных случаются трудности, — перебил её нетерпеливо Игорь. — И их гораздо легче перенести, когда рядом есть люди, готовые помочь. Что ж опять пойдёте к вокзалу, к этим тёткам-хапугам? Вы себе представить не можете, куда они могут вас пристроить. Вашими соседями по квартире в снятой комнате могут оказаться люди, мягко говоря, совершенно неадекватные, и кроме того, извините, могут досаждать разные соседи-насекомые и даже … крысы. Уж ситуацию о питерском коммунальном рае я не понаслышке знаю. А у нас же здесь всё хорошо и устоявшийся коллектив. Мы себя и наших гостей в обиду не дадим обидеть, — старик Прохорович, Тюльпан и я старожилы данной жилплощади, её охранители. Соглашайтесь. Кроме всего, вы потеряете ещё один день на поиски комнаты, вместо того, чтобы уже сегодня начать осматривать город. А времени у вас не так и много, я полагаю, вы ведь приехали на время зимних каникул?
В голове Татьяны был сумбур. Она видела искреннее и доброжелательное отношение к себе Игоря, и она боялась признаться себе, что ей хочется остаться здесь, что ей интересно с неожиданным, уверенным и сильным спасителем, да и страха никакого уже не было, хотя нудный голосочек-морализатор внутри неё зудел, призывая к осторожности. Он возникал временами, охлаждая её порывы, но был слаб, тих и робок. И она с ним уже боролась: отвечая на его предостережения всё твёрже и твёрже, что ничего-де нет неловкого и предосудительного в том, что люди помогают друг-другу, нет ничего плохого и в том, что люди сближаются во время общения. Она загоняла этот нудный голосочек в подвалы, спорила с ним и он, по всему, уже должен был развести руками и с обидой сказать: «Ну, как знаешь — я умываю руки, я пытался тебя спасти». Татьяна не сдавалась, ей не хотелось расставаться с Игорем.
— Я не знаю, удобно ли это будет, — сказала она и испугалась своих слов, одновременно ощутив явное облегчение. Это был подходящий момент для Игоря, чтобы проявить упорство и закрепить победу, и он его не упустил.
— Это будет вполне нормально, — сказал он, — и чтобы расставить точки над i, чтобы вы убедились в том, как город мой огромен, мы можем совершить ознакомительный вояж. Я вас прокачу по родному городу, по его набережным, бесчисленным мостам и островам. Вам это не помешает и поможет представить город в перспективе, это важно для писателя, между делом я вам расскажу множество питерских легенд. А после мы заедем на почтамт — это рядом с Исаакиевской Площадью, вы получите деньги. Соглашайтесь.
— Игорь, вы отменно можете убеждать, но… вымолвила Татьяна, к удовольствию голосочка внутри себя, и неожиданно испугавшись, что она сейчас всё разрушит и Игорь, пожав плечами, скажет: «Ну, как хотите, Татьяна», — она продолжила, посмотрев в его внимательные глаза: «Но мне, правда, всё же неловко вас стеснять…»
— Коллега, в тесноте, но не в обиде, говорит мудрость, — сказал Игорь, и закрепил успех, добавив, — позавтракаем дома, или забежим по ходу прогулки в кафе?
— Я бы выпила кофе, — облегчённо выдохнула Татьяна, голос зазвенел радостно. Она с удовольствием посмотрела на Игоря: «Как хорошо, когда мужчина твёрд и берёт на себя ответственность за решения». Попытавшемуся слабо протестовать голоску, она в этот раз сказала: «Отдохни, зануда».
18. Суходольские
— Перед всякой работой русскому человеку полезно помолиться, тогда и работа заладится, — сказал Мирон, и, проговорив: «Святые дня, молите Господа о нас», перекрестился.
— Итак, распределимся, друзья. Эрик разводит клей. Это просто, но всё же прочитай внимательно инструкцию на пачке. Юра, не телись, заканчивай отчищать стёкла от краски, возьми новый скребок. Я говорил тебе, что нужно оклеить окна лентой, а ты: «У меня глаз-алмаз. Лишнюю работу себе организовал. Полинушка нарезает полотна по первой заготовке, благо рисунок не нужно подбирать. У нас в бригаде вводится коэффициент трудового участия, по нему и оплата труда. Валюта — лимонад «Дюшес», ваши любимые «Сникерсы», но выплата с одобрения качества работы вашим прорабом, извините, самоназначенцем Мироном Автономычем Суходольским.
Полина, раскручивая рулон обоев, спросила:
— Дядя Мирон, а какие святые сегодня помогают?
— Ох, Полинушка, их знаешь сколько? Всех и не упомнишь. Это священникам и книжным людям известно. Ты-то сама, каких святых знаешь?
— Ну, Никола-чудесник, — Полина запнулась и тут же выпалила, — Минин и Пожарский, Кутузов и Суворов.
Мирон рассмеялся.
— Эх, оживить бы их сейчас! Чтобы разбудили нас спящих и заледенелых, коростами равнодушия и теплохладности обросших, пока мы окончательно не превратились в расслабленных тюленей.
— Георгий Победоносец, — вставил Юрий.
— Ксения Петербургская с Александром Невским, — добавил Эрик.
— Молодцы, отличная компания святых получилась. Но она будет неполной без защитника земли русской Сергия Радонежского. Эх, питерцы, питерцы, стыдно не знать наших великих земляков, не назвали Иоанна Кронштадского и Серафима Вырицкого. Вообще-то, ребята, святых у нас такое великое множество, что запомнить имена всех и дни, когда их поминают, задача не из лёгких, да и имена у многих совсем непростые для русского уха. Но они не забыты, все записаны в священных книгах, у каждого свой день, в который их поминают и просят их небесной помощи. Эрик, клей высыпают медленно по краю ведра и всё время помешивают. Интенсивней, интенсивней помешивай. Вот так, молодец. А почитать святых, друзья, не сразу начинают. Проходят годы, иногда века, прежде чем их подвиг и деяния люди оценивают в полной мере. Юра, ты, что не выспался? Не сачкуй. Сам красил, сам и отчищай. Вы представить себе не можете, на какие муки обрекали первых верующих проповедников в начале нашей эры истязатели. Их не просто убивали: кидали в клетки к диким зверям, забивали камнями, распинали на крестах, отрубали головы, руки, ноги, заливали в рот расплавленный металл. И на такие зрелища, как на потеху, собирались толпы людей. Народ поражался тому, как жертвы смиренно принимали страшные истязания, мучения и смерть. Находились сочувствующие и они переходили в стан верующих. А времена были жестокие! Первопроходцам веры проходилось проходить пешими, терпя невероятные лишения, сотни километров, чтобы рассказать разным племенам о новой вере, часто ценой своей жизни. И люди их не забыли, имена мучеников за веру чтут, они сохранены в памяти и книгах. То ли дело сейчас, да? Сытно, дороги проложены во все концы мира, за веру, да и не за веру не казнят, крестись себе на здоровье или не крестись ничто не запрещено; сел в машину, поезд, самолёт — отправляйся хоть на край света, куда душа желает. Свобода, тишь да благодать в болоте нашем, всё так замечательно устаканилось, жабы в очках квакают о своей демократической вере в телевизоре, книги не жгут, храмы не рушат, даже строят, людей не расстреливают, святые и мученики увековечены. А много ли веры в людях, много ли новых святых народилось? Повода, видимо, нет пока, новым святым явиться. И смысла нет ходить по улицам проповедовать — народ кругом занятой, утомлённый обилием пива и сидением у телевизора-иконы. Пожалуй, появись сейчас такая новоявленная Ксения Блаженная на Невском проспекте зимой да босиком, её милиция быстренько заграбастает и в психушку определит. Нечего людей пугать скажут, давай-ка, товарищ, за оградку храма там и проповедуй. Там и ходи босиком на здоровье.
— А кришнаиты ходят, пляшут по Невскому, — отвлеклась от работы Полина.
— И бабки иеговистки по квартирам шастают, такие прилипалы, блин, — сказал Эрик.
— Эрик, пожалуйста, избавляйся «от блинов». Я тебе уже говорил об этом, ты знаешь почему, — сказал Мирон.
Юрий отложил скребок, уселся на подоконник, весело ухмыльнулся.
— Дядь Мирон, это вы зря. Новых святых у нас полно.
— Что ты говоришь! Занятно, занятно. Ну-ка, давай фамилии, пароли явки, — рассмеялся Мирон и повернулся к Эрику и Полине, подмигивая им, — сейчас наш Юрок что-нибудь отчебучит в своём стиле.
— Ельцин с Гайдаром, Чубайс с Березовским, чем не святые? Люди крестятся, когда их вспоминают или видят, — с совершенно серьёзным видом произнёс Юрий, под дружный хохот Полины и Эрика.
Не сдержался и Мирон. А Эрик весело проговорил:
— И Мавроди ещё, на него столько лохов молится.
— Мама говорила, что Гайдару и Березовскому очень рожки бы к лысине подошли, — рассмеялась Полина.
— Замечательное качество есть у нашего Юрки, ребята, — сказал Мирон, — умеет он вовремя ввернуть толику разумного сарказма. Да, да, что знатные «святые», то знатные. Свят, свят, свят, — не к ночи будут помянуты. Точнее было бы назвать их демонами тьмы. Эрик, клей отстоялся. Перемешай его ещё раз. Юрий подкинул нам новую тему, молодым и зорким глазом определив, кто в русском доме занял место святых. Ловко ввернул по поводу новых святых-самозванцев. А раз святые, то и бог им положен. Какие святые без бога? Кто угадает, как их бога зовут? — обвёл он усмешливым взглядом лица ребят.
Ребята, переглядываясь, промолчали.
— Я думал вы подогадливей будете. Деньги! Вот их бог. А храмы их — банки. Хорошо в их чудо-храмах, светло, тепло, красиво, чисто. Там всегда лето, круглый год цветут пластиковые деревца в кадках и на радость «верующим» многие даже круглосуточно работают. А в них добрейшие и улыбчивые менеджеры-«священники» уверяют паству, что они строят прекрасный сияющий мир, в котором каждый может добиться успеха, умалчивая, что законы и правила, они прописали под себя, но и они же отнимут последние штаны у нарушивших эти правила. Никогда не внесут этих злодеев в книгу святых, и не одно поколение будет поминать их разными нехорошими словами. Ладно, строители мои дорогие, клеим обои. Клеить нужно от окна. Эрик, я вижу ты, уже метки на стене сделал. Теперь нужно сделать самое важное действо: нужно правильно отбить линию для первого полотна — это очень важно, чтобы обои не перекосились по мере их наклеивания. Юра, давай на стремянку, забей гвоздь у потолка на метке и подвесь на нём отвес. Шнур у нас намазан цветным мелом и на стене отметится след. Хорошо. Поля, придерживай отвес у пола. Эрик, а ты теперь аккуратно «стрельни» отвесом…
— Как это, дядь Мирон?
— Чуть оттяни нитку и отпусти, как из лука стреляют.
— Вау! — воскликнул Эрик, разглядывая голубую линию на стене.
— Мяу, — рассмеялся Мирон. — Вот по этой линии мы и наклеим первое полотно. Эрик с Полиной мажут первые три полотна, они немного отлежатся, и начнём клеить. Не оставляйте прогалин, мажьте густо, без пропусков.
Когда были наклеены первые шесть полотен, Мирон отошёл от стены и, полюбовавшись работой, сказал, потирая руки:
— Красота! Для тех, кто понимает!
Он захлопнул в ладони.
— Перекур, господа, вы его заслужили. Вернее перекус. Прошу всех к столу.
На подоконнике застеленном газетами, стояли бутылки с лимонадом, стаканы и ваза с конфетами и печеньем. Строители шумно сгрудились у «стола».
— Дядя Мирон, возьмите «Сникерс», — протянула ему конфету Полина.
— Я приторможу, — усмехнулся Мирон.
Он присел на табурет, и разглядывая наклеенные обои, задумчиво проговорил:
— Вот и в жизни нужно придерживаться «правила отвеса». Когда бы все этого правила придерживались, то и люди, и страна и мир жили бы ровно, без перекосов. Обратил ли кто из вас внимание, как старые обои, которые мы снимали со стен, перекосились по пути от окна к следующему углу?
— Это моя мама клеила, когда я в третьем классе учился, — ухмыльнулся Эрик, — Я ей тогда ещё говорил, что она неровно клеит, а она, такая: «И так сойдёт для сельской местности».
— Неровно! — рассмеялся Мирон. — Была бы комната подлинней, последнее полотно легло бы на пол. А вот представьте себе, друзья, такую картину: строители строят многоэтажку без отвеса на глазок, как мама Эрика обои клеила. Отличная Пизанская башня получилась бы в итоге! Ох, и страшновато же будет в таком доме жить его жильцам. «Принцип отвеса» действует во всём, ребята. Начни строить государство, постановив, что всё разрешено, ничего не стыдно, живи, как хочешь, такое государство точно будет склонно к обрушению; тоже и в семье, потому что семья — это маленькое государство, без отвеса её не построить. Мой отец, ваш покойный дедушка Автоном твердил нам с Ниной неустанно об этом принципе, но я, к сожалению, и к своей беде, его нарушал.
— А отвес тут причём? — пожал плечами Юрий. — Ходить по-жизни с отвесом что ли? Дуриком дразнить будут.
— Где твоя фантазия и воображение? Я образно излагаю, Юра. Такой отвес внутри человека находится. Незаметный такой приборчик, в каком месте организма он находится не определено, но название у него есть — совесть. Этот-то приборчик и должен человека выравнивать до вертикального положения, предупреждать об опасности падения. Как любой прибор он может испортиться, не сам по себе, а усилиями самого человека, когда он перестаёт слушать подсказки прибора, игнорирует их. И тогда человек может упасть. Неспроста говорят иногда про некоторых людей — падший человек. Слышали такое выражение? То-то. Совесть человека, дорогие мои, — это его жизненный отвес. И каким отвесом он себя мерит, таким и людей будет мерить. Да и себя самого человек познаёт в мере своей совестливости. Ну, а если уж государство строится не по отвесу, то вместе с ним и люди наклоняются. Когда этот приборчик перестают слушать миллионы, тогда падают вместе с ними страны. Были такие государства в истории, которые упали, и подняться больше не смогли. Из империй огромных и сильных превратились в заурядные страны. А падение человека, жившего не по отвесу, может быть страшным. Годы, которые он мог бы употребить для счастья и радости, будут вычеркнуты из его жизни. Хорошо, если после падения ему удастся подняться и исправить свои ошибки, а бывает, человек озлобится и станет винить других людей в своих бедах, тут ему точно гарантировано продолжение падения. В следующий раз я вам расскажу о десяти пунктах закона отвеса. Они очень простые, и проверены веками, если их соблюдать, они помогают избежать падения. Полина, Эрик, намажьте ещё три полотна.
Дети расстелили полотно на полу, принялись за работу.
Мирон, наблюдая за работой детей, сказал:
— Наш Юрка тут недавно восхитился одним произведением, так сказать, «камерного» искусства, г-мм, на моей спине. Мы с ним хлам в этой комнате разбирали, жарко было, разделись. И Юрчик наш прямо-таки засиял от зависти и восторга, когда увидел эту картину. Такая ко мне уважуха обозначилась на лице. Нашёл, за что уважать.
— А чего? В натуре красиво набили, тату— пожал плечами Юрий.
Дети, приостановив работу, уставились на Юру с недоумением.
— Я вам рассказывал. Про крутую татушку на спине дяди Мирона, — сказал он.
— Татушка! — усмехнулся Мирон. — Наколка. Один умелец из народа, упросил меня позировать, и храм изобразил двухкупольный. Паспорт на всю жизнь. Работайте, ребята, работайте. Я вам про себя сейчас расскажу, как я нарушил «закон отвеса», и что из этого вышло. Жил на свете обычный питерский паренёк, Мироном звали, учился, боксом занимался, рисовал, его хвалили, жил интересной жизнью, девушка была любимая Ольга. Но в какой-то момент перестал он слушать приборчик, возгордился. Клонился, клонился и упал. Да так сильно, что земля задрожала. И землетрясение это убило его отца, который мог бы ещё долго прожить, ваша мама осталась без брата, а жизнь её могла бы совсем иначе сложиться, будь с ней рядом любящий брат. Да и страна, наверное, потеряла молодого, не бесталанного, полного сил мужчину, который мог бы создать семью, растить детей, приносить пользу обществу. А к паденью меня привело бездумье, нежелание слушать голос совести, не без помощи вина, нужно заметить. И на что же я променял свою молодую жизнь и, наверное, прекрасное будущее? На камеры забитые несчастными людьми, где туалет, столовая и спальня в одном тесном помещении, где есть царь и приближённые, рабы и надсмотрщики, где человека могут убить, унизить оболгать, где он не на минуту не может остаться один, а вокруг него такие же, как он нарушители закона отвеса, кругом зло, обман и нужно следить за каждым своим словом, чтобы не накликать на себя беду…
Ребята отставили работу, замерев, смотрели на него. Полина, стояла на коленях, бросив кисть на полотно, с широко расширенными глазами.
Мирон резко умолк и подошёл к окну. Он застыл у него, глядя в одну точку. В комнате было тихо. Повернувшись, он обвёл печальным взглядом притихших ребят, улыбнулся, и, растеряно провёл рукой по волосам.
— Обои, кажется, перележали. Юра, бери полотно, лезь на стремянку, прикладывай ко шву и не забудь оставить наверху небольшой запас, лишнее потом срежем. Эрик, пузыри нужно выгонять тщательно, прокатывай валиком от центра в стороны. Юра, хочу тебе, как опытному верхолазу, задать тебе невероятно сложный вопрос. Скажи, что легче, по-твоему: лезть наверх, или вниз спускаться?
— Дядя Мирон, у вас странная привычка детские вопросики задавать.
— Но всё же, есть ответ у тебя?
— Вот бы в школе такие вопросы задавали! — рассмеялся Эрик. — Легкотня! Все бы отличниками были.
— Но всё же, ребята, — улыбался Мирон. — Каков ответ?
— Дядя Мирон тут, конечно же, очередная загадка, — сказала Полина, вытирая полы. — Вы это любите.
— А вы вот, дядь Мирон, подниметесь на пятый этаж бегом, тогда и узнаете ответ, — хмыкнул Юра.
— То есть, надо полагать, все согласны, что дорога вверх всегда труднее, а из этого вытекает, что дорога вниз требует меньших усилий. Вы, наверное, слышали об аде и рае?
— Это место под землёй, где черти с вилами жарят грешников в котлах. Юрка с ними хорошо знаком, ему приходилось от чертей отбиваться, — покатилась со смеху Полина.
— Сейчас по шее схлопочешь, ангел кучерявый, — насупился и покраснел Юрий.
— Тихо, тихо, ребята, гражданской войны нам не надо. Издревле считается, что ад — страшное место с чертями и раскалёнными сковородами под землёй, а вверху, на небесах, соответственно, рай. Будем и мы так считать, хотя люди ухитряются устраивать рукотворный ад и на земле. И вот вам простая математика, скорее примитивная арифметика. Мы определились, что для пути вниз, если не катиться, конечно, с горы, усилий особых не требует — путь лёгкий и приятный, но для того, чтобы подняться к небу придётся приложить немало сил. И давайте представим себе лестницу, начало которой упирается в дно глубокого и страшного подземного царства, а другой её конец скрывается где-то в облаках. И вот вы начинаете свой путь вверх со средней точки этой лестницы, с нулевой, так сказать ступени, с поверхности земли. Будем считать, ступеней двести — по сто в обе стороны. Так ведь и в жизни: рождается человек, он не вниз спускается, он растёт, поднимаясь вверх. Это лирическое отступление. И вот добрались вы по этой прекрасной лестнице в небеса, скажем, до её середины, это было трудно, но вы дошли до пятидесятой ступени, а после, чего не бывает! — не удержались и скатились вниз до нулевой отметки и, о, ужас! стремительно полетели вниз. Уцепились за пятидесятую ступень подземелья, смотрите в страшное огнедышащее подземелье, откуда слышны крики и стоны людей, и думаете: ну, нет, не хочу я туда! и начинаете подъём вверх. Простой вопрос: сколько ступенек придётся вам преодолеть, чтобы вновь вернуться на пятидесятую ступень лестницы в небесах, куда вам изначально удалось взобраться?
Дружный ответ прозвучал в один голос:
— Сто ступенек.
— Отлично. Одна голова хорошо, а три лучше.
— Это лозунг парижского палача во время великой французской революции и замечательное средство от перхоти, говорил мой французский папаня Анри, — брякнул Эрик под дружный хохот компании.
— Продолжим, — рассмеялся и Мирон, — Юра, швы, подтягивай. Я, ребята, всё упрощаю, условно ставлю вопросы. Но идём дальше. Вы твёрдо решили выбраться из подземелья и — ура! выбираетесь. Опять простейшая арифметика. Допустим, что на первоначальный подъём вверх, вы затратили 50 процентов усилий. Какой процент усилий будет нужен, если вы захотите оказаться вновь на пятидесятой ступеньке небесной лестницы, но уже поднимаясь с пятидесятой ступени подземелья?
— Сто процентов, — за всех ответил Юрий.
Мирон удовлетворённо кивнул головой.
— Сто! Сто процентов усилий. Может быть, в этот раз усилий нечеловеческих, ребята! Ведь в задачке этой мы умалчиваем о такой важной вещи, соотносящейся с движением, как время. Сколько времени может уйти на этот подъём? А если на каждую эту ступеньку вверх, нужны будут годы? Тогда и жизни может не хватить на этот подъём, друзья! Так зачем же спускаться вниз, когда ответ у этой задачи прост и известен с самых древних времён? Живите, друзья, по отвесу, дорогие мои, поднимайтесь только вверх, чтобы не одичать. Знаете, какой закон у дикарей?
— Не жрать «жёлтый снег», — весело вставил Юрий, и компания опять дружно расхохоталась.
— Это весьма полезный гигиенический закон, — сказал Мирон, — главный же закон истинных дикарей гласит: если сосед у тебя отнял корову и жену — это зло, а если ты отнял у соседа жену и корову — это добро.
— — —
Когда была оклеена большая часть комнаты, в неё вошла Нина. Остановившись в центре, она восхищённо воскликнула:
— Какие же вы молодцы! И потолок побелили, и двери с окнами покрасили, и обои уже почти наклеили…
— Ты бы дверь прикрыла, мама, — урезонил мать Юрий, — хочешь, чтобы от сквозняка весь наш труд пропал?
— Ой! — Нина поспешно прикрыла дверь. — Обед на столе, господа. Мойте руки и за стол.
Дети шумно протолкались к двери. Мирон обнял сестру за плечи:
— Какая ты счастливая, Нина. У тебя отличные ребята, с ними только нужно говорить. Говорить всегда, не отмалчиваться. Слова хорошие отложатся в их головах, всплывут рано или поздно. Не будешь с детьми говорить — найдутся злонамеренные болтуны, уж они-то наболтают наивным деткам свою «правду». Не должны дети расти, как трава у дороги.
Глаза Нины влажно блестели:
— Мирон, Мирон, где ж ты был раньше, братик мой дорогой?
— Дорога домой была трудной и извилистой, Нина. Я голоден, как волк. Чем попотчуешь?
— Супчик с фрикадельками, макароны по-флотски, оладьи и чай.
Мирон взял сестру за руку.
— Царский обед. Слава Богу за всё.
За кухонным столом произошла небольшая «битва» между Эриком и Полиной за право сидеть рядом с Мироном, закончившаяся победой Полины. После обеда работали быстро и слажено. Незаметно, в разговорах и работе, пришёл ранний зимний вечер. Оканчивали работу уже при свете электричества.
В семь вечера, Мирон, взглянув на часы, захлопал в ладони.
— Шабаш, господа! Благодарю вас за продуктивную работу, совсем неплохо у нас получилось. Так всегда бывает, когда делают общее дело в согласии. Вижу по вашим лицам, что плоды труда и вас радуют. План на завтра: стелим линолеум, прибиваем наличники и плинтуса, меняем розетки и люстру. После обеда придёт сантехник установит в туалете новый унитаз. Краской уже не особо пахнет, когда обои высохнут, комнату проветрим. Юра и Эрик сегодня ночью почистят на снегу ковры, когда расставим мебель, устроим Лёшеньке новоселье. Хотел давно спросить у вас, а ёлочные игрушки в этом доме имеются?
— Целый ящик. Ещё советских, из моего детства, — ответил Юрий.
— Прекрасно. А до Нового года пяток дней всего осталось, пора бы уже и ёлку купить. Слушайте, ребята, здесь совсем рядом, у Манежа, я видел черноволосого усатого хлопца, торгующего ёлками. Юра с Эриком, есть желание сходить за ёлочкой?
— Да запросто, дядя Мирон, — кивнул головой Эрик.
— Ну, тогда, вот деньги, только берите большую, посвежей и пушистую. И не жмитесь, здесь денег хватит на две.
Юрий с Эриком одновременно протянули руки за деньгами, но Юрий оттолкнул его и, цапнув деньги, бросил обиженно поджавшему губы Эрику:
— Пошли Эрик Анриевич.
В слове «Эрик» он сделал издевательское ударение на букве «и».
Когда ребята вышли, Полина прильнула к Мирону и, заглядывая ему в глаза, проговорила:
— Дядь Мирон, напрасно вы Юрке деньги дали. Ополовинит на сигареты и пиво. Мама ему деньги давно перестала доверять, прячет, он и у меня отнимал деньги. Он никого не слушается, одну только Вику, маму Эрика. Она и по морде ему может запросто надавать, тут он промолчит.
— По лицу, Полина, по лицу. Знаешь, Полечка, лишать человека доверия как-то неправильно. Если человеку не дают шанс изменить мнение о себе, вечно клевать будут, ему будет неуютно жить и очень обидно. Нужно, чтобы человек ощущал доверие людей, тогда и приборчик, о котором я сегодня вам говорил, начнёт работать и поможет человеку справиться с собой. Один великий немецкий поэт говорил, что нужно смотреть на человека, представляя его себе таким, каким бы нам хотелось его видеть. Этим мы, как бы, не даём ему стать таким, каким он мог бы стать. И, Полюшка, деньги пока не отменили, а Юрка совершеннолетний парень, две недели назад паспорт получил. Он курит, а сигареты бесплатно пока не раздают. Конечно, хорошо бы бросить курить, но бросить, по себе знаю, трудно. Я сам курить не могу бросить, хотя и курю очень и очень мало. Парень сейчас безработный, что ж ему воровать идти, или окурки собирать на улице? Давай, племянница милая, будем думать о хорошем. Подождём возвращения ребят, я думаю, они отчитаются в тратах. Слушай, а давай поспорим, а? Я уверен, что Юрка в этот раз не схимичит, ничего не прикарманит, а если немного потратит, то непременно отчитается? Спорим?
— А на что? — рассмеялась Полина.
— В таких спорах не выигрыш важен, а результат. Ну, хорошо. Проиграешь — перед всей семьёй с выражением всё «Бородино» расскажешь. А проиграю я — куплю тебе этот, как его… скейт, самокат без руля, про который ты нам всем уши прожужжала, — сказал Мирон.
— Замётано, — рассмеялась Полина.
— — —
— Ну, что, Анриевич, по пивку? — весело потёр руки Юрий, когда они вышли из дома.
— Обалдел? — Эрик толкнул его в плечо. — Нас вроде за ёлкой послали. Сдачу нужно вернуть. Он тебе и так даст денег, если попросишь. Кончай, Юрка, наглеть.
— Да тут денег на две с половиной ёлки! Он о пиве не узнает. Сторгуем у азеров ёлку, они без кассы и без чеков торгуют. У нас на районе они не наглеют, пацаны наши уже пару раз их потрошили на пиво. Что останется, поделим по-братски. Пива сильно хочется. Идёт?
— Врать нехорошо. А сухой закон? Мирон же постановил про это. От тебя нести будет, нарываешься… и вообще…
Юрий отмахнулся.
— Чё я лох? Купим пивка, спрячем, после у меня в комнате втихаря и попьём, ты же у нас остаёшься спать.
— Зачем ты вообще эту ослиную мочу пьёшь? Тебе же нельзя. Юр, начнёшь чертей гонять, опять на Пряжку свезут санитары.
— Не твоё дело, француз-карапуз, не тявкай.
—Ладно, ладно, только без меня, русский, с попой узкой. Сам будешь выкручиваться. Сучить не буду, но я не при делах. Я тебя предупредил. Нехорошо так поступать, Юрчик-малосольный огурчик.
— Зассал, слабак, — ухмыльнулся Юрий.
Они проходили рядом с магазином. Юра остановился, бросив Эрику:
— Подожди. Я быстро.
Разглядывая ряды бутылок и банок, он уже было открыл рот, чтобы попросить несколько банок пива, но почему-то не сделал этого. Потоптавшись, опустил голову и прошёл в отдел, где продавали сладости, постоял у прилавка и вернулся назад в винный отдел. Продавщица спросила раздражённо:
— Ты чего, как по музею гуляешь? Решил, что брать?
— Пачку «Винстона» и жвачку, — пробормотал Юрий, — и чек дайте.
— Деловой какой! — хмыкнула женщина, но чек пробила.
Не поблагодарив её, Юрий выбежал на улицу.
Некоторое время они шли молча. Юрий сосредоточенно курил, а Эрик, улыбаясь, бросал на него любопытные взгляды. Не выдержав, он расхохотался.
— Чё, Юрок, «отвес» сработал?
— Да пошёл ты, шер ами — беззлобно огрызнулся Юрий, но, пройдя несколько шагов, тоже расхохотался.
— Ты чего? — посмотрел на него с недоверием Эрик.
— Отвес, блин! Любит же дядя Мирон придумывать всякую чепуху.
19. Калинцев
Ключей в кармане не было. Рука потянулась к кнопке звонка, но он не нажал на неё, сообразив, что уже довольно поздно и можно разбудить Алёшу, тихо постучал в дверь. Она почти сразу открылась, будто его прихода ждали.
Его, конечно же, ожидала встревоженная, с бледным лицом и потрясывающимися руками Анна Никифоровна. Погладив его по плечу, заглядывая в глаза, она проговорила дрожащим голосом:
— Слава Богу, пришёл! Ничего не случилось, Володя? Я так волновалась.
— Всё нормально, мама, — он обнял и поцеловал её в щёку, отметив, что она тактично не спрашивает, где он был. — Всё хо-ро-шо, мама, даже очень хорошо
— Алёшенька тебя долго ждал, никак не мог заснуть, — сказала она.
В тоне, каким это было сказано, не было ни раздражения, ни укора. Раздеваясь, и с грустной улыбкой поглядывая на тёщу, он думал: «А ведь она никогда, ни разу на меня не повысила голоса, даже в молодости, а я, между прочим, совсем не «подарком» был. Вот Людмилке от неё часто перепадало, хотя всегда по существу и только за дело».
Раздевшись, он повторил, нервно потирая руки:
— Всё совсем неплохо, мама. Жизнь продолжается.
Анна Никифоровна выразительно посмотрела на него, она, конечно же, поняла, что он не трезв.
— Ну, и прекрасно, сынок. Ты голоден?
— Спасибо, мама. Я сыт, но от чая, пожалуй, не отказался бы.
Тёща понизила голос до шёпота, кивая головой на дверь кухни, проговорила быстро, вытирая слезящиеся глаза:
— Третий час уже сидит на кухне. Рычит, как тигрица! Смолит сигарету за сигаретой. Разговаривать не желает. На меня наезжает чисто демон. Сестра моя покойная такой же была. Бесилась временами, а после падала в ноги, по полу ползала, рыдала и прощения просила. И Людка перебесится, сынок, перебесится. Ты не нервничай, Володя. Не нервничай, нервные клетки не восстанавливаются, говорят. Чай заваренный стоит на плите, под хваталкой, свежий, недавно заварила. Я пойду, прилягу, хорошо?
— Спокойной ночи, мама. Обещаю не нервничать, — он опять поцеловал её.
Подавив подступившее волнение, он вошёл в кухню. Людмила сидела за столом и смотрела телевизор, работающий без звука, она не обернулась. Перед ней стояла пепельница полная окурков, мятая пачка сигарет и чашка кофе. Курила она смешно: набирала в рот дым и тут же его выпускала. От неё, как от мощной сжатой до предела пружины, исходила энергия разрушительного и фатального высвобождения. Калинцев непроизвольно напрягся.
Он присел на табурет напротив жены, протянул руку к пачке сигарет, отмечая, что в ней осталось всего три сигареты, и закурил. Голова у него кружилась, в тепле его развезло.
Людмила резким движением смяла сигарету в пепельнице, глянула на него с ядовитым прищуром.
— Вот это по-русски! Это по-нашему. Гори оно всё синим пламенем! Залью-ка я пожар водочкой, а проблемы будем решать позже, по мере их поступления.
Неожиданно ему захотелось нагрубить ей. В голове теснились готовые сорваться с языка, злые и грубые фразы, но он сдержался, посмотрел на неё с улыбкой.
— Да не ерепенься ты, не ерепенься. Надоело уже до чёртиков. Ты же всё вроде высказала? Или ещё не всё, тянет по привычке супружъей повоспитовать? У нас свободная демократическая страна, нет сухого закона, Людмила Александровна, не запрещено взрослым мужчинам выпивать. Я свободный, ха-ха-ха, холостой человек. Хотел выпить и выпил.
Калинцев рассмеялся:
— Но я и делом продуктивно занимался, решил взяться за голову и выполнить твои наказы. Между первой и третьей рюмкой я успешно решил жилищную проблему. Давай пожмём друг другу руки и в дальний путь на долгие года. Можешь перестать беситься: появилась реальная надежда решить жилищную проблему…
— Два метра в длину и метр в глубину? — хмыкнула Людмила.
— Нет, мы все там поместимся, — ухмыльнулся он, — нормальная двушка, такая же, как у нас сейчас. И не затыкай мне рот, дай договорить
Калинцев досадливо дёрнулся и стал говорить, с ужасом осознавая, что сейчас нарвётся на взрыв:
—На четвёртом этаже, в нашем доме и в нашем подъезде…
— Ты бредишь? — не дала ему договорить Людмила, продолжив язвительно. — Оказывается, ты с ходу можешь решить проблему, когда сильно захочешь. Решил её, наконец, и всего-то, за какие-то пару-тройку часов, хотя пыжился столько лет безрезультатно. Получается, что мне раньше нужно было направить тебя на верный путь? И в каком же департаменте ты её разрешал ночью? Редкой же ты свиньёй можешь быть, Калинцев. Ты мне поднимаешь настроение такими вот дешёвыми баснями? Подкалываешь меня? Я похожа на дуру?
Калинцев усмехнулся, думая: «Сейчас ты точно на неё похожа», и скомкано рассмеялся.
— Случаются же на белом свете чудеса? С разными людьми случаются, почему они не могут и с нами случиться? Знаешь Потапыча? С четвёртого этажа… он нам кран чинил как-то. Так вот. Это одинокий человек, сирота, у него нет родственников, он мне и раньше всё какие-то намёки делал. А вот сегодня неожиданно открылся, сказал, что решил свою квартиру нам подарить. Он болен неизлечимо, говорит, что жить ему совсем недолго осталось…
Людмила вскинулась, нервно хохотнув.
— Ах, вот в каком ты департаменте был! Да твоему Потапычу, алкашу этому, бухнуть не с кем было. А денег на бутылку не хватало, вот он тебя и лопухнул по-соседски.
— Э, нет. Он хороший человек и не алкаш, — сказал Калинцев, — и в деньгах вовсе не нуждается.
— Под «ты меня уважаешь?» товарищи пришли к консенсусу, одна из сторон при этом до того вдохновилась, что решила квартиру отписать собутыльнику. Не раз тебе ещё придётся ходить к нему в гости с бутылкой, чтобы услышать ещё раз чудесные словеса сантехника-альтруиста. Хватит! — Людмила, закурила, смотрела она куда-то мимо него. — Одной ногой уже в могиле стоишь, а всё прожектёрством занимаешься, витаешь в облаках, мечтаешь найти чемодан с деньгами в куче осенней листвы. Кто тебе квартиру отдаст?! Как ты в такое можешь верить? Кто ты такой, что бы тебе квартиры дарили? Твоего старика давно уже чёрные риелторы внесли в свои списки. Его ещё до сих пор не тюкнули по темечку под нашей тёмной аркой лишь потому, что «гуманисты» с битами и пистолетами уверенны, что он скоро сам коньки отбросит.
— Нет, госпожа Калинцева. Он мне квартиру отдаст! Мне! Вот увидишь, мы с ним «гуманистов» переиграем, — пьяно расхохотался Калинцев. — Мы с ним к нотариусу идём после Нового года. В конце концов, возникает же у людей симпатия к друг-другу? Чувство сострадания ещё осталось в некоторых людях? Ведь может хотеться человеку сделать для кого-то что-то полезное, своей душе благо сотворить, наконец? Есть притча о богаче, который бросил кусок хлеба нищему, раз всего сделал за всю жизнь благое дело, и ему воздалось за этот поступок…
— Да, что ж это такое, чёрт возьми? Нет, вы только посмотрите на этого Мюнхгаузена и мою мамочку святую Анну! Они с мамой уверовали! Нашли себе спасительную отдушину! Он притчами жить стал, она водой святой спасается, спасительной лжи начитались, — опять оборвала его Людмила.
— Это, между прочим, самая мудрая книга. Жаль, что я раньше только пролистывал её. По-твоему, в чёрта лучше верить? Нет уж, таких подарков я не собираюсь делать, хвостатому. Может быть, я и вправду наивный паренёк, может и мечтатель, но в своих простых и горячих молитвах просил я, чтобы Господь не отвернулся от нас, просил его, что бы явил он нам свою милость и, знаешь, он сегодня её явил! Через страдание наше явил. Смешно? Да, через страдание… смейся, смейся, смейся. Ты забыла, наверное, что мы могли погибнуть, как погибли некоторые наши соседи, но мы живы и здоровы. Что же ныть-то? Нужно благодарить Бога, за всё благодарить…
— За страдание благодарить? Кланяюсь ему низко, мои искренние благодарности ему за это, — вставила Людмила.
— Бунтуешь. Ты, наверное, догадываешься, что не ты одна страдаешь от положения, в котором мы оказались. Некто Калинцев безмерно страдает от нашей нищеты, от неустроенности, от того, что мы попали в этот тупик. Это странно, но в последнее время всё стройнее выстраивается у меня в голове ряд мыслей, что всё от Бога. Что нужно всё принять, все, что послано нам со смиренностью. И думаю, что только так можно прийти к душевному равновесию. Недавно я Майкова перечитывал, замечательные строки встретил у него: «Чем ночь темней, тем ярче звёзды. Чем глубже скорбь, тем ближе Бог».
— Здорово. Очень успокоительные стихи, — тусклым голосом произнесла Людмила.
— Кончай выделываться, Люда! Скорбь меня и сейчас охватывает. Это скорбь парализует волю, горькая скорбь любящего сердца. Каково мне видеть, что тебя захватили демоны зависти, зломыслия, гордыни. Каково моему любящему сердцу выслушивать твои… твои ли? пассажи. Каково мне, прожившему с тобой в любви столько лет, никогда ничего подобного от тебя не слышавшего, безоговорочно верящему тебе, услышать все, что я теперь слышу от тебя? Вот тут-то, наверное, и должно было явиться ко мне умозаключение, что ты мне всю жизнь лгала и наконец-то сказала то, что всегда хотела сказать? Какая глупость! В это нельзя поверить! Я же вижу, что передо мной не ты! Это не ты! Не верю я твоим словесным вывертам. Приди в себя, Люд! Забыв про всё, что между нами было прекрасного за эти годы, потеряв рассудок, кричать и гневаться я не буду, хотя, не скрою, негодование временами захлёстывает меня, но я останавливаюсь, смиряюсь, потому что… потому что, если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я — медь звенящая или кимвал звенящий. Это великий человек, Апостол Павел говорил. Ты бунтуешь, а бунт, Людочка, приводит к жертвам с обеих сторон, бунт оставляет после себя сгустки ненависти, которые могут долго не рассасываться. Я бунтовать не готов, я люблю тебя и своего не ищу…
Людмила молчала. Лицо её было хмуро, устало и озабоченно. Ему показалось, что она его не слушает, что её мысли где-то далеко. Иногда она поднимала брови и на лбу собирались морщинки.
— Милая, скажи мне, что случилось? Что? Девочка моя, я же вижу, что ты страдаешь, страдаешь кроваво и тяжко, — он хотел накрыть ладонью руки жены, которые подрагивая, безвольно лежали на краю стола.
А она, будто очнувшись, резко убрала руки со стола, положила их между колен, сказала, отворачиваясь к окну.
— Хватит. Нашёлся мне духовник. Может мне исповедаться перед тобой?
— Людмила! — пробормотал он. — Мы не можем так поступать друг с другом, всё рушится, летит в пучину. Что с тобой?
— Со мной, Калинцев, всё в порядке. А вот с тобой не совсем. Ты живёшь иллюзиями и я слишком долго находилась под их очарованием. Время поменялось. Мир стал другим, он благоволит к людям решительным, даёт им шанс взять приз, не взявших его с дистанции выкидывают…
— Завела! Да что же ты заладила, как робот! Твердишь, как заведённая, кукла, сплошную ересь. Ты боишься сказать правду, все слова твои придуманы и фальшивы! — вскричал он гневно.
Будто не слыша его слов и этого крика, она продолжила:
— Правда, не правда, какая разница, надо успеть приз взять, забег был организован для всех…
— Ты для кого это говоришь? — не дал ей договорить Калинцев. — Сама себя успокаиваешь? О каком забеге ты говоришь? О всероссийском погребальном марафоне 1992 года? Нам с тобой изначально затруднили условия забега. Это был бег с препятствиями, мы бежали из родного дома с чемоданами и узлами, форы нам не давали. В этом забеге не считают тех, кто с дистанции сошёл, и забег этот, по сути, завершён, победители определены. На трассе этого забега остались миллионы погибших, а мы живы, понимаешь живы?! Надо жить, Людмила и любить. Надо жить, наперекор всему — другого выхода у нас нет. И мы будем жить!
Он увлёкся, говорил быстро и горячо о том, что всё непременно образуется, всё у них наладится, не замечая, как молчащая Людмила напряглась, хрустнула пальцами. Неожиданно она стукнула ладонью по столу. Он вздрогнул и осёкся. Она встала из-за стола, глаза её сверкали, лицо пошло красными пятнами.
«Да она же совсем не в себе! Можно ли так долго гневаться? И так гневаться! Это не Людмила! Совсем другая женщина! В глазах столько ненависти, нет, не ненависти — злобы! Нет, и не злобы даже... мёртвости, глаза не живые. И так странно они бегают, будто ищут, что-то нужное и не могут найти. Какая-то фальшь и страдание во всём этом присутствует. Никогда такой её не видел», — со страхом прокрутилось в голове Калинцева.
Людмила не кричала, она прошипела сипло:
— Хватит уже болтовни! Премудрый пескарь! Забиться под корягу и там пересидеть шторм надумал? А после бури рассказывать всем, какой он умник, как умно он пересидел волнение. Ничего ты не понял.
Она пошла к двери. Калинцев вскочил, попытался схватить её за руку, выдавив тоскливо: «Люда!»
— Руки! — вырвала руку она и вышла из кухни.
Он, закрыв глаза, обхватил голову руками и застонал. Разом на него накинулись шумной оравою боль, гнев, обида, раздражение, ярость, а после тупая апатия. Долго он так сидел, безвольно склонив голову на грудь, с видом задремавшего человека. Но он не дремал.
В голове его неслись вскачь, обгоняя друг-друга и болезненно сталкиваясь, хаотичные мысли. Он впал в странную полудрёму. Ему казалось, что он находиться в каком-то неизвестном, чужом ему месте, куда его закинуло ураганом, и он никак не может осознать, где находится. Мысли продолжали скакать, ни на чем, ни останавливаясь. Он разрушался, он умирал, он ни хотел больше жить, он не мог бороться с этим состоянием и не хотел бороться. Воля не работала, сломалась. Он не мог собраться, сосредоточиться, да и не хотел. Пока он так сидел, отключившись, в кухню несколько раз бесшумно заглядывала тёща, но он этого не замечал. Скорбно покачивая головой, Анна Никифоровна тихо уходила.
В этом трансе он находился около часа. Когда открыл глаза, перед глазами летали чёрные пятна, он дрожал. На настенных часах было начало второго ночи. Очень хотелось курить, но сигаретная пачка на столе была пуста. Он вышел в прихожую, порылся в карманах куртки, и, не обнаружив сигарет, раздражённо пробормотал: «Остались у Потапыча».
Стараясь не шуметь, надел куртку и взялся за ручку двери. Неслышно отворилась дверь и в прихожую, как призрак, в белой ночной рубашке до пят вошла Анна Никифоровна. Реденькие седые волосы были стянуты на затылке в крохотный пучок, отчего её голова казалась совсем маленькой, покрасневшие глаза слезились, ему показалось, что морщин на её щеках стало больше. Она взяла его руки в свои, — дрожащие, маленькие и иссохшие, в пигментных пятна кофейного цвета. Заглядывая ему в глаза, заговорила слабым дрожащим голосом:
— Не ходи никуда, пожалуйста, сынок. Прошу тебя, Володенька, не ходи сейчас никуда, Бога ради, побереги себя. Лёг бы ты спать. Утро вечера мудренее…
Он хотел улыбнуться, но улыбка вышла вымученной, фальшиво-бодренькой.
— Мам, да я быстро. Заснуть не смогу. Сил нет — так курить хочется, зубы сводит. Я в ночной магазин и обратно. Это рядом, не волнуйся.
Будто не слыша его, Анна Никифоровна поглаживала его руки и говорила:
— Господь Бог дал мне хорошего зятя и мужа моей дочери. Володечка, соберись, пожалуйста, мы тебя все очень любим. Я знаю, что ты всё в себе носишь, знаю, как тебе тяжело, оттого, что Людка взбеленилась. Но она любит тебя, Володенька, любит! Это бесы вцепились в неё, они, когда человеку тяжко, тут как тут. Подступят и покой у человека отнимут. Где-то щёлку она проклятым оставила в душе — они и пролезли. Они шустрые. С ними миндальничать нельзя, строгость нужна. И какой покой ближним, когда рядом с ними бесы вопят? Никому покоя не будет. Что-то чуть-чуть у нас налаживаться стало, и тут вот такое, как Чернобыльская АЭС взорвалась…
Она сделала паузу, вздохнула судорожно.
— У Людки стержень крепкий, сердце отзывчивое, доброе, душа у неё христианка. Но в том-то и дело, что бесу такого человека вдвойне приятней победить и к себе перетянуть. Но, сынок, всё будет хорошо, ты только не начни унывать. Она выкарабкается, дадим ей чуток времени, чтоб пришла в себя. Мы должны ей любовью помочь, ей нужно пройти испытание, а нам молиться нужно. Я сегодня Сорокоуст за неё заказала, а ты не огорчайся, смирись и, пожалуйста, проси смиренно Божью Матерь, что бы всякие хульные помышления она отженила от твоей жены и моей дочери и за тебя заступилась.
Анна Никифоровна заплакала, дрожащими руками поправила шарф на его шее.
— Холодно сегодня, мороз. Я не засну, Володя, ждать тебя буду, возвращайся быстрее.
Сглотнув подступивший к горлу комок, он наклонился и поцеловал её в лоб.
— Не волнуйтесь, мама, я быстро.
— — —
Когда он вышел за дверь, Анна Никифоровна прошла в кухню, стала на колени перед иконой Богородицы, у которой горела лампадка, закрыла глаза и стала быстро и горячо молится. Она не слышала, как в кухню вошла дочь, и только, когда звякнул стакан, обернулась: Людмила мелкими глотками пила воду, стуча зубами об стекло.
Кряхтя, Анна Никифоровна встала с колен, пронзительно поглядела на дочь, которая подошла к пеналу и принялась в нём шарить в поисках сигарет. Не найдя, вытащила из пепельницы окурок, чертыхаясь, закурила и скривилась.
— Что? Ну, что!? Не надо на меня так смотреть и без нотаций, пожалуйста.
Со слезами на глазах смотрела Анна Никифоровна на свою дочь, думая: «Ох, и силён же бес. Никогда таких ужимок у неё не было. Это же совсем не она, другой человек. Господи, помоги мне вразумить её».
— Что ж ты делаешь-то, доченька? Что случилось? Я же вижу, что сердце твоё кровенит. Ты не понимаешь, что ты творишь? — тихо заговорила она. — Володя не подзаборник какой-то, не гулёна, что с бабами шалавится да зубы с собутыльниками в подъезде скалит. Ты вспомни, вспомни, когда папа твой умер, в каком мы тогда страшном положении были. Володя тогда на кладбище работал, могилы рыл, что бы мы выжили. Страшно было на него смотреть! Как он исхудал, постарел тогда, — это не в ресторане на гитаре бренчать, в мороз лопатой и кайлом орудовать! Влез в долги, но тестя похоронил честь по чести. Какие поминки были! Я-то по жалости к нему, зная, как это дорого стоит похоронить сейчас по-человечески, просила Володю, чтобы он не напрягался, предлагала, о Господи, прости меня, сжечь Коленьку, так дешевле вышло бы, а он тогда закричал на меня: «Что вы, мама, мы, что индусы какие?!» А он никогда на меня не кричал, доченька. Никогда! Это в первый раз было. А когда Алёшка сильно болел? Вспомни! Два раза это было, сначала воспаление лёгких, а потом, когда он чуть было без пальца не остался … ну, когда стакан в манеже разбился. Всё Володя сделал для внука! Да что вспоминать! Ты бы прежде, чем о плохом говорить, занозы бездумно в живого человека втыкать, вспоминала бы об хорошем. Приятное не хочешь вспомнить? Всё забыла? Вспомни, принцесса, как ты за таким мужем в Сухуми жила. Все соседи иззавидовались, тебя принцессой за глаза называли, а ты и жила, как принцесса. Чудесный он мужик без червоточины, повезло тебе, повезло. Чего ж ты, дура, гоношишься, оскорбляешь достойного мужика? Чего взбеленилась? Так ведь и до беды недалеко, Господи помилуй, Господи помилуй, он ведь человек чувствительный! Спокойно сидишь и куришь, а не подумала, куда он сейчас пошёл, что над собой сделать может, не дай Бог на хулиганьё нарвётся или под машину выпивший попадёт. Господи помилуй! Ушёл, как в воду опущенный, расстроенный, потерянный. Эх, как славно мы жили. У многих такой жизни не было, вспомни хотя бы нашего соседа абхаза Хуту, Царствие ему Небесное, огородом и садом семья жила, а он шоферил за семьдесят пять рублей в месяц. Мамалыга да аджика на столе, а у нас конфет шоколадных во всех вазах навалом. Вспоминай и радуйся, что довелось так пожить. Подумай, доча, Володя не тот человек, которого вот так запросто шпынять можно. Как ты будешь жить, если с ним что-нибудь случиться после твоих выходок? Господи, Господи? Что же ты делаешь, доченька?
Людмила ничего матери не сказала. Она достала из пепельницы ещё один окурок прикурила, закашлялась, проговорив сквозь кашель:
— Черт знает, что за сигареты! Раньше «Родопи» были приличными, а теперь их курить невозможно.
— Ты уже который раз за сегодня чёрта поминаешь, Людмила, — с укоризной произнесла Анна Никифоровна.
— Ну и что? И буду поминать. Тебе-то что? Больно верующей стала на старости лет? И зять твой кажется, туда же. Последних чертей, мамуля, ещё при Гоголе извели, так, что не бойся.
— Не то ты говоришь, не то. Как ты душу свою спасать будешь? — Анна Никифоровна присела на краешек табурета. — Не то говоришь, не то, доченька, — повторила она и заплакала, — молись, Людка, молись. На твоём сердце грех-камень будет, если с Володей что-то случится, сердце моё чует, что может он над собой снасильничать, и ты тому причиной будешь.
В кухне было тихо, за окном сыпал мелкий снежок. Иногда шурша колёсами, проезжали редкие машины. Две женщины сидели молча. Дочь курила, лицо её было омертвелым, она странно подрагивала, будто её знобило, мать про себя молилась. Лампадка освещала светлый лик Богородицы с благословенным младенцем на руках. Людмила неожиданно взглянула на икону, хотела отвести глаза от неё, но не смогла: смотрела долго, долго, и неожиданно нервно зевнула и с навернувшимися на глаза слезами, резко вскочила из-за стола и стремительно выбежала из кухни.
Анна Никифоровна перекрестилась и горячо зашептала: «О, Всемилостивая Госпоже, Дево Владычица Богородица, Царица Небесная! Ты рождеством своим спасла род человеческий от вечного мучительства диавола: ибо от Тебя родился Христос, Спаситель наш. Призри Своим милосердием и на сию, дочь мою Людмилу, лишённую Милости Божьей и благодати, исходатайствуй материнским своим дерзновением и Твоими молитвами у сына Твоего, Христа, Бога нашего, дабы ниспослал благодать свою свыше на сию погибающую. О, Преблагословенная! Ты надежда ненадёжных, Ты отчаянных спасение, да не порадуется враг о душе моей доченьки Людмилы…»
— — —
В круглосуточный магазин на Галерной Калинцев отрешённо брёл через пустынную площадь Труда, не глядя по сторонам, опустив голову. Выскочивший с моста Лейтенанта Шмидта автомобиль яростно рявкнул мощным сигналом и на скорости, вильнул влево, чуть не сбив его. Вздрогнув, Калинцев ошарашено проводил взглядом быстро удаляющуюся машину, пробормотав: «Нужно собраться. Соберись, что-то ты расквасился, парень».
В дальнем углу пустого магазина знакомая ему продавщица беседовала с девушкой, периодически прикладывающейся к банке пива. Она бросила на него быстрый взгляд, но не пошла к нему, продолжая беседовать с подругой. Говорили она громко, жестикулируя руками, не обращая на него внимания, обе девушки, по всему, были пьяны.
— Ты помнишь, Галчонок, у нас Юлька работала? — спрашивала продавщица у подруги.
— Чёрненькая такая? Помню. Она, чё-то недолго у нас проработала. Ушла, сказала, что мало платят, как бы уходит к азерам на рынок мясом торговать. Там, как бы, хорошие деньги платят и продуктами перепадает.
—Точно, — кивнула головой продавщица. — Так я недавно, от нечего делать решила ей позвонить, что-то торкнуло меня, дай, думаю, позвоню, узнаю, что там у неё. И, что ты думаешь?
— Чё?
— Повесилась!
— Та ты, чё!? В натуре? — дёрнулась подруга, будто ей в лицо плеснули ледяной водой.
— Вот тебе и чё! Я на соседку попала. Юлька в коммуналке на Ваське комнату снимала, она сама-то из Кингисеппа, а соседка мне и говорит, её месяц уже, как бы, похоронили.
Калинцев, делая вид, что рассматривает витрину, слушал разговор девушек. Это слово-паразит — «как бы», соединённое с тяжёлым и трагическим словом «похоронили», остро резануло слух.
Девушки, кажется, про него забыли и он подумал: «А у продавщицы, по всему, «административный восторг», по слову Степана Трофимовича Верховенского из «Бесов», когда он говорил о том, что даже самая маленькая власть, вроде билетного кассира, будет смотреть на вас Юпитером, когда захочет показать свою волю. Могла бы уже увидеть покупателя».
— Прикинь, она записку оставила. Написала, что не хочет больше так жить, типа, никого не вините, никому не нужная я, одинокая нищенка, — сказала продавщица.
— Блин, я в шоке! — громко проговорила подруга продавщицы. — Она не «ширялась» случаем? Бывает «нариков» на такие подвиги тянет.
— Она и не курила даже, а выпить могла не больше стакана шампусика.
— Может, влюбилась в какого-нибудь козла, а он поматросил и бросил? — раздумчиво проговорила подруга продавщицы и многозначительно показала глазами на Калинцева.
Продавщица скривилась и махнула рукой
— Не знаю, — сказала она. — Жалко девчонку, хорошая она была. У неё брательник в Чечне погиб, она горевала об этом, мне часто рассказывала, какой парень был хороший…
— Дура вообще-то, — резюмировала подруга, — не могут же все на «мерсах» ездить и в особняках жить? Полгорода всё ещё в коммуналках живёт, все как-то крутятся, выживают. Чё и мне теперь вешаться? У меня вообще ни кола, ни двора и мыши в холодильнике частенько вешаются.
Она опять бросила взгляд на Калинцева, кивнула головой в его сторону, прошептав: «Ты бы бородача обслужила, неудобно».
— Все люди разные, — ответила продавщица громко и недовольно бросила, не сдвигаясь с места:
— Выбрали что-нибудь, молодой человек?
— Выбрал. Дайте пару пачек «Примы».
— Я сейчас, — тронула продавщица подругу за руку.
Швырнув сигареты на прилавок, она с презрительно-оскорблённым видом спросила:
— Что ещё для вас?
Почему он это сделал, он после никак не мог себе этого объяснить. Потоптавшись у прилавка, он неожиданно купил бутылку водки.
Сунув её в карман, сутулясь, он пошёл к выходу. Открывая дверь, услышал, как продавщица раздражённо сказала:
— А такая, вот, алкашня, живёт, Галчонок.
— Селяви, — заключила её подруга.
С Невы задувал противный порывистый ветерок. Сухой снежок сносило с открытых мест, крутило по асфальту, мороз покусывал покрасневшие уши, заползал под тонкую куртку.
Калинцев остановился, достал из кармана сигареты, задумчиво оглядел площадь: одинокий прохожий перебегал через трамвайные пути, подняв воротник пальто, редкие машины иногда проносились по площади, грохоча, проехал ремонтный трамвай-платформа. С третьего раза прикурив, он жадно затянулся, и ему вдруг вспомнились слезящиеся глаза тёщи, её жалкий, тщедушный вид.
«Да что же это я?! И в самом деле, алкашам уподобляюсь? — сокрушённо мотнул он головой. — Домой, домой, домой. Нехорошо так родных будоражить. Домой! Молча, без всяких разговоров в постельку и на бочок».
Но вместо этого он почему-то развернулся и пошёл к Адмиралтейскому каналу. Увидев справа арочный проход, прошёл в него и оказался в небольшом глухом дворике, заставленном машинами. Он потянул на себя дверь ближайшей парадной, она поддалась.
Став к чуть тёплой батарее спиной, он расслабленно опустил голову на грудь и закрыл глаза. Через минуту, открыв, резко тряхнул головой, вздёрнулся и проговорил быстро: «А ведь Людмила во многом права. Все шансы упущены. Права в том, что нужно было из шкурки вылезти и сделать самое главное и нужное: правдами и неправдами добыть себе угол, потому что ясно же было, что к ноябрьским праздникам капитализм в стране не отменят, что это надолго, идём к дороговизне, кризисам, к неопределённости. Нужно было искать варианты, бегать по чиновникам, требовать, пытаться зацепиться в каком-нибудь семейном общежитии, в коммуналке — это было главным. И тогда ещё можно было чего-то добиться, хотя от беженцев и отмахивались. Не оправдание это, что приходилось много работать, думать о хлебе насущном постоянно. Все работают, жизнь состоит из забот, нужно было костьми лечь ради жилья, а время убежало, всё теперь усложнилось. Может быть, она и про Потапыча права. Благородный порыв отписать квартиру бедному беженцу утром вполне может испариться вместе с алкогольными парами. Но даже, если он и впрямь решился на этот шаг, ничего путного из этого может и не выйти, по причине того, что такой лакомый кусок, как квартира в центре, рядом с Исаакиевской площадью, не залежится,— волки, он сам говорил, не спят и зубы точат. По крайней мере, трудности обязаны возникнуть и даже возможно непреодолимые. Да и, Господи помилуй, старик же элементарно может умереть, не успев выполнить задуманное благодеяние, прямо сейчас, не мальчик чай! Даже сейчас, пока я здесь стою. Человек смертен внезапно, по-классику.
Ему стало неуютно и стыдно от этих своих мыслей, оттого, что он засомневался в искренности старого человека, но в следующее мгновенье мысли его перескочили совсем в другую сторону: «Да, всё неопределённо, всё так неопределённо, кроме одной железной определённости, одна определённость всегда постоянна — это смерть. Костлявая, конечно же, определённа всегда. Ты, брат, в последнее время совсем о ней не вспоминал, вернее, гнал мысли о ней. А надо было бы думать, недаром мудрецы об этом говорят. Может быть, это тебя как-то подстегнуло бы поспешить, подсуетиться, повертеться. Много ли тебе лет отпущено? Вот тёща твоя любимая, совсем близка к этому. И её вдруг не станет — это ведь всегда неожиданно происходит, — не станет рядом с нами этого чудесного человека с тихой, разумной и добрейшей душой. Боже, Боже, она не увидит счастья своих близких, уйдёт от нас с тем, что её родные люди живут неприкаянно, скитаясь по чужим углам, душа её исстрадавшаяся уйдёт без покоя в вечность…»
Его передёрнуло. Он вспомнил про бутылку, достал её из кармана, свинтил крышку и сделал один большой глоток. Водка показалась ему не крепкой и сладковатой. Он опять приложился к горлышку и выпил почти полбутылки, не отрываясь от горлышка. Поставив бутылку на пол, закурил, чувствуя, как растекается по телу горячая волна опьянения, а с нею лёгкость мысли и обманчивый подъём.
«Ладно, ладно…— думал он теперь, усмехаясь, — влип ты, старый пень, в историю, в смысле в историю российскую. В неё все влипли. Кто в мёд, кто в другой компонент. А жернова этой истории крутятся и крутятся, перемалывают отставших и зазевавшихся. Людмила … что с ней? Кто знает мотивацию поступков женщины? Как постичь мне её бунт? Чем успокоить сердце? Что делать? Но бунт этот по-всему давно назревал. Это ты, наверное, не можешь уже бунтовать, устал и смирился, а в ней, в ней ещё остался живой огонь. Признайся себе, Владимир, сил возгореться, взбрыкнуться у тебя не осталось. Высосали твои силы последние семь лет неурожайных, забрали жар душевный. Заработался. Бежал, бежал, а куда? А Люда… как она хороша, когда спорит, когда раскраснеется в споре! В споре — да, но в гневе … Люда, Люда, Мила, Милочка».
Он присел на корточки, поднял бутылку и сделал ещё несколько глотков. В этот раз водка обожгла горло, ему стало жарко. Он закашлялся, рассмеялся, пробормотав: «Кобели, говорит, на неё заглядываются... видели бы они, какой она была десять лет назад».
«Каждый несёт свой крест сам, — вёл он беседу с самим собой, — несёт до тех пор, пока не подогнутся колени или не переломится позвоночник. И не всякому на его крестном пути встречается плотник Симон Киринеянин, чаще это Агасфер. Большинство несёт свой крест до самой вершины своей Голгофы на своём горбу, без посторонней помощи. Вот девчонка эта… Юлия, про которую продавщица в магазине говорила, она поставила точку в своей юной жизни. Никого не оказалось рядом с ней в тот страшный час, когда она себе сказала, что не в силах уже нести крест и надела петлю на шею. Зачем? Она же и жить не жила. Почему она это сделала? В этом возрасте всё легко переносится, горе забывается быстро, всё в это время, как сейчас молодёжь говорит, прикольно. Больше смеются, чем плачут. Какая-то встряска ужасная должна произойти, чтобы человек надел петлю на шею или взял лезвие, чтобы хватить по венам. Несчастная любовь? Может быть, но романтические всхлипы большая редкость в наше рациональное время. Нищета? Так она написала в предсмертной записке. М-мм, ну, нет: если бы наш российский народ массово из-за такого, ха-ха, пустяка вешался, мы бы уже давно по численности населения сравнялись бы с Голландией или Бельгией. Хотя уже кажется, скатываемся. Нет, мы к этому привыкшие — нас нищетой и трудностями жизненными не возьмёшь, мы живучие, нам много не надо, оттого нас победить никто не может. Бисмарк говорил, что мы опасны мизерностью своих потребностей, отсюда и стойкость. Но как жалко мне тебя, девочка, жалко, так жалко. Я, наверное, так не смог бы. Хотя... вот сейчас мне так муторно, так тяжко, что самое время в петлю влезть. Но ты должен жить, Владимир, обязан жить. Должен! Не потому, что ты жизнелюб какой-то необыкновенный и дико страшишься смерти. Нет, ты должен выполнить до конца свою, одному тебе предначертанную программу, донести свой крест до своей Голгофы. Нет, я не смог бы, как эта девочка Юлия. Или смог бы? Нет, не смог бы. Хотя, если бы кто-то мне сказал, сделай это и у твоих близких будет все, о чём они мечтают — тогда да! Тогда бы я это сделал. Сделал бы! Господи! Но это же не будет для них благом! Как с таким ужасом родные люди после этого будут жить? Это не жизнь будет, тень самоубийцы, мужа, отца, дедушки, зятя, навечно накроет их жизнь. Бр-р-р! Ужас! Но интересно, как всё происходит на самом деле? Думаю, встряска, короткий щелчок реле в голове, один какой-то болезненный острейший импульс, позыв, может быть даже радостный, экстазный, — мысль о том, что всё может разом измениться и настанет нечто другое, хоть какое-то, но другое, другое, другое! Не такое однообразное, тяжёлое, давящее на тебя ежесекундно, чего ты не в силах изменить, не в силах изменить никогда, а жить уже в этом опостылевшем настоящем у тебя нет сил. Выпью-ка я за упокой твоей души, бедная девочка Юлия».
Он приложился к бутылке, допил до конца, выронил бутылку на пол, хотел подняться, но не смог. Вынуть из пачки сигарету никак не получалось, он рассыпал всю пачку на пол. Рассмеявшись пьяно, он достал вторую пачку, долго открывал её, затем безрезультатно чиркал зажигалкой, пытаясь прикурить. Прикурив, опять рассмеялся: «Кажется, я набрался. Но я этого, господа заседатели, доложу вам по совести, совсем не желал. Это к-как-то получилось... с-с-само получилось. Теперь я откланиваюсь перед высоким обществом и отползаю домой. Я п-р-р-еотличнейше гульнул».
Он с трудом встал, его подташнивало, колени подгибались. Постояв, покачиваясь, он опять присел, пробормотав: «Это неплохо, что существует земное притяжение, нужно немного передохнуть».
Он задремал, что-то бормоча невнятное. Дремал он несколько минут. Открыв глаза, сразу заговорил. Это был очередной монолог. И начал он его так, будто говорил уже об этом в дрёме и теперь его продолжает. Так и было. Первая часть этого монолога прозвучала в его голове, пока он дремал. Он заговорил громко, но вскоре перешёл на полушёпот. Иногда он замолкал, проговаривая монолог про себя, после опять заговаривал полушёпотом:
— Но разве ты ещё не думал раньше об этом, уже здесь в Питере? Смутно и часто приходили эти мысли, чёткий и правдивый вывод напрашивался, но озвучить его не хотелось, ты вяло гнал от себя эти неудобные мысли, непременно приходили всякие отговорки. Приходило, приходило к тебе смутное, тревожащее и бередящее ум и душу осознание какой-то твоей неисповеданной вины, тяжёлая мысль, что за всё однажды придётся платить, что воздаяние непременно наступит и наступит оно в положенный ему срок. В последнее время ты часто отправлялся мыслями в прошлое в тщетной надежде найти там умиротворение и успокоение. И ты его находил в картинах спокойной, мирной жизни, в деталях согревающих сердце, но ощущение этой потаённой вины всегда было рядом — витало и молчало. Размышляя о прожитых годах, ты принуждал себя говорить, что-де вреда никому не делал, жил, как все. Грешки-де были, но мизерные, пустяковые... не смертные, обычные человечьи слабости, кто без них? Жил, как все тогда жили, но где-то глубоко внутри тебя, под спудом массы счастливых мгновений прошлого, жил голос, который всё же робко пытался противоречить, пытался сказать своё тихое и правдивое слово. Временами он прорывался к тебе, ты его слышал, но стыдливо отмалчивался — ты боялся этого голоса! Жил, как все? На редкость мутноватое и косное определение. Люди не живут одинаково... нет, не то говорю, не то, не то. Собраться нужно, что-то важное испаряется, что-то в голове вертелось определённое и стыдное, именно стыдное, пока дремал, там, что-то горькое было, но правдивое, ясное и правильное, с чем ты соглашался. Эта мысль тебе несколько раз во снах уже являлась, так ясно вспыхивала, когда ты засыпал. Она всегда в самом начале сна приходила, когда только-только дрёма прихватывала. Жалко, что нельзя мысли из снов точно полностью вспомнить, иногда они очень сочными и удивительными бывают эти откровения, да удержать их трудно. Они как пар могут испариться, оставляя на дне сознания тревожные, мутные, подрагивающие капли. Наяву нечасто на ум такие контрастные откровения приходят. Суетный бег по кругу не даёт им проявиться чётко, слишком быстрые изменения происходят с человеком в человечьем муравейнике. Озарения не часто посещают человека в обыденной жизни, так, всполохи, может быть, быстро тухнущие. Жил как все… жил, как все... мне кажется, что я близок к тому, чтобы вспомнить, кажется, суть этих сонных прозрений вот-вот, сейчас, зацеплю её за хвост эту ускользающую, как мокрый угорь, мысль, приходящую ко мне во сне. Ключ в этой фразе: «жил, как все» Точно. Рядом, рядом, рядом… горячее. Схватил! Держу! Вот она. И она говорит: нет, Володя, жил ты, как раз-таки, совсем не как все. Ты хорошо жил. Не так, как все, а распрекрасно, преотличнейше жил, много лучше тех людей, что перебивались от зарплаты до зарплаты, но приносили несомненную и ощутимую пользу стране. И многие миллионы советских людей, приносили эту пользу стране, порой с ощутимым вредом для здоровья, даже умирали, чтобы другие жили хорошо, не получая за это никаких благодарственных бонусов от государства. Не так ты жил, как жила основная масса твоего народа. Ты искал и нашёл себе такую жизнь, в которой тебе и твоим близким было бы комфортно, сытно и уютно. Нет, ничего в этом плохого, конечно, нет, и всякий, наверное, к этому стремится. Но жизнь твоя, брат, ворованной была, хотя деяния твои вроде и не подпадали под статьи уголовного кодекса. Признайся, признайся себе — ворованная! Что ты такого полезного и нужного сделал, чтобы ездить на собственной машине, когда другие считали копеечки на проезд в автобусе? Было ли хоть раз так, чтобы у тебя не было денег на бензин? Ты заправлял полный бак 92-го бензина даже во времена, когда случались с ним перебои. У тебя лично с этим никогда не было проблем: переплачивал знакомым заправщикам, чтобы и они ездили на хороших машинах, сытно ели, в шмотье фирменном ходили. Ты жил в кооперации с кастой живущих отдельно от народа! При этом зарплата у тебя была самая обычная советская: плюс-минус 90 рублей! Но ты, улыбаясь, брал деньги у воров, торгашей, цеховиков, махинаторов, липовых коммунистов, владельцев торговых точек, спекулянтов, чиновников-взяточников, всех тех, кто медленно и планомерно вёл твою страну (вместе с тобой!) к краху. Они в кабаках, облепленные проститутками, швыряли вам музыкантам эти Иудины серебряники, на них были куплены твоя машина, мебель и аппаратура, джинсы и дублёнки, отдых и поездки, качественные продукты с рынка и детские игрушки. Ты был подельником всех этих торгашей, воров, болтливых властных фарисеев-взяточников, жил на ворованные деньги, участвовал в разрушении страны, приближал вмести с ними катастрофу. И этими же грязными деньгами развращал других людей. Можно это называть как угодно, обычно благодарностью называлось. Ты отмазывался от гаишников, в роддоме, поликлинике, у стоматолога, оплачивал хорошее отношение врачей, переплачивал за хорошую одежду, обувь, мебель, посуду, продукты, кофе, курил американские сигареты, слушал только западную музыку. Восхищался фирменными лейблами! Не смешно ли восхищаться клочком бумаги с английскими буквами? Доставал зачем-то, (что жизнь не в жизнь без неё была?) по блату жевательную резинку, от одного вида изобилия оной теперь у тебя зубы сводит. Ржал с друзьями над анекдотами о Чапаеве, Штирлице, Брежневе, Ленине, Сталине, о кремлёвских старцах, о совке…
Он вздёрнулся, обвёл глазами сумрачную парадную и проговорил, заскрипев зубами:
— Мерзость, какая мерзость! Ржали, ржали мы, продвинутые музыканты-остряки, над мерзостными каламбурами-перевёртышами, переиначивали стихи и песни. Над святым ржали! Помнишь: «Бьётся в тесной печурке Лазо»? Хохот! Или «На позицию девушка, а с позиции — мать», «Я другой страны такой не знаю, где так больно дышит человек».
Он обессиленно закрыл глаза:
… И все! Все, кто брал, и кто давал, — были повязаны невидимой крепкой верёвкой, конец которой тянулся от предателя Иуды. И когда приспело время, окрепшие злые и откормленные тем строем силы дружно взялись за конец этой верёвки потянули, и свалили с виду крепкое здание. А что вокруг? Что вокруг происходило? Вспомни, вспомни: Ваня-таксист, твой сосед торговал водкой, загибал цены за проезд, сдачу никому не давал, очень быстро построил двухэтажный особняк, который по несчастью сгорел во время войны. Все работники кормильца-санатория на твоей улице и твоя тёща тащили из него домой продукты, мясо, сметану, масло, сами ели и скот кормили, соседи гнали чачу, продавали отдыхающим её и «бодяженное» вино. А в кабаках, в которых ты дёргал струны гитары? Боже мой, о какой музыке, культуре, можно говорить? Обман! Кабатчина на потребу разомлевшим, пьяным гулякам и развратным девкам! Официантки нещадно облапошивали клиентов, чтобы самим заработать и расплатиться с метрдотелем, кухня так же работала; в магазинах из-под полы можно было купить при связях всё, а ведь товары не сами продавцы изготавливали, их поставляло государство, которое все хаяли за то, что ничего в магазинах нет! Эти товары производили простые советские люди, которые в большинстве своём не могли себе позволить купить многие товары из тех, что сами производили. Читали. Да много читали, просвещались. Зачем спрашивается? Чтобы горделиво «блеснуть» фразой, показать, что читали, а жить продолжали, как жили. Достоевского и Гоголя, Толстого и Булгакова, Чехова и Лескова, Драйзера и Джека Лондона читали. Читали! Да никак не могли сопоставить знаки-алмазы, рассыпанные гениями по страницам своих книг, сопоставить их с действительностью и проснуться. Кругом всё было построено на обмане, на крови, на вредной болтовне, на разложении сердец. И воздаяние обязано было прийти и оно пришло — Иерусалим был разрушен, для того, чтобы построить на его месте новый Вавилон или, скорее, торгашеский Карфаген! Недавно совсем ты читал, как один нечистый взгляд Давида на красавицу Вирсавию повлиял на его жизнь. Что с ним стало? Воспылал страстью к чужой жене, растёкся похотью, приказал убить её мужа, между прочим, верного слугу. Каково ж было наказание? О, оно было жестоким! Ребенок, зачатый в прелюбодеянии, погиб, за этим последовало бесчестье дочери, погиб сын, взбунтовался другой, его сын Авессалом совершил кровосмешенье, началась гражданская война, Авессалом погиб, гибли израильтяне… один! Один нечистый взгляд! А миллионы завистливых, «нечистых взглядов» советских людей на одряхлевших облепленных лейблами красавиц Европу и Америку, не подвигали ли к гибели страну? Подобная теория о виновности всех у старца Зосимы в «Карамазовых» есть, он говорил, что все за всех виновны. Господа присяжные заседатели, подсудимый виновен... он полностью признаёт свою вину, считайте, что это было его последнее слово. Встать! Суд идёт. Встать-то подсудимый, что-то не может. Господи, земное притяжение не даёт… хорошо растениям, — у них есть ген вертикальности… говорят.
«Ничего, ничего, — бормотал он, — иногда полезно надраться, что бы совесть расшевелить и чувство униженности испытать. Униженность бывает полезной в этом смысле. Самому её вызвать трудно, гордая натура человека противится этому, А вот «надравшись» можно наделать глупостей и мерзостей, тогда и получишь на блюдечке эту самую «униженность», а она разбудит воспоминания и совесть, спящую на сеновале рутины. Раз в семь лет надраться не вредно и не стыдно. Семь лет засушливых… семь лет тучных, урожайных, сейчас засушливые, хотя морозит в Питере недурно, ха-ха-ха, неважная погода для урожая. Утром будет плохо, будет муторно, но это хорошо — вздрючка полезна…»
Он икнул. Скривился болезненно, подступила тошнота, которую он еле сдержал, бутылку, звякнувшую под ногой, он раздражённо отфутболил, она разбилась, ударившись о стену. Поклонившись и чуть не упав, он ёрнически сказал невидимому собеседнику: «Офсайд, глубокоуважаемый сударь, вы были в офсайде».
До него долго не доходило, что дверь открывается наружу, и он упорно дёргал и дёргал её на себя. На набережной он шумно и жадно вдохнул морозный воздух. Ветер утих, небо очистилось от облаков, тускло высветились редкие холодно мерцающие звёзды.
«Фу-у-у! Воля! Как хорошо, однако! Как хорошо на улице, и как отвратительно воняет в питерских подъездах. Здесь надо говорить в парадных, сударь. Нет, не так! Так в культурных столицах не принято говорить, нужно сказать: м-мм, какой удивительно ужасающе неприятный запах в парадных. Это будет по-питерски», — бормотал он, останавливаясь у канала.
Оперевшись руками об чугунную ограду канала, он задумчиво уставился на вмёрзшие в грязный лёд мусор, листья, бутылки, банки, пакеты. По странному стечению обстоятельств, это было то самоё место, где Дато Габуния, днём раньше, окончил свои дни.
«Северная Пальмира… раньше здесь канавами называли каналы… канавами некоторые и остались. На реке Гумисте в моём Сухуми каждый камешек на дне виден, рыбки-мальки снуют, — пробормотал он и поднял голову к небу. — А звёзды… разве это звёзды? Осколки битых бутылок, они стыдливые какие-то, зябнут, наверное. В моём Сухуми на небе горят звёзды-бриллианты… Б-б-бриллианты… чистой воды».
«Lucy in the Sky with Diamonds», — пропел он и рассмеялся:
— И в парадных, вернее в подъездах моего Сухуми никто не мочится, у нас для этого вдоль дорог полно эвкалиптов и платанов, а магнолия забивает все неприятные запахи. Вот у Осипа Мандельштама стих о Питере есть, он его написал, наверное, когда был в таком же п-п-приподнятом состоянии, как я сейчас. Здорово написал, надо сказать, тоже оглушительно надрался, как я сегодня. Как-то он, от депресняка спасаясь, взял и в окно больницы выпрыгнул, ногу сломал и в себя пришёл после этого. Записал потом: «Полёт, удар и я в уме». М-да, полёт, удар и я в уме…хорошее лекарство, если жив останешься. Про Питер-то, что он там написал? Ох, хорошо написал, сейчас вспомню...
Закрыв глаза, он распевно продекламировал:
— Помоги, Господь, эту ночь прожить, я за жизнь боюсь, за твою рабу... в Петербурге жить — словно спать в гробу».
— В Петербурге жить — словно спать в гробу, — повторил он еле слышно. — Жить — словно спать в гробу, — так только истинные поэты сказать могут. Пойду-ка я домой, чтобы не прыгнуть в канаву, больно уж хочется в ум войти. Что-то сильно захотелось.
Но выйдя на площадь, он опять изменил возникшему решению идти домой, неведомая сила развернула его и повлекла в сторону моста. Поскользнувшись, упал на трамвайных рельсах, ударился коленкой, но тут же встал, не почувствовав боли и, прихрамывая, двинулся дальше, размахивая руками, громко говоря:
— Нигде, нигде в этом граде от Достоевского не спрятаться! Вот на этом самом мосту задумавшегося Раскольникова кучер хлестанул по спине, здесь Родион Раскольников глядел на парадный Петербург. А вот и я сейчас постою на нём, надо немного на морозе прт … прт… протрезветь. Не являться же в наши хоромы в таком свинском виде? Не дай Бог Алёшку разбужу…
Ему казалось, что он идёт быстро, но на самом деле он сильно шатался, шёл, не по-прямой, а «выписывал кренделя». Его непременно забрала бы милиция: обычно в это время здесь часто сновали патрульные машины, но в этот раз машин было очень мало, не появлялись и милицейские машины.
Он ступил на мост, дошёл до его середины и перешёл на левую сторону моста. Не вся вода с этой стороны моста была схвачена льдом. У набережной Лейтенанта Шмидта зимовали баржи. Над домом Рериха горела яркая реклама мебельного салона. Отсюда хорошо были видны купола храма Церкви Успения Пресвятой Богородицы. Перегнувшись через чугунную ограду, он долго смотрел на чёрную воду, после перешёл на другую сторону моста. Колени у него подгибались, и чтобы не упасть, он ухватился за ограду.
«Да, дорогой Родион Романович. В красивом вы городе жили, — заговорил он, вглядываясь в празднично расцвеченную линию Дворцовой набережной, — и в холодном. Я вот смотрю, смотрю, а меня что-то не охватывает экстаз от этой холодной красоты Петром Великим заложенной. Почему он такой холодный этот парадный город и почему к нему прилепляются люди? Вот вы, Родион Романович, вынашивали в голове страшное преступление, будучи изгоем: вечная голодность, нищета, коморка вроде кубрика, рванье, которого вы даже и стыдиться перестали, убедив себя не думать об этом, не обращать внимания на такие «мелочи». Вечная проблема — отсутствие денег, без друзей и родственников, нет, был у вас хороший друг Разумихин, у вас хотя бы Разумихин был. У меня такого хорошего друга здесь, к сожалению, нет. И ещё вас давило ощущение, как и меня, полной своей ненужности и задавленности. Вы глядели на этот город, построенный на века, и никто не догадывался, что происходит в вашей горячечной голове, в которой метались противоречивые мысли ненужного этому миру и этому городу человека. Я, Родион Романович, кажется, нашёл разгадку. Человеку нужна нужность! Без нужности он хиреет и может дойти Бог знает, до каких мыслей, как например таких, как — цель оправдывает средства, или «кровь по совести», — хотя это и не вы, Родион Романович, придумали — это всегда было. А городу этому, может быть, люди вовсе не нужны — это город фантом, а люди в нём призраки, бродящие по засыпанному болоту, как Достоевский же в «Подростке» говорил, о финском болоте, посреди которого стоит памятник Петру на огнедышащем, загнанном коне. Этот город не отторгает, но и не приближает. Он как жадная фригидная красавица, завлекающая в свои сети мужчин, заставляет их клясться в любви, мучает их, приближает к себе, но потом, смеясь, может прогнать за дверь. Но, однако, миллионы людей живут в нём, люди-муравьишки, сколько их прошло через этот мост за столетья и все они исчезли где-то за краем горизонта, которого отсюда не увидеть … ах, сколько их упало в эту бездну».
Цепляясь за перильное ограждение моста, он перешёл к круглому павильону в нише моста, в котором располагался центр по управлению подъёмными механизмы моста. «Полёт, удар, и … ха-ха-ха … тьма. И никаких трат на похороны», — пробормотал он.
Никогда ещё не приходили к нему такие мысли. Моментов отчаяния и бессилия было много, брала за горло апатия, но это проходило — он очень любил жизнь и дорогих сердцу людей. Но сейчас фаза опьянения достигла, по всему, той степени, когда возможны стали самые неожиданные и непредсказуемые варианты, в большинстве случаев трагичные в таких ситуациях. В действие вступали разрушительные и гибельные механизмы, оторванные тормозные шланги болтались беспомощно; чувство жизни, так сильно в нём бьющееся, притупилось, контакты защитного реле разомкнулись.
Пьяницы со стажем возвращаются домой на «автопилоте», реле у них не отключается и ведёт их туда, где они будут спасены от неприятностей, которые их подстерегают на тернистом и непредсказуемом пути. Могут где-нибудь свалиться, чтобы проспаться — сработает защитная реакция, и это частенько спасает их от тяжких последствий. Очнувшись, обнаружат на своём теле гематомы и синяки, не смогут вспомнить, откуда они; будет болеть голова, тело, они могут простыть и заболеть, но остаются живы в большинстве своём. Для Калинцева, наверное, тоже было бы спасением «отрубиться», потому что теперешнее его состояние было крайне опасно для жизни. Но сейчас им владело странное чувство восторга, приподнятость духа, эйфория и это состояние непременно должно было смениться деструкцией, приводящей к непредсказуемым результатам.
Он неотрывно смотрел на воду, бормоча без пауз: «Семь лет тучных, урожайных, семь лет засушливых… они кончатся, засушливые года, — грядёт новый век, идут семь лет урожайных, но не для меня, — для кого-то. Будем надеяться, что новый двадцать первый век принесёт миру только урожайные годы, впрочем, о чём это я? Лозу надо сажать вовремя: в пятьдесят пять можно и не дождаться урожая. Беда с этими сельхозработами».
Он заговорил неестественно громко, размахивая руками: «Разрешите представиться, господа заседатели, перед вами потомственный землепашец, ударник коммунистического труда, всю свою жизнь посвятивший матушке земле. Ваш респондент сейчас в своём эксклюзивном интервью, поведает вам всю правду, и мир будет потрясён откровениями безвестного земледела. А скажет он вам, что ужасно устал от пахоты, боронования, окучивания, подкормки, прополки, обрезки ну, и всего чего там делают ещё земледелы. И ещё: он очень боится заморозков, он сам, имейте это в виду, весьма теплолюбив и не терпит холода. Он постоянно мёрзнет. Ему нужно солнце, ему хотелось бы лежать на берегу моря, на горячем песке, есть арбуз, слушать арпеджированные мажорные прелюдии волн, исполняемые на арфах сладкоголосыми сиренами и ничего не делать. И если откровенно, господа, он всю жизнь занимался нелюбимым делом — не его это дело — сельхозработы, мечты стать мореплавателем не сбылись. Да, да, да не смейтесь, — мореплавателем. Ему всегда хотелось отправиться в путь на своей яхте. Плыть по океану, настроение которого будет меняться, дельфины бы эскортировали его судно, летучие рыбы прыгали выше бортов, а киты с акулами пели бы «Жёлтую подводную лодку» его любимых битлов. Закаты сменяли бы зарю, он заходил бы в порты разных стран, бродил бы по рынкам Лиссабона и, стоя на берегу Кейптауна, загорелый, просмолённый солнцем и ветрами, смотрел бы вдаль, на север, туда, где царит зима, где ждёт его Ассоль. Но это фантазии. Никакой яхты и океана не будет, другие будут бороздить его просторы, другие будут вдыхать полной грудью свежий воздух. Так что разрешите представиться, господа заседатели, перед вами проигравший свою жизнь индивид. Хм-м, представиться… выкини из этого слова одну букву и оно совсем другой смысл примет. Одна буква всё меняет. В нашем языке много таких слов. Преставиться — значит умереть, престать перед Богом. Так в народе иногда говорят. Так что, господа заседатели, говоря вам: разрешите представиться, я хотел сказать — преставиться — это мозговая опечаточка, я визу у вас просил на смерть. Ну, ты и загнул каламбурчик, Владимир, мрачный, премрачный и закрученный! Ты вообще-то, по всему, уже давно мертвец, признайся себе в этом, завод пружины ещё не кончился, но ещё немного и стрелки часов твоей жизни остановятся. Единственная моя, Людмила, зачем ты режешь по живому, без анестезии… любовь моя, я тебе сейчас прочту ещё одно стихотворение моего любимого Осипа, слушай: «После полуночи сердце ворует прямо из рук запрещённую тишь. Тихо живёт — хорошо озорует, любишь — не любишь, ни с кем не сравнишь... Любишь — не любишь, поймёшь — не поймёшь, не потому ль, как подкидыш, молчишь, что до полуночи сердце пирует, взяв на прикус серебристую мышь?»
Из его глаз потекли слёзы, дыханье на мгновенье прервалось, потом он судорожно вздохнул и разрыдался. Давясь слезами, он бормотал: «Зачем мне всё это? Зачем жить?»
Рыданья прекратились так же резко, как и начались, и его охватило равнодушие и вялость. Охранная система этого большого и сильного человека отключилась полностью. «Прыжок, полёт, удар и тьма, прости меня, моя любовь, простите Алёшка, Настя и мама», — пробормотал он, — и стал взбираться на перила моста, опираясь на опору освещения. Ему это удалось. Он влез на ограждение и как цирковой артист-канатоходец, став ногами на перила, медленно выпрямился, развёл руки в стороны и запел: «Jesus Christ, Jesus Christ.Who are you? What have you sacrificed? Jesus Christ, Superstar. Do you think you're what they say you are? »
Он не шатался, стоял твёрдо и ровно. И непременно бы полетел бы в Неву, если бы не …
Усольцев
Въезжая на мост, Усольцев увидел человека на ограждении моста. Он включил дальний свет и осветил Калинцева, который в этот момент выпрямлялся.
«Ни дня без мистики! Человек на ограждении или мне мерещится? — пробормотал он ошарашенно, приблизив к лобовому стеклу лицо. — Что происходит в моём городе?»
С содроганием представив, что может произойти в любой миг с этим «канатоходцем», он остановился у павильона и, рванув вверх рычаг ручного тормоза, выскочил из машины, шепча: «Не шевелись, придурок, Бога ради, не шевелись!»
В тот момент, когда Калинцев замер, как канатоходец, раскинув руки в стороны, и запел, он обхватил его железной хваткой, сцепив руки на животе. Отходя от ограждения, потянул на себя, как драгоценную статую, крякнув, опустил обмякшего Калинцева на мост. Тот, покачиваясь, смотрел на него бессмысленным взглядом.
— Охринел вконец?! — Усольцев зло и не шутейно тряхнул его за плечи, голова Калинцева безвольно мотнулась. — Ты вольтанулся, идиот? Что происходит в моём городе?! Самоубийцы, беспредельщики, гопота, плагиаторы с рыбьими фамилиями на каждом шагу. Да подними ж ты голову, экстремал хренов!
Калинцев выпрямился. Покачиваясь и улыбаясь, он смотрел на Усольцева.
— Водка, — констатировал Усольцев раздражённо. — Много водки. Мужик симпатичный, не бомж, на Джорджа Харрисона похож. С чего это ты, брат, решил устроить заплыв мертвецов по Неве в канун Нового Года? Он был бы последним для тебя, соображаешь? Живёшь ты где? Где-то рядом?
Калинцев мотнул головой.
— Здесь стоял Родион Романович Раскольников, он смотрел на прекрасный город в ожерелье мостов.
— Во как! — усмехнулся Усольцев. — Только он был благоразумней тебя и на ограды мостов не взбирался. Но... ожерелье мостов — это неплохо сказано.
— Только бабулек топориком по головке тюкал, — хохотнул и икнул Калинцев.
Его клонило вперёд и Усольцеву приходилось придерживать его за плечи и прижимать к ограде.
Он ещё раз спросил адрес, но Калинцев понёс какую-то околесицу про урожайные и засушливые года, вырывался, пытаясь уйти.
— Тпру, неблагодарный, — остановил его Усольцев, прижав к ограде. — Нехорошо, не попрощавшись уходить, сударь.
Калинцев замолчал, безвольно уронил голову на грудь и закрыл глаза, его непреодолимо тянуло в сон. Заряд пьяной энергии иссяк, силы его оставляли. Если бы Усольцев его сейчас бросил и уехал, то он точно упал бы и заснул.
«Бросить его здесь нельзя. Опять его может потянуть походить по перилам. Состояние запредельное. Хотя, кажется, на это его уже не хватит, выгорел вконец. Заснёт здесь, застудит почки, курточка у него не по сезону, под машину свалится, на выползней нарвётся. Свезти его в милицию, что ли? Там в тепле проспится, жив останется. Обшманают, заберут деньги, если они у него есть, дадут пару тумаков, если артачиться будет, хотя слегка вправить мозги этому канатоходцу совсем не помешало бы. Утром вспомнит непременно, где живёт», — размышлял Усольцев, не давая присесть Калинцеву.
— Не дёргаемся, не упираемся, идём к машине, — проговорил он, обхватывая его за пояс.
У машины он пригнул ему голову, впихнул на заднее сиденье, не забыв нажать кнопку предохранителя открывания двери. Калинцев тут же завалился на бок и закрыл глаза.
Усольцев покачал головой, опять подумав, что канатоходец на алкаша и забулдыгу совсем не похож, сел в машину, вставил в магнитофон кассету и тронулся. Из колонок зазвучали стройные звуки духовых и мощный голос Дэвида Клейтона Томаса певшего: «Lucretia Mac Evil».
Тут произошло нечто, ставшее для него полной неожиданностью. Вздрогнув, он посмотрел в зеркало заднего вида: его пассажир приподнялся, выпрямился и голосом пьяного конферансье произнёс: «Леди и джентльмены! На сцене всемирно известная группа «Кровь Пот и Слёзы» в народе просто BS&T. Для вас звучит песня из альбома 1991 года «Жизнь и импровизация» — «Лукреция Мак Эвел. За ударными инструментами неподражаемый Бобби Коломбо, Дейв Баржерон — тромбон и туба, на которой он выдаёт своё шикарное соло в песне «Когда я умру»; Билл Тилман шпарит на саксе и флейте, Джо Вадениус — терзает гитару, Джо Джорджиани — лабает на трубе, Дон Элиас — перкуссионист, Тони Клатка — ещё одна труба, Стив Кан — вторая гитара, Рон МакЛур — бас, какой басист, ребята! Майк Штерн – ещё одна гитара, и наконец, чёрненький великолепный Ларри Вилис играет на пиано. Про певца уникума — Дэвида Клейтона Томаса я молчу. Слушайте, господа, и восхищайтесь! У меня, кстати, этот двойной диск был».
— Брат, да ты оказывается член нашего клуба! — восхищённо воскликнул Усольцев. — Люблю их чертей американских, — икнув, произнёс Калинцев, опять заваливаясь на бок.
Усольцев долго не думал. Решения он принимал всегда быстро, зная по опыту, что решений может быть много, а время, истраченное на их поиски, иногда может испортить результат.
— Везу тебя, эквилибрист, к себе, потом буду жалеть, что нашего человека свёз в участок. Да и по понятиям, — Усольцев рассмеялся, — по понятиям — это подлянкой было бы с моей стороны сдавать человека ментам.
Через несколько минут он переехал Биржевой мост, а ещё через минуту припарковался у подъезда своего дома. Он похлопал Калинцева по плечу, ожидая, что ему придётся помучиться, чтобы разбудить пьяного человека, но к его удивлению, он тут же поднял голову и, тараща глаза, проговорил:
— Подъём? На работу? Всё, всё поднимаюсь, встаю. Делу время — потехе час.
Усольцев рассмеялся.
— Отлично. Это хорошо, когда человек дисциплинированный и работящий. Ну, хочется иногда с моста попрыгать, с кем ни бывает. Ты адрес-то свой не вспомнил случайно? — спросил он с надеждой.
– Мой адрес не дом и не улица, мой адрес Советский Союз, — сказал Калинцев с закрытыми глазами.
— Я слышал, Советский Союз скончался, а ты, слава Богу жив. Точнее нельзя? В Питере, где ты живёшь?
Калинцев приподнял голову, лицо его приняло осмысленное выражение, потом он сник и опять закрыл глаза. Усольцев вздохнул и потянул его за руку:
— Выходим, вылезай.
— Я сам, — запротестовал Калинцев.
Он сильно ударился лбом о дверную стойку и совсем не среагировал на боль. Усольцева передёрнуло. Он представил, как было бы больно его пассажиру, будь он трезвым, и подумал, что утром синий шишак на лбу спасённого будет «приятным» дополнением к головной боли и мукам совести. Калинцев стал с ним рядом, покачиваясь.
— Молодец, — сказал Усольцев, — поднимаемся на третий этаж. Дойдёшь?
Калинцев послушно кивнул головой:
— Ес, сэр.
На площадке третьего этажа Усольцев прислонил его к стене рядом с дверью и полез в карман за ключами, но не успел их достать, — дверь открыла мать, прикрыв ею стоящего у стены Калинцева.
— Заходи, сынуля, — ласково сказала она. — Я ждала тебя. В окно твою машину увидела.
— Мам, ты только не волнуйся, хорошо? — Усольцев поцеловал мать.
— Что? Что-то случилось? — встревожилась она.
— Ничего страшного, просто я не один. Со мной один удачливый утопленник. Ты его дверью прикрыла. Выходите, сударь
Он вытащил из-за двери Калинцева, который, неуклюже поклонился.
Мать всплеснула руками.
— Кто это, Георгий?
— Сейчас всё расскажу, — ответил Усольцев, заталкивая Калинцева в прихожую.
Анна Григорьевна отступила назад, освобождая место двум крупным мужчинам. Помогая раздеваться Калинцеву, Усольцев попросил мать:
— Ма, постели ему на полу в моей комнате. В его состоянии иногда у людей случается морская качка. Ты можешь спать спокойно я намерен сегодня работать до утра, а за гостем я присмотрю.
— Ах, Боже мой, ты весь в отца, он вечно кого-нибудь спасал, частенько себе в ущерб, — улыбнулась мать и быстро прошла в его комнату.
— Снимай куртку и туфли, — толкнул Калинцева в спину Усольцев. — Сейчас ты ляжешь и заснёшь. Будешь вести себя хорошо, да? В туалет не хочешь сходить?
Калинцев отрицательно качнул головой.
— Пошли тогда.
В комнате на полу уже была постелена постель. Усольцев придержал качающегося Калинцева за плечи.
— Раздевайся. Брюки, рубашку и свитер клади на этот стул. Я поставлю рядом со стулом бутылку с минералкой. Туалет прямо за этой дверью над ним горит голубенький ночничок. Андестанд? — сказал Усольцев
Калинцев, кивая головой, промычал: «Офкоз», разделся, сложил вещи на стул, Укрывшись одеялом, пробормотал: «Спокойной ночи, друг».
— Спи, спи, — наблюдая за ним, сказал Усольцев, улыбаясь. Лицо Калинцева стало блаженным, он громко произнёс: «Людочка, свет мой, зачем же ты так?»
— Женщина? Cherche la femme? В этом дело? О, женщины, коварство имя вам, — грустно улыбнувшись, Усольцев вышел из комнаты.
Мать, ожидавшая его в прихожей, протянула ему паспорт.
— Куртка упала. Вот паспорт вывалился на пол.
— Место рождения Сухуми. Женат. Прописан… прописан в посёлке Понтонном. Далековато отсюда. Была у меня мысль обшмонать его, паспорт найти. Но в Понтонный я бы точно не поехал — это у черта на куличках. Наверное, снимает где-то поблизости квартиру. Было бы глупо ехать топиться в Питер, мог бы и в Ижоре утопиться — это ближе к месту прописки, — проговорил он, просмотрев паспорт.
Мать быстро прикрыла рот ладонью.
— Ну и шутки у тебя, сынок. Он что, в самом деле, хотел это сделать?
— Мама, ты не поверишь, но он стоял, как циркач, на ограждении моста Лейтенанта Шмидта, ещё бы миг и полетел бы вниз.
— Боже мой, Георгий! — Она погладила его по стриженой голове. — Ты дома, как же я этому рада.
— Дома, дома, мама, пошли на кухню, чаю хочется.
На кухне, сев за стол, Усольцев стал рассказывать матери:
— Я ехал от Алика. Ехал долго. Решил прокатиться по ночному городу, проведать родные пенаты. Понастроили кое-чего лишнего, но город, вижу, жив; наблюдаю, радуюсь, что Исаакий и Спас-на-Крови на месте. По Невскому народ ходит, несмотря на холод, Мойка замёрзла, на Клодтовских конях попоны снежные, ёлки новогодние на площадях. Въезжаю на мост, и вижу этого чудика, стоит на ограде, покачивается. Я его успел схватить, стащить вниз. Поначалу решил его в милицию свезти, чтобы проспался у них. Он адреса своего не говорил, не мог вспомнить — в ступор впал, пожалуй, опять мог попытаться влезть на мост или заснул бы прямо там. Еду. Включил музыку. Слушаю любимую группу. Несостоявшийся утопленник спит сзади и вдруг, как в фильмах ужаса ожил, выпрямляется и голосом чревовещателя сообщает мне имена всех музыкантов группы, которую я слушаю. Представляешь? Ну, после этого я его решил к нам везти. Своих людей в беде бросать нельзя, да и людей вообще…
Слушая сына, мать улыбалась. Она налила ему в хрустальный стакан с серебряным подстаканником ароматного крепкого чаю, стряхнула с его плеча нитку.
— И правильно сделал. А он совсем не похож на алкоголика, хотя и сильно пьяный, у него лицо интеллигентное. М-да... от хорошей жизни с мостов не бросаются. Ты будешь работать?
— Да, мамочка.
— Мне так радостно, что ты стал шутить — это хороший симптом. Ох, дождусь ли я того дня, когда ты с молодой жёнушкой в нашем доме хохотать будешь, как мне хочется, чтобы здесь женщина любящая и верная появилась. Старая я, Жора, могу и не дожить до этих счастливых минут. А ты бесприютным и одиноким остаться можешь, когда я уйду. Нельзя мужчине без женского ухода жить. У мужчин в твоём возрасте иногда так бывает, что они после неудачной семейной жизни, больше не женятся, опускаются...
— Мама, ты будешь жить долго. О женитьбе я пока не думаю, но, знаешь, старым себя совсем не ощущаю. Придёт срок, может и женюсь.
— А у меня, между прочим, и невеста уже есть для тебя, сынок. Невеста достойная, красивая и душевная девушка, — произнесла вдруг мать с лукавой улыбкой.
— Ну-ка, ну-ка, с этого места, пожалуйста, поподробнее. Рассказывай, как меня здесь, без меня женили, — принял шутливо-лукавый тон матери Усольцев. — Что за небесное создание? Не забудь поведать, как с приданым дела обстоят у номинантки — это важное условие при женитьбе. Я её знаю? Или меня женят на ней, как в старину, не спрашивая моего согласия?
— Прекрасно знаешь. Это Региночка.
— Региночка... Региночка?! Девочка с пятого этажа? Мама, она же совсем ребёнок! Влюблённые девчонки — для меня ли это? Она же школу ещё не окончила.
— Ты потерялся во времени. Девочке двадцать второй год, окончила институт, она историк. Ей шёл шестнадцатый годок, когда ты её отбил от тех мерзавцев, которые посягали на неё в нашей парадной.
— Региночка, Региночка, такая светленькая, миленькая, с зелёными глазёнками, волосёнки вьющиеся... вспоминаю, вспоминаю, — улыбнулся Усольцев. — Не, мам, я для неё старый.
— А тебе, что старуха нужна? Примеры счастливых неравных браков из истории тебе привести, писатель? Ты и без меня их знаешь.
— Эх, мама, мне бы такую жену, как ты встретить и прожить свою жизнь ладком с жёнушкой любимой, как вы с отцом прожили. Да, где ж такую нынче найдёшь?
— Не разбив яйца, не сделать омлета, — назидательно произнесла мать. — Золотая она девочка, золотая. Ты знаешь, она всё это время пока тебя не было приходила ко мне, помогала, ходила в магазины, убирала квартиру, весной мыла окна, когда я болела, ухаживала за мной.
Хитро улыбнувшись, она неожиданно спросила:
— Тебе носки вязанные понравились, которые я тебе присылала?
Вопрос никак не был связан с предыдущими словами матери и Усольцев удивлённо глянул на неё.
— Замечательные носки, дорогая моя мастерица, тёплые и крепкие.
Мать кивнула головой.
— Вот. Это Региночка. Ручки золотые у девушки. Ты с ней поласковей. Поласковей, пожалуйста.
Усольцев недоуменно поднял брови.
— Поласковей, — строго повторила мать, — я её пригласила справить Новый Год с нами. Завтра к девяти вечера она придёт.
— Эпичное сватовство намечается? — рассмеялся Усольцев. — А что? Вот возьму и женюсь! На ней, на Региночке... золотой. Что ты скажешь на это, ма?
— Буду несказанно рада, потому что я её уже полюбила, — ответила мать, — а теперь, давай я тебя накормлю.
— От Алика голодными не уезжают.
— Тебе нужно есть, ты такой худющий. После такого санатория нужно восстанавливаться. Ты, мне кажется, килограмм двадцать потерял.
— У меня сейчас самый оптимальный вес для полноценной жизни, спасибо народным судьям Петроградского района.
— На плите твоя любимая картошка жареная с грибами. Проголодаешься, разогрей и поешь.
— Хорошо, мама, ложись, пожалуйста, у тебя вид нездоровый.
— Да, да. Я лягу, сынок, а гость наш… буянить не станет?
— Не волнуйся. Я держу ситуацию под контролем. У меня много работы, ты же знаешь, — я сова и люблю работать по ночам.
Он обнял мать, поцеловал её в лоб, отодвинув её от себя, долго смотрел на неё нежным взглядом, ещё раз поцеловал, проговорив тихо:
— Спокойной ночи, мамуля.
Калинцев
Просыпался он того, что мозг выклёвывала злая птица, хрипло клёкочущая: «Пить, пить, пить …». Открыть глаза он не мог. Веки дёргались, но глаза будто склеились — открываться не хотели, а внутренний будильник требовал вставать. В лабиринтах истерзанного птицей мозга появилось неясное смутное чувство пространственного дискомфорта, он смутно ощущал, что находится не на своём привычном месте, не в своей комнате, за стеной которой спят его тёща, внук и дочь. Это тревожное чувство нарастало, будило его.
Минуту он лежал, отупело, с болезненным покалыванием в висках. В комнате было темно, слабый рассеянный свет чуть пробивался сквозь щёлку не до конца прикрытой двери. Он приподнялся на локтях и застонал. Ему показалось, что в голове, от затылка ко лбу, перекатился тяжёлый шар, сердце застучало с перебоями, он облизал пересохшие губы. Что-то было не так, никак всегда, — что он пока не мог понять. Наконец возникло недоумение: «Дверь! Я лежу ногами к ней. Как такое может быть? Мы, что, переставили диван? Чертовщина какая-то!».
«Пить, пить, пить», — бубнил в голове жадный голос и он встал, с удивлением увидев, что спал на полу. Болела коленка, его качнуло, он чуть не упал. «Вот это да! Как же ты надрался, Владимир, сейчас придётся идти через комнату, в которой спит мама и Алёшка, позор какой», — пронеслось в голове.
Приступ стыда поверг его в смятение, его зазнобило. Шлёпая босыми ногами по паркету, он дошёл до двери, открыл её тихонько и застыл. Перед ним был незнакомый ему вид: прихожая, освещённая горевшим в полсилы светильником на стене, в левом её крыле была ещё одна дверь с разноцветными витражными стёклами, за ней горел свет и слышался какой-то знакомый стук. Стук то прекращался, то возникал, то короткими, то длинными очередями. Калинцев застыл, боясь пошевелиться. Мозг, притормаживая, идентифицировал звук: «Пишущая машинка».
Возвращение к жизни началось с пробуждения вечного и неутомимого помощника человека, с иронии. «Кажется, я умер, — кисло улыбнулся он. — И скорей всего я в аду. Только там, наверное, так мерзко чувствуют себя его клиенты. А за этой дверью, чёрт-следователь допечатывает протокол о совершённых мною грехах».
И тут в голове закрутилась каруселью такая чехарда! На него обрушился поток смутных и расплывчатых воспоминаний приводивший его в состояние ужаса от непоправимости совершенного им чего-то очень мерзкого, грязного, грешного и страшного.
— Людмила! — это имя стало ключом к воспоминаниям, оно было, как костяшка на чётках памяти, большего размера, чем остальные. Он быстро перебирал чётки памяти и в голове стремительно выстраивался повергающий в тоску ряд: посещение Михаила Потапыча, очередная размолвка с Людмилой, ночной магазин, водка, сумрачная парадная, мост, чёрная вода Невы с торосами льда далеко внизу под ним, музыка, да музыка, пел Дэвид Клейтон Томас, мужчина, водитель, водитель… водитель…
О том, что он взобрался на мост, он не вспомнил. Волнами по телу прокатывался озноб, мучимый сильнейшей болью в висках, он приложил руку ко лбу, нащупал вздутие и застонал.
Стук машинки прекратился, дверь открылась. В дверном проёме возник Усольцев. Он смотрел на него изучающим усмешливым взглядом. Калинцев, цепенея, стал осознавать реальность происходящего.
— Туалет прямо перед тобой, там же и ванная, чистое полотенце я тебе повесил — оно с дельфинами. Прими холодный душ, оденься и приходи на кухню. Только постарайся всё делать тихо — мама спит, — сказал Усольцев.
Калинцев смиренно кивнул головой. Вода из крана показалась ему необыкновенно вкусной, пил он её долго, но облегчение было недолгим — он почувствовал себя отвратительно пьяным и разбитым. Мыться не стал, долго умывался, после разглядывал себя в зеркале, вспухший на лбу багровый синяк ни о чём ему не говорил, он не мог вспомнить, откуда он.
«Лучше бы мне не родиться. Кажется, я натворил невероятных гадостей. Спал в квартире незнакомого человека, мои родные, наверное, из-за меня извелись, обзванивая больницы и морги. Подлец, подлец ты, Владимир», — глядя на себя в зеркало, прошептал он.
Одевался он в темноте, стараясь делать это тихо, после чего приоткрыл дверь кухни и, войдя в неё, молча, остановился у двери, переминаясь с ноги на ногу.
— Присаживайся, канатоходец, — сказал Усольцев.
Калинцев сел на табурет, опустил голову вниз.
— Меня Георгием зовут, — сказал Усольцев. — Ты можешь не представляться: я смотрел твой паспорт, Владимир. Если куришь, закуривай, а я чаю сейчас нам сварганю.
Калинцев трясущимися руками взял сигарету, закурил, голова закружилась. Усольцев поставил перед ним большую кружку дымящегося чая. Калинцев распадался на атомы от подступающего жгучего раскаяния и стыда.
— О том, как ты себя чувствуешь, не спрашиваю. Похоже, память начинает к тебе возвращаться, — рассматривая, опустившего голову Калинцева, — сказал Усольцев.
— Дозировано.
— Это один из тех случаев, который оправдывает безумную теорию Ницше о том, что человек стал бы счастлив, потеряв память, — усмехнулся Усольцев.
— Счастье жвачного животного, — поднял голову Калинцев. — Простите меня, пожалуйста, Георгий, за причинённые вам беспокойство и хлопоты. Мне стыдно… ужасно стыдно… простите…
Взгляд его упёрся в настенные часы над головой Усольцева: «Половина восьмого. Утро или вечер? За окном питерская темень».
Усольцев закурил.
— Давай на «ты». Всё пройдёт и это пройдёт. Слава Богу, ты не успел сделать самую большую глупость, на которую в отличие от животного способен человек.
Калинцев не поднимал головы. Он чуть не плакал.
— Глотни, глотни чая, — Усольцев пододвинул ему стакан с чаем, — я проезжал через мост, а ты в это время стоял на ограждении моста. До сих пор не могу представить себе, как ты смог в таком состоянии забраться туда. Хотя из подвигов пьяных могла бы получиться великая «пьяниада», не уступающая по силе описания древнегреческим эпосам.
Калинцев вздрогнул, недоумённо вперившись в его лицо.
— Не помнишь? Ты стоял во весь рост, как канатоходец под куполом цирка и пел — настроение, по-всему, у тебя было хорошее. Я успел схватить тебя и сдёрнуть с ограды. Не знаю, для чего ты забрался туда, может это была мечта всей твоей жизни постоять на перилах моста. Но водка, хорошо известно, лучший друг самоубийц. Впрочем, это не моё дело. Я лично никогда не помышлял надругаться над своей жизнью, хотя трудных моментов в ней было предостаточно и, если честно, то мне глубоко противны люди, думающие, что они могут махом покончить со своими проблемами, убив себя. Особенно противны мне «философы», проповедующие, что самоубийство это удел сильных людей. Не мы себе жизнь даём и не нам с ней квитаться. М-да, хотел я тебя к ментам свезти, что бы ты там отоспался и в себя пришёл, но не довёз (Усольцев рассмеялся), оказалось, что ты знаток джаза и группы «Кровь, пот и слёзы», а это мои планы кардинально изменило. Музыкант?
— Был им, — ответил Калинцев, не зная, куда деть задрожавшие руки.
— Что значит был? Я думаю, что музыкант им всегда остаётся. Ты сухумчанин. Пальцы — там? «Мандариновая война», воевал?
Калинцев кивнул головой.
— Сухумчанин. Не воевал. Несчастный случай, осколки... мина.
— Понятно. Как ночью оказался в центре города, ты же в Понтонном прописан?
— Мы на площади Труда живём. На Якубовича, рядом с мостом.
«Боже мой, Холмс! Но как? — улыбнулся про себя Усольцев, — оказывается, я обладаю зачатками дедуктивного метода мышления».
— Давно в Питере?
— С февраля девяносто третьего.
«Какая же ты свинья! Что же ты натворил? Мог оставить семью без кормильца, внука без деда, дочь без отца… тёщу без зятя», — эта страшная мысль, заставила его закрыть глаза и отрешённо тряхнуть головой. Капли холодного пота выступили на лбу, зазнобило сильнее, после бросило в жар, он тяжело вздохнул.
— Можно мне ещё закурить?
Усольцев смотрел на него с жалостью в глазах.
— Кури, друг.
Калинцев жадно закурил, сделав несколько затяжек, спросил со страдальческим выражением лица:
— Георгий, мне бы позвонить...
Усольцев протянул ему трубку телефона.
Номер он набирал с колотящимся сердцем. Голос Анны Никифоровны дрожал, она кричала:
— Володечка! Миленький! Володечка! Жив!
— Мама, я скоро приду, — проглотил подкативший к горлу комок Калинцев.
— Сынок! — тёща продолжала кричать. — Люда, Люда, это наш Володичка звонит. Где ты, сынок? С тобой всё в порядке? Ты не в больнице? Мы не спали ночь… Боже мой, Боже мой…
Калинцев сопел в трубку, он не мог вставить ни слова, тёща плакала и что-то безумолку говорила. Наконец, прокашлявшись, он сказал:
— Мама всё в порядке. Я жив и здоров. Я недалеко от дома нахожусь, скоро буду.
— Сынок, сынок, слава Богу, слава Богу, приезжай скорее. Мы ждём тебя, очень ждём, Господи, Господи, благодарю Тебя небесный заступник! — сквозь слёзы продолжала говорить Анна Никифоровна.
Калинцев отдал трубку Усольцеву, тот тихо спросил:
— Семья?
Калинцев кивнул головой, все его мысли уже были там, дома с любимыми людьми, он повлажневшим взглядом смотрел в глаза Усольцеву.
— Георгий, я не знаю, как выразить тебе свою признательность. Можно, конечно, напыщенно сказать, как говорят герои американских боевиков: «Ты спас мне жизнь!», но я сейчас испытываю такое жгучее раскаяние, такой стыд за свои действия, что даже не могу смотреть тебе в лицо. Никогда не думал, что я мог такое сотворить... что-то щёлкнуло в голове, реле защитное сломалось... Спасибо тебе, друг, спасибо. Мне нужно ехать, меня ждут.
— Вот это важно, когда тебя ждут, об этом никогда не надо забывать и ценить нужно. Ты не теряйся, давай созвонимся, хотелось бы пересечься. У меня есть все записи BS&T, видео с их концертами, да и вообще музыки отличной много, думаю, и поговорить нам будет о чём. Это первое, второе: деньги на дорогу у тебя есть? Или, давай я подвезу тебя?
— Мне проветриться не помешает.
— От нас троллейбус идёт в вашу сторону, да и пешком по питерским меркам отсюда до твоего дома совсем близко. Давай твой телефон я запишу, и мой возьми.
Передавая Калинцеву листок с номером своего телефона, он спросил:
— А чем ты на хлеб зарабатываешь, дружище, если не секрет, в имперском граде?
— Грузчиком, — опустил голову Калинцев.
Усольцев пристально посмотрел на него.
— Вот как… обязательно мне позвони. У меня будет к тебе предложение. Лады?
Когда Калинцев надел куртку, Усольцев радушно протянул ему руку. Он поспешно сжал её и неожиданно порывисто и крепко обнял своего спасителя. Быстро отстранившись с повлажневшими глазами, тихо проговорив:
— Спасибо тебе.
Усольцев закрыл за ним дверь, и, отдёрнув занавеску, стал у окна, за которым сыпала лёгкая снежная крупка. Выйдя из подъезда, Калинцев остановился, задрал голову, пытливо разглядывая окна, увидел то, что искал: светящее окно, а в нём силуэт своего спасителя. Он сжал руку в кулак, улыбаясь, поднял её вверх. Усольцев ответил ему тем же.
— — —
К дому он шёл быстрым шагом. Перейдя Биржевой мост, свернул на Стрелку, дошёл до Меньшиковского Дворца, остановился, чтобы закурить, но не стал, думая: «Пора вообще бросить это гнилое дело».
Развиднелось. На автобусной остановке у Румянцевского сада толпился народ. С удовольствием вдыхая морозный воздух, он перешёл набережную у Сфинксов. Хмель почти испарился, дышалось легко, было страшновато и радостно от предчувствия встречи с близкими. На мосту лейтенанта Шмидта, он остановился, перегнулся через ограждение и присвистнул: «Мама дорогая!»
Под мостом вода рябила, местами бугрясь грязным льдом. Несколько минут он разглядывал воду, потом задумчиво выпрямился, взгляд его скользнул по замёрзшей, спящей ленте Невы, поднялся к небу, обложенному плотными сизыми облаками, под которыми угадывался холодно тлеющий ртутный солнечный диск. Крохотная щель в облаке неожиданно резко лопнула, сверкнула вспышкой и закрылась. Калинцев улыбнулся: «Спасибо тебе, Ангел Хранитель мой».
— Люда, Люда, это наш Володечка звонил! — закричала Анна Никифоровна, кладя трубку телефона на аппарат, обернулась к дочери, стоящей в дверном проёме кухни. Волосы Людмилы были распущенны, под покрасневшими глазами темнели чёрные круги.
Анна Никифоровна легко пробежала к иконам, заголосив радостно и возбуждённо, быстро крестясь:
— Матерь Божья, Спасительница Пречистая, слава Тебе слава, слава за то, что мой голос грешный услышала, не дала сгинуть рабу Божьему Владимиру…
С сияющими глазами она обернулась к дочери:
— Доченька, радуйся! Жив Володя!
Людмила часто заморгала ресницами, уставилась на мать каким-то совершенно диким взглядом, какого она никогда у неё не видела и вдруг, затрепетав, бросилась к ней, рухнув на колени, обхватила её ноги, разразившись рыданиями, сквозь которые прорывалось горестно-горячее:
— Мамочка, мамочка, прости меня, миленькая, прости меня, дуру окаянную, Дура, дура, дура я набитая и мерзкая… Володечка, мой родной Володечка, жив, жив … прости меня мамочка.
Лицо матери просветлело. Она гладила дочь по волосам, пришёптывая: «Слава Богу, доченька, Слава Богу, слава за всё».
Громко хлопнув, открылась форточка. Мать с дочерью не услышали мерзкого шипения, пронёсшегося по кухне. Невидимый и злобный проигравший бес, покружил под высокими потолками и вылетел в морозное Петербургское утро.
Когда раздался звонок в дверь, женщины замерли. «Володя!» — вскрикнула Анна Никифоровна, бросаясь к входной двери, но Людмила, поцеловав её в лоб, остановила мать, прошептав срывающимся голосом: «Я открою».
Проснувшийся Алёшка, потирая глаза кулачками, вышел из комнаты, Линда уже была у входной двери, вертелась волчком, поскуливая. Судорожно вздохнув, Людмила открыла дверь. Калинцев смотрел на неё разлившимися зрачками. «Володя… родненький…», — простонала Людмила, обхватывая его лицо дрожащими ладонями, целуя его глаза, губы, шею. Он стоял, опустив руки, не отвечая на её ласки. Руки его дрожали, но они медленно поднимались, через мгновенье он обнял жену и прижал к себе.
— Деда, деда пришёл! — закричал Алёшка, пытаясь втиснуться между Людмилой и дедом. Анна Никифоровна утирала глаза передником, её обнимала улыбающаяся внучка Настя.
20. Денисов Игорь Николаевич
Денисов проснулся и сразу посмотрел на раскладное кресло, на которое вчера уложили спать найдёныша. Кресло было сложено, из кухни пробивались приглушённые звуки: невнятное бормотание телевизора, шум воды, звякала посуда. Ноздри Денисова вздрогнули, он сглотнул слюну, улыбнулся: «Мария… успела пожарить обещанные мои любимые пирожки с картошечкой и луком.
Когда после молитвы он вошёл в кухню, Мария стояла лицом к окну, плечи её вздрагивали. Она резко повернулась к нему с глазами полными слёз.
— Игорь, Игорь, Игорь, — сквозь слёзы, простирая к нему руки, произнесла она.
— Ну, что, что, лапушка? Что случилось, красавица моя? Не плачь, пожалуйста, прошу тебя, — бросился он к ней, растеряно прижав к себе.
Она уткнулась в его плечо, безвольно опустив руки, вздрагивая всем телом. Он гладил её по спине, по волосам, целовал, проговаривая шёпотом нежные слова, жалость, страдание и любовь заливали его загорчившее сердце.
Мария отодвинулась. Вытирая покрасневшие глаза передником, улыбнулась жалкой, потерянной улыбкой.
— Это всё найдёныш, Игорь. Он так похож на нашего Егора, когда тот был маленьким. Я проснулась, гляжу, лежит на бочочке с открытыми глазами. Улыбается: «Доброе утро, тётя Мария». Знаешь, в этот миг, как никогда, я прочувствовала слова Достоевского о слезинке ребёнка, а в комнате так светло стало от улыбки этого махонького солнышка! Мы пошли с ним на кухню. Я его кормила. Он так красиво ест! Ручонки хрупкие, тоненькие, голубенькие ручейки вен просвечиваются. Боже, Боже мой, как он мог оказаться на улице ночью один? Пыталась поговорить с ним о его семье, подъезжала аккуратно, но он замыкался. Родители, наверное, сейчас в шоке.
Денисов усадил её на стул, сел напротив неё. Она нервно смахнула со стола несуществующие крошки.
— Потом мы ходили к Егору. Я хотела их познакомить. Сынуленька не спал. Малыш замер, а потом неслышными шагами, будто по воздуху, подошёл к кровати и сел рядом на стул…
Тут Мария чуть не разрыдалась.
— Ну, Маша, Машута, Машенька, пожалуйста, не надо, не надо — пробормотал Денисов, беря её руки в свои.
Она, всхлипнув, продолжила:
— Мальчик подложил свою ладошку под ладонь Егора, а другой рукой нежно гладил руку нашего сынули. Боже мой, Боже мой… я не могу передать тебе какое у мальчика в этот момент было серьёзное и сосредоточенное лицо, словно он совершал какое-то очень важное магическое действо, требующее от него полной душевной концентрации! Я стояла, остолбенев, мне чудилось, что лицо малыша излучает слабое свечение, а из него что-то животворное перетекает в нашего сына. Это было похоже на переливание крови: бледные щёки нашего сынули порозовели, он улыбался! А мальчик… он совершал какое-то таинство, выполнял одному ему понятную миссию, уловив своим чутким маленьким сердечком страдание другого. Ох, чует моё сердце, что воробушку этому уже довелось хлебнуть горюшка в своей только начавшейся жизни. Ты замечал, Игорь, какое выражение нежности и умиления сквозит в лицах малышей, когда они подбегают на улице к какому-нибудь щенку или котёнку, как они его нежно начинают гладить, пришёптывая ласковые слова? Егорушка наш, когда ему было лет пять, ко мне птицей подлетал, если я причиняла себе нечаянно какую-нибудь боль. Помню, я руку кипятком нечаянно ошпарила и вскрикнула от боли. Он ко мне бросился, в глазах слезы, страдание, страх, нежность. Обхватил меня ручонками, плачет, всё в глаза мне заглядывает: тебе больно, мамочка, больно? Ну, скажи мне, Игорь, все ли чувствуют боль близких так, как её чувствуют любящие маленькие дети?
— Люди, как деревья. В детстве и юности душевная кожа-кора у них нежная, тонкая чувствительная, остро воспринимает боль свою и чужую. Со временем «кора» грубеет, покрывается шрамами, коростами, утолщается. Невзгоды, страдания, ветры и морозы жизни делают её нечувствительной к страданиям окружающих, — ответил Денисов.
— Это так, — опять смахивая мифические крошки со стола на ладонь, — сказала Мария. — А как почувствовать чужую боль, когда зло становится способом бытия? Дома взрывают, на экране кровь, убийство за убийством, отрезанные террористами головы, горящие дома. Недавно показывали одного… сколотил, гад, банду. Психолог! Собрал вокруг себя молодых, крепких физически, но душевно сырых ребят и, чтобы повязать их опаивал, сутками показывал им видео с откровенной жестокостью. Через месяц повёл ребят на «дело» и они убили и ограбили семью. Трёх взрослых и двух детей. Часто свою тётушку вспоминаю, Царствие ей Небесное, я тебе о ней рассказывала. Во время войны она приютила двух еврейских девочек. На улицах виселицы стояли, людей толпами сводили к оврагам и расстреливали. Прознав о том, что она укрывает этих детей, с ней бы не церемонились. А она обрила девчонок наголо, мол, тиф у них, надела им на шею крестики и спасла. Так они у неё и выжили, дождались прихода наших. Хлебнула она горя полной ложкой. Не ложкой — черпаком! Да, разве она одна? Светлый был человек, вечная ей память, уж как-то поколение немыслимо настрадалось, а душевной красоты не растеряло. А этот мальчишечка, тёзка нашего сыночка ещё и жить не жил, а уже сердечку его махонькому страдание, по всему, знакомо. Матерь Божья, спаси нас! Он до сих пор у Егора сидит.
— Пойдём к ним, — потянул жену за руку Денисов.
Они вошли в комнату сына. Мальчик заворожено стоял у шкафа, за стеклянными дверцами которого хранились модели автомобилей. Эти машинки Денисовы начали собирать давно, первые были куплены ещё тогда, когда Егор ходил в детский сад. Что-то привозили друзья из других городов, из-за границы, что-то покупали в питерских магазинах и поездках по стране. Когда Егор пошёл в пятый класс, дома скопилась внушительная коллекция достижений мирового автопрома. Увлечение это прошло, а модельки остались, напоминая о днях рождения Егора, праздниках, поездках в другие города и друзьях, которые их дарили.
Мальчик не сразу повернул голову, а когда обернулся, засмущался и спрятал руки за спину. Мария, уселась рядом с сыном, взяла его руку в свои ладони. Поцеловав сына в лоб, Денисов протянул мальчику руку.
— Доброе утро, Егор. Как себя чувствуешь?
Рука мальчика утонула в его руке, глядя ему в глаза, тихо ответил:
— Хорошо.
— Ничего не болит?
— Нет.
— Тебе машинки нравятся?
— Красивые! — выдохнул мальчик.
— Хочешь поиграть с ними?
Мальчик замялся, опустил голову вниз.
Денисов посмотрел на сына, который моргнул ресницами, открыл шкаф и стал доставать машинки, выкладывая их на пол.
— Ну, а ты, что не помогаешь? Давай, малыш, помогай, — обернулся он к мальчику.
Мальчик сразу согласился. Он брал каждую машинку осторожно, будто она была из стекла.
Когда машинки были выложены на пол, он опустился на колени, стал открывать у машинок двери, разглядывал их подолгу и вдруг, как это бывает у детей, забыл о мире вокруг себя: принялся возить машинки по полу, ползая на коленках, имитируя звуки моторов, сигналя губами, иногда говоря вслух: «Куда ж ты едешь, Труфальдино из Бергамо?», «Не видишь, что красный горит?!», «Растяпа!», « Кто ж справа-то обгоняет, красавица заморская!»
Денисов с Марией, улыбаясь, переглянулись: они вспомнили одно и то же. Точно так же их Егор малышом подолгу играл с машинками на полу. Денисов посмотрел на сына. Мария отрегулировала кровать, чтобы он мог видеть мальчика, Егор полулежал на кровати, улыбался, наблюдая за игрой малыша. «Сейчас вспоминает себя», — подумалось Денисову.
— Я мусор вынесу, — сказал он жене. — А ты играй, играй, малыш. Как наиграешься, приходи на кухню, нам нужно будет с тобой поговорить.
Мальчик на мгновенье поднял голову и тут же опять занялся машинками.
Осторожно, переступив через разъехавшиеся по полу машинки. Денисов вышел из комнаты. Захватив пакет с мусором, быстро оделся, но остановился у входной двери, подумав, что может встретить «своего» бомжа, вернулся в кухню и кинул в чистый пакет прямо со сковородки несколько горячих пирожков.
Курить хотелось дико, и он закурил уже на лестнице. Жадно затягиваясь, со стыдом он думал, что становится жалким безвольным рабом табака, обманывает себя и жену, вместо того, чтобы раз и навсегда покончить с вредной привычкой.
«В конце концов, так не может продолжаться. Это обман, лукавая игра в кошки-мышки с самим собой. Убеждая себя, что можно бросить курить, снижая количество выкуренных сигарет, каждый раз, закуривая очередную сигарету, ты опять возвращаешь себе прежние ощущения и отодвигаешь решение проблемы. Это ситуация не в пользу твоей души и здоровья. Завязывай, Денисов, завязывай», — говорил он себе, спускаясь по лестнице.
На улице поддувал холодный ветерок. Он поднял воротник куртки и пошёл к мусорным бакам напрямик. У автомобильной эстакады женщина кормила голубей, там же расположилась троица бомжей, один из них разливал водку в пластиковые стаканы. Бомжа, с которым он столкнулся у мусорного бака, среди них не было. Один из бомжей присел на корточки рядом с лохматой дворнягой, повиливающей хвостом. Он что-то нашёптывал ей на ухо, поглаживая по спине, а она слушала, повиливая куцым хвостом. Сидела смирно, глядя прямо вперёд, но неожиданно подняла голову и лизнула его в нос. Он рассмеялся, открывая беззубый рот, и обнял собаку.
Проходящая рядом женщина потянула на себя поводок с лайкой. Её пёс, увидев дворнягу, рыкая, рвался к ней. С опаской посматривая на бомжей, она проговорила, обращаясь к своей собаке: «Нельзя, нельзя, Каюр, туда нельзя».
Как-то во время первого срока президентства Ельцина, Денисову попала в руки брошюрка с юродствующим названием: «Как жить, если вы вдруг стали бомжем?». В ней описывались «чудесные» способы удобного спанья на газетах, как из них же сделать посуду, портянки, что делать, что бы ни замёрзнуть, и ещё множество других «полезных» демократических советов.
Он прочитал брошюру с омерзением, с яростью думая, что эта писанина некий вид современного изощрённого глумливого мазохизма. Сытые авторы-доброхоты этой брошюры ни на йоту не представляли себе положения бездомных, среди которых вполне могли быть не только одни пьяницы, но и люди находящиеся в плену обстоятельств, попавшие в них из-за бездушия нынешней власти или распоясавшихся от безнаказанности преступников, порождённых ею, властью, не желающей проявить волю и милосердие, принять участие в судьбе своих сограждан.
Вспомнились ему тогда евангельские слова, подходящие случаю: «Есть ли между вами такой человек, который, когда сын его попросит у него хлеба, подал бы ему камень, а когда попросит рыбы, подал бы ему змею?» Он тогда записал в своей толстенной тетради, в которую вносил разные мысли, заметки, факты: «Многие люди считают, что бомж — мерзкое существо, пьяница и разносчик заразы — это лишнее, ненужное существо само с удовольствием приложило руки к своей судьбе. Сколько их точно не подсчитано, а вот количество, каких-нибудь розовых зябликов подсчитано точно; экологи бьют тревогу, по телеку выступают поборники живой природы, забыв, что царь этой природы — человек, нищенствует, погибает от холода, болеет, кормиться, чем Бог подаст. Страшное время для бездомных зима: они погибают, и чертыхающиеся пьяные санитары везут их в морг, кидая в машину, как дрова, замёрзшие тела. Они исчезают в топках крематория, без скорби близких, без отпускной молитвы, покаяния и причастия. Что становится с их душами? Какие адские мытарства проходят они? А может быть Господь со слезами на глазах, даёт им отдохновение, время отогреться, отоспаться, а после выслушивает их горькие исповеди и прощает? Как это было с евангельским нищим Лазарем, который лежал у ворот богатея в струпьях, в надежде получить крошки со стола вельможи-богача, но ничего не получал. Когда же они оба умерли, то нищий Лазарь с почётом воссел рядом с Авраамом, а богач оказался в аде, и в муках вопил: «Отче Аврааме! умилосердись надо мною и пошли Лазаря, чтобы омочил конец перста своего в воде и охладил язык мой, ибо я мучаюсь в пламени сем». И получил ответ: «Ты уже получил доброе в жизни твоей, а Лазарь — злое, каждый получил своё; ныне же он здесь утешается, а ты страдаешь и кроме всего: между нами пропасть — отсюда к вам никто не может перейти и от вас к нам так же». И капли воды был лишён неправедный богач, заплатить пришлось по счетам сполна! И не все мои соплеменники из-за пьянства или безмозглости, стали бомжами. Уверен, что среди них немало людей с судьбой библейского Иова. И у них было всё для человеческого существования, жили они честно и счастливо, с семьями, детьми, не праведники, не герои, но люди с чистым сердцем и душой. Но Молоху, чудищу и божеству торгашеского карфагенского племени нужны были жертвы, пылающие гекатомбы из человеческих тел, и он их получил от своих адептов, хладнокровных мизантропов ростовщиков и торгашей. Они теперь жрут и пьют, спят на накрахмаленных простынях, а дым от горящих с человеческими телами гекатомб не портит им аппетита, а только его усиливает. Равнодушные прохожие проходят брезгливо мимо закусывающего селёдочными головами бомжа, но они же и умилятся, увидев на улице бездомную собаку или кошку. Как они жалеют их, как охают о несчастной судьбе животинушки! Кто задумывается о спасительной капле воды для несчастных в нашем российском аде?»
Бомжа у помойки не было, и он отдал пирожки живописной троице отдыхающей у эстакады, один из них отдал половинку собаке. Когда он вернулся домой, мальчик сидел за кухонным столом и смотрел в окно.
— Я поставил машинки обратно в шкаф. Но не все, — до последней полки я не достаю, — сказал он. Лицо его было грустным.
— Знаешь, Егор, — сказал Денисов, присаживаясь и пододвигая малышу вазочку с печеньем, — машинки эти мы тебе подарим. Когда поедем к тебе, соберём их в пакет.
—Все? — вырвалось у найдёныша.
— Все, все, — рассмеялся Денисов. — Сын мой уже вырос. Они ему не нужны. Ну, а теперь давай с тобой поговорим об очень важном деле.
Мария поставила перед ним тарелку с кашей, спросив у Егора:
— Егорка, будешь есть кашу? Я на всех приготовила.
—Нет, тётя Маша, я кашу не люблю.
— Ну, тогда может, сосиски и пюре?
Мальчик быстро кивнул головой.
Мария поставила перед ним тарелку, не удержалась, расцвела улыбкой и погладила его по голове.
— Приятного аппетита, Егор. Пойду тёзку твоего проведаю.
Она вышла из кухни, а Егор спросил у Денисова:
—Дядя Игорь, а что такое тёзка?
— Тёзка — это человек, у которого такое же имя, как у тебя.
— У меня в классе два тёзки.
Денисов ел кашу, наблюдая за мальчиком. Егор ел не жадно, съел одну сосиску, вторую не осилил. Не доев пюре, отпил сока и взял печенье. «Не едок и левша, как и мой Егор», — отметил Денисов.
— Что-то плохо ты ешь. Мужчинам нужно хорошо питаться, чтобы стать сильными.
Егор рассмеялся.
— А мы с сестричками часто не доедаем, а папа за нами всегда подъедает. Мама Наташа его за это пёсиком Васей зовёт. А мы смеёмся и дразним его: «Папа курносик, толстый, толстый пёсик». Это Танька придумала, а папа злится и нас ругает.
Думая: «Папа есть и сестрички. Но почему «мама Наташа»? Мачеха?» — Денисов спросил:
— А они маленькие, твои сестрички?
— Не все. Танька такая же, как я. Она в одном классе со мной, мы во вторую смену ходим. Светка в шестом, она со мной дерётся всегда. У меня ещё две сестрички есть. Лаурка — у неё муж генацвале Зураб. Он бизнесмен, грузин усатый. Он добрый. И Дианка ещё рыжая и конопатая. Лаурка не с нами живёт, только ходят к нам в гости с генацвале. А ещё у меня есть Лёшка, родной брат, он в армию скоро пойдёт, через год.
— Ого! — удивлённо воскликнул Денисов, отмечая это — «родной брат». — Какая у вас большая семья. Представляю, как вам весело.
— Да не очень, — посерьёзнел лицом Егор. — У нас ещё кошка есть и собаки: одна большая Рексуля и ещё мелкая, её Шурупчик зовут. Она всегда под ногами вертится, поэтому папа её так назвал.
— Правильное имя, — улыбнулся Денисов. — Большая у вас семья, всем приходится много работать, особенно маме, накормить, одеть, обстирать.
Мальчик поёрзал на стуле.
— Мама Наташа не работает. А папу с работы уволили. Он на большой машине работал, в «дальняк» ходил, у него менты права отняли, гады. Лаурка у своего мужа в магазине работает. Дианка на секретаря учится. Мама Наташа говорит, лучше бы она на портниху училась или на повара, чем на секретутку, всегда бы кусок хлеба имела. А Лёшка, мой брат, он знаете, какой сильный! Недавно побил ребят, которые кДианке приставали. Он в «качалке» занимается.
— А бабушка с дедушкой у тебя есть?
— Моя далеко живёт. Мы редко к ней ездим. У неё давление и она не может с детьми быть. А с нами живёт бабушка Варя, девчонок бабушка. Она хорошая, только плачет много.
— Это мать мамы Наташи?
Мальчик кивнул головой. Денисов, помолчав, продолжил «допрос».
— Судя по записям в твоём дневнике, учишься ты неплохо. Мы с тобой соседи, живём в одном районе, школа твоя в Весёлом посёлке, это совсем рядом. Домашнего адреса в дневнике не оказалось, а телефон ваш почему-то молчит. Поменялся номер?
— Отключили. Папа не заплатил вовремя
— А адрес ты свой знаешь?
— Мы рядом с больницей живём.
— И улица ваша называется Коллонтай или Солидарности?
— Коллонтай, — выдавил из себя мальчик, опуская голову.
— Ну, хорошо. Ты сможешь показать дом, в котором живёшь?
Мальчик кивнул головой.
— Это мы выяснили. А теперь, дружочек, расскажи мне, как получилось, что ты ночью оказался один на остановке?
Мальчик отвернулся к окну, опустив голову, тихо сказал:
—Танька мне свой «Тетрис» дала поиграть. У нас все дети игрушки в школу приносят. Я играл на перемене, а какой-то большой пацан отнял его у меня и убежал.
— А что это такое «Тетрис»?
— Это игрушка такая с кнопками. Можно в «Тетрис» играть, строить домики, или в танки воевать.
— Понятно. И что же было дальше?
Егор тяжело вздохнул. Посмотрел на него своими синими глазищами.
— А мы скоро домой поедем?
Думая: «Глаза как два озерка», Денисов ответил:
— Нужно ехать, Егор. Ты представляешь, как все волнуются из-за того, что ты пропал? Мама Наташа и папа днём дома?
—Только в магазин иногда ходят, а бабушка всегда дома, она никуда не выходит зимой.
— Хорошо. Так ты мне не досказал про этот... «Тетрис». Что ж дальше-то было?
— Я погнался за пацаном, а меня училка остановила, отругала за то, что бегаю. Танька мне «Тетрис» дала только до третьего урока. Я собрал ранец, оделся и ушёл, сказал, что у меня голова сильно болит. Домой не пошёл, гулял, по магазинам ходил. Потом к Никите пошёл. Он мой друг, у него папы нет, а мама на работе. Она очень поздно приходит, а он дома один. Мы телевизор смотрели, играли... с горки потом с Никитой покатались, с пацанами подрались ещё, потом мама Никиты пришла и меня прогнала. Опять по магазинам ходил, на трамвае ездил...
Мальчик замолчал.
— И, никто тебя ни о чём не спрашивал? — Денисов прикинул, что малыша не было дома не менее восьми-десяти часов.
— Тётя кондуктор спросила, я сказал, что домой еду от бабушки.
Денисов пододвинул мальчику вазочку с конфетами.
— Угощайся. И что же дальше?
Егор взял конфету, развернул её, откусил кусочек, разгладил обёртку на столе и стал с интересом её разглядывать. Прожёвывая конфету, не сводя глаз с обёртки, он говорил:
— Я поехал к своей бабушке на трамвае, а потом испугался и назад поехал, а в трамвай на повороте крутой джип вляпался, все вышли из трамвая и пешком пошли, и я пошёл. А потом испугался, что так долго дома не был... и устал ещё...
Мальчик замолчал. Он разгладил обёртку от конфеты, разгладил, свернул вдвое, после в четверть и ещё раз разгладил. Денисов улыбнулся: точно так делал его Егор в детстве. Немного выждав, он спросил:
— И почему же ты не пошёл домой? Ведь холодно, ты проголодался, небось. И понимал, наверное, что твои близкие волнуются. Этот «Тетрис» дорогой что ли? Тебя бы ругали за его утерю?
— Дорогой, — горько вздохнул мальчик. — Он больше чем сто рублей стоит.
— Действительно дорогой, — вздохнул Денисов, — ну, поругали бы и успокоились. На самом деле, это не очень дорогая вещь, Егор. Стоило ли из-за этого не идти домой?
Малыш поднял на него глаза и заговорил быстро, громко с нотками обиды в голосе:
— Ага, Танька-то… она любимица мамы Наташи. Она ей всегда на меня жалуется. Ей даже уборкой комнаты можно не заниматься. Она сильно болела, в больнице лежала, её жалеют. Вредная… за всеми следит и ябедничает маме Наташе. А мама Наташа папе говорит, а он... он меня может ремнём наказать. За «Тетрис» он меня точно прибьёт, наверное.
Это «прибьёт» мальчика болезненно резануло слух. Ещё ночью они с Марией обратили внимание на видимо давнишние со слабой прозеленью следы на ягодицах мальчика и спине, когда растирали его водкой. Капельки пота выступили на лбу мальчика.
— Ремнём? — спросил Денисов.
—Угу. А можно воды?
Денисов налил ему воды из графина. Мальчик, подрагивая, выпил весь стакан.
— Нам пора ехать. Отец, наверное, извёлся от того, что тебя столько времени не было дома, — устало произнёс Денисов.
— А когда папа меня бьёт, то собачка маленькая на него лает, а один раз укусила его за палец, — рассмеялся мальчик.
— Хорошая у тебя защитница. И часто папа тебя бьёт? — спросил Денисов, думая: «Как рука поднимается на такого тщедушного воробушка?».
— Не часто. Когда мама Наташа ему приказывает, а так он меня не бьёт.
— А мама… мама Наташа тебя не бьёт?
— Нет, она не бьёт. Только ругается и кричит все время, и на девчонок тоже, на меня ещё сильнее, а если я на кухню захожу, когда она курит, всегда кричит «Пшёл вон, хамса балтийская». И спать меня в девять кладут, а девчонки, когда хотят спать ложатся и телек смотрят и видео, и в «Денди» играют даже ночью. А на каникулах меня в лагерь отправляют на всё лето, а зимой в детский санаторий в Репино. Девчонкам везёт — они дома остаются. А моя мама умерла в больнице. Давно уже.
— Вот как? — сердце Денисова сжалось, — значит, мама Наташа твоя мачеха. А у вас большая квартира?
— Это не наша квартира. Мы её снимаем.
— Так вы приезжие, Егорка?
— Нет, у бабушки моей «двушка». Там всем жить невозможно. У папы квартиры нет. А у мамы Наташи «трёшка» прямо у вокзала, на Полтавской. Мама Наташа её сдаёт. Ну, а эту «трёшку» мы снимаем и у нас ещё деньги остаются.
— Ясно. Возьми яблоко, Егор, — Денисов с нежностью посмотрел на этого человечка, жизнь которого начинается с того, что ему приходится приспосабливаться и осваиваться в такой непростой для него обстановке.
«За, что же крохе такое испытание? — думал он, наблюдая, как мальчик ест яблоко, откусывает кусочек, после разглядывает яблоко, наблюдая, как оно уменьшается. — Что принесёт ему это испытание? Озлобление, хитрость, мимикрию, апатию, невроз, попытку суицида или побег из семьи, пьянство, наркомания? Вот ведь он первый росток обид, когда жизнь проходит без любви, нежности, под страхом бессмысленного наказания. Что дальше? Убежит, чтобы скитаться по вокзалам, как тысячи нынешних российских детей, чьи родители заняты или своей личной жизнью, или добычей хлеба насущного? Или он всё стерпит и станет добрейшим отзывчивым незлобивым человеком? Кто знает, как всё повернётся. Большая раздробленная семья, мачеха, отец, по-всему, подкаблучник, существование без семейного тепла и материнского надзора и ласки. В лучшем случае он выпорхнет из семьи лет в 16–17, устроится на работу, пойдёт в армию. А наш новый уклад тем временем обязательно вступит в свою новую, более жестокую фазу: ведь он, как нас учили в институте, имеет склонность к периодическим кризисам. Мы ещё только в начале нашей Голгофы».
В кухню вошла, неся на подносе пустые тарелки Мария, радостно сообщая:
— У Егора сегодня отменный аппетит. Ну, а вы как, мои дорогие?
— Беседуем.
— Спасибо, — приподнялся с табурета Егор, — можно я к тёзке пойду?
— Ну, конечно, иди, малыш, — Мария погладила его по голове. Он бегом выскочил из кухни.
— Узнал адрес? — Мария присела к столу.
Денисов кивнул головой.
— Рядом живёт. Егор сказал, что их телефон отключён за неуплату. Все не очень хорошо. Из дома дети просто так не сбегают. Мать у бедолажки умерла, у него мачеха. «Мама Наташа» — этакий, по всему, персонаж из «Золушки», у неё четверо своих детей. Девочки разного возраста, мать мачехи живёт с ними, отец — безработный водитель. С ними живёт старший брат Егора, парень призывного возраста. Свою квартиру в центре они сдают, живут в съёмной. Живут тесно и бедно. Полосы застарелые на попе видела?
— Этого нельзя было не заметить. Мы вчера с тобой уже говорили об этом. Кто палач?
— Отец. За прокурора мама Наташа.
— Такого птенчика бить! Его же ветром, наверное, сдувает, рёбрышки торчат, пальчики тонюсенькие. Жаль, что я не могу с тобой поехать. Я бы поговорила с этой «мамой Наташей» и с этим водителем с куриными мозгами!
— Успокойся, Машенька. Мы только из рассказа Егорки можем судить об атмосфере в его семье, хотя она и вырисовывается безрадосто-тёмной. Ну, поговорим, навтыкаем папаше и мачехе грозно и уедем, а ребёнок останется с ними. Как бы ему от этого ни стало хуже. Как себя поведёт эта современная мачеха? Может ещё больше, взвинтиться в своей нелюбви к ребёнку, как это описывается в русских сказках. На месте разберусь.
— Ну, не знаю, — хрустнув пальцами, сказала Мария. — Ты должен поговорить с ней и с отцом серьёзно, может быть и жёстко, нечего либеральничать.
— Разберусь, — сказал Денисов, и немного помолчав, протянул руки через стол и взял руки Марии в свои. — Мать, а дом-то, как ожил!
— Мальчик-лучик. И наш улыбается, родной мой. Я ему рассказала, как он нашёлся. погрустнел, жалость на лице. Ну, не тяни, — посмотрела она в глаза мужу, — я же вижу, глаза у тебя горят. Что задумал?
— Мне вдруг захотелось этого чудесного малыша каким-то образом опекать, не знаю пока как. Мне так жалко его. Присох я к нему, Маша. Хочется, что бы мы его чаще видели, чтобы он с нашим Егором дружил. Он таким бесприютным мне видится. Такая чистая кроха и с такой нелёгкой жизнью! И мне за него страшно, Маша.
— Осторожней с гуманитарными идеями, Песталоцци. Не строй планов, не зная людей и ситуации внутри семьи. Они могут не понять твоих добрых намерений. Там, по-всему, жёсткий матриархат, с разделением на своих и чужих детей, при послушном муже. Иногда, когда материальной собственности у людей кот наплакал, душит безнадёга и нищета, а всю их собственность составляют дети, да ещё в таком количестве, как в Егоркином случае, они могут стать невероятно предприимчивыми, инициативными и ужасными собственниками, прикрывая свою несостоятельность нуждой и судьбой-злодейкой. Они во всём ищут выгоду, везде желают быть в выигрыше, сетуя на нищету и многодетность. Дома, возможно, поедают друг-друга, пьют, ругаются, но права свои и мелочные выгоды отстаивают нахраписто, щитом выставляя наперёд покорных их воле детей. Ищут спонсоров, требуют помощи у государства и людей, но работать — ни-ни, все обязаны их спасать. Это несчастные семьи, в которых дети вырастают не приученные к труду, к самоорганизации и культуре. Они скользят по реке жизни. За свою опеку благородную, Игорь, если ты нарвёшься на такую семью, они с тебя ещё и денег спросят, а себя благодетелями при этом выставят. И я это не от фонаря говорю, вспомни святое многодетное семейство Чижовых в нашем старом дворе в центре, все им помогали, фонды, храмы, благотворители, иностранцы, они же палец о палец не били, чтобы самим подшевелиться.
— Попытка не пытка, как любил говорить генералиссимус Иосиф Ежову. Чует моё сердце, что мачеха с удовольствием бы от лишнего рта, избавились бы. Егор мне рассказал, что его отправляют в детские оздоровительные лагеря на все летние каникулы, а зимой непременно в детский профилакторий, а девчонки при этом дома живут.
— Игорь, Игорь, ну, не фантазируй, пожалуйста. Знаешь, дети не игрушка, чтобы привязывать их к себе, не зная, что за фортели судьба тебе дальше выкинет. Времена ужасные наступили, дорогой. При нынешней пандемонии народ на такие выдумки ужасные, бессмысленные и жестокие, и так спокоен при этом — никакой логике порой не поддаются действия нынешних граждан. Ты не мальчик уже, нужно осторожнее быть. Но идея опекать воробушка мне по душе, смотри там по обстоятельствам.
Денисов посмотрел на часы и встал.
— Время летит — уже полдень. Бежит, время, бежит. Ругают демократы проклятый СССР, всё делают, чтобы стереть память о жизни в том времени. Дерьма там было немало, но я хорошо помню часто повторяемую в те времена максиму: «Чужих детей не бывает». Взяли б нынешние критиканы того времени да отловили всех нынешних беспризорников, отмыли бы, накормили, приняли бы участие в судьбе несчастных детей. Это легко можно сделать, была бы воля. Где там! Экономическая целесообразность — вот кредо говорунов. А целесообразность эта рассчитывается только из личных и корпоративных интересов
— Знаешь, душа моя, я часто думаю о том, что сейчас происходит. Вот говорят, что у людей жизнь трудная, денег нет, дороговизна, жить трудно. Мол, надо как-то выживать, а для этого-де все способы хороши. Я и думаю: а когда было легко жить? Когда не нужно было думать человеку о хлебе насущном и в поте его не добывать? Когда это у простого человека, коих большинство, не было тягот жизни? Вот я вспоминала мою тётушку донбасскую, Царствие ей Небесное и вечная память. Ей пятнадцать было, когда умерли от голода её родители, оставив ей двух братьев и сестрёнку. Она их не бросила: выходила и вырастила. Одна! В те времена! А в войну, — я тебе рассказывала уже, — еврейских девочек спасла, рискуя жизнью и не только своей: её домочадцы тоже могли пострадать. Как это классифицировать? Что ей партия и Сталин вдолбили идеи интернационализма, наделили сердечной теплотой, неграмотную провинциальную девочку из рабочей бедной семьи, не читавшую писателей гуманистов? А может она была настолько инфантильна и не подозревала, что её братьев и сестрёнку могли повесить фашисты, которые особенно зверствовали в тех краях? Конечно, нет! Она прекрасно понимала, что могло выйти из её действий. Она людей любила и не могла допустить, чтобы невинные дети погибли. Сердце у неё чуткое было, что такое боль людская она не понаслышке знала, душа её не могла допустить мысли, что можно не помочь людям. Перекрестилась, попросила Божью Матерь о спасении и взяла девочек к себе. Между прочим, девчонок этих ещё и кормить нужно было. Кормила, выкормила, спасла от смерти. Это в крови, в генах. Только ленивый сейчас не пишет о том, что мордва, черемисы и другие маленькие народы, не были смяты и уничтожены русскими, которые расширяли свои владения. Предки наши были людьми суровыми — сама жизнь подвигала их быть такими, но не злобными мизантропами, умели находить общий язык со всеми. Теперь пишется новейшая история, всё с ног на голову ставят. Мы с тобой недавно читали, что Наполеона, оказывается, победил не русский народ с Кутузовым, а некий российский «генерал Мороз», победу нашу над фашистами принижают, все больше американцев превозносят, слышаться голоса из бывших наших прибалтийцев, поляков, что мы ничуть не лучше Гитлера — такие же варвары и оккупанты, над коллаборантами слёзы льют, про Ивана Грозного сочиняют небылицы, Евангелие кромсают, какие-то фантастические апокрифы выдумывают, на Бога злословят! Так и тянет спросить таких историков: «Ты там был, в то время и в тех местах, про которые небылицы сочиняешь?» У Андре Моруа как-то спросили журналисты: «Кто, по-вашему, больше изменил историю: Цезарь или Наполеон». «Историки», — был его замечательный ответ. А уж, что говорят о временах нашей с тобой молодости, о совсем близких временах! Мы, свидетели тех времён ещё живы, всё помним, но нас уже стирают со страниц истории, говорят, что оказывается, всё было отвратительно! И образование, и наука и одни репрессии были с голодом, и рабство, словом, тюрьма народов. Слышала я по телевизору, как одна успешная мадам, не из деревни, коренная москвичка, продвинутая писательница с именем и почётной родословной, стенала о том, что в 1977 году в магазинах куска материала на платье не найти было и, что чуть ли не в лаптях ходить приходилось. Какая бессовестность! Мы ещё живы, нас немало людей той эпохи, мы помним, что многого не было, но материалов-то в магазинах наших, индийских, и из соцстран завались! Джинсов не было в магазинах — это точно, но люди не голыми ходили, модничали, замуж выходили, театры посещали, на курорты ездили. Но вот этим вракам московской мадам вполне могут поверить юные телезрители, которые родились перед крахом СССР. У неё трибуна, с которой она смело лжёт, забыв, что поколение людей живших в семидесятые годы ещё живо, но к этой трибуне очевидцев советской жизни не подпускают. Историки придумывают всякие названия временам: смутные времена, золотой век, серебряный, застой, перестройка, оттепель. Нынешнему времени я бы дала название «заморозки» — время замерзания людских душ и сердец. Но клянусь Богом, Игорь, милый (глаза Марии заблестели), верю, что полно ещё таких людей, как моя тётя и народятся ещё такие же добрые и отважные люди, и будет этот мир освещаться святыми и светлыми душами этих простых людей. Человек не может выбрать для себя удобное для своей жизни время. Как здорово наш ленинградец, Кушнер об этом сказал: «Времена не выбирают, в них живут и умирают. Большей пошлости на свете нет, чем клянчить и пенять, будто можно те на эти, как на рынке поменять». Здорово сказано!
Денисов поедал раскрасневшееся лицо жены любящим взглядом.
Она умолкла. Потом улыбнувшись, продолжила:
— У меня есть подозрение, Игорь, что там… наверху, правители сегодняшнего мира знают об этой нашей национальной черте, доброте, терпеливости и долготерпении. И пользуются этим нагло, проделывая свои меркантильные делишки, при этом ещё имея наглость обокраденному ими народу, себя преподносить, как избавителей от рабства. Я у святых отцов прочитала недавно историю, как в нелёгкие времена некие монахи ушли на заработки. Они подрядились плести корзины для торгаша-хозяина, оплату он установил сдельную, но с некоей обязательной нормой. С молитвой да с усердием один монах как-то раз перевыполнил её. А хозяин ему не стал оплачивать переработку, но корзины взял, шельма. Монах вопросил: «Почему?» А хозяин наглый: «В вашем писании написано: хлеб свой будешь добывать в поте лица». Монах на это ему возразил: «Но в нашем Писании не написано, что я твой хлеб должен добывать в поте лица». Вот такие хозяева сейчас сплошь и рядом хозяйничают, только народ молчит, пребывает в какой-то гипнотической дрёме. Люди не должны соглашаться с рабством, в которое их втягивают мерзавцы. Эх, Игорь, дружочек мой верный, суженый мой любезный, совсем скоро мы войдём в новый молоденький, только что народившийся век. Войдём со старыми болячками, постареем ещё на год. Сколько Господь нам отпустит жизни в этом новом веке? Каким он будет этот быстрый компьютерный век? Встал бы наш сынуля на ноги в новом веке — был бы для меня он самым счастливым веком. Господи, Господи, глазами всевидящими увидь слова сердца моего и спаси мою кровиночку!
Денисов обнял жену.
— Бог милостив. Я одну цыганку недавно подвозил. Не из уличных гадалок, а оседлую, образованную у неё квартира на Ленской. Её двадцатилетний сын погибает. Героин. Она мне всё рассказывала, фотографию его показывала, плакала, безумолку говорила, как она его спасает, что делает для этого и как молится и страдает. Молюсь, говорит, за него день и ночь, но пока не слышит меня Спаситель. Знаешь, говорит, почему не слышит? Сама же и ответила. Как же, говорит, ему управиться со всеми нами грешниками, с нашим воем, что к нему идёт с земли? Как ему со всеми разобраться? У него дел посерьёзней моего невпроворот. Только, говорит, услышит он меня непременно. Дойдёт и до меня очередь и поможет он мне. Молиться нужно, чтобы просьба моя не затерялась в небесах. Ни секунды не сомневалась эта женщина в том, что её молитва будет услышана. И я подумал, что помощь ей будет послана. А по поводу грехов наших и жизни в «проклятом совке», я думаю, что мы век двадцатый не испортили, не худшими были его представителями. Нас всех впутали в сегодняшнюю историю, лучше слова, кажется, и не подобрать. Да, впутали. Но невозможно прожить свою жизнь от страны отдельно. Лишних, ненужных людей много стало: так всегда в истории бывает, они появляются, когда множество людей теряет возможность выразить своё мнение, когда его никто им не позволяет высказывать, когда меньшинство правит бал. Людей загоняют в русло выживания, лишь это делая актуальной темой, а лидеры, которые могли бы за людей этих вступиться, ещё не появились, а тем, что есть — заткнули рты. Но количество этих людей будет увеличиваться, появятся яркие личности, они откроют людям глаза на варварство, в которое их ввергают. Эти люди всегда появляются, они восполняют пустоты, становятся на место ушедших и уничтоженных. Так непременно произойдёт, обязано произойти, под вой озверевших, почуявших свой конец бесов, наступят другие времена, в которых трудно будет жить лжи, где появятся светлые водители с золотыми сияющими, согревающими сердца словами-делами, которые всем будут понятны и любы. Надеюсь, что появятся лидеры, писатели, ораторы, трибуны, голоса которых станут пробуждать людей, они обязаны появиться. Гюнтер Грасс отлично сказал: «Писатели — это люди творящие историю из одних лишь слов. И они охотно плюют в суп правителям, место которым на скамье подсудимых». А история, девочка моя, всегда непредсказуема, ею не историки управляют, а это значит, что и надежда всегда есть, Господь всё управит, он управитель. Всё у нас будет хорошо, дорогая, мы ещё внуков с тобой понянчим!
— Дай-то Бог! Как ты, Игорь, можешь убеждать!
— Мария, надо ехать. Какими бы ни были эта «маман» Наташа и отец Егорки, но они тоже человеки. И ночка эта должна была быть у них развесёлая. Я пойду машину разогрею и приду за малышом. А ты одень, пожалуйста, мальчонку, и соберите с ним в пакет машинки.
Когда он вернулся, Егор сидел на кухне с грустным видом. В который раз Денисов почувствовал прилив нежности. В голову полезли какие-то ободряющее слова, но он последовал правилу, которое перенял от своего отца: тот не уставал говорить, что с детьми нельзя сюсюкать и лукаво их жалеть — с ними нужно быть предельно откровенными, они остро чувствуют фальшь и враньё.
Он присел к столу, глядя на притихшего мальчика, сказал.
— Сейчас, Егор, трудные времена у всех. Тяжело и взрослым и детям. Ты знаешь, что случилось с моим сыном?
Мальчик широко раскрыл глаза, замер и быстро покачал головой. Мария, неестественно улыбаясь, напряглась.
— Он пошёл в армию, что бы закалить себя, стать сильнее, мужественнее, хотел быть защитником Родины. Но наши политики послали его на войну, а на войне, знаешь, стреляют по-настоящему. Двенадцать ребят, его друзей погибли, трое остались калеками, а Егор … ты сам видел. В жизни людей много чего может случиться, случаются и страшные вещи, и очень важно в такие моменты, чтобы рядом были близкие любящие люди. Люди часто встречают друзей нечаянно там, где они совсем этого не ожидают. Вот и мы с тобой встретились не в кино, не в зоопарке, а скажем так, при необычных обстоятельствах. И так бывает в жизни. Ты запомни, у тебя появились добрые друзья: моя жена, я и Егор. Ты ничего не бойся, не переживай и не волнуйся, всё будет хорошо. Мы поедем к тебе, я буду с тобой рядом. В своём дневнике ты найдёшь номер нашего телефона, будем с тобой созваниваться. К тому же, я намерен к тебе приезжать, проведывать тебя, надеюсь подружиться с твоим отцом и мачехой. А эту игрушку китайскую. Как ее…
— «Тетрис»
— Да, «Тетрис». Мы прямо сейчас и купим. Две купим. Тебе и твоей сестрёнке. Ну, а теперь нам пора.
Уже с ранцем за спиной Егор быстро проговорил:
—А я с тёзкой не попрощался.
И быстро, как это могут делать только дети, лёгким ветерком исчез за дверью комнаты Егора. Появился он через минуту. Мария присела на корточки, обняла его нежно, поцеловала в щёку, поднялась с покрасневшими глазами.
— Ну, мать, мы поехали, — обнял жену Денисов.
— С Богом, мои милые, — улыбнулась Мария.
У двери она придержала мужа. Поправляя ему воротник куртки, и заглядывая в глаза, тихо сказала:
— Приезжай быстрее домой. Что-то мне тоскливо сегодня, страхи какие-то обуревают. Не надо после никуда ездить.
— Да и у меня какое-то состояние странно-тревожное. Хорошо, дорогая, — он крепко поцеловал её в губы.
Закрыв за мужем дверь, Мария подошла к кухонному окну. Приоткрыв занавеску, она смотрела, как муж, сметая с машины снег, говорит Егору что-то весёлое. Неожиданно он остановился, поднял голову и помахал ей рукой, помахал ей и мальчик.
Когда машина тронулась, она перекрестила удаляющуюся машину и замерла у окна: её охватил липкий страх, тревога и необъяснимая тоска, полезли в голову разные страшные мысли. Они бились друг о друга, дробясь на острые, впивающиеся в сердце осколки и в каждом звучало имя мужа. Неожиданно сумбурный поток мыслей иссяк, но осталась одна страшная мысль о том, что возможно сейчас она видела самого дорогого ей человека в последний раз, что он уехал и может уже никогда не вернуться.
Она задрожала. Зажмурилась и потрясла головой, будто пыталась прогнать эту дикую мысль. Но мысль не пропала, продолжала настойчиво биться в голове: «Ты хорошо знаешь — человек смертен!» Она резко повернулась к иконам, зашептала быстро и горячо:
— Господи! Господи, будь мне милостив. Защити моего мужа Игоря, Святый и Милосердный. Помилуй и огради его от беды. Знаю, Господи, что неисчислимы милости Твои. Знаю, знаю, я знаю, что миллионы вопиют к тебе о помощи и защите, прими и мой голос, не дай беде подступить опять к моему дому. Горько, мне горько. Сердце моё кровоточит, беспокойство меня охватило, страх подступил и уныние, защити моего любимого человека. Уповаю на тебя, знаю, что ты стоял за спиной моего дитяти, спасая его. Ты, который любишь нас всех, не остави нас без твоего могущественного покровительства, спаси нас. Боже, наша Истина и Слово наше. Знаю, что твоя истина — последняя инстанция, к которой обращаемся мы, грешные. Верю, что слышишь ты меня. Услышь, увидь, помоги, прости и защити Милосердный.
Она умолкла. Долго смотрела на строгие и отрешённые лики Спасителя и Богородицы, будто ожидала от них ответа. Они смотрели на неё и молчали, по лицу Марии текли слёзы, она тихо плакала и не могла остановиться. Вздёрнувшись, она судорожно проглотила комок в горле, перекрестилась на иконы, произнеся: «Прости меня Господи за этот приступ уныния. Буди мне милостив, грешной. Всё в твоих руках, на всё будет Воля твоя святая».
Мария подошла к окну и открыла форточку. У тротуара визжа колёсами и рыча, буксовала машина, у «биржи труда» мёрзли люди, день был серый, морозный. «Нужно идти к сыну, хватит хандрить. Пора, пора, пора. Уколы, массаж, сменить памперс, подмыть его, поменять бельё, накопилось много стирки, достать ёлочные игрушки, нарядить ёлку. Поставлю её в комнате Егора, чтобы он её хорошо видел», — быстро тёк в её голове список неотложных дел. Беспокойство, возникшее после отъезда мужа, немного отступило, но остался саднящий нутро осадок. Сердце продолжало горчить.
Она прошла в комнату сына. Егор спал. «Боже мой! — с любовью глядя на родное лицо, думала она. — Мальчик мой! Какое испытание выпало на твою долю! Как ты краснеешь, когда я выполняю гигиенические процедуры. Всегда закрываешь глаза и открываешь их лишь тогда, когда я сменю бельё и укрою тебя одеялом. И краска эта ещё долго не сходит с твоего лица. Уже немного, немного, сынок потерпи. Скоро, совсем скоро ты заговоришь, будешь сам одеваться, читать книги, встречаться с друзьями. Ох, и наговоримся мы с тобой, родной! Нам есть, что сказать друг другу, ты так долго молчал. Ах, как жадно мы будем смеяться, и болтать безумолку! Как ненасытно и радостно мы станем жить, ценя каждый прожитый миг! Поспи ещё, поспи ещё, дорогой мой. Солнце моё, какой же ты красивый!»
Глаза её, лучась любовью, поедали бледное лицо сына.
Достав из комода накрахмаленные и отглаженные простыни, пододеяльник, махровое полотенце, бельё для Егора, она аккуратной стопкой сложила всё на кресло; из ванной принесла бутылочку с разведённой марганцовкой, клеёнку, мыло, губку, детский крем, тазик, «утку» и вернулась в кухню доваривать борщ.
Бульон кипел, луковица, морковь и свёкла были нарезаны. Мария работала с удовольствием, начался новый день, с его тяготами, беспокойством, заботами. Работа отвлекала, заставляла сосредоточиться, но в голове вспыхивало и вспыхивало беспокойное: «Игорь, Игорь, Игорь...»
На рынке Денисов купил два ««Тетриса», апельсины и связку бананов для сестёр Егора. До дома, в котором жил Егор доехали быстро. По разбитому и заставленному машинами «карману» под руководством Егора он подъехал и остановился у последнего подъезда стандартной бетонной девятиэтажки.
— Здесь, — тихо сказал Егор и заёрзал на сиденье.
Он сидел напряжённо вглядываясь в окно, вобрав голову в плечи, синие озёрца погасли. Мальчик волновался и трусил.
— Мы о чём с тобой говорили, парень? — ласково спросил Денисов.
— Что ничего не надо бояться, да? — жадно заглянул ему в лицо Егор.
— Именно так. И начни это делать прямо сейчас. Человеку за всё надо отвечать и приходится отвечать. Нельзя спрятаться от жизни, она всегда найдёт тебя, где бы ты ни спрятался. У жизни фонарик есть волшебный, он высвечивает всех спрятавшихся. Не бойся, Егор, я с тобой. Ты, конечно, можешь сказать, что я уеду, а ты останешься, и всё в твоей жизни будет по-старому. Но, согласись, уже что-то изменилось, уже всё по-другому: новый день начался, Новый год ближе стал, новый век не за горами, новые друзья появятся. Непременно появятся! Ты уже обрёл трёх: тётю Марию, меня и тёзку Егора. Мы обязательно будем видеться. И вот, что я ещё хочу тебе сказать... ты не всегда будешь маленьким, время будет бежать быстро, не успеешь оглянуться, как станешь взрослым. Заживёшь самостоятельной жизнью, но к этому времени ты обязан накопить в себе энергию вдумчивости, хороший запас знаний, научиться ничего не делать с бухты барахты. Для этого нужно много читать, чтобы познать много нужного и полезного. Я знаю, Егорка, что тебе сейчас очень трудно, но ты должен приспособиться, должен научиться жить и выживать в этих условиях и ничего не бояться. Если ты будешь бояться, то страх может заставить тебя делать то, чего делать нельзя, что делают бесчестные, плохие и недостойные люди. Но это не значит, что нужно быть беспечным и безбашенным и рисоваться своим бесстрашием. И уж, конечно же, не нужно делать из страха такие поступки, какие ты совершил в этот раз, то есть подвергать себя опасности, уходить из дома. Это было, Егор, очень дурно с твоей стороны так поступать. И хорошо, что ты со мной встретился — люди бывают и злыми. Ты меня понимаешь?
Егор кивнул головой и тяжело вздохнул.
— Егор, сегодня твои сестрички маленькие, ябедничают, у детей это бывает. Но они тоже растут, совсем скоро станут барышнями и им не до ябедничания станет, — продолжил Денисов. — Брат твой отслужит в армии, станет жить отдельно, наверное, женится, ты в гости к нему будешь ходить, он тебе помогать будет, у него дети родятся — новые твои братья и сестрёнки. Постареют и мама Наташа с отцом, станут бабушками и дедушками, всё может повернуться по-другому. Ты живи и ничего не бойся. Твоя жизнь — это твоя жизнь, тебе нужно учиться, внимательно присматриваться к миру, постараться понять, что хорошо, а что плохо, быть честным, отзывчивым, прямым, и выбирать то, что хорошо — то есть выбирать добро, а не зло.
Неожиданная мысль пришла ему в голову.
— А ты, Егор, крещёный?
— Нет, папа хотел, а мама Наташа раскричалась: денег нет, денег нет. А сама девчонок в прошлом году покрестила. Но это бабушка заставила её, она пенсию ей свою отдаёт.
— Вот те на! — воскликнул Денисов. — Какие же это деньги? Это не день рождения, который каждый год празднуют и не свадьба. Это же один раз всего в жизни нужно сделать. Отлично! Не то отлично, что ты некрещёный, это как раз давно нужно было сделать. Отлично, потому что я с твоим папой поговорю об этом и, если твои родители будут непротив, то мы с тётей Машей станем твоими крёстными и расходы возьмём на себя. И тогда… и тогда мы будем чаще видеться, станем родственниками. Как тебе такая идея, Егор? Мне она нравиться. Ты возьмёшь нас с Машей в крёстные?
— А Егора можно в крёстные? — спросил мальчик.
— Надеюсь, что он выздоровеет к этому времени. Вот видишь, какие у нас планы наполеоновские на новый век образовались! Так что выше нос, планы нужно выполнять. Кстати, у крещёных людей есть ангел хранитель, так что ещё один крепкий защитник у тебя будет. Ну, что выходим?
— Выходим, — мальчик явно ободрился.
Денисов забрал с заднего сиденья пакеты, они двинулись к подъезду. Егор, заглядывая ему в лицо, сказал:
— Когда у папы была машина, такая же «шестёра», как у вас, он всегда снимал аккумулятор и прятал его в багажник.
— Воруют?
— Воруют, подлецы, — с серьёзным лицом ответил малыш.
Денисов рассмеялся.
Они вошли в открытую, подпёртую кирпичом входную дверь. В подъезде стоял кислый подвальный запах, краска на стенах неопределённого ядовито-зелёного цвета висела лохмотьями. Единственный лифт пришлось ждать долго. Наконец из него вывались компания подростков, четверо парней и девушка. Громко смеясь и поругиваясь, они двинулись к выходу. Девушка смеялась громче всех, визгливо и неестественно, будто её завели ключом.
Стены старого лифта были исписаны и перечёркнуты любителями настенных петроглифов. По всему молодое поколение вело между собой ожесточённую войну. Это была война любителей музыки Виктора Цоя и поклонников американского музыкального течения хеви-металл. Кнопки лифта какой-то варвар безуспешно пытался спалить. Егор нажал кнопку девятого этажа, лифт, помедлив, заскрежетал натужно и пошёл вверх
Разглядывая чьё-то творение на стене лифта, — поверх шприца, из которого вытекали капли, было написано по-английски White power, — Денисов сокрушённо покачал головой, думая: «Скорее «White death»». На лестничной площадке девятого этажа, где они вышли с Егором, на стене был тот же рисунок и та же надпись. «Подъезд неблагополучный», — заключил он.
— У нас в доме наркоту продают, — хмурясь, сказал Егор, поглядывая на него.
— Вот как. У вас тут оказывается супермаркет.
— Азеры, — хмыкнул Егор.
— Какая квартира? — взглянув ещё раз на рисунок со шприцем, спросил Денисов.
— 196-я, — Егор трусил, глаза его беспокойно бегали.
Они подошли к обшарпанной двери, обшитой вагонкой. Мальчик прижался к Денисову, на лбу у него выступили бисеринки пота, зрачки расширились. Нажав кнопку звонка, Денисов наклонился к его уху.
— Егор, мы ведь договорились…
Мальчик поспешно кивнул головой, но видно было, что сделал он это механически — глаза его напряженно смотрели на дверь. Он побледнел.
Денисов ещё раз нажал на звонок. За дверью происходило шумное сопение, поскрёбывание, беспокойные собачьи постанывания, а после грубоватый женский голос, прикрикнул: «Ну-ка, пошли вон от двери, заразы», но собаки не перестали волноваться. Послышался звук проворачиваемого замка, и мальчик юркнул за спину Денисова
За открывшейся дверью стояла женщина лет сорока в тёплом халате и шлёпанцах, черноволосая, с круглым одутловатым лицом, и рдеющими на нём красными пятнами, полные губы были недовольно сжаты. Позади неё рвались собаки и высовывались любопытные мордашки двух девочек. Женщина смотрела на Денисова недоумевающе и недовольно. Маленькая собачонка прорвалась за дверь и заскочила за его спину. Радостно повизгивая, и, сделав лужицу, она подпрыгивала почти до носа Егора. Он взял изнывающую от радости собачку на руки и вышел из-за спины Денисова.
— Ах, ах, ах! Вторая часть Марлезонского балета. Кого мы видим! К нам беженцы, — забегала глазами женщина.
Выражение недовольства испарилось с её лица, растерянности ей скрыть не удавалось
— Явился, не запылился! Где же ты был, щенок? Тебя вся питерская милиция ищет, полгорода на уши поднял, что ж ты такое вытворяешь-то?
Егор опустил собаку на пол, свесил голову на грудь, стал «рисовать» на полу носком ботинка.
— Здравствуйте, — улыбнулся Денисов, чуть не сказав, «мама Наташа». — С вашего позволения я сейчас всё вам объясню. Меня зовут Игорь Николаевич Денисов. Вы позволите мне войти?
Женщина замялась. Неохотно, настороженно разглядывая его, посторонилась. Денисов слегка подтолкнул в спину Егора, на которого напал столбняк, и они вошли в узкую прихожую.
Под густо увешанной зимней одеждой полкой-вешалкой были свалены в кучу ботинки, сапоги, тапочки. Денисов, поставил пакеты на пол, Егор стал с ним рядом. «Мама Наташа» молчала. Поняв, что его не приглашают раздеться, Денисов вздохнул:
— Если коротко, то дело обстояло так. Я проезжал на машине поздно ночью и на автобусной остановке увидел ребёнка. Он сидел на скамейке и спал. Это было в двух шагах от моего дома. Я усадил его в машину, он не просыпался, привёз его домой, чтобы убедиться, что с ним всё в порядке. Скорую мы не стали сразу вызывать: нужно было быстро убедиться всё ли в порядке с мальчиком, ни обморожен ли он, её можно было вызвать домой, если в этом появилась бы нужда. Вы, наверное, не хуже меня знаете, что они могли бы приехать не очень скоро, а в таких случаях дорога каждая минута. После того, как мы с женой привели мальчика в чувство и убедились, что он не обморожен, я нашёл в его ранце дневник и в нём ваш домашний телефон. К сожалению, телефон ваш молчал, (губы женщины дёрнулись), я безрезультатно потратил полчаса, пытаясь дозвониться. Потом Егор крепко заснул, видимо сказалось утомление, а адреса он своего нам не назвал. Утром он нам сказал, что живёт в Весёлом посёлке и покажет свой дом… вот мы здесь. Понимаю, что вам пришлось пережить, но поверьте, я знаю не понаслышке, как сейчас работает медицина, и мне кажется, попади, мальчик, этой ночью в больницу, это могло стать для него тяжёлым стрессом. Конечно, если бы телефон ваш работал, мы бы встретились этой же ночью. Слава Богу, всё обошлось, вручаю вам Егора в целости и сохранности...
Денисов умолк, проговорив про себя: «Уф-ф! Как же долго пришлось объяснять «маме Наташе», что пасынок жив и здоров, а радость на её лице так и не прорезалась. Дар речи потеряла».
«Мама Наташа» молчала, и он неожиданно стал краснеть, стушевался, думая: «Оправдываться приходится».
Егор присел, он развязывал шнурки ботинок, поглядывая на мачеху. Когда он поднялся, Денисов погладил его по голове:
— Ну, вот ты и дома, Егор.
— Брысь в комнату, — бросила неласковый взгляд на мальчика женщина и он, опустив голову, пошёл в комнату, за ним двинулись девочки, которые всё это время стояли рядом и с любопытством глазели на неожиданного гостя. «Мама Наташа», подождав, когда за детьми закроется дверь, растянула губы в подобии улыбки:
— Вам, конечно, спасибо…
«Как это, «конечно»? В смысле — есть какие-то претензии?» — вытянулось лицо Денисова.
— Спасибо вам, — поправилась она. — Извините, что не приглашаю вас в комнату. У нас очень тесно, большая семья, беспорядок.
Она маялась, покусывала губы, шарила беспокойным взглядом по сторонам.
— Егор мне говорил, что у вас большая семья, — сказал Денисов и тут же пожалел о сказанном, подумав, что он этим мог навредить мальчику.
Женщина кривила губы, кисло страдальчески улыбалась, будто искала какие-то нужные слова и не находила их, обстановка становилась тягостной. Из комнаты, в которую вошёл Егор, вышла, худенькая, трясущаяся старушонка со слезящимися глазами. Не успел Денисов с ней поздороваться, как она низко поклонилась ему, проговорив тяжело, с присвистом дыша:
— Здравия вам, милый человек, кланяюсь вам до земли. Мы так вам благодарны за Егорку, я всю ночь плакала. Господи, Господи, он же такой глупыш, слава Богу, что всё хорошо закончилось. Наталья, пригласи человека хотя бы на кухню, чаю...
— Мама, там стирка у нас навалена на полу у стиралки, — раздражённо перебила её дочь, не дав договорить.
«То есть, пора откланяться? Да, гостеприимством здесь не пахнет. Вот оказывается, как тебе приходится жить, Егорушка! А я надеялся на разговор человеческий, на слёзы радости на лицах. Ладно, ладно. Но я обязан кое-какие детали прояснить у этой гостеприимной молчальницы, и малость технично вразумить её, не задевая её высокого чувства собственно достоинства, — думал Денисов, сохраняя на лице почтительность.
Старушка взглянула на дочь, горестно вздохнула и повернулась к нему.
— Простите, добрый человек, мне прилечь нужно. Спасибо вам, огромное спасибо, дай вам Бог всякого добра.
Неслышно ступая, опустив голову, она вернулась в комнату.
— Скажите, Егор впервые у вас уходит из дома? — не сводя глаз с дёрнувшейся нервно мачехи Егора, спросил Денисов.
— Да чего ему уходить-то?! Что за дурь на него нашла? — чуть не сорвалась та в крик. — Живёт, как у Христа за пазухой. Учиться, балбес, не хочет, лодырничает, грубит учителям, отцу. Всё для него делаем, в санатории отправляем. Бессовестный, бегать удумал, позорит родителей.
— Может, есть смысл к детскому психологу его сводить?
— Да сколько можно! Врачи говорят недоразвитый он. Он же семимесячным родился…
— Ах, вот как, — проговорил Денисов, думая: «Что-то не похоже, уважаемая «маман», что он недоразвитый, у меня глаза есть. Если очень захотеть, то диагноз нужный, конечно же, для успокоения совести всегда можно поставить человеку нелюбимому».
Разговор прервался из-за того, что из другой комнаты вышел, зевая и почёсываясь, грузный мужчина в трико и тельняшке без рукавов, с помятым от сна лицом.
Денисов оторопело на него уставился. Он не знал верить ли своим глазам, но когда мужчина сказал бесцветным голосом: «Чё тут такое, Натали?» — сомнения его вмиг испарились: это был наглец недавно ограбивший его! По всему и он узнал его, покраснел, заморгал растеряно глазами, нервно заправил майку в трико, вытащил её и опять заправил.
— Не понял я? А это кто? — уставился он на жену.
Денисову показалось, что он ей быстро подморгнул.
— Вот... Егора человек привёз. Ты бы поздоровался, Вася, — с удивлением в лице, раздражённо сказала женщина, нахмурив брови.
А он, промычав что-то невнятное, затоптался на месте, глядя куда-то поверх головы Денисова.
— Здравствуйте. Надо понимать, вы, отец Егорки? — с любопытством разглядывая нервно зачесавшегося Василия, — спросил Денисов.
Он полностью взял себя в руки, успокоился и даже улыбался.
— Отец... отец я, — пробормотал Василий, отводя глаза в сторону.
— Рад с вами познакомиться, Василий, а меня Игорем Николаевичем зовут. У вас хороший умный сынишка, — сказал Денисов и, обернувшись к женщине, продолжил:
— Ну, что ж, всё хорошо, что хорошо кончается. Понимаю, с таким обширным семейством забот у вас выше крыши. Не буду вас больше отвлекать. С наступающим Новым Годом, счастья вам и всей вашей семье, любви, здоровья, душевного спокойствия и финансового благополучия.
— Последнее нам совсем бы не помешало, — фальшиво хохотнула женщина баском, добавив, — спасибо ещё раз и извините — у меня куча дел. Вася, проводишь человека.
Она прошла в кухню, закрыв за собой дверь. Вася нервно топтался на месте босыми ногами.
— С ночной смены, Вася? Без ЧП прошло? Как ночной улов? Вот ведь какие чудеса в нашей деревне происходят. Думал ли ты когда-нибудь, Вася, что твои клиенты в гости к тебе будут захаживать? Выйди на пару минут на площадку, нам поговорить нужно. И не запирайся, когда я выйду, это было бы глупо. Нам есть о чём с тобой поговорить. Не о том... о Егорке, — тихо сказал Денисов.
Василий смотрел в пол. Из приоткрывшейся двери высунулась голова Егора.
— До свидания, дядя Игорь.
Он вышел из комнаты, опасливо косясь на угрюмо молчащего отца.
— Я на Рождество приеду вас поздравить, так что жди меня. Забери пакеты, девочек угости апельсинами и бананами. «Тетрис» сестрёнке отдай.
Егор с тревогой бегал глазами с отца на него, Василий молчал.
— Иди, Егорка, — сказал Денисов, — иди, малыш. Сестрёнки тебя, наверное, ждут.
Егор, подняв пакеты, тихо проговорил:
—Тёзке и тёте Маше передайте привет.
— Иди уже, бродяга, — недовольно проворчал Василий, и Егорка быстро юркнул за дверь.
— Я подожду тебя на площадке, — сказал Денисов и вышел за дверь.
Василий вышел через пару минут в растоптанных ботинках и солдатском бушлате, провожала его мама Наташа.
— Ты недолго, Вася, через пару минут брательник твой ментяра подскочит, он только что звонил, — выжидающе замерев в дверном проёме, сказала она, бросив на Денисова строгий взгляд.
«О, Боже, мир слетел с катушек, успели переговорить! Маман, по всему, знает о ночном промысле супруга, может даже и благословляет его перед выходом на «работу». Ловко сообразила напрячь меня, приплела на всякий случай для устрашения липового брательника, который умеет звонить на отключённый телефон. Ха-ха-ха, припугнула. А Василёк наш хорош. Осознаёт ли он, что будет с его детьми, если попадётся и его посадят, или нарвётся на пулю, сейчас у многих «бомбил» оружие есть? Дети останутся сиротами, а мама Наташа тут же сдаст Егорушку в детский дом, с глаз долой, из сердца вон», — думал Денисов, благожелательно улыбаясь мачехе Егора.
— Да, ладно, иди уже, — махнул на неё рукой Василий раздражённо.
Она прикрыла дверь, оставив небольшой просвет.
Хрустнув пальцами, Василий закурил и сразу всё расставил по местам:
— Короче. Что ты хочешь? На мне, где сядешь, там и слезешь. Денег? Денег нет, и не будет. В милицию пойдёшь? Ничего не докажешь. Я по ночам дома сижу у телевизора, прикинь? Мои подтвердят. А в драке я жестокий, если надумаешь чего такого. И весовые категории у нас разные, прикинь. За Егора спасибо, нет базара, от сердца говорю. Так, о чём говорить будем?
Они стояли у батареи. Василий затушил сигарету в консервной банке и тут же закурил новую, руки у него подрагивали. Курил он «Мальборо» и Денисов подумал, что это расточительно курить такие дорогие сигареты, когда ты безработный и у тебя столько детей.
И неожиданно, не выдержав, рассмеялся. Рассмеялся от того, что интуитивно ожидал от этого наглеца именно такого напора и поведения и угадал. Василий вздёрнулся, глянул на него подозрительно. Денисов полез в карман за сигаретами и вспомнил, что они остались в машине.
— Я дрожу от страха. Не прыгай высоко, Василёк, — падать больно будет. Дай-ка мне твоих импортных, я свои в лимузине оставил, — сказал он
Василий протянул ему пачку. Он кривил губы, глаз у него дёргался. Денисов прикурил от его сигареты, закашлялся:
— Какая гадость. Одеколон, а не сигареты. Ты чего дёргаешься-то, Вася? Пистолет потерял? Не волнуйся так сильно — это вредно. Если будешь и дальше крысятничать, когда-нибудь непременно придётся встретиться с милицией, и хорошо бы только с ней, родимой, а не с ограбленными тобой водителями — это для тебя совсем плохо и больно может кончиться. Тебе бы пошевелить мозгами не мешало, подумать о том, что мне родимая милиция сейчас поверит больше, чем тебе, ведь я ей самого тебя могу предъявить, а не писюльку о вооружённом ограблении незнакомым уродцем. Кстати, я не поленился и заяву на следующий день после ограбления написал, портрет твой нарисовал, про наколку на правой руке сказал. Как-то вот так. Обещали засветить тебя, Вася, в «Криминальных новостях», так что станешь ты, вот-вот, телевизионной звездой. Не при, не при, Вася, не бери на дешёвые понты. И я не сирота, в этом городе родился и вырос, и друзья мои живы. И насчёт наших разных с тобой весовых категорий, дорогой Майк Тайсон, не надейся, вторую щёку я тебе сейчас не подставлю. Не понтуйся. Тогда, ночью в машине, на твоей стороне было преимущество наглого вора с оружием в руках и продуманный план. Не учёл ты только одного, что деревенька наша маленькая, люди в ней иногда случайно встречаются. И думаю, бодаться тебе со мной не с руки, подумай, чем это может для тебя закончиться. Но если честно, то в рожу твою позорную так и подмывало дать, в первый миг, когда я тебя увидел. (Василий, стал красным, скривился). Ты же водитель, как ты вообще до такой гнили додумался — грабить коллег? Догадывался, наверное, о том, что у многих водил имеется оружие, и ты мог элементарно схлопотать «обратку» — трудно не попасть в такую широкую спину. Что за смелость камикадзе? Дети остались бы без отца, инвалид Вася тоже не лучший финал жизни. И главное: совесть, она, что антракт себе устроила? Это же грех так поступать — люди выезжают «бомбить» не от хорошей жизни, у них тоже семьи, и, в сущности, заработок от такой деятельности пшик — не разбогатеешь...
— Грех! — скривился Василий. — А Березовским, Гусинским, Голдовским, Козленкам и Чубайсам не грех нас грабить? Им не стыдно, что заставляют нас жить впроголодь?
— Погоди, погоди, что ты лепишь? Я не Березовский и не Гусинский, и даже не владелец ларька. Я тебя не грабил, всё наоборот произошло, — поднял брови Денисов. — Мы люди и жить должны по человеческим понятиям, а не по воровским. Ума не приложу, как ты на это вообще решился? Шестеро детей! Один мальчик уже почти мужчина, кормилец твой подрастает….
—Да уж, кормилец, — хмыкнул Василий.
«Никому не верит. Даже детям своим. Отравлен неверием, выползень», — с тоской подумал Денисов, но вида не подал, будто и не слышал этого саркастического «Да уж».
— Ничего не проходит в этой жизни бесследно, всё взаимосвязано. За всё придётся однажды заплатить, не бывает случайных мелочей, Василий. В пятимиллионном городе встретились Василий и Игорь. Ночью Василий «попросил взаймы» у незнакомого ему водителя, в другую ночь этот водитель находит его сына, замерзающего ночью на автобусной остановке. А ещё через день Вася и Игорь встречаются, курят и беседуют на лестничной площадке. Такие, понимаешь, знаки, Вася, тебе, вообще, о чём-нибудь говорят?
Сердце Денисова неожиданно резко и болезненно торкнулось в груди, а вслед за толчком подступили неприятные покалывания под левой лопаткой, застучали горячие молоточки в висках. Он сморщился и непроизвольно, положив левую руку под сердце, сделал несколько давящих движений. «Планируем, загадываем, а всё может кончиться в один миг, — с неожиданно подступившим страхом», — подумал он и замолчал.
Боль в груди усилилась. Василий с непроницаемо-каменным лицом смотрел на него, а он замедленно возвращался к действительности, неожиданно осознавая: «Василёк не прошибаемо тупой, или это маска? У меня ощущение, что ему плевать на всё, что я ему тут говорю. Он скорей всего меня за идиота считает, новоявленным Макаренко и лохом, и ждёт не дождётся, когда я уйду. Ах, Егорушка, Егорушка, Егорушка-воробушек, запал ты мне в сердце. Но мне нужно закрепиться для пригляда за тобой, за брошенным бесприютным воробушком. Ну, не полный же он уродец этот Вася-Василёк-Василёчик, чудный цветочек на заплёванном питерском асфальте? Неужели и живого кусочка в его бычьем сердце, с двадцатью ударами крови в минуту, не осталось? Егор-то кровинушка ему родная, не чужой ребёнок».
— Василий —
Василий, в самом деле, успокоился, прикинув, что вреда ему от нежданного гостя не будет. Он даже стал подумывать, что пора бы уже и распрощаться с неожиданным гостем (есть очень хотелось), сославшись на срочные дела, но с тоской, представив себе, какая сейчас начнётся тягостная и долгая разборка в квартире, остался, чтобы потянуть время.
Слушая Денисова, он с тоской думал сейчас о том, как Наталья всех соберёт в гостиной, и, рассадив на диване, прикажет Егору стать в центре комнаты. Она будет вершить суд, в котором сама будет и прокурором, и судьёй, девочки немыми заседателями, мать Натальи тихим адвокатом Егора, ну, а он — палачом.
Суд, по обыкновению, продлится долго, с криками и стенаниями Натальи, обвинениями Егора в бессердечности, тупости, дебилизме, обжорстве, жадности, хитрости, лицемерии, с примерами из жизни, где проявлялись эти его отрицательные черты, а после прикажет ему привести приговор в исполнение. Орудие возмездия — широкий кожаный ремень, ещё отцовский, хорошо знаковый со спиной и ягодицами самого Василия.
К самому акту наказания Василий относился равнодушно, рассуждая так: отец меня драл, отца его отец тоже драл — никто от этого не умер. Ему бы вспомнить о боли и чувстве унижения, которое он испытывал в детстве, когда его самого порол отец, да успел он очерстветь, устать от жизни, обросло его сердце корой хладности, накопил сора душевного и дурного опыта, злобы и зависти к удачливым, «ослеп» для жизни честной и «обмёрз» душой. «Невозможно не прийти соблазнам, но горе тому, через кого они приходят», — говорит Писание, а святитель Феофан Затворник, раздумывая над этими словами, заключил: «Какое, в самом деле, ослепление постигло нас, и как беспечно мы ходим посреди смерти».
Когда в детстве Василий получал очередную порку, он не издавал ни звука, пощады не никогда не просил, только про себя крыл отца страшными ругательствами, которые освоил ещё в младших классов. Отец удивлялся его стойкости и иногда восклицал, с недовольством, но не без восхищения в голосе: «Ещё один коммунист растёт».
Он имел в виду не членство в партии коммунистов, а главного героя своего любимого фильма «Коммунист», который в финальной сцене фильма, терпя удары набросившихся на него кулаков, раскидывает их и падает только тогда, когда в него выпустят несколько пуль. Окорот от крепкого сыночка отец получил, когда в очередной раз решил поучить уже шестнадцатилетнего сына уму-разуму. Вася этого ему не позволил. Он больно заломил отцу руку, ткнул лицом в пол, раскровенив ему нос, и так придавил коленом спину, что захрустели кости. Отец поплакал, хотел в милицию заявить, но опрокинув водочки остыл, и «воспитывать» больше Васю не пытался.
Василий стал устраивать свою жизнь по своему разумению, впрочем, вариантов было немного. Тяги к серьёзной учёбе он не испытывал. Полёт мысли не поднимался выше планов о приличной зарплате, халтурных приработков, и стандартных развлечений с девицами и выпивкой. Была учёба в автошколе, работа автослесарем, армия, затем работа водителем, неплохие заработки, женитьба.
Жизнь с первой женой у него складывалась хорошо. Это была чистоплотная, работящая и спокойная девушка, работавшая почтальоном. У неё была комната на Якубовича рядом с Почтамтом, Василий поселился у неё. Доброта и сердечность Любы были хорошо видны людям, никто никогда не видел её хмурой. Когда она говорила с людьми, лицо освещалось милой улыбкой, её любили сотрудники почты и соседи. Ласковое Любаша надёжно приклеилось к улыбчивой девушке, но как это часто случается в семейной жизни, не заладились отношения со свекровью, и не по вине невестки. Мать Василия заподозрила в невестке коварную змею, целью которой была её двухкомнатная квартира в спальном районе.
Люба родила Алёшеньку. Первенца она боготворила, все силы отдавала ребёнку, а у Василия наступили некомфортные дни. Особой нежности к своему дитяти он не испытывал, хотя попервах пытался помогать жене. Выспаться теперь не удавалось, в тесной комнате негде было спрятаться от плача ребёнка, новый человечек стал хозяином жизни, его центром.
Как не каждый человек может петь, так и не каждый может любить, хотя петь, ещё худо-бедно можно научить. Научить любви обделённых этим, ни с чем не сравнимым богатством невозможно, и таких людей немало. Запрятано это богатство где-то глубоко внутри них и дремлет, придавленное тяжёлым спудом скучной жизни с набором однообразных привычек. Разбудить это чувство сложно. Скорби и тяготы не умудряют такого человека, не освобождают из-под спуда спящее чудо, а только озлобляют. Такой человек может дожить до глубокой старости, так и не узнав, что такое всепобеждающая сила любви. Любовь — талант, награждающий человека счастьем, но много ли поистине счастливых людей?
Василий был из числа «обделённых». Этого ему не могла дать семья, в которой не было любви, привить полезный черенок на деревце-дичке родителям не приходило в голову; в среде же его жизневращения, к несчастью, не оказалось добрых учителей, не встретились ему и люди, которые могли бы изменить его мировоззрение, да и он сам чурался «умных».
Любил ли он Любашу? Он не смог бы дать себе ответ на этот вопрос, да и вопроса такого он себе не задал. За время, прожитое с ней, слово «люблю» не было произнесено им ни разу. Этот брак был ошибкой, — ошибкой Любы. Она была старше Василия, претендентов на руку провинциальной «бесприданницы» долго не находились, время убегало, а она очень хотела детей. Сходясь с Василием, она наивно исходила из житейской издевательской «мудрости-тупости» — «стерпится-слюбится». Вытерпеть человек много чего может, любить иного и плёткой не заставишь.
Простая девушка из северной глубинки, как могла, тянулась к свету, выписывала журналы, брала в библиотеке книги. Василий книг не любил и не читал, в школе дотянул только до восьмилетки. Отношение в его семье к книгам было утилитаристским: дома книг не было, а в дачном туалете-скворечнике у них висела «долгоиграющая туалетная бумага» — толстенный том книги Александра Дюма «Двадцать лет спустя», умыкнутый из библиотеки. И в этом совсем не были виноваты дефицит туалетной бумаги в СССР или скромное финансовое положение в семье. Это было гнусное жлобство и беспардонное невежество. Зимой книгу «почитывали» любознательные мыши, кляня, наверное, хозяев за вырванные листы.
Люба пыталась тянуть мужа в музеи, украшала их скромное жильё репродукциями из журналов, к которым сама делала рамки, тщетно пыталась увлечь Василия посещениями концертов и театров. Василию по душе был друг-телевизор, диван, иногда он ходил на футбольные матчи.
На четвёртый Алёшин день рождения Люба купила малышу дорогущую и дефицитную по тем временам железную дорогу немецкого производства. Они с сыном подолгу сидели на полу с занятной игрушкой с восторгом и умилением на лицах. Игрушка понравилась и Василию, таких игрушек у него никогда не было в детстве, но, узнав о цене игрушки, он грубо высказался, в том смысле, что для их бюджета это бесцельная и вредная трата.
Люба простыми словами пыталась объяснить ему, что у детей должно быть счастливое детство — это будет согревать его душу потом, когда он станет взрослым, а сейчас нужно заложить фундамент, на котором будет вырастать его душа. Василий грубо и с оскорблениями стоял на своём. Это был тот момент истины, когда Любе нужно было подвести черту, сказать: «Беги, Люба, беги!», осознать, что её ждёт погружение в ад с чёрствым чужаком, с несродной душой, что не будет у её ребёнка отца, а у неё мужа, в высоком понимании этого слова; что её и Алёшины судьбы будут изломаны человеком, не понимающим простых, человеческих чувств и радостей, что единственный способ изменить ситуацию спасти себя и сына — это расстаться с ним.
Но вместо этого она горько расплакалась, продолжив говорить Василию о том, что детям нужно прививать любовь, тогда, возможно, они родителей на старости лет куска хлеба не лишат и похоронят по-человечески. Василий роптал, и никак не хотел соглашаться с женой. Он не мог вспомнить, чтобы его отец, когда-нибудь играл с ним маленьким. Вечно усталый, и частенько выпивший, вечно ссорящийся с матерью, иногда поколачивающий её, отец был безразличен к интересам сына, а Василий проводил всё свободное время среди дворовой шпаны, где получал довольно специфические понятия о жизни.
Когда Василий учился на слесаря по ремонту автомобилей и одновременно на водителя, он ещё больше отдалился от родителей. От одежды его теперь не выветривался запах бензина, руки никогда не отмывались добела, он уже попивал, курил, ругался скверно, нахватался от водителей всяких жаргонных словечек. Служил он в Казахстане, вначале водил грузовик, после «Волгу» командира части, который в нём души не чаял.
Водителем он был классным, машину знал прекрасно, простоев никогда не случалось, ремонтировал её сам. И служилось ему вольготно: приходил в казарму только спать, его не беспокоили. Возить «хозяина» приходилось не только по делам, домой, но и на дачу, и на охоту, по магазинам. Жизнь полковника была у Василия на виду. «Хозяин» был беспринципным хапугой в погонах. К «народной» собственности относился, как к личной. Тащил домой из части всё, что считал нужным, включая продукты, дачу ему строили на «халяву» солдаты, толкал налево бензин и солярку, стройматериалы, списывал и продавал оборудование.
Василию деятельность полковника нравилась. У него складывалось устойчивое циничное мировоззрение, сводящееся к простой формуле: бери всё, что плохо лежит, так делают все, и чем выше ранг человека, тем больше он может хапнуть. Он стал почти членом семьи полковника, тот даже уговаривал его остаться на сверхсрочную, но он не согласился. Домой он вернулся с документами водителя первого класса и с чеком на тысячу триста рублей: в стройбате платили за работу и деньги эти были неплохие для того времени.
После службы пожил он дома недолго. Постаревшие родители совсем озверились. Ругались по пустякам, «доставали» его своей скупостью и бережливостью: не выключенная лампочка в туалете могла вызвать бурю эмоций и разговоры на целый день. Недели через две после возвращения домой, он устроился на автобазу водителем, стал шоферить, а вскоре встретил Любу.
— — —
Люба умерла во время вторых родов, Егорку спасли — мать не удалось. Роды были с кесаревым сечением, произошло заражение крови. Люба умерла в январе 1989-го года, тогда проходила последняя в истории СССР перепись населения. Рождение Егора увеличило народонаселение страны на одну единицу, но итоги этой переписи в скором времени стремительно и трагически были перечёркнуты: страна кроваво рассыпалась, на её скукожившихся просторах воцарялся хаос, неся с собой смерть, разруху, нищету, кровь, страдания миллионов людей.
Перед родами Любаша стала в очередь на расширение жилплощади, и, наверное, её радужные планы обязаны были положительно разрешиться, как и другие разные планы миллионов обычных советских людей. Могли, если бы не предательство фарисеев, внедрившихся во власть, мизантропов с глобально гнилой системой взглядов на жизнь, пауков-кровососов, обращающих кровь своих жертв в сверкающее золото, от отцов своих впитавших матрицу «эта страна», составляющие вместе общность мерзавцев, сводящих цивилизацию в могилу, утилизаторов наследия отцов и дедов.
Василий остался с двумя детьми. Отец Василия к тому времени умер, мать поначалу взялась было помогать сыну, но вскоре разнылась, ссылаясь на плохое здоровье, и он оказался буквально связан детьми по рукам и ногам. Был у него один депрессивный момент, когда он даже решился отдать детей в детский дом, но одумался.
Кляня судьбу и тяготы жизни, он нанимал нянек, клал детей в больницы, устраивал их зимой в профилактории и санатории, летом в оздоровительные лагеря, «бомбил» на машине ночами, днём водил грузовик, развозил продукты по магазинам. Воровал при любой возможности продукты, которые развозил, способов для этого было немало.
Люди его жалели, приходили на помощь: как не пожалеть, одинокий мужчина, вдовец в расцвете сил с двумя детьми? Ненадолго он сходился с разными женщинами, которые очень быстро бросали его, узнав о детях и комнате в коммуналке. Кому нужны такие тяготы? Ему была нужна женщина для ухода за детьми, помощница в тоскливой, тяжёлой череде дней похожих один на другой. Он стал запивать, на работе на него скапливались докладные. Из жалости его терпели, но однажды всё же попросили написать заявление об уходе по собственному желанию.
С бойкой Натальей он познакомился ночью, когда она остановила его машину. Слово за словом, они разговорились. Василий поведал ей о своей горькой судьбе. Оказалось, что она тоже одинока, живёт с мамой и четырьмя детьми, и они довольно быстро сошлись и стали жить вместе.
Жадная, предприимчивая, с цепкой хваткой, Наталья, озлобленная своей планидой, давно и безуспешно искала мужчину-добытчика. И хотя Василий не совсем подходил её материальным запросам, но на безрыбье и рак рыба: она вцепилась в него мёртвой хваткой, быстро прибрав к рукам. Об ораве детей она вначале рассуждала просто: вместе переживут как-нибудь, где пять тарелок каши, там и шестая найдётся, только детей Василия она полюбить не смогла.
А Василий особенно не упирался, привык быстро к своей новой ипостаси добытчика, понимая, что шансов найти женщину, которая приняла бы его с двумя мальчиками, практически нет. И он «пахал», как проклятый, чтобы свести концы с концами: работал продавцом и водителем у торговцев азербайджанцев, торговал зимой ёлками, осенью арбузами, летом овощами, водил большегрузы, побывал личным водителем у большого начальника и был выгнан за кражу бензина из хозяйского бензобака; ещё раз был выгнан за воровство на продуктовом складе. Работал «подсадным» у напёрсточников, водителем у дагестанских бандитов, ремонтировал машины на станции техобслуживания, продавал лотерейные билеты. Подолгу он нигде не задерживался, к криминалу относился спокойно, как к чему-то нормальному, само-собой разумеющемуся поветрию новых времён, да и сам не прочь был совершить противозаконные действия, если они обещали дать денежный результат.
Пару раз, работая продавцом на рынке, он смывался с выручкой, его не находили — везло. Наталья поощряла такие подвиги, они оба считали, что торгаши от такой малости не обеднеют. Два раза по инициативе Натальи «дружное» семейство объегорило хозяев квартир, у которых они снимали жильё. По-тихому, не уплатив положенную плату, они съезжали на новые съёмные квартиры. Свою комнату Василий, по настоянию сожительницы продал, мальчиков прописал у матери. Трёхкомнатную квартиру у Московского вокзала, которую оставил ей бывший муж, Наталья сдавала внаём за неплохие деньги.
Этот год у Василия был чёрным: за вождение в нетрезвом виде его лишили прав, ему приходилось перебиваться случайными заработками. Они с Натальей влезали в долги, занимали деньги, не особенно заботясь об отдаче, испортили отношения со многими людьми. Василий стал делать криминальные ночные вылазки. Наталья одобряла.
— — —
— Когда права получишь? — спросил Денисов.
— После Нового года в конце января, — позёвывая, ответил Василий, оборачиваясь к двери, из-за которой показалась черноволосая девичья головка.
— Пап, ты маме нужен.
— Брысь. Закрой дверь, приду скоро, — раздражённо прикрикнул он на неё.
Денисов, помявшись, наклонился к нему и тихо сказал:
— Да ещё вот что…одна твоя рука весит, как весь Егорка, а следы на спине и попе у него не слабые. Это ж твой сын, твоя кровинка. Не думаю, что твоя женщина может тебе даст бить её девочек. Будь жива твоя жена, она не позволила бы, наказывать сына таким образом. Когда моя жена увидела следы, очень разгневалась, хотела в больницу ребёнка везти, чтобы побои засвидетельствовать. Мне с трудом удалось её уговорить, понимаешь? Ты не делай больше этого, пожалуйста, это не полезно ни душе, ни здоровью мальчишки и тебе, кстати, может аукнуться, законы пока ещё существуют. А подруга твоя, ты извини, останется, думаю, в стороне.
Лицо Василия побагровело.
— Ну, блин, сучок, вырастил Павлика Морозова!
— А вот это ты зря. Он добрый, милый и отзывчивый мальчонка, и несчастный оттого, что взрослые живут не по-человечески. Прошлая ночь могла для него закончиться трагически, и это было бы на твоей совести. Из-за страха наказания малыш не пошёл домой, а с такой крохой чего только не могло случиться: под машину мог попасть, замёрзнуть, на ублюдков нарваться. Не нужно, Василий, богатырскую силу свою показывать, если хочешь, чтобы Егорка не бегал больше. А я, с твоего позволения, проведывать вас буду. Идёт? — сказал Денисов серьёзным тоном, глядя в тусклые глаза Василия, с удивлением увидев в них неожиданно блеснувшую лукавую «бесинку, вслед за которой неожиданно последовала громкая со слёзным надрывом тирада:
— Да чего там! Да, правильно, правильно всё ты говоришь, мужик. Чётко и правильно! Ну, так сложилось у меня, понимаешь? Так сложилось! Не фартовый я! Попал в колею и не могу выбраться. Такая безнадёга, в натуре, хоть волком вой. Хожу кругами, всё кругами да кругами, как заколдованный. Да, ладно. Отобьюсь как-нибудь. С Егором я понял, согласен, мой косяк. Согласен, не прав я. Жалею после, но такая засада, чёрт возьми. Не знаю, как выкарабкаться. Хреново. Всё хреново. Тебя, как по отчеству-то?
— Николаевич, — Денисов с удивлением уловил в этой тираде Василия, необычные, новые и живые интонации.
Василий нервно потёр мочку уха.
— Я тоже Николаич. Николаич-недвораич. Понял я всё, понял. Ты кино видел «300 спартанцев»? Да видел, видел, так их триста было, понимаешь, триста? А я — один! А их (он кивнул головой на свою дверь) — восемь! Дети, женщины! Нет, я, конечно, сволота. Но жизнь, блин, жизнь! (он со зверским видом, выкатив глаза, схватил себя за горло). Продыху от неё нет! Нету! Засада такая, никому не пожелаю — хоть вешайся! Всё на мне, всё!
Он резко замолчал, опустил голову, вид у него был смятенный. Подняв голову, хрустнув пальцами, отрешённо мотнул головой, голос его понизился до таинственного хриплого полушёпота:
— Слушай, Николаич, если я тебе это сейчас скажу, ты вообще меня за урода и ублюдка полного станешь считать. За последнего урода в мировом плане, блин. Ёлы-палы, вот докатился-то! Нет, не могу сказать, не могу — это уже переборщение будет. Не могу! Короче, давай-ка лучше прощаться, за Егорку не беспокойся — с этим баста! Заезжай, Николаич, за Егора спасибо! — на лице Василия горело страдание, глаза повлажнели, будто он сдерживал слёзы
— Да, говори же, что хотел сказать, чего там, — удивляясь мимическим метаморфозам лица Василия, заинтересованно спросил Денисов.
Василий, отводя глаза в сторону, молчал долго. Когда глянул в глаза Денисова немигающим, пронзительным взглядом, произнёс быстро, отчаянно рубанув воздух рукой:
— И, блин, скажу! Думай после про меня, что хочешь. Выхода у меня нет. И считай меня хоть за урода, хоть за…
Он сделал ещё одну долгую паузу. Следующая его тирада была горячей и быстрой. Смотрел он в пол.
— Одолжи, Николаич, пожалуйста, если сможешь, двести-триста рублей. Такие деньги, когда работал, я и за деньги-то не считал, да дома ни рубля, дети голодные, я весь в залогах, долгах и негде взять, на хлеб денег нет. Я отдам, отдам, с процентами отдам. Честно отдам, как только права получу и работать начну, январь — вот он, рядом. Всё отдам и то, что у тебя тогда ... с процентами. Отдам, Николаич отдам, зуб ставлю, это пока всё, что могу в залог поставить, а с ночной работёнкой конкретно завязываю. Всё правильно ты говоришь. Завязываю.
Денисов от неожиданности отшатнулся от него, но в следующий миг, покраснев, суетливо полез в карман за бумажником.
Деньги Василий взял как-то вальяжно, медленно, даже словно с неохотой, не глядя, сунул их в карман бушлата, лицо его, будто невидимый выключатель сработал, приняло прежний, скучающий вид. Ещё через минуту молчания он неприкрыто зевнул, буднично протянув:
— Спас, Николаич. Я отдам, обязательно отдам, не думай даже. Ты заезжай, заезжай к нам, шершавой тебе дороги.
Денисов не сразу понял, что ему сообщают о том, что аудиенция закончена. Разглядывая Василия, он неожиданно подумал, что тот, слушая его нотации, в какой-то момент уже думал только об одном, разрабатывал именно этот ход: попросить денег.
Дверь опять приоткрылась. В дверной проём высунулось одутловатое лицо «мамы Наташи». «Стрельнув» глазами на Денисова, она недовольно сказала: «Василий, тебя к телефону», и исчезла за дверью, оставив её приоткрытой.
Денисов смотрел на Василия с грустью, в голове мелькнула быстрая и обидная мысль: «Профессионалы! Уже неоплаченный телефон включили?»
— Ну, пойду я, пока. Сам видишь, как живём, поговорить не дадут, — суетливо проговорил Василий, отводя глаза в сторону, и, протягивая ему потную руку. — Ты заходи, заходи, Николаич.
«Когда деньги будут», — сказал про себя Денисов, не подав ему руку, а вслух проговорил:
— Это непременно. С удовольствием воспользуюсь твоим радушным приглашением, Вася. Заезжать буду, благо рядом живу. Буду интересоваться твоим и Егоркиным здоровьем. С Наступающим тебя. Звонить буду. Ты телефон, постарайся подключить.
Василий изменился в лице, усмехнулся.
— Гостям мы всегда рады.
Когда за ним захлопнулась дверь, Денисов неожиданно рассмеялся, развёл руками, воскликнув негромко: «Прямо-таки какие-то Диккенсовские персонажи, или, скорей, герои Фёдора Михайловича! Такие, ну, очень петербургские кадры из романов девятнадцатого века! Друг Василий — помесь Фердыщенко с генералом Иволгиным, и «гнусным» Лебедевым. А больше даже на «господина с кулаками», отставного боксёра Келлера, который лил и лил свои излияния, намереваясь занять у Мышкина денег, а после с восхищением «благородно» воскликнул: «Не хочу ста пятидесяти рублей, дайте мне двадцать пять и довольно». Но как была сыграна мизансцена Василием, какая натуральность отчаяния и проснувшейся вулканизирующей совестливости!».
И в лифте, и по пути к машине, он не мог избавиться от мыслей о Василии, анализировал его поведение и не мог успокоиться, поражаясь животной мимикрии, наглости и изворотливости этого человека.
«Попросить в долг у человека, которого ограбил! — думал он. — Нет, я, конечно, допускаю, что голод не тётка, даже не допускаю, а уверен, что так оно и есть. У этой пословицы добавочка есть: голод не тётка, а мать родная, в том смысле, что голодание полезно для души, ему, кстати, не мешало бы поголодать. Но, какой абсолютный пофигизм? Как легко у него это вышло! Спокойно, деловито безо всяких долгих топтаний на месте, стыдливого опускания глаз долу, растерянности и нервозности, как это бывает у людей просящих взаймы, обычно смущающихся, давящих в себе болезненную гордыню (а вдруг откажут?!) и при этом торопливо и много балабонящих, запинаясь, вокруг да около. Профессиональный попрошайка, не без шарма артистического. Так работают артисты в спектакле, который они играют двести первый раз. И в двести первый раз они работают на «автомате» изображая стыд, страдание, дрожь омерзения, восхищение. Но при всём этом был небольшой и своеобразный нюансик. В его просьбе, мне почудилось нечто, как бы это сказать точнее, слышался некоторый оттенок требовательности, настойчивости, напора, будто я непременно обязан был ему дать эти деньги, что я не имею права отказать ему. Большой же опыт у Василия в такого рода делах! Мантифонил цицироновски, по – слову Чехова! Надеюсь, он не репетирует у зеркала свои тирады, психолог. Но от меня теперь ты не отделаешься, Вася, — раз пригласил, буду заходить в гости. Это повод видеться с Егором, контролировать ситуацию. Думаю, и Егорка теперь будет мне звонить».
Рассмеявшись, он пробормотал: «Но «услуга» посещать Егора, по-всему, будет платная». Он вспомнил одного кидалу, которого как-то подвозил в Уткину Заводь. Этот богатырского вида мужчина очень грамотно с ним беседовал о религии, обнаруживая недюжинные познания в предмете разговора. Сыпал цитатами из Нового Завета и высказываниями старцев и мудрецов, а когда приехали, выходя, сказал с каким-то радостным удовлетворением: «А вот платить-то, братец, я не буду!». При этом он не смылся сразу, как это делают обычно хилые молодые кидалы, а некоторое время постоял подбоченясь у дороги, нахально улыбаясь, все своим видом показывая: «Ну как я тебя? А слабо выйти? Имей в виду, со мной греха не оберёшься!» Он упивался своей победой и безнаказанностью.
Ещё один колоритнейший персонаж мог попасть в разряд петербургских героев из произведений Достоевского. Как-то ночью он встретил этого человека у Троицкого моста. Он уже ехал домой, а этот тип неожиданно проявился из темноты, откуда-то из-за кустов с поднятой рукой. Денисов остановился, а тип, ничего не говоря, моментально уселся на переднее сиденье, приказав: «Новочеркасский проспект, дружище. Тут рядом. Мостик Петруши Великого перескочим и мы дома».
Был он в лёгком пальто, шляпе, небрит, «парил алкоголем». Поскольку Денисов ехал домой, он не стал вступать с пассажиром в денежные выяснения, это было по пути, он сам жил на этом проспекте. Узнав у пассажира номер дома, он, рассмеявшись, сказал ему, что ему повезло — они соседи. Через минуту пассажир солидно представился: «Паркин. Писатель. Прошу не путать с английским «паркинг». Слово «паркинг» он произнёс со смачным американским акцентом.
По пути он азартно и с неподдельной горечью говорил о трудностях жизни писателя в нынешних экономических условиях, о том, что творец стал участником рынка, а делец подчинил себе творца, искусство превратилось в товар, и что будь жив сейчас Достоевский, ему бы невыразимо туго пришлось в наших временах, дескать, он вполне мог стать неформатным. Денисов хотел ему возразить по поводу «трудностей» у Достоевского, на которого при жизни не особо сыпалась манна небесная, приходилось работать в цейтноте из-за кабальных условий издателей, но передумал, что-то ему подсказывало, что его говорливый пассажир из категории фирменных питерских ловкачей и с опытом: откровенность его была излишне «откровенной».
У своего дома (соседнего с домом Денисова), мистер Паркин легко и непринуждённо выпросил его номер телефона, дабы завтра встретиться и оплатить проезд. Выходя, он щегольнул своим английским: «Id like to meet you». Поставив «пятёрку своей интуиции», Денисов, дал ему номер телефона, допустив, что это один из своеобразных интеллигентных питерских персонажей, у которого, в самом деле, случились трудные времена. Говорун был ему интересен и симпатичен, хотелось узнать и возможное дальнейшее развитие событий.
Паркин-писатель позвонил на следующий день утром, сказал, что ждёт его у входа в универсам. Денисов из интереса пошёл, (как раз хлеб нужно было купить), внутренне с удовольствием говоря себе: «Есть ещё в городе интеллигенты, люди чести и долга». Паркин поздоровавшись, без околичностей попросил у него десять рублей: «Умираю, спасите, сударь. Долг отдам, как только гонорар получу». Этот эпизод занял достойное место в дневнике Денисова. Паркин больше не звонил.
«Мимикрия в растительном и животном мире естественна и определена выживанием. Мимикрия в обществе людей часто принимает такие редкие мерзкие и многообразные формы, что, наверное, и сам Создатель схватился бы за голову в невыразимом смущении при виде некоторых приобретённых черт в созданных им творениях. Поразительно, как в момент, когда царственный Василий начал говорить со мной об этих несчастных деньгах, лицо его преобразилось. В нём появилась некоторая подвижность, хотя я уже решил, что он всегда такой — с резиновым и непробиваемым эмоциями лицом. А тут, блеск в глазах, размягчённость взора, страдание, даже, кажется, слеза в глазах блеснула. И как сразу лицо его изменилось после получения денег, мгновенно вернулось напускное равнодушие и полупрезрительное выражение. Сделал дело — гуляй смело! Господи, да он, пожалуй, даже торжествовал! Да и за деньги-то не считал то, что у меня выцыганил! Боже, какие редкостные фрукты произрастают в твоём саду! Обещал с бандитизмом завязать. Завязать-то, может быть, он с этим завяжет, да непременно какую-нибудь новую бизнес-идею разработает с «мамой Наташей». Но насчёт Егора он, думаю, меня понял. И это моя маленькая победа, это меня радует», — думал Денисов, прогревая мотор машины.
По обледенелому «карману» он выехал на проспект, названный именем пламенной революционерки Коллонтай, валькирии революции, как её называл Троцкий. Здесь, в так называемом Весёлом посёлке, множество улиц было названо «весёлыми» фамилиями героев революции. Серой чередой замелькали однотипные бетонные многоэтажки.
«Сколько же страданий таится за стенами всех этих домов, сколько мерзости, боли, трагедий, сокрушительных крахов судеб, неожиданных смертей спрятано за ними. На виду благообразная пристойность столичного города, трёхсотлетие которого совсем скоро собираются встретить широко и помпезно, истратив на это колоссальные средства. Шикарные клубы, сверкающие рекламой магазины, с полками заморского товара, отели, супермаркеты, торговые центры, красивые фасады, призванные создать видимость европейского города, а на поверку вот такие подъезды, как в доме Егора и такие семьи, где люди и дети живут без любви и надежды. Жизнь без надежды делает людей равнодушными к чужим бедам, совсем ужасен финал, когда и к себе человек становится равнодушен. Когда он перестаёт слушать свою душу, забывает о ней, а она замолкает, прячется в глухом подвальчике, покрывается жиром оттого, что не работает, не горит жизнью, лишь мерцает тихо, вспыхивая только при каких-то потрясениях. Закостеневший человек боится говорить со своей душой, потому что, не дай Бог, она вдруг начнёт будоражить его, попытается его разбудить, станет мучить его, напоминать ему о несбывшихся мечтах, преданных людях, ошибках, которые хотел исправить, но не исправил. Душа атрофируется, как любой орган, который остаётся без работы. Суета сует. Мой недавний пассажир, старичок с мыслями Григория Сковороды, говорил о жителях городов, как о собирателях ненужных вещей, о теплохладности, об адской силе денег, атомизации, большей скорости жизни горожан по сравнению с жизнью сельчан. И неглупый азербайджанец Тельман говорил о том же, что горожанин бегает, смотря в асфальт, под которым канализация, забыв про звёзды на небе. И это так. Вопросы хлеба насущного и зимних ботинок для многих в наши времена уже становятся не актуальными и, слава Богу, но миллионы сытых атомов в ботинках и пальто проносятся мимо оборванца, нищего попрошайки, не бросив ему монетки на кусок хлеба, не вспомнив, что ещё недавно они сами нуждались. Если души мертвы — мертвы и глаза. Такие глаза оживают только на виды, которые им приятны. Они недовольны видами бездомных и стариков, портящих пейзаж, не сжимается сердце у них от вида несчастных сородичей. Вот проносящийся мимо джип новой марки действительно ему интересен. Жгут сердце мечты купить такой же, хочется сменить свою «Мазду», хорошую, не старую ещё машину на такой джип. С завистью провожая взглядом чудо автопрома, индивид тяжело вздыхает: нужно достроить в доме третий этаж. Зачем? В семье всего три человека и прибавление потомства в планы не входит. Но человек суетиться, запасается впрок: в его доме не один холодильник и телевизор, две дюжины костюмов и несметное количество рубашек, он заботится о здоровье — ходит в фитнес клуб, покупает в аптеке дорогие витамины. Я недавно видел сам, как в аптеке подобный деловой, по всему, господин исходил из себя в досаде на бабушку впереди него, берущую флакон корвалола за три рубля шестьдесят копеек. Он весь кипел, оттого, что дрожащая рука бабули никак не могла собрать сдачу со своих пяти рублей, брошенную на блюдце угрюмо и раздражённо за ней наблюдающей продавщицей. Эти копейки никак не шли в трясущую руку старушки, кожа которой была похожа на старый пергамент. Руки эти, по всему, мёрзли в морозные дни блокады и, наверное, выстирали за жизнь такое количество белья, что его хватило бы на целый полк. Они не слушались её, а занятой и респектабельный сноб позади неё нервничал и морщился, нервно топтался. Не пора ли уже сделать отдельные элитные аптеки для таких господ?! — подумал я тогда. Когда же она ушла, наконец, унося свой заветный корвалол, господин взял дорогие витамины и крема, и о, метаморфоза! лицо продавщицы засветилось почтительным, услужливым светом, глаза излучали благожелательность: перед ней был достойный внимания и уважения респектабельный господин, а не какой-то забулдыга, пришедший за бутылкой «Боярышника на спирту», или старик берущий «Парацетамол». Вот они виды современного города, виды его нравов. Всё больше презрения и снобизма к лохам-неудачникам, почти исчезло представительство народа во власти, культуре, общественной жизни, жизнь народа всё меньше освещается в СМИ, но ярко выпячивается жизнь удачливых, поймавших птицу счастья за хвост. Они везде: в журналах, телевизоре, рекламе, на радио. И это не инопланетяне, это тот же народ, но принявший правила игры, перерождающийся в выползней и снобов разной ипостаси. Как быстро изменился менталитет! Недавно читал статью Бодлера, в которой он ярко обрисовал парижских снобов своего времени! Поэт мог быть прекрасным публицистом, представив читателю три образчика снобов. Актёра, предвкушающего извращённое удовольствие при мысли, что он надует и заодно прослывёт милосердным, всучив фальшивую монетку нищему. Остряка, однажды сказавшего поэту: «Почему эти нищие не надевают белых перчаток, когда просят милостыню? Они сколотили бы целое состояние». И двойника остряка, брякнувшего: «Не подавайте этому оборванцу — его лохмотья недостаточно живописны». Буйно растут и у нас такие бездушные остроумные «парижские» экземпляры. Не лузеры — победители. Победители своего народа», — думалось Денисову.
— — —
Погода портилась стремительно. Ветер усилился, снег сыпал хлопьям, быстро засыпая дорогу. На проспекте рядом со станцией метро толпились голосующие, но Денисов, погружённый в свои размышления, не останавливался.
Уже на выезде из Весёлого посёлка голосовал мужчина в ярко-оранжевой куртке- «аляске» с портфелем в руке. Денисов механически стал притормаживать, но остановился не сразу: колёса попали на обледеневшую обочину, машина заюлила. Пришлось проехать ещё метров двадцать. Мужчина бежал к его машине. Открыв дверь, торопливо проговорил:
— Мне в аэропорт. Заплачу, сколько скажете.
— Полтора миллиона фунтов стерлингов, и едем хоть на край света, — рассмеялся Денисов, ощупывая его лицо, — но если вы спешите, то быстрой езды я вам не смогу гарантировать. Погода портится на глазах, становится скользко, вполне можем попасть в пробки, а рисковать, ехать бездумно быстро я не намерен.
Мужчина видимо решил, что он набивает себе цену и вежливо произнёс:
— У меня в запасе три часа. Спешить мне абсолютно нет смысла. За тысячу поедем? Заплачу вперёд. Возьмёте? — лёгкий акцент выдавал в нём иностранца.
— Садитесь, — пригласил его Денисов, добавив, усмехнувшись, — Ротшильдов мне ещё не доводилось возить, но, так и быть, торговаться не стану. У нас говорят: дают — бери.
Мужчина с явным облегчением уселся в машину. Портфель он положил на заднее сиденье, туда же определил и шапку. Проведя рукой по густым чёрным волосам с седоватыми висками, он устало откинул голову на подголовник, но спохватившись, достал из кармана бумажник.
—Да, да, деньги, деньги, деньги. У вас говорят: дорога ложка к обеду. За всё в этой жизни нужно платить, даже жизнью иногда за какую-то сущую мелочь. Впрочем, и на небесах придётся платить за всё, что не доплатил здесь на земле.
Денисов положил деньги в карман, думая: «Иностранец и славянин. С питерскими правилами проезда уже знаком, коллеги «бомбилы» успели обучить платить вперёд».
Пиликнул пейджер — это была Мария. Она просила позвонить и рассказать, как прошло возвращение мальчонки в семью. Денисов повернулся к пассажиру.
— Ради Бога, извините меня. Мне нужно будет остановиться на пару минут у телефонного автомата.
Пассажир вынул из кармана телефон, нажал на нём кнопку, протянул его Денисову.
— Наберите номер и говорите.
Денисов замялся.
— Звоните, звоните, у меня нет лимита на разговоры, мои разговоры оплачивает фирма, — настоял он.
В голосе Марии звучала нежность и волнение.
— Миленький, ну, что ж ты не едешь домой? В нашем доме ужасно не хватает одной важной детали. Точнее сказать самой главной — тебя. Я, Игорёк, уже соскучилась по тебе, только о тебе и думаю. Что-то меня гложет, мысли только о тебе, родной. И чем ближе Новый Год, тем чаще меня посещают такие настроения с навязчивыми однотипными мыслями об опасностях поджидающих тебя на проспектах города. Я не могу от этого избавиться. Как ты себя чувствуешь?
— Маша, прекрати, всё хорошо, не накачивай себя. Всё хорошо. Сейчас еду в Пулково, в аэропорт, а после точно поеду домой: что-то и мне сегодня неспокойно, желания особенного нет крутить баранку, тянет домой, — чувствуя, как его охватывает волна невыразимой нежности к жене, сказал он.
— И правильно тянет. Сейчас по радио объявили штормовое предупреждение, обещают сильный ветер, метель и понижение температуры.
— Не волнуйся. Один юморист сказал, что синоптики ошибаются один раз, но каждый день.
— А что у Егорушки, родной?
— Рассказывать долго. Атмосфера печальная и тяжёлая.
— Пьют родители?
— Этого не знаю, но нужда прёт из всех углов, а это, сама понимаешь, часто ломает людей. Приеду, расскажу в подробностях.
— А мальчонка-то, воробушек наш, как он?
— Подавлен, бедолажечка, но крепился. Я уже скучаю за голубоглазым воробышком.
— Приезжай скорей, Игорь, и, пожалуйста, осторожней на дорогах.
— Как наш парень, Маша?
— Читаем, душа моя, «Золотого телёнка». Смеёмся.
— Машенька, я целую вас. До свидания, лапушка.
Денисов протянул трубку пассажиру.
— Спасибо большое.
— Не за что. Семья? — спросил пассажир, кладя трубку в карман.
Денисов кивнул головой.
— Не помешает музыка? Я кассету поставлю.
— Что вы! Я когда-то сам в группе играл на бас гитаре. Похвалюсь, были успехи и неплохие шансы пробиться. Мы даже один диск записали с положительными отзывами.
Денисов вставил в магнитофон сборник композиций латиноамериканца Карлоса Сантаны. Чарующий звук его гитары, тягучий и нежный с длинными на несколько тактов нотами, и с внезапными быстрыми и техничными, взрывными пассажами-всплесками, поплыл по салону машины. Это была его знаменитая лирическая инструментальная композиция «Европа».
— «Европа», — разулыбался пассажир. — Карлуша очень красиво играет. Такой душевный музыкант!
— Да! — живо откликнулся Денисов. — И я его люблю слушать. Душевный — хорошо вы определили его стиль игры. И, что замечательно, он никогда не отрывается от своих родных латиноамериканских корней. Вот где очень удачный синтез направлений получился. А любят его и понимают во всём мире. Вы как к курению относитесь?
— Отношусь отрицательно, но курю много. Я у вас хотел спросить разрешения закурить.
Подруливая одной рукой, Денисов взял свою пачку сигарет, протянул её пассажиру.
— Угощайтесь русскими. Крепенькие, рабоче-крестьянские, без фильтра.
— Мне и не такое приходилось курить. И самокрутки с термоядерным табаком и сигары кубинские. Попробуйте моих, — он протянул Денисову пачку «Gauloises»
Денисов бросил взгляд на пачку, улыбнулся:
— Голуаз — мужские сигареты. Спасибо, я свои, не менее мужские.
Пассажир щёлкнул зажигалкой, дал ему прикурить, закурил сам и приоткрыл форточку.
Закончилась тема «Европа» и зазвучали начальные ноты органного вступления не менее знаменитой композиции Карлоса Сантаны «Black magic women». Меланхоличные повторяющиеся пассажи органа вот-вот должны были взорваться бешеной энергией солирующей гитары Карлоса. Денисов от приятного предчувствия и в ожидании этого соло молодо рассмеялся и повернулся к пассажиру.
— Соло гитары здесь замечательное!
— Да, да, гитарист экстра-класса, — пассажир улыбался. — Меня Душаном зовут, а вас?
— Игорем Николаевичем зовусь, — ответил Денисов, — осмелюсь предположить, что вы, Душан, славянин, скорей всего, с Балкан.
— В точку. Славянин из страны, стёртой с карты Мира демократическим ластиком. Из Югославии... бывшей. Мой родной город многострадальный Белград. Теперь, к сожалению, живу в Ливерпуле.
— Ба, в Ливерпуле!? Почему же к сожалению? Это же город битлов.
—Да, город битлов, музыка моей юности, но город не мой. Скучаю по родине, по друзьям. Занимаюсь скучным, не своим делом — поставками металла. Да и не по своему желанию я там оказался.
Душан замолчал. Заговорил через минуту, глядя отстранённо в боковое окно:
— М-да, Европа. Вы же знаете, конечно, что с нами стало и чем закончилось в эту Пасху. Такой исход событий можно было ожидать. Напряжение в этнических разногласиях в наших краях давно нарастало. То там, то здесь случались короткие замыкания, давно искрило. Но везде люди хотят жить, любить, рожать детей, строить дома, жениться, работать, они инстинктивно оттягивают приближающееся время окончательного раздора, замиряются, понимая, что раздор принесёт беды и горести. Но нетерпеливые, алчные, бездушные и лживые политики не желают ждать: войны — их способ добиться личных побед. А люди… разве они могут в полной мере представить себе чёрное «завтра», которое ему готовит в тиши уютных кабинетов кучка мерзавцев? «Завтра», в котором льётся кровь, где всё заражено предательством, злобой, жестокостью, бездушием, где миг решает судьбу, где к смерти привыкают, как к данности, где трупы, покрытые мухами, подолгу лежат не захороненные на земле. И когда это «завтра» вдруг приходит, человек не сразу понимает, как всё изменилось, что он вступает в жизнь среди смерти, думает — это нелепая ошибка, вот-вот все одумаются и всё изменится, мир вернётся на свои прежние места. Но если пожар тушить керосином, он быстро распространяется, а политики большие специалисты в этом деле. Ненависть — амальгама, быстро заполняющая пустоты, из которых уходят разум, терпение и любовь. Но рано или поздно за всё приходится заплатить по кровавым счетам. Знаете, номинально мы были социалистической страной, но с демократией и свободой со своим особым балканским колоритом. Мы, правда, в космос ракет не запускали, реки не перекрывали, БАМ не строили, но в магазинах и пресловутая туалетная бумага не исчезала, и джинсы в свободной продаже были, рок-музыку разрешали играть и слушать, эротические фильмы крутили в кинотеатрах, даже в Италию можно было съездить. Но это так — приятный бытовой фон. Но, как я говорил — искрило, проводка была старая, вековая. Однажды предохранители не сработали и всё загорелось. Закончилось похмельем и горькой тризной. Невесёлое время наступило, друг, время потерь, поражений и горьких размышлений. Нас скинули с орбиты, теперь мы несёмся без цели в никуда, — проговорил Душан и, вздохнув тяжко, торопливо закурил новую сигарету, рука его подрагивала.
Денисов бросил на него быстрый взгляд, отметив: «Отличная речь, хороший запас слов, всё связно и ритмично сказано».
На Володарском мосту движение застопорилось, плотный поток машин пополз. Двое немолодых калек в камуфляжной форме на костылях просили милостыню, лавируя между машинами. Активного участия в улучшении материального положения калек не наблюдалось.
Денисов кивнул головой в сторону этих несчастных, за перемещениями которых внимательно наблюдал и Душан:
— Вот вам пейзаж из жизни России на пороге двадцать первого века, достойный кисти художника реалиста. Наглядный пример, демонстрирующий наглые ужимки братца капитализма. В газетах спокойно пишут, что это так называемый цыганский бизнес. Бизнес! Быстро приживается у нас летучее выражение «ничего личного — только бизнес». Калек этих привозят утром на объект, вечером забирают. Награда за работу — стакан водки, подстилка на полу и скудный ужин.
Душан кивнул головой.
— У наших балканских цыган аналогичный бизнес существует в Европе. Они в итальянских городах любят работать. Но солдат-калек у них нет, слезу и деньги они вышибают из сентиментальных европейцев детьми калеками и гаданием. Да и кому нужны солдаты проигранных войн? Они ужасно портят вид улиц с дорогими магазинами, после войн их выбрасывают, как отработанные батарейки, как ненужный мусор, который мозолит глаза и портит воздух. Так всегда было. Я читал, о том, как после Первой Мировой войны по Германии приведениями бродили тысячи солдат потерявших зрение во время газовых атак, да и у вас в СССР после войны безногие солдаты, победившие фашистскую сволочь, нищенствовали, торговали папиросами, передвигаясь на самодельных тележках. После Афганистана и Чечни, думаю, тоже калек прибавилось. Таков итог всех войн. Довелось и мне в конце прогрессивного и гуманного двадцатого века, дорогой Игорь, на своей шкуре убедиться в этом. И я валялся в грязи и в снегу, стрелял и плакал, хоронил погибших товарищей и незнакомых мне людей; молился Святым Угодникам о спасении родины, жизни своей и моих близких. Повидал немало крови, не только солдатской, но и безвинных женщин и детей. Крепился, старался быть смелым и отважным солдатом, не давал себе расслабиться, а дома меня ждали сын, которого я воспитывал после смерти жены. Он мог остаться без отца, мои родители молились за сына-кормильца, сестра за брата. Я думал, что воюю за правое дело, так думали и мои друзья по оружию, но кто-то, где-то, решил, что пришло время втянуть людей в смертельные игры-стрелялки, перессорить народы, раздробить страну на мелкие куски, а после властвовать. И когда мы, упрямые славяне, надоели дяде Сэму, он приказал европейским крестоносцам, вернее крестопродавцам, лететь и наводить демократию в моей стране бомбами. Ракеты в таких случаях, по их разумению, самый полезный и действенный инструмент. Благородная миссия! Нам преподали урок изуверства, показали, что такое мощь современного оружия и наглость силы. При полном молчании цивилизованной Европы, в конце двадцатого века бомбили народ, который немало претерпел от агрессоров за свою многовековую историю, бомбили Белград, один из чудеснейших городов Европы. И это, Игорь, была большая прикидка, при наглом вранье миру о том, что только так можно умиротворить зарвавшихся варваров сербов. Теперь можно будет, когда захочется, по этому же сценарию расправиться с другими странами. Помяните моё слово: эта бомбардировка не последняя — после нас можно будет бомбить всех неугодных дяде Сэму…
— Я закурю? — повернулся Душан к Денисову.
— Ради Бога, — кивнул головой Денисов.
… у замечательного английского писателя Льюиса есть печальная баллада, о том, как Морж и Плотник выманивали из воды устриц, обещая им интереснейший рассказ о башмаках, кораблях, сургучных печатях, королях и капусте, — жадно затягиваясь табачным дымком, — продолжил Душан, закурив. — Устрицы развесили уши, выползли на берег и были съедены. Политики проверили, как среагирует на их изуверство и варварство мир под разговоры о демократии и порядке. Мир проглотил кровавую наживку, промолчал — устрицы были съедены. Какие-то сербы? У Европы были дела поважней — сезонные распродажи в супермаркетах! Гуманные европейские лётчики, поздравляли нас с Пасхой, скидывая по цветущему городу Белграду убийственные подарки, а после с чувством исполненного долга, отправлялись расслабиться в пабы и бары. Работа есть работа! Ну, а вы, братушки наши русские, не могли нам помочь, вас ещё раньше съели под те же байки о башмаках, кораблях, сургучных печатях, королях и капусте. Ваш вечно пьяный президент, улыбаясь, жал руки своему лучшему другу Биллу Клинтону, который, между прочим, и санкционировал эти бомбардировки. Я вас не осуждаю, не думайте. Мы братья и ими останемся. Со мной рядом воевали русские, которым ни Ельцин, ни Клинтон, ни политики были не указ, они пришлик нам по зову сердца. Я абсолютно уверен, что если когда-то опять заварится большая каша, а время подсказывает, что она непременно заварится, мы точно снова рядом будем, как в сорок пятом году, когда плечом к плечу дрались с фашистами. Поверьте, (Душан приложил руку к сердцу), я не националист, не расист, я — гуманитарий и музыкант, а музыканты, как никто аполитичны и свободны. Музыка объединяет народы и страны, но я думаю, что Америка, этот самовлюблённый, неуживчивый, вооружённый до зубов заокеанский друг Европы всё больше и больше охватывает своими щупальцами весь мир, начинает довлеть над ним, диктовать свои условия. Безо всяких послаблений казнит и милует народы по своему усмотрению. Эти бомбардировки были прикидками к большой бойне. Трюк прошёл. Кто следующий: Корея, Иран, Ливия, Сирия? Или Россия, которая однажды взбунтуется против несправедливости и агрессии, как это не раз уже было в её истории, вспомнив свои доблестные победы? Врага демократии легко создать, легко записать народы со своими традиционными укладами в изгои. Сегодня говорят об исламском терроризме, бросают огромные силы на борьбу с эти злом. Как они разберутся с миллионами мусульман, которые уже поселились в их прекрасных городах? Тоже будут бомбить? Мир впутывают в историю, которую пишут мизантропы.
Второй раз за эту неделю Денисов нарушил табу. Он почувствовал непреодолимую потребность выговориться. Искренность и открытость Душана вызывали симпатию к этому красивому молодому человеку, успевшему хлебнуть лиха в жизни. Между двумя незнакомыми людьми пробежала та самая искорка, которая заводит мотор открытости и доверительности. Человек обычно хранит свою печали и горькие истории в глубоких душевных тайниках, не всякому их поведает, но бывает, что они, как пар, в до краёв наполненном кипящем чайнике, приподнимают крышку и выплёскивают кипящую воду наболевшего.
Денисов посигналил и моргнул фарами раритетному «горбатому» «Запорожцу», с саркастической надписью на заднем стекле «Я ещё расту — а так я джип». У «Запорожца» было приспущено заднее колесо, но водитель, кажется, совсем этого не чувствовал, он медленно полз в потоке своих больших собратьев.
— Мы очень переживали, Душан, за ваш народ и вашу страну. С горечью следили за развитием событий, делились впечатлениями с друзьями, и мнение у всех было единым — это варварство и позор Европы. Про Америку, что говорить? У неё огромный опыт агрессии. Тут и бессмысленные жестокие акты возмездия — атомные бомбы на поверженную, беспомощную Японию, сожжённый Токио, Вьетнам, отравленный ядовитым «лимонадом», сожжённый напалмом, Корея, Афганистан и это, конечно же, не конец. Они ещё не раз оскалятся на тех, кто, по их мнению, живёт, так сказать, «неправильно», я с вами абсолютно согласен в этом. Что мы могли сейчас сделать, как мы могли вам помочь? Нас самих разрознили, ослабили, уменьшили в размерах и мощи, а у руля страны стали люди, охваченные эйфорией от богатств, свалившихся на них в результате развала страны, мягко говоря чужаки, которым на эту страну наплевать. «Эта страна» — их любимое выражение. Какие-то телодвижения делались, стоял разноголосый информационный шум, дипломаты куда-то ездили, с кем-то встречались, о чём-то говорили, а бомбы в это время продолжали падать на людей. Сколько слёз пролито вашими женщинами! Какой душевный слом произошёл в сердцах и душах тех, кто с тревогой смотрел в небо в те роковые для вашей родины дни! И как долго ещё боль от предательства соседей европейцев будет терзать сердца людей? Не скоро это забудется, да и забудется ли такое?! — проговорил он быстро, потянувшись к сигаретам.
Пачка была пуста. Душан протянул ему свои. Денисов немного замешкался, тряхнул головой:
— Уговорили. Попробуем буржуазно-куртуазных.
Затянувшись, он закашлялся.
— В самом деле, мужские сигареты. Не обошла война, Душан, и мой дом. Сын попал на Кавказ, когда там началась война, вы, конечно же, знаете, что там происходило в середине девяностых. Сейчас там опять заваривается очередная кровавая каша. Мой Егор лежит прикованный к постели после тяжёлого ранения. И нужен он только своим родителям и сострадательным, добрым людям, которых, слава Богу, у нас ещё немало осталось. А государство… оно зациклилось на экономике, вернее на пожирании её остатков, оставшихся от СССР. Гражданам рекомендуют выкручиваться самим. Войну начать легко, повод всегда можно найти. Вы тут вспомнили Клайва Льюиса, а я вспомнил ещё одного умного англичанина Джонатана Свифта и его шедевр о Гулливере. О том, как возникла война в Лилипутии. А дело было так: кто-то из императоров чистил яйцо с тупого конца и порезал себе палец. Тогда он издал указ, предписывающий всем его подданным разбивать яйца с острого конца. За этим последовало шесть восстаний, одиннадцать тысяч фанатиков пошли на смерть за отказ разбивать яйца с острого конца. Образовались две партии — Тупоконечники и Остроконечники. А оказалось, что все жители Блефуску забыли, что текст их лилипутского священного писания гласил: «Все истинно верующие разбивают яйца с того конца, с какого удобнее». Понимаете? Слова имеют значение, безответственные слова способны создать проблемы и поссорить людей и народы. Примирить людей после ссоры будет гораздо труднее. Для этого должны пройти годы.
— Как сын ваш сейчас? — тихо спросил Душан.
— Слава Богу, самое страшное уже позади. Живём надеждой. Наш мальчик у нас есть, понимаете? Многие родители, чьи дети были отправлены в кавказскую мясорубку, к сожалению, не могут сказать этих слов.
— О, Игорь, если бы вы знали, как я вас понимаю! Сколько у нас теперь поседевших раньше срока родителей, отцов с замороженными горем глазами и матерей в чёрных платках, которые большую часть времени проводят на кладбищах, где похоронены их дети. У нас есть национальное блюдо. «Мешано мясо» называется. Коктейль из свинины, говядины и баранины в одной посуде. Все досыта наелись этим кровавым блюдом. В котле варили «мешано мясо» из тупоконечников, остроконечников, мусульман, католиков, православных, боснийцев, сербов, хорватов, албанцев, словенцев, македонцев, черногорцев, да и вообще, всех, кто под горячую руку попадётся. Причём, язык у враждующих сторон почти один был, лица одного типа. Но господа, строящие свой новый, дивный мир, изначально поделили наши народы на хороших и плохих парней. А нас по презумпции виновности записали в плохих и наказали бомбами и ракетами. Итог: у нас сотни тысяч безработных, разгромленные города, мосты, школы, дороги. Но мы не нападали на США, куда нам маленькой стране тягаться с авианосцами и подводными лодками? Никакой угрозы дяде Сэму мы не представляли, только отказали в свободе передвижения косовским сепаратистам по своей территории. Как же так? Ведь великая Америка против сепаратизма и терроризма? Да всё очень просто: под знаком борьбы с терроризмом идёт процесс освоения новых пространств. Уже есть Афганистан, Ирак, Югославия. Ракет нигде не жалеют, для нас не брезговали и бомбами с обеднённым ураном. Знаете, как было у меня и моих товарищей? Мы шли в разведку, с гранатой на шее, при себе «походный гроб» — чёрный полиэтиленовый мешок, на всякий случай, слава Богу, не случилось у меня этого особого случая. А теперь… теперь, думаю, нас ещё и судить будут. Не удивлюсь, если какой-нибудь НАТОвский генерал потребует денежного возмещения за потраченные на нас сербов боеприпасы и топливо для бомбардировщиков. А наши новые власти, станут лизать зад просвещённой Европе, ведь теперь мы — маленькая, раздавленная глобальным сапогом страна на её задворках. Банкиры и ростовщики потирают руки…
— О, они жаждут властвовать не только над людьми, но и над их душами. Деньги — это лишь средство, дающее возможность повязать всех, — с жаром заговорил Денисов, — У нас пословица есть: «Кому война, а кому мать родна». Народ давно вывел, что на людском горе делаются огромные деньги. Я вам больше того скажу, закрадывается мне в голову мысль, что и большие деньги вкладываются в очередную бойню именно потому, что это выгодная инвестиция. Воющие маленькие страны быстро ослабевают, это даёт возможность крупным закулисным акулам скупать по дешёвке в этих странах активы, промышленные объекты, хозяйственные инфраструктуры, разорившиеся банки, а значит усиливать своё присутствие в этих странах. Мечта ростовщика всех времён и народов сделать мир своими должниками, и надо сказать, у них это неплохо получается.
Душан согласно кивнул головой.
— Да, ростовщики сильно спешат. Они очень боятся, что люди прозреют, поймут, к чему может привести такое состояние мира и начнут сопротивляться. Поэтому, обезумев от жадности, периодически оскаливаются на непокорные народы, и поднимают в воздух послушные бомбардировщики, говоря: мы и так можем, уймитесь — сопротивление бесполезно. Но вначале тактика захвата у них другая — ссуды! С радушной улыбкой дадут вам всесильные бумажки, под самые приятные обязательства и ослеплённым сиянием золота заёмщикам это будет казаться, чуть ли не манной небесной. Но отдать придётся всё до последнего цента, в день, когда могущественные боссы потребуют возврата долга. Крови и горя может быть много. Вы сейчас только начали проходить тот самый путь, который прошли мы и оказались у разбитого корыта. Я знаю, как люди в СССР с завистью смотрели на счастливую Югославию, в которой было почти всё для комфортной жизни. Мы ещё при Хрущёве начали скрещивать капитализм с социализмом, проводили так называемую конвергенцию, правда, опять с балканским темпераментом. Но нельзя скрестить змею с ежом — может получиться моток колючей проволоки. Запад чуял кровавую наживу и усиленно нам помогал, продвигая свою экспансию деньгами и товарами, а экономика наша медленно умирала, но из-за того, что помощь с Запада шла невероятно мощным, не прекращающимся потоком, население не особо ощущало это. Когда у вас был «застой», который вы сейчас вспоминаете с печальным ностальгическим вздохом, нашим республикам разрешили самостоятельно выходить на внешний рынок — это был смертельный выстрел в голову! Долги Югославии росли, как температура у человека в горячке. Они стали исчисляться миллиардами долларов. Когда вы проводили Московскую Олимпиаду, наш долг уже стал просто немыслимым, а к концу восьмидесятых его уже никто не мог подсчитать. Цены взлетели до небес, выросла безработица, капиталы вывозились за рубеж, инфляция составляла тысячи процентов, Тысячи! Тут-то по известному сценарию торгашей и подоспела Гражданская война, с разрухой, беженцами, голодом... пришлось расплачиваться кровью. Хаос! Им нужен был хаос для того, чтобы подмять мир под себя и установить свой порядок. Через хаос к порядку, кажется, такой лозунг у масонов.
Всматриваясь в запотевшее окно, он продолжил:
— Ох, долгий это разговор, дорогой Игорь, а мы, к сожалению, уже подъезжаем, жаль. С вами было хорошо. Знаете, мне в вашем городе очень уютно, осваиваться совсем труда не составило. Не было никакого отторжения, вертел головой, удивляясь и восхищаясь: куда не посмотришь везде история вашей страны. А храмы какие! Но, дорогой Игорь, глаз мой примечал и общую тенденцию недалёкого кризиса: очень быстро вы клюнули на ночные клубы, супермаркеты, ток-шоу, секс-шопы, не догадываясь, что этими западными дарами можно подавиться. Бойтесь данайцев дары приносящих давно сказано. Дай Бог, чтобы вы всё это переварили и отрыгнули, вернулись к своей родной культуре, образу и духу родной жизни.
— Честно говоря, Душан, и меня всё чаще охватывает пессимизм, подступает отчаяние. Я не ретроград, но, разумеется, вижу опасные сдвиги, вижу, как мы ступаем на скользкую дорожку, которую нам заботливо подсвечивают нынешние власти и их пропагандистская машина. А время убыстрилось, слишком быстро мы теряем ориентиры, скатываемся в невежество и необразованность.
— Если взять пачку пластилина смешать все цвета в один кусок, получится однообразная масса неопределённого цвета. К этому хотят привести мир. Я думаю, что без России с её людьми, с её верой, культурой, мир станет именно такой однообразной массой. Вы, конечно же, очень, очень мешаете западным мечтателям о всемирном царствовании, они знают о силе вашего народа. Вам нужно выжить и остаться собой. У Европы есть чему поучиться, но дух её выветрился под современными кондиционерами, они расслабленны, погрязли в комфорте.
— Душан, вы музыкант по образованию?
— Музыка — увлечение. Историк. Белградский университет
— Вы в Питере ещё будете?
Душан улыбнулся.
— Обязательно. Здесь я встретил прекрасную женщину, которую полюбил. Мне бы хотелось жить в этом городе.
— Замечательно, тогда вот вам мой телефон, буду рад вас видеть своим гостем. И мне хотелось бы поговорить с вами, как с очевидцем событий, о войне… я собираю материал на книгу о войне, вообще о войнах…
— Я хорошо почувствовал, что говорил не с потомственным таксистом, мне легко было с вами общаться, хотя дома иногда встречал таких потомственных таксистов, которые запросто нос утрут какому-нибудь болтуну с образованием, — улыбаясь, проговорил Душан.
Он достал с заднего сиденья портфель и шапку и, пробормотав: «Момент», достал из портфеля красочную коробку.
— Это вам. Презент. На память о нашей беседе. Это полный комплект CD дисков «Битлз», там есть и уникальные записи, в своё время не вошедшие в диски. Ваш сын непременно выздоровеет, и вы всей семьёй будете слушать хорошую не стареющую музыку.
— О, Душан, — Денисов, покраснел, — что вы! Как-то неудобно. Везу вас за деньги, да ещё и подарок получаю. Это же дорогая штучка. Да у меня, собственно, для таких дисков и проигрывателя нет, — я всё ещё слушаю «винил» и кассеты. Мне бы тоже хотелось что-нибудь вам подарить, — стушевался Денисов.
— Бросьте. Вы деньги за работу получили, а подарок я от сердца дарю. А проигрыватели… что ж, они у вас появятся очень скоро. Все полки в супермаркетах будут ими завалены, цена будет всё время падать, а модификации появляться новые и новые, — улыбаясь, говорил Душан. — Завалят ваш рынок такими игрушками, вы ещё только наступили на порог потребления. Будут у вас огромные супермаркеты и бутики, ночные клубы, банки-капканы, автомобили на любой вкус, пробки на дорогах, платные автодороги и удушающие налоги, инфляции и удорожания, дефолты и банкротства. Я себе это очень хорошо представляю — на Западе живу. Будут внедряться их представления о комфорте, любопытный народ кинется пробовать на вкус всё неизведанное и новенькое, будет летать на моря, в Африку и Европу, брать бездумно кредиты, которыми их крепко повяжут банки. Это всё вам придётся пройти. Как-то, ещё давно, когда моему сыну было лет девять, он спросил у моего отца: «Дед, а, что такое демократия?». Дед ответил: «Это когда всё будет, а купить не за что будет». С наступающим вас Новым Годом, Игорь, и Рождеством. Желаю вам, в первую очередь выздоровления вашему сыну, душевного и физического здоровья вам и жене, мира и любви, а России возрождения и силы прежней под покровом Пречистой Богородицы. И слушайте «Битлз» — музыку, возвращающую нас в счастливую юность и мирную жизнь.
— Спасибо, дорогой Душан, — с покрасневшими глазами произнёс Денисов, — Вам успеха желаю и счастья в новом веке. Непременно мне позвоните, когда будете в Питере.
— На свадьбу мою придёте, Игорь Николаевич?
— С огромным удовольствием! С женой и сыном.
Душан, улыбаясь, протянул руку Денисову, проговорив:
— До встречи на берегах Невы.
Выйдя из машины, он обернулся, помахал ему рукой и пружинистым шагом двинулся к зданию аэропорта.
Денисов смотрел ему вслед до тех пор, пока Душан не скрылся за дверями аэровокзала. Кто-то постучал в окно машины, он опустил стекло: у машины стоял крепкий мужчина в тулупчике.
— Отец, ехай отсюда, здесь бригадная территория, — просипел он.
— Это мой город, — улыбнулся Денисов.
— Твой, твой, — устало сказал мужчина. — И мой тоже, ехай, отец.
Денисов, продолжая улыбаться, сказал:
— До свиданья, земляк. Удачи тебе.
Тот раздражённо махнул рукой.
— Ехай!
Денисов вставил кассету «Weekend in L.A.» Джорджа Бенсона. Из-под пальцев гитариста-виртуоза вылетали стремительные округлые нотки. Скорость игры была феноменальной, пассажи выверены, но прелесть была не только в этом: гитарист свои длинные и быстрые пассажи точно пропевал в унисон с гитарным соло — это создавало великолепное тембровое звучание.
«Как хороша жизнь, когда всё ладится, — думал Денисов, выруливая на шоссе, ведущее в город, — вчера нашёл прекрасного мальчонку Егорку, сегодня беседовал с умным человеком с родственными мыслями. Скоро Новый год, это будет год завершающий наш век. За ним идёт новый век, что он нам несёт? Мы постареем ещё на год, пересечём ещё один отрезок пространства жизни. О, как стремительно бежит неумолимое время! Уже на подлёте к вратам вечности, пора готовится к последнему самому строгому экзамену. Мне бы Егора, Егорушку на ноги поставить, услышать его голос, а после можно и…»
«Господи! Господи милостивый! — зашептал он горячо, — крепко вцепившись в руль. — Господи, услышь меня, исцели моего мальчика и, если так нужно — забери меня, но возврати его к жизни. Улови и услышь, Господи, в бесконечном вое всего мира, в этом скорбном хаосе голосов миллионов людей, мой слабый голос. Стонет мир, стонет! Не слышим мы этот вечный, разноголосый, разноязычный, несущийся в небеса к последней инстанции вой с надеждой и любовью, с обидой, досадой, и ненавистью, с яростью и требовательностью, со смирением и покорностью, со слезами и болью. Несутся к небу просьбы, мир голосит к небу о милости. Как Тебе горько слышат эту разноголосицу людей, вспоминающих о Тебе лишь тогда только, когда это становится нуждой! Прости нас, Господи, и помилуй нас грешных, но и мой голос взывает к тебе, Боже. Прошу Тебя Господи, обрати свой чистый взор на обездвиженное тело моего сына Егора. Яви Свою благодать, вдохни в него жизнь и исцели. Верую, верую, верую в Твоё милосердие, в Тебя, Искупитель!»
Комок подступил к горлу, он не смог сдержать слёз. Он ехал на «автопилоте», мысли его неожиданно перенеслись в далёкое прошлое. Он вспомнил, как давно, ещё в СССР, они ехали на машине с Юга, загорелые, отдохнувшие, полные сил. Егор был такой крепенький, с фигуркой маленького гимнаста, у него начали оформлятся мускулы. Они решили проехать через Военно-Грузинскую дорогу, с заездом в Тбилиси и Баку.
Въехали на перевал, когда уже стемнело. Внезапно всё вокруг окутал плотный туман, ехать стало практически невозможно, и они притулились на небольшой площадке, чтобы переждать ночь. Внизу под ними шумела бурная речушка. Мария с Егором спали, а он заснуть не мог, ходил и ходил до рассвета. Ветер разогнал туман, он любовался небом, усыпанным близкими и яркими звёздами, каких никогда не увидеть в холодном небе Питера, в голове складывались прекрасные строки стихотворения, рождённые импульсом вдохновения, ощущением единения с природой и с Богом, чувством радости, что у него есть Мария и сын, а впереди долгая и счастливая жизнь.
«Как же давно было это «прекрасное далёко»! — влились в эти светлые воспоминания, бежавшие пёстрой цветной лентой, другие, чёрно-белые кадры воспоминаний побежавшие в ускоренной перемотке. — И как недолго оно длилось. Всё полетело кувырком с горы: теракты, захваты самолётов, ГКЧП, пальба из танков по Белому Дому, скукожившаяся, как шагреневая кожа, распадающаяся на удельные куски страна, а в ней вдруг Президент, вместо непоколебимого, как казалось, Генерального Секретаря. Испытание людей удавкой «шоковой терапии», приватизация, войны в бывших республиках, кровавый Кавказ, Чечня. Запутанные люди перестали понимать, куда идут, что из этого выйдет, всеобщий раздрай, оглупление масс, огульное охаивание прошлого, представляемого новыми хозяевами, как ужасного, дикого периода истории. Мелькали в экранах лица многочисленных спасителей, предлагающих самые неожиданные рецепты спасения, не забывавшие при этом хапнуть из закромов родины какой-нибудь лакомый кусок, которых оставалось ещё невероятно много. Всё трещало по швам, резалось по-живому, появились беженцы, челноки с клетчатыми сумками, проститутки на трассах и на родном Невском, пива — хоть залейся, дети-дички бродили на вокзалах, в новостях бесконечные киллерские отстрелы с контрольным выстрелом в голову, взрывы машин бизнесменов и должников. Иномарки вытесняли наши машины, «Сникерс» обесчестил шоколад «Алёнку», за валюту и педерастию перестали сажать, обменных пунктов валюты стало больше, чем киосков «Союзпечать» и автоматов с газировкой в СССР, появились графья и бароны, дворяне, служившие прежде в оборонных институтах лаборантами, бесконечные рынки — продовольственные и вещевые, сначала на пустырях, позже в Дворцах Культуры и спортивных комплексах, ларьки на каждой автобусной остановке, пивные палатки на набережных и даже у театров, ток-шоу в телевизоре, пошлые юмористические передачи, певцы и певицы, набившие оскомину однотипными песенками, дружно отмечающие свои юбилейные даты всенародно на телевидении, которому власть отдала на откуп культуру. И всё это за короткий срок растеклось зловонной лужей по стране, сместив ориентиры, запутав неглупый грамотный народ. Миллионы людей, одичавших от свалившейся на них свободы, разбрелись по свету в поисках лучшей доли, политики умудрились поссорить межу собой народы-братья, внести раздор и оболгать историю. Свобода, спущенная сверху, принесла людям новые оковы, сделала их рабами новых правил игры. Но свободу ни какой-нибудь орденоносный Пупкин дарует приказом. Свобода дарована нам Господом, как неотъемлемое право человека — Божьего творения. Человек может быть свободным в стране с разными тоталитарными режимами и рабом в стране, где изобилие демократических свобод. Появился класс людей быстро определившийся, где и с кем ему быть. Те, у кого в кабинетах ещё недавно висели портреты Андропова или Горбачёва, повесили портрет нового президента. Они с лёгкостью сменят его на другой портрет и постараются остаться в своих креслах вне зависимости от новых курсов, пойдут любым, который даёт им власть и блага связанные с властью. И они строят новую Вавилонскую башню разноязычья и разномыслия, на глазок, без отвеса, абсолютно не представляя, что из этого получится. Одно уродство меняется на другое ещё более уродливое и страшное своей непредсказуемостью — это называлось идти курсом реформ. Всё профанация, обман, фикция, с лживыми телодвижениями государственных вундеркиндов со спекулятивным мышлением и затаённой ненавистью к своему народу, которая мгновенно проявлялось, как только кто-то начинает говорить правду. И пусть при этом летят в пропасть, не вписавшиеся в крутые повороты люди, у которых «захромала гнедая». Это нормально — дистанцию одолеет сильнейший. Весь мир, говорят реформаторы, так живёт, ничего страшного. Но страшно, так страшно жить без надежды, веры и любви. Наступит ли прилив, покрывающий отмели и скалы? И наступит ли он при моей жизни? Когда приходит прилив, говорят мудрые китайцы, — все лодки всплывают. Не слышно шума прибывающей воды, не слышно, а лодки лежат на боку...»
Кассета закончилась. Денисов перевернул её. Джон МакЛафлин и индийский скрипач Шанкар в очень быстром темпе завели мелодию со сложным нечётным размером. Гитара со скрипкой устроили музыкальную дуэль — смотрины техники, мысли и культуры. Тон общению задавал европеец, гитарист который, по всему, отлично знал восточные лады, индус отвечал ему цветистыми народными фразами, гитарист задиристо отвечал ему сложной джазовой фразой, насыщая её подслушанным восточным ароматом, скрипач подхватывал её, обогащая её сочными индийскими руладами с мелизмами, как бы передразнивая своего соперника.
«Красота, — прошептал Денисов после очередных пассажей дуэта.— Вот музыка не подверженная конфликтам нашего века. Она уходит в будущее, зовёт людей к миру вне зависимости от цвета кожи, религии и политических взглядов».
***
Снег перестал идти, стало смеркаться, появились снегоуборочные машины, по-братски, дружелюбно перемаргиваясь, приветствуя друг друга, загорались уличные фонари. Плотный поток машин медленно тянулся по проспекту, подолгу застревая на перекрёстках. На автобусных остановках толпились люди, автобусы и троллейбусы ползли с запотевшими окнами, за которыми будто за стёклами душевой кабины угадывались смутные силуэты людей. Они подкатывали к остановкам, выплёвывали помятых пассажиров, забирали новых, рискованно стартуя с места: водители «легковушек» нахальничали, не уступали проезд.
По тротуарам двигалась безликая масса, её всасывали в себя и выкидывали назад многочисленные магазины, подземные переходы; усатые, приплясывающие от холода кавказцы торговали ёлками. «Неумирающий кавказский бизнес — летом дыни, арбузы и фрукты, зимой ёлки, — отметил непроизвольно про себя Денисов, — мы уже к этому привыкли, как к данности».
У метро, движение застопорилось. На пешеходном переходе рядами выстроились торговцы всякой мелочёвкой. Тут же примостился старик с баяном, на асфальте лежал открытый футляр, в который нечасто бросали мелочь спешащие люди. Старик играл, опустив голову вниз. «Не от хорошей жизни в такую погоду выходят старики концертировать», — думал Денисов, включив поворотник, и, пытаясь перестроиться в левый ряд.
Девица в Мерседесе, делала вид, что не видит его машину — она ему не уступила. Едущий за ней БМВ тоже проигнорировал включённый поворотник не «авторитетной» «шестёрки». Пропустив пять машин, ему удалось перестроиться. Вскоре поток машин пошёл живее, Денисов будто забыл для какой цели он выезжает: по обочинам стояли многочисленные голосующие люди, но он не останавливался, его уже который раз охватывало не раз приходившее, тоскливое, тревожное состояние.
«Зачем всё это? — неслось в голове. — Эта езда за проклятыми копейками, по мрачному, грязному городу… не твоё это... не твоё… сколько времени ты ещё будешь вот так колесить по улицам, «бродяжничать», как говорят некоторые «бомбилы», как долго ты сможешь этим заниматься, насколько тебя хватит? В конце-концов можно нарваться на следующего, не шутейного «Василия», который и выстрелить может. Машина вот-вот развалится, никакой перспективы, рутина, общение с людьми с тяжёлой аурой, это просто кабала какая-то, сколько времени потеряно на эту суету, ведь миллионы людей живут вообще без машин и как-то выкручиваются. Но это затягивает, как в лотерее, которая обещает выигрыш не в этот, так в следующий раз. К тому же, Денисов, ты всегда был законопослушным гражданином, а твои нынешние действия на самом деле противозаконны, хотя закона запрещающего левачить пока нет, это долго сидело в тебе занозой и мучило. Но вспомни, вспомни, в начале твоего шоферского пути ты стыдился, краснел, беря деньги у людей, а вот уже этого с тобой не происходит, равнодушно складываешь деньги в карман, как само собой разумеющееся. Боже, сколько раз твоя мудрая жена говорила, что нельзя на этом зацикливаться и, между прочим, ты ей обещал, что вот-вот поставишь своего старого коня у подъезда, а сам... Безвольный… играешь в прятки с совестью, обещаешь какому-то второму Денисову бросить курить, а сам продолжаешь курить. Мария, Мария, Мария! Любовь моя… Верная моя девочка, как же я люблю тебя! Куда я еду? Зачем я здесь? Я хочу всегда быть с вами, с тобой, моя любовь, и с сыном
Опять сорвался мокрый снег. Он въехал на Сенную площадь, и тут голосовали люди. Денисов видел людей с поднятыми руками, но не останавливался, он чувствовал себя разбитым и усталым. По привычке он чуть не остановился рядом с голосующим пожилым мужчиной, но какой-то голос внутри не дал ему этого сделать. Он представил себе, что сейчас придётся говорить с незнакомым человеком, ехать неизвестно куда, возможно теперь в обратную сторону. Ничто не могло теперь изменить его маршрута, сердце, верный навигатор любви, требовало этого, вело его домой.
По Садовой он на удивление быстро добрался до Невского проспекта. Движение было плотным, но задержек не было, вскоре он въехал на мост Александра Невского, и его стало охватывать волнение, нетерпеливое желание, сердечное жжение от радости встречи с самым любимыми людьми — женой и сыном.
И неожиданно, вслушиваясь в свои ощущения, он с удивлением обнаружил, (память сердца ему подсказала), что такое же волнение он чувствовал в молодости, когда спешил на свидание с Марией. Вспомнил, что она никогда не опаздывала на свиданья, приходила за пять-десять минут до назначенного времени. «Лапонька моя, — прошептал он, ощущая, как гулко и радостно бьётся сердце, — как прекрасно, когда ты любишь и любим!
В своём дворе он не стал искать место для парковки, заехал колёсами на поребрик. Выйдя из машины, посмотрел на окно своей квартиры: Мария стояла у окна. На свой этаж он вбежал. Дверь квартиры была приоткрыта, за ней его ждала Мария. Он шагнул к ней, обнял, уткнулся лицом в тёплую, пахнущую свежестью шею, чувствуя пульсирование крови, на глаза навернулись слёзы.
Мария гладила его по волосам, тихо шепча: «Что, что, родной? Устал. Замаялся, родной мой. Господь не посылает людям испытаний, которые они не могут перенести. Надо перетерпеть милый. Нет у нас с тобой другого пути. Всё наладится, Игорёк, успокойся, милый».
Она отодвинулась, взяла лицо мужа в ладони, глядя нежно в его глаза, прошептала:
— Унываешь? Знаешь, какой это грех и до чего может дойти человек, поддавшись унынию? Что ему может нашептать бес? Завтра воскресенье, дорогой мой неофит. И мы с тобой идём на Соборование, мне звонил отец Глеб, сообщил о том, что ему удалось собрать семь священников. Нам это будет душеполезно.
— Да, да, да, любимая, — шептал Денисов, улыбаясь блаженно.
— К Егору завтра опять придут одноклассники, они собираются пробыть у нас целый день, так, что у нас с тобой завтра день свободный, а после мне бы очень хотелось сходить на Смоленку, к Ксенюшке Петербургской, — говорила жена, и Денисов, неожиданно сказал себе: «Для этого стоило жить, чтобы вот так, как сейчас испытывать блаженство от речи, голоса, глаз, волос любимой».
21. Марголин
— Как ты, Дима?
Марголин сонно моргнул глазами, но глаз не открыл. Тревожный голос Елены доносился откуда-то издалека, но она сидела рядом на кровати, поглаживая его руку. Он хотел ответить: «Хорошо», но открыл рот и, как немой, только пошевелил губами. Рот пересох, он облизал губы, повёл заторможено глазами. Сон упираясь, неохотно покидал его, оставляя в голове тяжёлые, тревожные, тёмные пятна.
Продолжая поглаживать руку мужа, Елена заговорила, но голос всё ещё звучал так, будто она была где-то далеко.
— Тебе ночью сделали несколько уколов. Это был криз. Давление сбили, попутно ввели инъекции для поддержки сердца и успокоительное. Врач сказал, что тебе категорически противопоказаны нагрузки, запрещены стрессы, ты обязан отлежаться, и непременно обследоваться. В самом деле, Дима, не загоняй себя, ты хочешь оставить меня вдовой? — нежный голос Елены теперь был рядом.
— Просыпайся, Дима, просыпайся.
Марголин открыл глаза, приподнялся на спинку кровати, улыбнулся вымученной улыбкой.
— Доброе утро, свет Елена.
Елена протянула ему стакан апельсинового сока. Нехотя, безо всякого удовольствия, сделав несколько глотков, он спросил:
— Который час?
— Ты куда-то спешишь? Посмотри на себя в зеркало. Все отменяется, тебе нужно лежать, никуда ты сегодня не пойдёшь!
— Сегодняшние дела никак нельзя отменить, Леночка. Это очень важные дела, чёрт бы их побрал, — вяло возразил он, закрывая глаза. В ушах стоял гул, кровь в висках болезненно пульсировала, немели пальцы.
— Важные дела! — голос Елены зазвенел металлическими нотками. — Важней чем жизнь? Ты меня поражаешь, муж. Видел бы ты себя, каким ты овощем был вчера, а сегодня он уже, видите ли, фрукт, причём практически экзотический, напоминающий выжатый лимон. Без тебя не обойдутся? Люди во все времена болеют, но жизнь из-за этого не останавливается, здоровые работают, больные болеют и всё идёт своим чередом. Ты не лётчик за штурвалом самолёта. Справятся! День пролетает быстро, позвони и дай указания.
Марголин кисло улыбнулся:
— Именно сегодня я за лётчика, А дела предстоят архиважные.
Глаза Елены блеснули усмешливо:
— Ты прямо-таки как Ленин заговорил — архиважные! Кончай, Марголин, пыжиться. Господи, как же меня раздражает в мужчинах вот эта их дурацкая черта! Всё им кажется, что они пупы земли, что их дела самые важные, что без их деятельного участия жизнь остановится. Которую, между прочим, сами же деятельно и изничтожают, устраивая войны, мрут миллионами ради какой-нибудь дурацкой идеи, подвергая себя, своих родителей, жён, детей смертельной опасности, грудью вставая против других мужчин, думающих, что их дела важнее, а женщины бессильны их остановить. Всё куда-то они бегут, не останавливаясь, у них нет пауз, чтобы взглянуть в звёздное небо над их головами. Что-то ветхое крепко засело в их головах, они всё время находят для себя оправдания, считая себя правыми. Наверное, это и взаправду от Адама идёт, первого мужчины который даже Богу на его упрёки, посмел сказать после того, как отведал запретного яблочка с древа познания добра и зла: «Что ж ты мне такую жену негодную подсунул?
Марголин рассмеялся глазами.
— Кто же свидетель? Кто присутствовал при этом историческом разговоре Бога с Адамом?
— Сам догадайся, — проворчала Елена. — Естественно Ева. Нет, Дима, не упирайся, пожалуйста. Отлежись...
— Сегодня не получится. Хочу напомнить тебе, что и среди женщин встречаются весьма деятельные натуры, например: Ильза Кох — «Ведьма Бухенвальда», с её сувенирами из человеческой кожи, наша «Салтычиха» тоже отличилась. Да и библейская Соломея с Иродиадой хороши. Когда девочка наша домой приехала, Леночка?
— Настюха пришла после того, как «скорая» уехала. Ты уже спал, она так перепугалась, плакала, сидела долго у твоей кровати. Я не стала её ругать за то, что она нарушила закон и приехала после полуночи. Она были в кафе с одноклассниками, засиделись ребята...
— Она не пила? — с тревогой в голосе спросил Марголин.
— Нет, ну, что ты! Она к спиртному отрицательно относится и не курит. В недавней беседе она мне рассказывала, что в классе есть девочки уже попивающие и курящие. Они не стесняясь, ходят по улицам с бутылками пива в руках, бравируют своей продвинутостью. Уснула она только под утро, несколько раз вставала и приходила в нашу спальню, посмотреть на тебя, ты Толик, не бережёшь себя. Нам было очень страшно, милый. Чтобы мобилизовать себя, почаще представляй себе на секундочку, что мы остались без тебя.
Глаза Марголина повлажнели. Глянув на мужа пристально, Елена продолжила:
— Мне кажется, Толик, что девочка наша влюблена. У неё какое-то мечтательное выражение лица моментами проявляется, неожиданно она может вдруг унестись мыслями куда-то далеко, а на лице в это время витает нездешняя улыбка. Господи, какое время тяжёлое, безумное и раздрайное подступило! Как же я за неё боюсь! Сколько сейчас предательства, бездушия, лжи, соблазнов, сил коварных, суеты, смятения в душах. Как хочется уберечь детей, вразумить их? Но они спешат, несутся вперёд сломя голову, они хотят воспользоваться своей молодостью, девочка наша совсем не готова к вызовам теперешней жизни. Она такая чистая, наивная, добрая, её так легко обмануть, а чистота юных влюблённых сердец в один миг может быть растоптана предательством, обманом, изменой. И когда юные влюблённые сердца сталкиваются с таким негативом, это может стать их реальной настоящей трагедией, горьким и болезненным жизненным уроком. Или наказанием— ребёнок может ожесточиться, обезвериться и этот постскриптум может очень долго владеть человеком. Я ужасно беспокоюсь о Насте, когда её нет дома, переживаю, места себе не нахожу. Господи, Господи, спаси и помилуй мою девочку!
Марголин сжал руку жены.
— Рано или поздно нам придётся отпустить её в свободное плавание по жизни. В поисках счастья человеку приходиться проходить через испытания. Нет отдельной, тихой и безопасной тропинки для избранных, тропы людей пересекаются в жизни с тропами тысяч других людей. От этого никуда не деться, Леночка. Но, мне кажется, что ты ошибаешься по поводу беспомощности нашей дочери, в тебе мать говорит и вопиет. Она разумная девочка, мы с тобой не раз сталкивались с тем, как Настюха может отстаивать свои принципы и позиции, пусть по-юношески максималистские, но по сути правильные и честные. После наших с ней нередко очень горячих дискуссий, я анализировал её высказывания и вывод был один: они гуманистические, верные в своём корневом значении и уже выражают вектор, в котором двигается её сердце, а это вселяет надежду, что она в этом утвердится. Она сейчас твердеет в своём мироощущении, она борется, решает важнейшие душевные вопросы и мы должны ей в этом помогать. Вообще, Ленуся, она мне очень напоминает тебя в те времена, когда мы с тобой познакомились, много перешло к ней от тебя и это согревает моё сердце. Появились у неё какие-нибудь твёрдые намётки о дальнейшей учёбе, профессии, что она думает по этому поводу? За последние пару лет кем только она не хотела стать.
— Она сейчас много читает. Ну, просто запоем читает классику. Недавно мне сказала, что думает о журналистике. Завела толстенную тетрадь и пишет, пишет, пишет в неё; говорит, улыбаясь, что это «Заметки юного подсолнуха от восхода до заката».
— Вот видишь! Она творческий, думающий человечек, всё будет хорошо, Елена.
Елена с нежностью провела по колючей щеке мужа.
— Останься дома, Толик, не испытывай судьбу, нужно себя поберечь. Мы в храм сходим, тебе станет легче...
Марголин, отводя глаза в сторону, спустил ноги на пол.
— Я хотел бы, но сегодня никак, без меня будут сорваны планы многих людей. Мои бы подождали, но чужие не могут. Потерпи, вот-вот начнутся новогодние сатурналии, мы отключим телефоны и улетим на Дон. Я уже весь там, в вашем тёплом доме у реки.
— Я сказала Насте о наших планах, она плясала от радости. Сказала, что ей очень хочется увидеть бабушку и дедушку, дядю Колю, тётю Полину и дядю Виктора, а ещё, что ей хочется поездить на тихой грустной кобыле дяди Виктора, поиграть с козочками. Какой она всё же ребёнок! Весь сегодняшний день решила посвятить походам по магазинам, купить подарки для всех родственников, список составила длиннющий. А сегодня вечером у них объединённая школьная дискотека старшеклассников. Раз вопрос о поездке решён, и мы его больше не обсуждаем, звоню тётушке, буду просить её, чтобы она в январе переселилась к нам, присмотрела за нашими животными.
— Замётано. Я сам позвоню ей, — ответил Марголин, целуя жену. — Я в душ, после только стакан крепкого чая.
— Может, всё же останешься?
Марголин в ответ только качнул головой отрицательно.
— — —
Пожёвывая жвачку, Антон вяло поздоровался, отвернулся и, ничего не спросив, выехал со двора. Марголин скривился: по машине витал сладковатый запах его парфюма. «Обливается он, что ли этой мерзостью?» — раздражённо приоткрыл он окно. Ему почудилось, что пахнет и алкоголем, он хотел спросить об этом, но передумал — напрягаться не хотелось, да и ответ, конечно же, был бы отрицательным.
Он опустил спинку кресла, закрыл глаза, прилёг, думая о том, что их непростые отношения с Антоном после вчерашнего инцидента с Суховым в подъезде, где он оказался свидетелем его показательного фиаско теперь разладятся окончательно. Подумал он об этом равнодушно, чувствуя сейчас к родственнику холодное отторжение, говорить ни о чём не хотелось, но думы не оставили его.
«Не смогу я этот напряг выдержать, не смогу. Надо поставить точку, — думал он — Забот полный рот, а здоровья мне его присутствие не прибавляет. Его жизнь — это его жизнь. Пусть живёт, как знает, сам проходит свой путь, а у меня больше нет желания, да и сил, куда-то направлять его. И какой в этом смысл? Он не слышит меня или не хочет слышать. Списывать всё на его психическую неадекватность в связи с войной? Да сколько можно! Он не один, кто там побывал. И, что — все ненормальные? У меня работают офицеры, прошедшие Афган, есть и работяги, которым пришлось поучаствовать в Чеченской кампании. Они вполне адекватные люди и им тоже, возможно, приходится просыпаться в холодном поту от воспоминаний. Но они не выпячиваются, не бьют себя в грудь, не рыдают, не кидаются с кулаками на людей, живут, трудятся, содержат свои семьи. Я не психотерапевт, что будет — то будет, жизнь сама выправит кривизну. Времени у нас с ним, чтобы притереться к друг-другу, было более чем предостаточно. Не судьба. Насильно мил не будешь. Ему среди работяг, в своей стихии будет проще жить, к тому же психоанализом там никто заниматься не будет — там другие методы воспитания, и более действенные, чем мои увещевания. Мы с ним находимся на разных полюсах: я для него один из тех, о ком он с таким вызовом мне недавно говорил, когда рассказывал про благоденствующих «жирных котов», отправивших его в пекло войны. Меня он, по всему, к этим типажам относит. Я-то тут причём? Не я эту войну затеял. Как-то странно, что он до сих пор не отходит. Три года срок приличный для зарубцовки ран, пора было бы и адаптироваться. Не знаю, не знаю... может у него в самом деле произошёл необычный сильнейший сдвиг по фазе, искривилось миропонимание? Может и правда что-то такое произошло, какой-то сбой, но сил с ним общаться, у меня больше нет. Нервы на пределе, пусть плывёт дальше по волнам жизни, глядишь, и доплывёт до берега. С нового года пусть выбирает на вкус грузовик или автобус, надеюсь, дядя меня не осудит и поймёт. Антона я не брошу, с поля моего зрения он не исчезнет. Ставлю точку. Всё — вопрос закрыт».
Это было окончательное и бесповоротное решение. И оно уже не могло быть пересмотрено ни при каких условиях: принятые решения он никогда не менял. Но принятое решение не могло ему дать успокоения и удовлетворения, осадок противный и гложущий остался. Иначе не могло и быть, ведь доводы в пользу этого решения, были им лукаво подбиты без главного камня в этой шаткой конструкции, а камнем этим была осведомлённость Антона о его тайной греховной жизни. В рассуждениях своих он старательно обошёл этот фактор, но именно это заставляло его избавиться от свидетеля, отправить его в «ссылку». Он опять, в который раз в своей жизни, ощущая к себе жгучее презрение, трусливо подстелил себе «соломки» из скирды, в которой остались жалкие травинки, которые очередной порыв ветра жизни мог легко развеять. Антона ему было жалко, от этой жалости он отрешиться был не в силах. Может кровь говорила? Но решения он не изменил.
— — —
День прошёл суетно, возвращаясь из Кронштадта, долго плелись в пробках. Заехали в офис, где он провёл короткое совещание, после ездили на небольшой участок дороги, который обязались сдать к Новому году, но дело застопорилось из-за простоев: смежники не в полной мере поставили металлические конструкции ограждений для разделительных полос. Марголин приказал сегодня же забрать недостающие детали с другого объекта, этот объект мог подождать. После обеда более трёх часов пришлось проторчать в Смольном, ещё час он провёл в ресторане с директором завода бетонных конструкций, им было, что обсудить, полчаса из Москвы по телефону его утомлял Кислинский.
Он ничего не ел, пил много кофе и курил, и весь день ощущал внутри себя какую-то гнетущую и звенящую пустоту. Слова людей влетали в него и тухли, не оставляя следов, они были ему не интересны, не вызывали эмоций и раздумий. Он улыбался, механически отвечал, несколько раз его потянуло в сон, всё казалось фальшивым, не искренним, показным; внутри него нарастало тоскливое предчувствие незримой, стремительно приближающейся беды.
Это тягостное ощущение медленно заполняло пустоту внутри него липким студенистым страхом. Всё он делал через силу, даже с каким-то отвращением, несколько раз с трудом сдержал себя, чтобы не нагрубить коллегам по работе. Ему противны были и доброжелательные лица работников и ухоженные, со значительным выражением лица чиновников Смольного, и даже рабочие, мёрзнущие на холодном ветру, по всему, принявшие «на грудь» для согрева. Ближе к вечеру это состояние обострилось. Он чувствовал себя крайне усталым и изнурённым, с Антоном не говорил, открывал рот лишь для того, чтобы сказать куда ехать.
Вечером уже в офисе он глянул на себя в зеркало и поразился: на него смотрело чужое лицо с ввалившимися глазами, в которых не было жизни. Он еле досидел до семи вечера, просматривая бумаги, подписывал их, не вдумываясь в содержание. Когда собрался уходить, зазвонил телефон. Вежливый голос напомнил ему о том, что он должен быть к половине девятого в телестудии, где собирались провести круглый стол по проблемам городских пробок.
Сказав, что непременно будет на передаче, Марголин яростно прошипел: «Что «круглый стол», что жидкий стул — всё дерьмо, всё дерьмо», — и так шмякнул телефонной трубкой о стол, что та развалилась на составные части. Деструкция была на лицо. Из студии, где ему с большим трудом удавалось брать себя в руки, отъехали в начале первого часа ночи.
— — —
— Не гони, — устало сказал он Антону, впрочем, без особой надежды, что тот послушается его. Антон чуть сбросил скорость, автомобиль, шурша шипованными колёсами, мчался по Дворцовой набережной, стрелка спидометра замерла у отметки сто километров в час.
Чуть раньше Джордж Карпински с Миллионной улицы вбежал на Зимнюю канавку. Разрывая на ходу ворот рубашки, задыхаясь, он бежал в сторону Невы, семеня налитыми свинцом ногами. Он на ходу несколько раз оглянулся, никто его не преследовал, но страх гнал его, заставлял бежать не останавливаясь. Пот заливал лицо и слепил глаза, он почти терял сознание, но не мог остановиться.
Наказание имеет свойство настигать человека тогда, когда он меньше всего его ожидает. Карпински бежал к своей смерти, и ничего уже изменить было нельзя. Ни дремавший в машине Марголин, ни Антон, который ещё немного прибавил скорость, ни сам Карпински не могли знать того, что должно было произойти через несколько мгновений.
У Невы, обнявшись, стояла парочка. Когда они повернулись к реке спиной, решив перейти набережную, им пришлось резко остановиться: они увидели стремительно приближающийся со стороны Троицкого моста автомобиль с включенными фарами дальнего света и «противотуманками».
Карпински выскакивал на набережную в тот момент, когда машина Марголина перескакивала горб на ней. Она настигла его, на осевой линии. Антон тормозил, но это уже было бессмысленно. Карпински увидел джип за мгновенье до того, как страшный удар поднял его в воздух и швырнул, как куклу, к гранитному парапету набережной. За миг до удара он успел повернуть голову к машине с широко раскрытыми от ужаса глазами, вскинув к лицу руки. Он умер мгновенно, от страшного удара в грудь его лёгкое вылезло изо рта.
Марголин, вздрогнув, открыл глаза, сонно спросил: «Что это было?», и тут же понял без ответа Антона, что произошло страшное. Сдав немного назад, Антон остановился у поребрика, рванул вверх ручной тормоз. Глянув в зеркало, включил «аварийку» и выпрыгнул из машины, за ним поспешил Марголин.
Карпински, скрючившись, лежал на боку. Антон выругался и повернулся к оторопело застывшему, побледневшему Марголину. Тот, как от озноба, передёрнул плечами, отвёл глаза в сторону, достал телефон. Парочка у набережной оцепенело замерла, девушка стояла с выражением ужаса на лице, закрывая рот ладонью. Антон подошёл к ним.
— Будете свидетелями, — сказал он парню. — Вы же видели, как этот спринтер выскочил на дорогу?
Парень отупело молчал, машинально кивнув головой.
— Я вас спрашиваю, видели, как этот бесяра выскочил на дорогу? — повторил Антон.
Парень, очнувшись, кивнул головой ещё раз. Антон наставительно проговорил, как учитель ученику:
— Я ехал нормально, в смысле, как положено. Слышишь, панк, нормально я ехал, у меня фары были включены, их хорошо было видно, а этот урод, чемпион-смертник, выбежал с канавы. Ты же видел это?
— Видел, — сдавленно выдавил из себя парень.
— Пойдём, Вася, — потянула парня за рукав девушка, — здесь и без нас разберутся, мне холодно. Нам утром в институт…
— Тпру! Холодно ей, умная? Куда это ты заспешила? — прошипел Антон, кивая головой в сторону трупа. — Этому идиоту уже всё равно, какая погода будет завтра, а мне ещё жить хочется. Вот менты приедут, засвидетельствуете, что этот дурилка накуролесил, тогда и пойдёте. На занятия, говоришь? Нехорошо поступаешь, вам, значит, в институт, ума набираться, а мне на нары? — Антон резко повернулся к парню. — Давай, Василёк, чего у тебя есть, студенческий, паспорт…
— Но…— попыталась возразить девушка.
— Здесь коней нет, — осклабился Антон. — Давай документы.
Парень достал из кармана студенческий билет.
Со стороны Сенатской площади быстро приближались две милицейские машины с включёнными мигалками.
— А вот и наши друзья подоспели, — Антон повернулся к парню и повторил, — Придурок выскочил на дорогу, как смертник, не забудь это, студент. Я просто тебе напоминаю.
Он пошёл к остановившимся милицейским машинам, из которых неторопливо выходили гаишники. Марголин поздоровался за руку с одним из них. Антон, подойдя, сказал громко:
— Бегун, блин. Набережную со стадионом попутал.
И показывая на парня с девушкой, жавшихся к друг другу сказал:
— Вот эти видели всё.
У Марголина зазвонил телефон. Он поднёс его к уху, механически нажал на кнопку. Тишина в телефоне взорвалась сдавленным рыданием жены: «Дима! Димочка! Настя... Настя...». — «Что, Лена?!» — вскричал Марголин. Вскричал так, что к нему повернулись милиционеры, но в трубке зазвучали звуки отбоя.
Марголин побежал в сторону Сенатской площади, но остановился и вернулся назад.
— Лейтенант, подвези меня, пожалуйста, на Площадь Труда, — схватил он гаишника за плечо.
Бросив на него пристальный взгляд, офицер кивнул головой.
— Садитесь в машину.
— Настя Марголина —
Резво набирая скорость, пронзительно взвизгнув шинами на повороте, машина выскочила на проспект.
— Кирилл, ты, что пил? — спросила с тревогой в голосе Настя.
Кирилл рассмеялся. Кривляясь, он ёрнически пропел:
— Кирилл, Кирилл, ты пил, ты пил Кирилл, Кирилл, ты пил, пил-пил-пил.
— Ещё с дебил хорошо рифмуется, — произнёс сидевший позади него на заднем сидении высокий спортивного вида парень, — ты бы скорость скинул, Кирилл-пил-пил, не дрова везёшь.
— Тимурчик, дорогой, да, я Кирилл, и я не пил, я не дебил. Я курил, курил, курил, потому что я Кирилл, — захохотал парень, нажимая на газ.
Он резко кинул машину влево, машина подлетела на скользких трамвайных путях. Рассмеявшись, он справился с управлением и, не раздумывая, выехав на встречную полосу, обогнал быстро ехавшую «Тойоту», «Девятка», ехавшая в противоположную сторону, моргнув ему фарами, резко шарахнулась от него вправо.
— Что ж ты делаешь?! Не дуркуй, идиот? — закричал Тимур. — Уймись! Скользко же!
— Спокойно, Тимур, это же БМВ, а не «Москвич» вонючий. Знаешь, как расшифровывалось БМВ в лихие девяностые, когда на таких тачках бандиты крутые ездили с пистолетами и автоматами? БМВ — это Боевая Машина Воров! Круто, да?
— Кончай, Кирилл, не лихач.
Настя поддержала его.
— Пожалуйста, Кирилл, не выпендривайся. Мы прекрасно знаем, что БМВ тачка классная, только не нужно нам это сейчас демонстрировать. Ты ведь взялся нас домой подвезти, а уже двадцать минут гоняешь по городу, устраивая показное выступление пилота Формулы-1. Эта формула может печально закончиться для нас для всех. Угомонись, пожалуйста.
— Да будете, будете вы дома, маменькины доченьки, будете. Что предков боитесь? Вы же уже большие девочки, вам пора уже стать взрослыми. Мы сейчас едем ко мне, оттянемся, предки мои в Испанию Новый год отправились отмечать, хата в нашем распоряжении.
— Ну, уж нет, — воскликнула Настя, — это ты, дружок, агент 007 с половиной, обольщаешься, что очаровал нас всех и мы согласны на все твои дурости. И вообще, я не ожидала от тебя таких сюрпризов. Отвези нас домой.
Подруливая одной рукой, Кирилл достал из нагрудного кармана пиджака папиросу, сунул её в рот, щёлкнул зажигалкой, закурив, жадно затянулся. Задерживая дым в лёгких, повернулся к Тимуру и выпустил дым ему в лицо. Тот стукнул его ладонью по шее, зло прошипев:
— Ты вконец осатанел!
Кирилл расхохотался.
— Что за гадость ты куришь? — брезгливо скривилась Настя. — Запах такой отвратительный. Открой, пожалуйста, своё окно.
Кирилл опять рассмеялся, окно открывать не стал, словно не расслышал её просьбы.
Она сокрушённо покачала головой, открыла своё. Тимур тронул за плечо девушку, сидящую с закрытыми глазами на переднем сиденье.
— Марина, просыпайся, мы приехали. Слышь, Кирилл-дебил, за мостом останови. Мы на такси с девочками доедем.
— Что б вы понимали! — неестественно громко проговорил Кирилл. Это не табак — это амброзия Богов. Как можно такое не задерживать в лёгких, этот дым нужно беречь, наслаждаться им — это же ароматический альдегид тетрагидроканнабинола, звучит, как название прекрасного цветка!
— У тебя же по химии дохлый трояк, а тут такие познания. По русски говоря — это марихуана, да? — спросил Тимур.
— Хочешь?
— Пошёл ты. Я вообще не курю.
— Так это наркотики? Ты куришь наркотики? И за рулём? — изумлённо воскликнула Настя.
— Весь цивилизованный мир это курит, никому это во вред не пошло. Сознание расширяется и кайф неимоверный, — ответил Кирилл.
Удерживая руль одной рукой, ухмыляясь, он повернулся к Насте:
— Хочешь подкурить?
— Кирилл! — истошно закричал Тимур.
Кирилл заторможено повернулся. Его машина пересекла осевую линию проспекта и стремительно неслась к противоположной стороне моста. Вместо того чтобы нажать на тормоз и выровнять машину, он вжал педаль газа в пол. Зацепив задок попытавшейся проскочить встречной «Мазды», машина влепилась в гранитный отбойник, её подкинуло. Став на колёса, и, крутясь, она достигла противоположной стороны моста, где смачно вмявшись в гранитное ограждение, замерла.
«Мазду» вынесло на встречную полосу, где она столкнулась с «Волгой». В наступившей тишине пронзительно звучал чей-то заклинивший сигнал. Движение машин застопорилось, с обеих сторон моста, скапливались машины. Подбежавшие водители помогли выбраться из машины окровавленному Тимуру. «Скорая» и спасатели прибыли на место происшествия быстро.
— Антон —
Волокита с допросами, протоколами, забором крови на предмет присутствия алкоголя закончилась только в четвёртом часу утра. В начале пятого Антон вошёл в ночной магазин в торце дома, в котором снимал комнату и бросил продавщице только одно слово:
— Водки.
Немолодая женщина, быстро его оглядела.:
— Какую?
— Да, любую, давай, мать, — кривясь, ответил он и швырнул на прилавок деньги.
Цапнув с прилавка бутылку, он пошёл к выходу, на ходу скручивая крышку.
— Сдачу не взял, — крикнула ему вслед женщина.
Антон, не оборачиваясь, отрешённо махнул рукой.
— Пропадают дети, — прошептала продавщица с горечью, качая головой.
За порогом магазина Антон задрал голову и сделал долгий и жадный глоток. Водка обожгла горло, он мгновенно захмелел. На отяжелевших ногах, наконец, почувствовав усталость, он пошёл к парадной.
В просторной сумрачной прихожей пахло крепким табаком и подгоревшим маслом, полоска света пробивалась их полуприкрытой кухонной двери. Из неё высунулся немолодой мужчина в тельняшке, жёваных спортивных штанах, с погасшей папиросой во рту. Остановившись в дверном проёме, он просипел:
— Многие лета, соседушка.
Антон не обернулся на его голос. Он копался у двери, которая почему-то не открывалась.
— Давай, помогу, я старый медвежатник, — предложил мужчина, делая к нему шаг.
— Отвали, алкашина, не лезь ко мне. По башке настучу, я злой сегодня.
Сосед отступил в кухню, пробормотав:
— Понял, не дурак.
Антон, наконец, открыл дверь и включил свет. Поставив бутылку на придвинутый к стене стол, с простейшим набором натуры для начинающих рисовальщиков: графином, на половину наполненным водой, гранёным стаканом и яблоком, швырнув куртку на диван, он присел к столу.
Обстановка комнаты была холостяцкой. У одной стены приткнулся продавленный диван, неопрятно прикрытый одеялом, рядом тумбочка, на ней радиоприёмник и пепельница; к дивану притёрся кривым боком старый полированный шифоньер на высоких изогнутых ножках, на нём пылились коробки и чемоданы.
К стене над столом были приклеены скотчем за уголки три фотографии. На одной целая группа молодых парней с весёлыми лицами и оружием в руках сидела на броне танка, Антон обнимал за плечи сидящего рядом с ним рыжеволосого парня. На другой, — снимок был сделан в солнечный день, — с десяток солдат в майках живописно устроились на траве, перед ними на земле в беспорядке громоздились сваленные в кучу автоматы, гранатомёты, рюкзаки; за ними стояла ещё одна группа солдат. Антон опять стоял, обнявшись, с рыжим парнем. На третьем снимке солдаты с мрачными, чумазыми лицами в грязной форме окаменело и хмуро смотрели в объектив. Рыжего парня на этой фотографии не было. Антон стоял с всклокоченными волосами, без каски, с перевязанной головой.
Рассматривая фотографии, не глядя, Антон плеснул водки в стакан.
— За вас, пацаны, пью, за тебя, дружбан мой, Серёга - «рэд».
Он выпил залпом, машинально налил в стакан следующую порцию водки и закурил. Глядя на фотографии, он бормотал: «Как вам там, в небесном полку: Марченко, Колыванов, Тимофеев, Радченко, Гришин, Адамян, Бусыгин, Нигматулин, Матюхин, кентяра мой, землячок, Серёга рыжий? Столько мужиков прямым ходом отправились на небо! Взлетели без задержек, помыться, поесть и перекурить не успели. Там отмоются, переоденутся в чистое и сядут рядом с Богом за стол. А мне билет не достался. Не достался мне билет. Пожалел меня боженька. Или наказал? Это, как посмотреть, в натуре».
Он выпил ещё, в этот раз болезненно кривясь. Подперев голову рукой, с горестным видом он уставился в фотографии и вскоре «заклевал носом» — его непреодолимо тянуло в сон. Опрокинутая недопитая бутылка покатилась по столу и упала на пол, что-то невнятно бормоча, пошатываясь, Антон прошёл к дивану, свалился на него и мгновенно отключился.
Спал он недолго. С криком: «Слева! Чичи слева ползут, Серёга, слева. Молоти, Рыжий, молоти!», — он дёрнулся, открыл глаза и сел, но тут же вскочил и, постанывая, заходил по комнате, его потрясывало. Выкурив несколько сигарет, оделся и вышел из комнаты. Из кухни бесшумно, как приведение, выглянул сосед. Он ничего не сказал в этот раз, только проводил Антона тяжёлым вздохом.
Продавщица узнала Антона и попыталась уговорить его больше не пить, ласково сказав ему:
— Шёл бы ты спать, сынок. Не нужно тебе больше пить.
Антон грубо рубанул:
— Тебе оно надо? Будешь народ к трезвости призывать, воспитывать, урежет тебе зарплату хозяин. Давай, мать, бутылку и дело с концом.
Женщина поставила бутылку на прилавок, он полез в карман за деньгами.
— Ты сдачу не взял в прошлый раз, а там ещё на одну бутылку оставалось.
Антон недоумевающе уставился на неё. Сообразив, о чём она ему говорит, хмыкнул:
— Честная. Есть надежда, что можем мы ещё выстоять, но мало таких, как ты, мать.
Он не ушёл сразу. Тяжело вздохнув, помялся.
— А я, мать, человека убил, сегодня, понимаешь?
Женщина вскрикнула, закрыв рот рукой.
Антон пожал плечами.
— Не нарочно. Сбил дурика на машине.
В квартире сосед опять высунулся из-за кухонной двери. Бутылка в руке Антона подействовала на него удручающе, лицо исказилось, приняв выражение крайней степени страдания. Он яростно почесал мшистую щёку и, прикладывая руки к груди, простонал, шамкая беззубым ртом:
— Браток, спаси ради Бога! Погибаю. К ночи очухался, зенки продрал, пятый угол не могу найти. Денег нет совсем, а меня так колошматит, так колошматит, так долбит, — словами не описать. Войди в положение, налей граммульку. У меня пенсия вот-вот... я верну деньги…
Антон остановился, глянул на соседа, что-то в его взоре прояснилось.
— А, что? Можно и поделиться. Тебя зовут-то как?
— Сеней.
— Сеней? — Антон поднял брови, ухмыльнулся. — Мужик, что ты так себя опускаешь-то? Как-то блатовито звучит, по-пацански, для такого дяди, как ты. Сеня…ты же дед уже...
— Да мне пятидесяти ещё нет. Семён Степаныч по паспорту я, соседушка, — потрясываясь, сказал сосед.
Слова эти он выговорил раздельно, будто между ними стояли многоточия. Он страшно боялся пропустить момент истины, спугнуть птицу счастья, которую, кажется, мог сейчас обрести в лице ершистого соседа. Жизненный опыт ему подсказывал, что настроение хмельного соседа вступило в фазу, когда пьяные на некоторое время становятся добрыми и хлебосольными.
— Ну, давай, Семён Степаныч, заходи, — широким жестом пригласил его Антон, но вдруг осёкшись, настороженно спросил:
— А ты не жид случаем, Сеня?
— Что б я тут делал, коли им был бы? — с обидой в голосе ответил сосед. — Где ты жидов-то видел без зубов, да в коммуналке? Из батраков мы Ярославских... татары точно имелись в роду, белорусы с хохлами то ж… а этих... Не-е-е, этих не было.
— Ну, заходи тогда, ярославец, — мотнул головой Антон.
Войдя в комнату, он так грохнул днищем бутылки о стол, что подскочил пустой стакан. Сосед вздрогнул, стеснительно замявшисб у двери.
— Присаживайся за стол, Сеня, — сказал Антон.
Щека соседа нервно дёрнулась. Он глянул на надкушенное яблоко на столе, и связность речи вернулась к нему:
— У меня ж на кухне шпроты есть, картоха в мундирах, банка огурцов солёных, рассол правда я уже выпил, я быстро...
Антон пожал плечами.
— Валяй. Стакан захвати.
Не прошло и минуты, как сосед вернулся и поставил на стол открытую банку полуразвалившихся шпрот, блюдце с двумя кривыми нечищеными картофелинами, под мышкой он прижимал трёхлитровую банку с двумя гигантскими огурцами в ней. Гранёный стакан он вынул из кармана и застыл у стола, переминаясь с ноги на ногу.
— Что стоишь? Присаживайся, — пригласил его Антон, кладя на стол алюминиевую вилку. Сосед присел на край табурета, сунул потеющие ладони между колен.
Антон разлил водку. Себе плеснул меньше трети стакана, соседу хотел налить полный, но тот его остановил, придержав за руку:
— Стоп, братишка. Такую дозу я сразу сейчас не осилю, скопытиться могу... по чуть-чуть, помаленьку, давай, четвертиночку стакана…
— Математик, блин, четвертиночку, — хмыкнул Антон, — поднял стакан и, указывая им на фотографии, проговорил, — давай помянем пацанов.
Сосед задержал взгляд на фотографиях, широко перекрестился.
— Это мы завсегда, с чистым сердцем и с глубокой скорбью за солдатиков, за упокой их светлых душ. Упокой, Господи, их души геройские и даруй им Царствие Небесное.
Подождав, когда выпьет Антон, он поднёс подрагивающую руку со стаканом ко рту. Пил он глотками со страдальческим выражением лица, будто больной ангиной. Выпив, закусывать не стал, вытер ладонью выступившую на лбу испарину, и опять засунул ладони между колен. Антон ткнул вилкой в банку со шпротами, есть не стал, усмехаясь, буркнул:
— Братская могила из шпрот. А мы пацанов в фольгу заматывали. «Чехи» хитрожопые, «наливники» подбивали. Там речка огненная текла, ребята сгорели многие. Они какие-то вывороченные были, когда мы их паковали, не узнать. Тебе такое и не снилось, Сеня. Выпьем?
Сосед послушно кивнул головой. Антон плеснул водки в стаканы, выпил без слов, долго доставал огурец из банки, достав, захрустел, уставившись на фотографии.
Выпив, сосед спросил:
— Курить можно?
Антон махнул рукой.
— Кури.
Он кинул недоеденный огурец на стол и закурил сам.
— Вы тут жопы просиживали на диванах, водку хлестали у телевизоров да баб трахали, а пацаны гибли там, хрен знает, за что. Э-э-э, да, что там! Тебе же этого не понять! Тебе бухнуть бы, и гори оно всё, синим пламенем, — пьяно сказал он, запинаясь.
Его сильно развезло. Пепел от сигареты он ронял на стол, недокуренную сигарету затушил рядом с пепельницей. С жалостью глядя на него, сосед провёл рукой по обмётанным белым налётом губам, с закисками в углах рта.
— Война — войне рознь. Когда враг по твоей земле прёт и ты знаешь, что он твоих родных достанет, никого не пожалеет, сапогами детей растопчет, баб снасилует, тогда и война другая, такие войны оттого и называются народными. А такие войны, когда люди ни за что погибают в чужих краях, только изнуряют мужиков и печалят.
— Да ты я смотрю из говорливых! Тебе-то откуда про войну знать, профессор? — пьяно вскинулся Антон.
Затушив папиросу, сосед тихо сказал:
— Разрешите представиться, прапорщик Советской армии Никитин Семён Степанович, участник одной такой проигранной войны, то бишь, Афганской. Был ранен осколками, парочка сувениров душманских до сих пор в лодыжке сидит, не раз и не два с жизнью прощался, но Бог миловал. Как и ты вернулся домой живым с полными карманами вопросов, таких же, наверное, как у тебя сейчас, и тоже на хрен никому не нужен был. Жена ушла, отец с матерью умерли, брат в Германию свалил, сестре не до меня было — у неё ребят трое было уже... ну, а у родного государства своих забот море было: перестройка, новое мышление, на горизонте демократия маячила, прихватизация, большевички решали, как это всё обтяпать половчей, мешками для долларов запасались...
— В натуре там был? А чё делал? — заинтересованно посмотрел на соседа Антон.
Сосед вздохнул.
— Пехота. Выпьем ещё?
— Ты пей…я чего-то не того, — Антон с интересом рассматривал соседа, а тот выпил в этот раз не морщась, закусил нечищеной картошкой и закурил.
— Ну, а афганские душманы, духовитые? Дрались сильно? — спросил Антон.
— Вояки отменные и жестокие. Историю нашим кремлёвским старпёрам изучать нужно было, прежде чем нос туда совать. Англичане на них в своё время зубы обломали, споткнулись. Афганцы воины хитроумные, ловкие, выносливые, а главное, они ж у себя дома воевали. А дома, что? Дома, ясен пень, стены помогают, даже глиняные, как у них. Нам-то тюхали: интернациональный долг. Что за зверь такой? Как понять? Долг — понятно, а интернациональный? Долг — чего мы им должны были? Мы воины-интернационалисты, пришли типа благое дело делать, только у самих афганцев забыли спросить, надо им это было? Да и политруки наши, они только вначале талдычили про интернационализм, а когда кровища полилась, да «цинки» стали грузить в Союз, поутихли. Пуля, дура, она не разбирает политрук ты или солдат простой. Воевали, а что делать? Пришлось. Деваться-то некуда было, к маме не убежишь, под корягу не спрячешься. Что-то такое, знаешь, на войне происходит с мужиками, откуда-то приходила, знаешь, злость такая, типа, мы тоже не лыком шиты — я о том, что пасовать перед душманами-то желания не было — упёртость проявлялась. Приспосабливаешься к действиям врага, учишься выживать, грамотно воевать начинаешь, достойно действуешь, и не политруки это нам внушали, это что-то, знаешь, корневое просыпается у мужиков, дедовское. Дедам-то нашим довелось, ого-го, повоевать, особо на печи не отлёживались, всегда подползал какой-нибудь вражина и приходилось то за меч, то за топор, то за рогатину, то за Калашников браться. Ну, ещё, конечно, в плен никому не хотелось, обмусульманиться тоже. Были случаи, ребята подрывали себя, чтобы в плен не попасть, были такие, что и сами сдавались. По-большому не нужно было туда лезть, наделали дел: своей и чужой крови пролили немерено, калек сколько получили, с соседями раздружились надолго, ушли не солоно хлебавши врагам нашим на радость и таких вот, как я доживальщиков наплодили. Это у нас могут. Знаешь, парень, проигранные войны для мужика, это вроде того случая, когда ты ночь в постели с бабой желанной провёл и не взял её. Это никогда не забывается. Зря мы туда вписались. Никуда и никогда не нужно лезть в чужой дом. Задираться — не наше это. К нам придут? Тогда мы врага аккуратно до его хаты проводим, не раз ведь так было. Надо народ свой беречь, дать нормально пожить людям, окрепнуть. Дома мы любого врага побьём, факт…
— Во, как, — Антон глядел на соседа осоловело, его тянуло в сон, — а чего ты колдыришь-то по-чёрному? Я тебя трезвым ни разу не видел. «Афганцы» — это я точно знаю, ребята дружные были, они и охранные всякие дела имели, рынки держали, и торговлей занимались. Многие высоко поднялись.
Пауза была долгой. Сосед докурил папиросу, аккуратно её затушил в пепельнице, глянул на Антона абсолютно трезвым взглядом, на щеках его проступил слабый румянец, спросил тихо:
— Я ещё выпью?
— Пей, не спрашивай.
Сосед выпил, опять закурил, пыхнул дымом.
— Я «траву» ещё до Афгана покуривал, мне это нравилось, водку тоже уважал. Когда ранило меня, боли дикие у меня были, мы с моим корешем-земелей Витюхой, попробовали кое-чего позабористей, чем «план». Понравилось. Дома прибился к своим на рынок, но кололся я тогда уже конкретно. До поры удавалось скрывать это от ребят. Да разве скроешь такое? Заметили. На вид поставили. Сказали, что следующего раза не простят, но подлечили меня из «общаковый» кассы. Не вразумился. В тюрягу залетел. Три года чалился. Когда вышел, родители уже померли. «Трёшку» родительскую делить стали на сестру, меня и брата, он, сучок, не отказывался, хотя и не голодал в своей ****ской Германии. Ну, мне, вот эта комната в девять метров, брат с сестрой деньги поделили, чуть не поубивали друг друга. С наркотой я сам завязал, да без водки уже жить не смог. Работал временами кое-где, увольняли часто. Кому нужен шлак? А уж сейчас подавно. Вру. На 9 Мая и 23 февраля вспоминают. Начальство поздравительные открытки присылает, да и ребята подкидывают «бабла», некоторые из них, в натуре, высоко сидят, на постах ответственных, правильно ты кумекаешь, а некоторые не дотянули, уже дома пулю схлопотали на разборках, или, как я… доживальщики. Мой будущий дом — погост, если просто не сожгут в крематории, так дешевле государству выйдет. А вот вам, чую я, ещё раз придётся сцепиться с нашими бывшими соседями. В Чечню опять ребят погнали. Смотрел по телевизору?
Антон пытался не заснуть. Он вскидывался, ронял голову на грудь, с удивлением и непониманием таращил глаза на соседа, а тот, подняв с пола бутылку, в которой ещё оставалась водка, прихватил бутылку со стола и тихо вышел из комнаты.
Антон свалился на диван, не раздеваясь, и сразу же, как в зыбкую трясину провалился в сон. Он куда-то стремительно летел, в какой-то глубокий колодец, с ужасом ожидая неминуемого удара о дно. В полёте он бился, вскрикивая, о покрытые мхом стены колодца. В беспроглядной темени вспыхивали и тухли рваные яркие вспышки, эхо многократно повторяло его крики, создавая звуковую мешанину; временами откуда-то прорывались обрывки какой-то музыки, крики людей, далёкие взрывы, от которых вздрагивали стены колодца, автоматные очереди, посвист и звонкие повизгивания пуль, рикошетом отлетавших от камней и металла.
Было острое, изъедающее душу ощущение скорой неизбежной и страшной гибели, безысходности и липкого, всеобъемлющего страха. Страх этот был не только в нём одном — он присутствовал всюду: в камнях колодца, в его сыром воздухе и за его пределами, где царила визжащая, грохочущая, какофония смерти. Скрипки-пули без устали глиссандировали от малой октавы к четвёртой, взвизгивали флажолетами, попадая в металл, умолкали, попадая в человеческую плоть. Барабанщики-автоматы пытались дробно изобразить ритм болеро, сбиваясь на марши и вальсы, им приходил на помощь сухой постук кастаньет крупнокалиберных пулемётов, иногда все звуки глушил танк, одновременным, рассыпающимся ударом оркестровых тарелок и литавр, хроматическими гаммами подвывали тромбоны-гранатомёты, заканчивая своё соло смертельным хохотом.
Но страшный полёт окончился вдруг и он про него сразу забыл, будто его и не было вовсе. Он твёрдо стоял на земле покрытой молодой влажной травой, пробитой яркими островками одуванчиков. По сторонам были горы, поросшие весенней зеленью, то там, то здесь догорала разбитая военная техника, два «Урала» дымились в обрыве у шумной реки. Пахло порохом, раскалённым железом, сгоревшей резиной, керосином, потом, кровью и горелым человечьим мясом.
Антон посмотрел на близкие зелёные горы и страх вернулся. Яркая зелень не радовала. Там, в «зелёнке» таилась хитроумная и быстрая смерть. Ему захотелось спрятаться, упасть, ползти, залечь в безопасное место, показалось, что в гуще кустарника блеснул окуляр. Он упал на землю и споро пополз к разбитому и обгоревшему БТРу. Полз, обдирая руки об острые камни, когда дополз, сел, и прислонился к ещё горячему боку машины, вздохнув, наконец, с облегчением. Но страх остался. Он ушёл от одного страха, но на этой чужой земле невидимая, смерть таилась всюду.
Такой знакомый и родной голос рыжего Серёги заставил его вздрогнуть и поднять голову.
— Ты чё, Антоха, заныкался? Нету в «зелёнке» никаких «чичей». Только что «вертушки» отработали по горам, да и артиллерия наподдала, жалко, что с опозданием. Ты, где бродишь-то? Иди к нам, земеля. Пива и сигарет завались, чипсы есть.
Антон с опаской выглянул из-за своего укрытия и обомлел: на примятой траве, в тесном круге солдат сидел Серёга. Он призывно махал ему рукой.
Антон радостно бросился к другу, они обнялись. Палило солнце, Серёга был холодный и влажный.
«Я же сам его в фольгу заматывал», — вдруг с ужасом подумал Антон, но Сергей, будто читая его мысли, сказал, усаживая его на траву и протягивая банку пива:
— Не парься. Что-то знобит меня, простыл, наверное. Садись, попей холодненького, дружбан.
Антон сел, хлебнул пива и огляделся. Рядом с ним сидел сержант Бусыгин, которому снайпер попал в глаз, но оба глаза сейчас у него были целы. И ещё одно обстоятельство его поразило: вид у ребят был такой будто все они только что вышли из бани. Волосы сияли рекламной чистотой, лица и руки были чистые, одежда выстиранной, отглаженной, ботинки блестели.
— Сейчас неделя Пасхальная, — сказал Бусыгин, — народ разговляется, празднует. Мама моя яйца очень красивые делает на Пасху, она к яйцам привязывает веточки петрушки, укропа, кинзы, потом упаковывает яйца в старые капроновые чулки и варит в луковой шелухе. Когда яйца сварятся, на них остаются белые отпечатки листиков зелени. Красиво выходит. А куличи у мамы просто суперские...
— Говорят, умершие в Пасхальную Неделю в рай попадают, — сказал солдат с лицом ребёнка, которого Антон не знал.
— А у нас туда купейные билеты забронированы. Не в ад же нас отправят, за то, что нам отстреливаться и защищаться пришлось, — сказал Армавирский армянин Адамян. — Бусыгин, ты долму ел когда-нибудь?
— А чё за зверь? — Бусыгин хрустел чипсами.
— Коля-джан, это голубцы, только вместо капусты виноградные листья. Моя мама такую долму делает! Они просто во рту тают. Мой дядя Арташес говорит, что пальцы откусить можно, когда ешь мамину долму. Хотел я тебя Бусыгин пригласить к себе в Армавир, да не вышло вот... на моих поминках люди теперь за нас с тобой поедят мамину долму.
Большеголовый, с оттопыренными ушами рядовой Нигматулин задумчиво сказал:
— Дембеля» почти все сгорели. В их «Урал» «Шмель» попал. Какой-то идиот гуртом посадил их с контрактниками.
— Я с ними ехал, — сказал солдат, которого Антон не знал, — пацаны ржали, анекдоты травили, а когда мост переехали — взрыв, после второй, граната в наливник жахнула, в танк передний тоже попали.
— Духи хитрожопые, танк головной подорвали, — встрял в разговор белобрысый солдат Радченко. Он всё время раскачивался и тряс головой, как заводная игрушка.
Солдат, которого Антон не знал, продолжил:
— Меня контузило. Не так чтобы, но всё же. Чичи по колёсам хренячили. Мы гореть стали. Вывалился я с кузова, залёг за что-то. А тут вторая граната в наливник. Я сообразил, откуда прилетела, поймал в прицел бородача, он ещё одну гранату уже готовил, завалил я его с первого выстрела, второй рядом с ним из автомата «мочил». Я пальнул, «дух» куда-то пропал. Не знаю, попал ли я в него...
— Ещё тот Освенцим был, когда в наливник жахнули. Соляра горящая текла, дотекла до «Урала», а там осветительные заряды, потом второй «Урал» загорелся с фугасами, снаряды вокруг стало разбрасывать. Толик Савичев заскочил в наливник, отогнал с дороги, в реку сбросил, — выкрикнул усатый сержант, гимнастёрка которого была так застирана, что стала почти белой.
— Ты чего орёшь-то так?! — рассмеялся рыжий Серёга.
— Да он не слышит ничего. Это пройдёт, — сказал майор со знаком морской пехоты на рукаве. — Не менее ста «чичей» с двух сторон били. Всё продумано у них было, ждали они нас. Когда ехали, с гор на дорогу несколько раз камни падали. Я ещё подумал, сидят их разведчики над дорогой, считают нас. До сих пор у меня такое чувство, что нас какой-то наш толстожопый Иуда сдал. Ну, очень уж место «чичи» выбрали удачное, козырное. Слишком много они знали.
— Сашка Доброхотов дико кричал. У него обе ноги «дух» очередью прошил. Кровищи! Кости из ног торчат, ошмётки мяса, он за меня цеплялся, вис на мне, в глаза мне заглядывал, плакал, — опять выкрикнул усатый сержант, — маму звал.
Майор погладил его по голове, усатый посмотрел на него недоуменно.
— Антошка тоже с нами бы был сейчас, — улыбнулся рыжий Серёга и обнял вздрогнувшего Антона. — Мы с ним переползали за «Урал», наткнулись на «чеха», он присел на корточки озирается, мы с ним глазами встретились, автомат у него у него опущен, а мы с Антоном наши автоматы обеими руками, наготове держали. Секунды, нет, не секунды, — мгновенья... мы с Антоном одновременно в него пальнули... ну, а мне потом не повезло... подловил меня снайпер... или снайперша.
— Дым мешал «духам» нас всех добить. Топливо горело, люди горели, запах такой был рвотный, — сказал Зуев, контрактник с мрачным лицом. — Ребят, которые с дороги в реку спрыгивали, снайперы добивали. Пошевелиться нельзя было — тут же выстрелы. У меня уже один осколок в бедре сидел. Заполз я под машину, автомат тащу с собой, а снайпер их, сучонок, стал по колёсам лупить, чтобы машина осела и нас раздавила. Солярка горит — жарко! Солдат срочник меня за шиворот протащил под другую машину. Заползли, патроны кончились, у ребят тоже, мой автомат разбило выстрелами. С горы абреки кричат: «Аллах Акбар! Сдавайтесь, русские!» Всё! Я гранату достал, решил — взорву, если кинутся на нас. Как гром в голове: через месяц тебе, Мишка, тридцать три года должно стукнуть. Жить не жил! Так, ребята, пробрало, так загорчило, слёзы душат. Представил себе: плен, уродом сделают, голову отрежут, хорошо, если сразу расстреляют. Тут такой взрыв! Боеприпасы в БМП взорвались. И сразу после наши вертушки застрекотали. По горам били, а за ними артиллерия со стороны полка долбанула по чеченам. Только мне это уже безразлично стало: снайпер мне в голову попал.
— А я смотрю, танк задом наперёд, как очумелый прёт, чуть своих не передавил, из люка у него дым валит. На «Урале» что-то взорвалось, Такой салют! Задний мост от него, как ракета в небо взлетел, мы глаза закрыли, в земле захотелось закопаться. Мог на нас опуститься. Рядом упал, — заикаясь, сказал пулемётчик Колыванов. — А Колян, земляк мой из Нижнего, к БМП бежал, она вверх ногами лежала, хотел там укрыться. Ему очередью ноги перешибло, а потом ещё очередь прошила по телу, а он полз, полз, полз, пальцами за землю цеплялся, А я ничего сделать не мог, пулемётчики их поливали свинцом. Лежал, плакал и палил куда попало. У меня девять рожков было, полрожка осталось. Короче, Аллах Акбар — воистину Акбар.
— Снайперы у них натасканные, — опять выкрикнул, вскочив, усатый солдат, — где достать пацанов не могли, стреляли, чтоб от дороги рикошетило.
Майор потянул его за руку, он, непонимающе глянув на него, сел на траву. Солдаты замолчали. Все с волнением поглядывали друг на друга с напряжёнными лицами. Солнце плавилось в зените, стрекотали кузнечики, временами от реки прорывался свежий влажный воздух, со склонов гор доносилось пение птиц. Майор посмотрел на часы без циферблата и стрелок, и раздумчиво произнёс:
— Через пару минут полдень, надо будет идти.
— Двинем туда, пацаны, куда, как поётся, опозданий не бывает, — громко произнёс Серёга.
Антон с удивлением посмотрел на него, он расчёсывал свои огненные волосы, улыбнулся ему и подмигнул.
— Жизнь только начинается, брат.
Все будто чего-то ожидали, смотрели на майора, а он пристально глядел в сторону лесистых склонов. Оттуда неожиданно раздался трубный звук, это был звук не обычной трубы, он был мягче, ниже и гуще тембром, такой тембр у флюгельгорна. Звук приближался, будто музыкант быстро шагал в их сторону. Все повернули головы туда, куда смотрел майор. Труба звала мажорным арпеджио, солдаты, переглядываясь, заволновались. Три неясные фигуры в белых одеждах обозначились у подножья ближней горы. Они чуть покачивались в мареве, поднимающемся от влажной травы.
Майор застегнул пуговицы чёрного кителя, оправил его и коротко бросил:
— Подъём, ребята.
— Давай прощаться, братишка, — сказал Серёга и обнял Антона.
Антон не ощущал его тела, руки обнимали пустоту. Ему стало страшно. Серёга улыбнулся грустно, развёл руками:
— Вот так вот, брат, война — с каждым это может случиться. Тебе повезло... а может это нам повезло... кто знает кому больше...
— Куда вы? — спросил у него Антон, но он ничего не ответил.
Майор, показывая рукой на вершины гор, сказал:
— Нас ждут. Подъём. Стройся.
Солдаты встали и построились в шеренгу, майор козырнул Антону, быстро и резко, как робот, кинув напряжённо вытянутую ладонь к фуражке. Солдаты, оглядываясь на Антона, пошли за майором.
— Я с вами! — крикнул Антон и хотел броситься за уходящей колонной, но ноги будто вросли в землю — он не мог сдвинуться с места.
Серёга оглянулся, приложив руки рупором ко рту, крикнув:
— Не забывай нас, Антоха.
Он помахал ему рукой и больше к нему не поворачивался.
Антон стоял со слезами на глазах, наблюдая, как цепочка солдат быстро удаляется от него. Они были уже у подножья горы, где их ожидали фигуры в белом. До боли в глазах он всматривался вдаль, но уже не видел своих товарищей по оружию, их, будто огромным белым шатром, накрыли фигуры в белом. Этот шатёр медленно отделился от земли. Задрав голову, Антон смотрел, как медленно поднимается в небеса белый купол с его товарищами. Смотрел до тех пор, пока он не скрылся, исчезнув за облаками. Мир вокруг него замер, звуки жизни исчезли, он стоял пустоте, ничего не видя и не слыша.
И тут томительная звенящая тишина лопнула и обрушилась на него грохотом беспорядочной пальбы из автоматов. Прямо на него с гор катилась лавина бородачей в камуфляже. Приближались они к нему стремительно, пули свистели рядом. Антон бросился за искорёженный БТР, на бегу прихватывая с травы автомат и гранату. Он залёг и сделал несколько коротких очередей, цепь боевиков не среагировала на его огрызание, люди с зелёными повязками на лбу приближались. Он сделал ещё несколько очередей.
Боевики залегли, но продолжали упрямо к нему ползти, крайние в цепи стали откалываться и обходить БТР, за которым залёг он, слева и справа. «Это конец, — прошептал он, — сейчас они меня окольцуют».
Ползущие к нему «духи» уже близко кричали: «Аллаху Акбар! Сдавайся русский!» Антон сел спиной к горячему боку БТРа, с тыла к нему подползали человек десять боевиков, они улыбались, понимая полную его безысходность. Он сунул ствол автомата под подбородок, закрыл глаза, рука на спусковом крючке дрожала, рот наполнился слюной со вкусом железа. Он отбросил автомат, сплюнул, сжал скобу гранаты и остался сидеть, глядя, как боевики, наставив на него автоматы, приближаются. Когда они были уже близко и один из боевиков, сверкнув золотыми зубами, вымолвил: «Хороший русский мальчик», Антон выдернул кольцо...
Его подбросило на диване. Закричав: «Не возьмёте, суки!», он сел, потрясываясь и тараща глаза. В комнате было темно и тихо, настенные часы ритмично постукивали, каждый удар отдавался в его голове пульсирующей болью. Со страдальческим вздохом он вытянулся на диване, вперив глаза в потолок. Он уже не уснул.
3. Денежкин
— Гамлет Мовсесович, я хорошо понимаю, что сегодняшнее экспресс-обследование не может дать полной картины и какую-то конкретику. Но на ваш взгляд, взгляд «мастера», как вас любовно прозывают ваши пациенты и коллеги, что-то уже могло проклюнуться? — Денежкин нервно постукивал пальцами по столу, с тревогой смотрел на профессора Умитяна, внимательно рассматривающего кардиограмму, которую ему положила на стол медсестра.
— Минуточку! — Не отрывая взгляда от бумаг, профессор поднял вверх руку с вытянутым вверх пальцем. Он заглянул ещё в какие-то бумаги, быстро их просмотрел, опять уставился в кардиограмму, и лишь после этого, сняв очки, посмотрел на Денежкина, сидевшего ссутулясь, безвольно опустив плечи.
— Почему-то на первом же приёме все люди требуют срочно сообщить, сколько им дней осталось жить, — сказал он, устало потирая переносицу. Но я не Господь Бог, Анатолий Яковлевич, вам бы погостить у нас несколько дней. Это даст объёмную пищу для размышлений и выводов. Думаю, что эта необходимость назрела.
— Это, в самом деле, так необходимо? Что-то серьёзное? — спросил Денежкин, раздражаясь. Ему показалось, что Умитян его отчитывает.
Врач пожал плечами.
— Вы, увы, уже не юноша, уважаемый Анатолий Яковлевич, и я удивлён тому, что вы совсем не следите за своим здоровьем. С ваших слов, вас уже долгое время беспокоят неожиданные спонтанные боли в области сердца и левой лопатки, вы давно не обследовались, а в вашем возрасте нужно быть готовым к неожиданностям. Полное обследование вам совсем не помешает; жизнь у вас нервная, двигаетесь вы мало, работа в основном сидячая, передвигаетесь, конечно, больше автомобилями, самолётами и поездами — здоровья от такого образа жизни не наживёшь.
— Хорошо, хорошо, хорошо, — нервно и нетерпеливо махнул рукой Денежкин, чувствуя слабую сосущую боль под левой лопаткой. — Вы правы. После Нового Года я ваш. В принципе, я давно собирался серьёзно обследоваться, но всё не выходило как-то. Но что-то вы всё-таки уже можете мне сказать?
Умитян неспешно надел очки, заглянул в кардиограмму.
— Сегодняшние анализы мне занесут, чуть позже. А если говорить о сердце, то ободряющего, к сожалению, ничего не могу сказать. Не буду называть всякие медицинские термины, скажу просто — сердце изношено. И я совсем не исключаю, что нужно будет оперативное вмешательство. Но всё нужно будет взвесить, а принять решение можно будет только после детального обследования. Кардиограмма, это так, — основной уровень контроля, он, конечно, даёт пищу для некоторых весомых размышлений, но у нас, слава Богу, теперь есть возможность заглянуть в проблему глубже. Далее… у вас, несомненно, прогрессирует атеросклероз, давление крови повышенное, понятно, что сосуды и сердце взаимосвязаны, печень увеличена, лёгкие слабенькие. Вы на воздухе-то бываете?
— Периодически.
— Хорошо ещё, что не курите. А сон нормальный?
— Когда как.
— Как этот год прожили, болели?
— Простудное. Пару раз лежал с температурой, бронхи. Часто простываю и долго восстанавливаюсь.
— Зима у нас большая. Иммунитет нужно поддерживать. Извините, а интимную жизнь вы ещё ведёте?
— Доктор, это важно? — не сдержал раздражения Денежкин.
— Всё важно. Эта функция влияет на эмоциональный фон, соответственно на психологическое состояние, ну, а далее по списку.
— Скажем так, у меня бывают половые контакты. Они редкие, уже не тот запал, вы понимаете? Образ жизни не позволяет, работа, усталость.
— Понимаю. Физические нагрузки вам сейчас абсолютно запрещены, постарайтесь больше бывать на воздухе, избегайте парилок — это вам противопоказано совсем. Я выпишу вам кое-какие препараты для подпитки сердечка, улучшающие самочувствие. Советую вам не тянуть с обследованием — время работает не на вас, поэтому не откладывайте проблему в долгий ящик.
Думая с раздражением: «Что за дурацкая привычка у врачей говорить об объекте исследования взрослым людям: сердечко, желудочек, горлышко, ушки?» — Денежкин недовольно буркнул:
— Что ж, раз приспело. Когда можно?
— Да хоть завтра.
— Завтра я не могу. А через два дня я ваш.
— Вот это правильно, нечего тянуть. Я думаю, нам недели вполне хватит, чтобы прояснить картину и решить, что делать.
Умитян выписывал рецепты, комментируя дозировку, способ приёма, особенности выписываемых лекарств. Денежкин сидел, молча, слушал без интереса, в голове шумело и в какой-то момент, он перестал его слушать. Смотрел на шевелящиеся губы врача, а в голове болезненно сталкивались разрозненные мысли. Они не задерживались надолго, сумбурно перескакивали друг через друга и это были мысли неприятные.
Он вспомнил отвратительную и нескрываемую гримасу отвращения на лице Гургена после их последней близости, всплыло лицо Нугзара, потирающего руки, еле сдерживающего брезгливую мину после рукопожатия с ним; вспомнил последние слова женщины-пьянчужки у храма и сказанные ему в спину Теймуразом слова, против которых была бессильна его депутатская неприкосновенность, всплыло и встревоженное лицо девушки, назвавшей его дедушкой. Почему-то мелькнуло румяное лицо водителя, он подумал о том, что давно не видел свою липовую супругу, а после неожиданно в голове проявились слова врача «время работает не на вас» и он с внутренним ознобом подумал о том, что он может и не дотянуть до обследования, а внезапная смерть может настичь его в любой миг.
Эта мысль оглушила все остальные мысли, стала доминировать. Всплесками побежали рваные, кусачие мысли: «Вот смеху-то будет! Дотянул до посадочной полосы и умер. Представляешь свои похороны? А разговоры на них? И смешки, смешки непременные, злословить будут коллеги, блюстители закона. А хоронить им придётся меня за государственный счёт, по смете, комиссию создадут. А как по-другому? Родственников у депутата нет. Жена... объелась пшена, шалава подставная. Ей эта головная боль нужна? Завалят венками и цветами, помянут м-мм... недобрым словом и забудут. А материальная часть? Чёрт, она немалая, а завещать некому, самому себе, что ли отписать завещание? Родных нет, кому собирал и приумножал? Майору с женой? Только и остаётся.. Туда, где ты будешь распадаться и гнить, ничего с собой не возьмёшь. Вечная жизнь! Бред какой! В это верят, уповают, молятся об этом. Это, конечно, успокоительно надеяться на такой прекрасный исход, но вид мертвеца с проваленными щеками и запашок трупный говорят совсем не о жизни. Неужели моё время подошло? Это сейчас совсем некстати, совсем некстати… я к этому совсем не готов, однако. Бред какой! Я и похороны... речи... красивый гроб, а после и некому будет прийти на кладбище, ни одной родной и живой души не останется в этом мире, кто вспомнит обо мне. И черви, чёрт подери, черви будут пожирать мою плоть! А где похоронят? Надо может как-то это закрепить, что бы к матери подзахоронили. Чёрт, куда тебя занесло. Нельзя сейчас умирать, нельзя. Не хочу, не хочу. Нет, не хочу. Не готов».
Ему стало жарко, скривившись, он расслабил узел галстука.
— Вам плохо? — вернул его к действительности встревоженный голос врача, пристального глядевшего на него. — Выпейте воды, Анатолий Яковлевич.
— А? Нет, нет, спасибо. Всё в порядке. Просто задумался, — вздрогнул Денежкин.
— Вы, пожалуйста, не паникуйте, — сказал Умитян, — сама операция, если она понадобится, для нас уже давно стала привычным, хорошо знакомым делом, но вначале обследование. Полное и всеобъемлющее. Ваше дело довериться нам, Анатолий Яковлевич. Ну-с, до встречи, мне приятна ваша решимость.
Умитян встал из-за стола.
— Сам довёл до решимости, — проворчал Денежкин, тяжело поднимаясь.
И неожиданно фальшиво оживившись, произнёс, заученным движением доставая из внутреннего кармана пиджака конверт, в который заранее положил двести долларов:
— Ах, да! А это вам. Небольшой презент к Новому Году, на мандарины, кхе-кхе.
— Анатолий Яковлевич! — протестующе поднял руки профессор. — Это совсем ни к чему — это лишнее. Оставьте...
Денежкин положил конверт на стол, прихлопнув его рукой.
— Это, как и здоровье, никогда не бывает лишним.
Умитян, улыбаясь, развёл руками.
— Веский довод.
Он проводил его до дверей кабинета, крепко пожал протянутую руку. Бросив быстрый взгляд на вставшую из-за стола при его появлении статную секретаршу, Денежкин вышел из кабинета. А Умитян, сев за стол, смахнул в выдвижной ящик стола конверт, и уже в ящике открыл его. Глянул на деньги, закрыл ящик и задумчиво сказал: «Это, в самом деле, никогда не бывает лишним. Российские депутаты предпочитают американскую валюту — это не совсем патриотично, но, пожалуй, весьма практично и разумно».
Заложив руки за голову, он с хрустом потянулся, затем в который раз стал рассматривать кардиограмму Денежкина, думая: «Инфаркт миокарда в прогнозе, мышца скорей всего ресурс исчерпала, ишемическая болезнь. Что-то в моём пациенте тоскливое присутствует, в глазах нет жизни. Конечно, при встрече с врачами у большинства людей градус жизнерадостности стремительно падает, но надежда обычно просвечивается, её можно увидеть в глазах жизнестойких, жаждущих жизни людей, а к этому господину мои слова, будто через колючую проволоку пробирались. Он всё время был в странном напряжении, в каких-то своих тяжёлых думках, раздваивался, по всему, на эти думы и на разговор со мной, отключался, даже, кажется, когда я говорил, перетекал в эти свои невесёлые думы, по крайней мере, мне так казалось. Прощался — рука холодная, бессильная, безответная на рукопожатие. Он совсем, кажется, не желает бороться за свою жизнь. Удручён, обезволен, налицо внутренняя деструкция, с таким унылым бесцветным мироощущением болеть вообще опасно. Импульса жизни в нём я не ощущал, а он не дед древний ещё. Тяжело работать с людьми, от которых ответный импульс не исходит».
— — —
В машине работало радио, дремавший водитель не увидел подошедшего к машине босса. Денежкин сам открыл дверь, и успел услышать фразу, сказанную по радио: «Юбилярам после шестидесяти нужно слать не поздравления, а соболезнования», вслед за которой последовал взрыв хохота. На — на радио шла юмористическая передача.
Водитель, дёрнулся, в глазах метнулся испуг, он быстро выключил радио.
— Простите, Анатолий Яковлевич.
— Домой, — Денежкин, расслабленно привалился к спинке сиденья, добавив, закрывая глаза: «Увидишь аптеку — останови».
«Какая же, всё-таки, у этого водилы рожа неприятная и здоровья в нём на троих, так и прёт из него оно. Этот здоровяк долго воздух коптить будет, — подумал он о своём водителе, но в этот раз без злости и раздражения: сил злиться не было. — Завидую, что ли ему? Глупость. Было б кому. Молодости его, может быть, очень уж она в нём выпячивается, но самому этому балбесу — нет. Нет, нет, что-то тут ещё другое, это лицо давно уже вызывает во мне какие-то пока не расшифрованные знаки. Почему же я так его воспринимаю? Обычное русское лицо, даже совсем уж русское, ведёт себя уважительно, машину водит отлично, быдлячий, не симпатичный, вообщем-то образ. Он откуда-то из прошлого, из дальнего далека. Чёрт, моё вечное состояние дежавю, связанное с лицами людей из прошлого. Мне во сне часто снятся лица, которые я после мучительно пытаюсь вспомнить. Недавно видел во сне узбекских товарищей по партии в тёмно-синих финских костюмах со значками «Депутатов Верховного совета СССР». Мне один товарищ говорил, что всякий уважающий себя аксакал, направляясь на курорт, — они Кисловодск больше всего любили, — покупал себе такой значок. В киосках «Союзпечать» запросто продавались. Вот этих узбеков я с лёгкостью всех по именам и фамилиям помню. Но бывает, снятся мне дико знакомые лица, а идентифицировать их не выходит. Пробудившись, хожу с зудящим чувством, что я знал этих людей, что они были в моей жизни, вспомнить очень хочу, но не могу и мучаюсь от этого. Начинаю зацикливаться в поисках ответа. Чёрт возьми, что происходит с моими мозгами? Слишком частыми стали эти странные провалы. Сосуды Умитян говорил, сосуды, склероз. Из какого же далёка эта рожа в образе водителя явилась ко мне, и отчего он мне неприятен? Вертится, вертится в голове ответ, но в туманной пелене; жду, вот-вот всё прояснится, но пока его нет. Откуда такое отторжение? Теперь придётся и над этим ломать голову, не отвяжется от меня эта чушь...».
Мысли резко прыгнули в другое направление: «Юморист по радио остроумно заметил, насчёт того, что соболезнования нужно слать юбилярам после шестидесяти вместо поздравлений. В самом деле, с чем же такого юбиляра поздравлять? С сединой, лысиной, болячками, с бессонницей, со склерозом, со старческой зудом, метеоризмом, бессонницей, геморроем? С благополучным прибытием к финишу? С нажитым опытом, для которого в этом новом мире нет уже применения, а польза от него, как от чемодана без ручки. Весь этот мой, так называемый опыт заключается в одном коротком предложении: способность быстро мимикрировать, и извлекать выгоду. «Совки», «шнурки», «отстой», так, кажется, нынешние молодые раздолбаи, у которых в головах одна развлекуха, зовут нас теперь. Чуют внутренне, что мы те самые люди с «опытом», которые и привели их к раздолбайству, от которого нас самих воротит. Молодые всё видят в ином свете, чем большинство людей в летах, рвавшихся в так называемое свободное общество в девяностые. И проблемы отцов им не понять. Они им смешны и противны. Недавно у Хемингуэя прочёл: «То, что у тебя вызывает ощущение блага, по этой причине и есть благо». Ловко завернул старина Хэм! Кажется, эта формула пришлась по душе и нынешней молодёжи. Впрочем, о чём это я? Ха! Зарапортовался! Привык морализировать на людях… уже и сам себе речухи толкаешь. Да и сам-то, ты, не поэтому ли принципу Хемингуэя прожил свою жизнь? Наощущался всяких нехороших «благ», теперь расхлёбываешь, по врачам ходишь. А Эрнест, наверное, оттого и застрелился, что «благо», кхе-кхе, перестал ощущать — это очень болезненный процесс, на этом и шиза может развиться. А я… я играл сам с собой в карты, при этом, как шулер блефовал, себя пытался обмануть. Сердце… как-то просто Умитян о нём выразился, износилось-де. Как рубашка, которую, не снимая, носят много лет, а с неё начинают сыпаться пуговицы, обтрёпываются манжеты и воротник, ветшают нитки и расходятся швы, после отваливаются рукава, после чего её уже нет смысла латать. Как это у этих сказано? «... и никто к ветхой одежде не приставляет заплаты из небелёной ткани, ибо вновь пришитое отдерётся от старого, и дыра будет ещё хуже». Не дурно, однако, замечено — у них много таких остроумных штучек, которые при развитой фантазии, можно применить к разным случаям жизни. Но сейчас и сердце научились ремонтировать, заплатки ставят. Вот доживу я, скажем, всё же до операции, и пришьют мне к сердцу заплату, хороша ли такая «рубашка» будет? Не отдерётся ли «заплатка» от моего ветхого сердца? Этот лупатый армянский профессор странно говорил о моём здоровье, с подтекстом каким-то. Всё в кардиограмму глаза свои лупатые таращил, будто нечто такое в ней увидел, чего никогда раньше не видел. После шестидесяти лет... соболезнования... смешно, но справедливо. Сколько мне осталось? Ведь это, знаешь, Анатолий, может произойти в любой момент, даже сейчас, в этом автомобиле. И этот здоровяк водитель привезёт в мой прекрасный дом холодный труп и это уже не мой дом будет. Операция... операция, операция... если до этого дело дойдёт, выдержит ли организм?
Мысли его опять прыгнули в другую сторону: «В самом деле, что-то мистическое стало происходить в последние времена. Мама часто снится. Приходит из чёрной тьмы, молчит и смотрит на меня странным взглядом, будто спросить что-то хочет и не может. Со дня смерти она ни разу не приходила ко мне во сне, теперь стала приходить, а я пугаюсь и просыпаюсь. Потом эта пробка у храма и мой поход в него. С какой дури она случилась у храма, почему именно у этого, а не у другого? Что меня туда понесло? С какой стати я туда пошёл? Ноги сами шли и, пожалуйста, — в храме служит Глеб-Иоанн. А, я его, между прочим, той ночью видел во сне, не священника Иоанна, а Глеба молодого, красивого! А он никогда мне не снился, а тут явился и не один, а с тварью этой, с Витькой Семаком в обнимку. Чёрт, ещё и этот охламон, что ли должен явился из ниоткуда, согласно мистическому списку? Глеб к Виктору хорошо относился, пока не узнал о нас. А как всё это вместе связалось, нате вам: ночью во сне их видел, а днём Глеб собственной персоной в реале явился в лице отца Иоанна! Невероятно. Я думал, что он так и осел где-то на Востоке страны, сведений о нём не получал много лет, поставил на нём крест. Г-мм, поставить крест на священнике — остроумно. Память о нём со временем померкла, почти о нём не вспоминал. Глеб… годы и над ним поработали. Изменился, постарел, но статен, не согнули его годы, кажется, стал ещё красивее, такая в нём строгая теперь мужская красота, лицо бледное аристократическое, а борода будто серебряная. Мужчиной выглядит, не стариком, — я перед ним рухлядь. Таким же прямым остался, говорит, что думает. Смотрел на меня пристально, внимательно, со странной печалью. Он тоже что-то о болезни говорил. Ах, да, — «больной не исцелится, если не расскажет врачу о своей болезни?» Поповские штучки, ясно какого врача он имел в виду — врача из их бесплатной небесной клиники… о грехах говорил, намекал, кажется, на исповедование. И ещё, что-то о помыслах, о милости Божьей, о том, что ничего нельзя утаить от него, что всё тайное становится явным. Времени много убежало, Глеб, читал я это, читал, внимательно читал ваши писания и даже апокрифы. Но вот вопрос — метаноя? Смогу ли я экзистенциально измениться, повернуться к Богу? Смогу ли я покаяться и вслед за этим поверить в спасение? Возможно ли оно для меня? Они говорят, что возможно, но мой ум не может переварить их дурацкой уверенности в силе покаяния через исповедь. Я могу поверить в исправление человека, осознавшего низость своей прежней жизни, твёрдо решившего изменить свою жизнь и силой своей воли изменившего её, хотя они и в этом случае опять же скажут, что Бог участвовал в этом, помогал. Могу поверить в силу поступка, когда сильный человек решительно перечёркивает старое. Но с чего это вдруг, после рассказа на ухо о своих грехах какому-нибудь незнакомому, дурно пахнущему старику-попику, обыкновенному земному человеку, обрядившемуся в золотые одежды, я должен волшебно измениться, очиститься, стать другим человеком? И почему я не могу измениться, облегчив душу, рассказав то же самое, какому-либо доброму, хорошему человеку, другу, матери, сестре или сантехнику? Они говорят, что Бог милосерден, что он уверовавшего простит и пример веский припасён у них: прощённый преступник на кресте с Христом рядом висевший, отправившийся с креста прямиком в рай. А, по мне, — обманное это действо: привязывают к себе людей — электорат прессуют страхом воздаяния. Но, на самом деле, не произойдёт самого главного, того что могло помочь: исповедь не вычеркнет из головы кающегося его грязные деяния, они не перестанут его мучить, не выйдет забыть о своих грехах, да и для человека в ином грехе, чёрт побери, столько сладости, что не выветрится это из него никогда. Сделанное — сделано! Придёт воспоминание и бросит в дрожь, напомнит в самый неподходящий момент о сладких мгновениях, испытанные когда-то, и непременно из тех, что нежданными были, да с непременной грязнотцой, да в рискованной ситуации, да с запашком, да с флёром незабываемым. Исповедь — психологический трюк, под который попы подбили мистическую базу, подкреплённую так называемыми священными текстами. И, между прочим, должность сознательного исповедника-патриота может очень пригодиться властям, читал я о священнике Петропавловской крепости, который исповедовал террористов и куда надо после докладывал, думаю и позже, при Иосифе Сталине такие находились, немало их было. Вот коли бы священник был бы этаким магом волшебником, что мог стирать из памяти кающегося всё, что тот ему выложит из кладовой с дерьмом, облепленным молью памяти, тогда да — цены бы такому священнику не было бы, ну, цену-то они себе знают, знают, инфляция, кхе-кхе, она для всех теперь. Они на рынок молиться должны — давно так сладко не живали. Но каким счастливым мог бы стать человек с не замаранным, чистым листом в голове! Но это, скорее всего, невозможно. Я читал, что крысам удаляли полушария мозга, но они помнили всё, чему их учили, что узнали до этого. Какой-то учёный вообще предположил, что наши воспоминания находятся не в какой-то точке мозга, а в поле, которое излучает мозг, который работает, как декодер. М-мм, в этом что-то есть. Ницше тоже с упоением мечтал о чистке мозга и счастливом беспамятстве, правда, сам закончил жизнь в «дурке». Счастье манкурта... впрочем, полно индивидумов, которых чёрные пятна в голове абсолютно не мучают и они живут себе в удовольствие, питаясь своими воспоминаниями. Но если вдуматься, священника, честно говоря, до боли должно быть жалко: он возможно честный и чистый человек, пытается жить духовной жизнью, со светлыми идеалами, а ты ему — оп-паньки! — всё дерьмо своё и вываливаешь на голову. Терпи, терпи, дорогой, подолгу службы, ради моего спасения. Зачем это? По правилам их заведения, ты обязан сказать всё о своих грехах, не утаивая ничего, рассказать, как они говорят, о грехах вольных и невольных. Это значит переворошить основательно всё сено прожитых лет, чтобы всё вспомнить, а там не папочка тонкая может быть, а вагон и тележка, и не сено — сплошной свинячий хлев с дерьмом. Чёрт! Мой «друг» Достоевский преследует меня? Я прямо-таки стал с собой говорить, как Фёдор Павлович Карамазов. Не то ли самое говорил старик-приколист на обеде у игумена про монастырское таинство покаяния вслух, дескать, есть вещи, про которые на исповеди иногда и сказать неприлично? Вот я, к примеру, должен был рассказать Глебу-Иоанну о том, что я его желал, он, кстати, тогда, в студенчестве, догадался об этом, что я испытывал к нему нежность, что хотел, чтобы мы друг друга «познали», — так это зовётся в их Библии, в рассказе о людях, страшных зверях, живших в Содоме и Гоморре, занимавшихся такого рода «познанием». Рассказать Глебу, что я надеялся, подло и жадно ожидал его падения, ожидал этого страстно, ведь он, чего греха таить, катился вниз, терял человеческое достоинство. Стремительно катился по скользкому спуску, не без моей молчаливой помощи. И непременно бы скатился в пропасть, если бы той ночью не увидел нас с Витусиком-подлюсиком. Спасся, что называется, по счастливой для него случайности! А я до сих пор помню тот свой шок, ступор, и дикий страх, охвативший тогда меня. Я остро и реально представлял себе катастрофическую развязку и громкое публичное обличение. О, он мог это сделать! К тому времени после пары стаканов он буйным, совершенно невменяемым становился, подпив, терял контроль над собой. Но то, как он со мной тогда говорил, было ничуть не лучше публичного разоблачения. До сих пор я вижу, как его скрючивало тогда от одного моего вида, он, кажется, готов был вырвать от отвращения ко мне. Как я его и себя в тот момент люто ненавидел! Я уже собрался бросать институт, спрятаться где-нибудь, но тут сам Глеб попал «под раздачу» — отчислили, исчез с горизонта. Грех… ну, нет... слово грех тогда было ему знакомо, но скорее, как слово, выражающее что-то запретное, нехорошее по советским этическим нормам, но никак не с религиозным, развёрнутым смыслом. Тогда ему, по молодости, просто противно было моё страшное и порочное падение, немыслимое, наверное, в его глазах. Своё-то падение-то он считал терпимым. Ну, конечно же, шлюхи всеядные, свальные шабаши в пьяном угаре — это грех терпимый, общечеловеческий, обычный мирской. Это нормально, пей, гуляй — однова живём! Ну, теперь-то он про грех и про грехи знает не из повестей и романов Льва Толстого и Достоевского: должность и профессия у него такая,— всё про это знать, не одному счастливому грешнику отпустил грехи, наверное, за эти годы. Живо ли у него, интересно, то отвращение ко мне, забыл ли он, то своё рвотное тогдашнее состояние? Полюбил ли он человеков-грешников, как «самого себя»? Г-мм, увидев меня, первое, что он вспомнил, конечно же, тот проклятый эпизод. Что ж, он беспамятный? Мыслями непременно должен был возвратиться к годам юности, где он и сам, не в наилучшем виде выглядел. Не ангелом был, не ангелом, но до моих «высот», не успел добраться. Чёрт! Представить себе не могу: я ему на ухо, шёпотом, в подробностях рассказываю о своей тайной жизни. Это мазохизм какой-то! Всего не вспомнить, за один раз не вспомнить, но главные «трудовые вехи» обозначить придётся. Для затравки можно рассказать ему о моих усладах с нежным таиландцем Джоном, о жеребце Гургене, о весёлых комсомольских застольях, кончавшихся частенько свальным блудом? После о загородных саунах, где нас, уже демократов, обслуживали дорогие проституты и проститутки? Рассказать придётся, чёрт возьми, об обкурившемся в хлам красавце Косте Емельянове, которого изнасиловал большой комсомольский сластолюбивый начальник. Это страшно, мерзко, но ещё страшней то, что Костя после этого повесился, а я вместе с остальными эстетами закрыл рот, спасая начальника. Рассказать какие дела приходилось обсуждать мне в кампании с отважными и дерзкими товарищами, прорвавшихся к властному корыту в начале девяностых; как приходилось врать, врать, врать, что бы соблюсти их интересы и получать за это вознаграждения; как частенько на этих обсуждениях, назывались фамилии людей, которых через какое-то время достигали пули, взрывались вместе с ними их машины, и хотя никогда при мне решения по этим людям не принимались, — меня берегли, как курицу, несущую золотые яйца, я-то догадывался по какой теме, те или иные «клиенты» получали контрольный выстрел в голову. и не обольщался, хорошо понимал, что в общем гамбургском счёте был и мой маленький пай, он незримо в этом счёте присутствовал, и хода назад он мне никогда не позволил бы сделать. М-да, человека слабого или чистого такими исповедями, можно в гроб загнать! Ну, уж, как рвотное средство такие откровения вполне могут подействовать на исповедника. Это уже не исповедь — это дорогой многотомный компромат, кровавый бестселлер! Ещё имена можно было назвать, для качественного исповедования, а после причаститься, помолиться, получить прощение и — снова в бой, как это, уверен, и происходит с большинством раскаявшихся. Зачем это всё? Гм-м, удивительно! Как же они это выдерживают, выслушивают так называемые грехи, пропуская через себя ушаты человеческого дерьма, на этих исповедях? Это какой-то особый вид мазохизма, выслушивать исповеди мерзавцев. И при этом знать, что большая часть получивших облегчение после исповеди, примется за старое. Ну, как им этого не знать, ведь «нарушители» опять же приползают к ним облегчить душу. Есть тут ещё одна закавыка, чисто человеческая, не проявляющая себя внешне. А не подумает ли хоть один из таких «освобождённых», что совершил оплошность, выложив свои сокровенные тайны попу, чужому человеку? Возможно, это начнёт его мучить, так как придётся ему после жить с другой и не менее мучительной мыслью, что кто-то знает всю его грязь, всё его свинство. А дальше он может начать думать, что ему жить легче было с этой своей родной грязью, когда о ней никто не знал. Тут ко мне опять подступает наш российский гений, эпилептик-душевед, он и такой случай не преминул описать. Есть у него в «Карамазовых» глава «Таинственный посетитель». Этот посетитель поведал будущему старцу Зосиме о том, что он убийца любимой девушки, отвергшей его, да так стал после этого мучиться, оттого, что открылся, что решил убить своего случайного исповедника. Возненавидел о своего исповедника люто. Мысль о том, что есть человек, который знает его тайну и судит его, стала для него невыносимой. Любил писатель в потрохах человеческих ковыряться... Грешники, грешники, мир не из праведников состоит — из грешников, миллиарды их. В их же книге сказано: яко несть человек, иже жив будет и не согрешит. И миллиарды сластолюбцев, воров, убийц, лжецов, клятвоотступников, скопидомов, истязателей детей, пьяниц, развратителей, мотов, проныр, аферистов, стяжателей, живут безо всяких исповедей…
Денежкин усмехнулся: «По поводу покаяния твой любимый герой Фёдор Павлович Карамазов хорошо сказал: «Не веруем, потому что нам некогда: во-первых, дела одолели, во-вторых, времени Бог мало дал, всего во дню определил только 24 часа, так что некогда и выспаться не только покаяться». Большинство же тех, кто решается на неё, делают это для успокоения собственной совести. И, ох, не всё решаются сказать, не всё. Грех сладок, сладок, кто вкусил сей плод, тот помнит его вкус. О, нет, нет, не для меня это, кому-то жалиться. Ну, просто хотя бы из жалости к Глебу, я ему ничего не сказал бы. Зачем? Это моя жизнь, всё своё ношу с собой. Я не собираюсь её афишировать и тем более каяться. Дело сделано».
Голос в Денежкине сказал негромко: «Ни из жалости к Глебу, а из страха и жалости к себе! Из страха разоблачения, из нежелания признать, что вся твоя жизнь была ошибкой» …это слова трудные. Глеб говорил, что по-гречески «грех» зовётся ошибкой, да ты и сам знаешь другие переводы слова, как у евреев, например, что это «упущение истинной цели или движение в неверном направлении». Грех ещё «беззаконием» зовут иногда. Г-мм, афоризм явился: «Депутат-законник — исполненный беззакония». Но кто же, показывает правильные или неправильные «направления»? Ну, да, да, они знали, как вывернуться и самим в стороне при этом остаться. Они говорят: выбирай сам Велиара или Христа, землю или небо, «хлеб небесный» или «хлеб земной», свет или тьму, слово или немоту, да или нет, жизнь или смерть, тень или предмет, произвол или свободу, воздух или кляп, калитку или ворота. От этого, дескать, выбора людей зависит судьба всего человечества. Чёрт, это же неизмеримо трудней выбора в магазине между микроволновкой и тостером! На этом нерегулируемом перекрёстке тысячелетиями сталкиваются все эти противоположности, и через него приходится идти всему человечеству, обойти этот перекрёсток не получится, где бы ты ни ходил, однажды тебе придётся оказаться на нём. Отсидеться в тине под корягой невозможно, ну, если только хочется стать человеком без судьбы, амёбой прожить. И большинство выбирает, землю, хлеб, немоту, тень, тьму, а сейчас, как никогда, выбор в пользу противоположных плюсовых значений стал ничтожно мал. И тут прав оказался Великий Инквизитор, прав, когда говорил, о том, что учение Христа чрезмерно сложно, непознаваемо, что это недоступный идеал для обычных слабых людей-букашек, что, только отняв у них внутреннюю и внешнюю свободу можно сделать их счастливыми. Много ли букашек согласны ради света, слова, «хлеба небесного» бросить «хлеб земной?» Да это ж, в самом деле, ноша неподъёмная для большинства, учитывая то, что это нужно сделать в согласии со своей совестью! Обмануть себя можно, но не нельзя по их учению обмануть Бога, он же, как бы, видит и слышит... Анатолий, друг любезный, ты так часто стал рассуждать на такие сложные темы, и хотя рассуждения твои по большей части нигилистические, но иногда, закончив их, в тишине твоего сердца остаётся туманное чувство, что у тебя получается не критика, а некая апология жизни людей из лагеря противоположного твоим убеждениям, что-то вроде зависти, присыпанной пеплом твоей сгоревшей жизни. И, согласись, ты опять играешь краплёными картами, слово «грех» как-то уж, старательно избегаешь для себя, страшишься этого слова, лавируешь, соглашаясь на компромисс, на слово «ошибка», понимаешь, что суть слова не меняется, хотя вес его и разным может казаться, что это просто синоним, звучащий мягче. Но как ни назови его, у греха вес всегда один, как вес элементов в периодической таблице Менделеева. Но, чёрт возьми, ты же убеждаешь постоянно себя, что не может быть наказания мёртвым, что над тобой просто «лопух вырастет» и много или мало у тебя грехов червям всё равно — они безо всякого аппетита обглодают тебя до костей! Так чего ты так часто об этом рассуждаешь, возвращаешься к этому? Тяжело носить стало «всё своё» накопленное долгой жизнь, надёжно укрытое внутри тебя от чужих глаз? Смешно, чёрт возьми! Чужие глаза! Глаза тех, с кем ты «пошаливать» изволил, живы и помнят тебя. Ну, ещё всезнающий и всевидящий бог, если он есть, всё о тебе знает. Ау, боженька, скажи, знаешь ли ты обо мне, маленькой букашке, ползающей по земле? Молчит».
Дёрнувшись, он открыл глаза, нервно зевнул, до хруста сжал пальцы в кулаки и с тоской уставился в запотевшее окно.
— — —
Большинство людей живёт, стараясь не влезать в сложные мыслительные дебри, которые могут разволновать, обеспокоить, что-то изменить в устоявшемся укладе жизни. Собеседника выбирают такого, от которого хочется слышать не укорение за ошибки, а согласие, одобрение своих мыслей и слов, люди хотят услышать от других подтверждение их слов и мыслей, если это происходит, то такой человек им приятен. Если нет — тогда собеседник, практически враг.
Американский поэт Огден Нэш справедливо заметил, что разум многих людей помещается за дверью с надписью «к себе», и такой человек не увидев надписи, будет давить на дверь логикой фактов, и при этом добьётся только того, что дверь закроется с максимальной плотностью. Не умеющему «читать» послания из двухтысячелетнего прошлого, трудно, а порой и невозможно понять главную максиму «Да будет воля Твоя», — человек привык тянуть «дверь» к себе, и ему больше понятна противоположная максима со знаком «минус» — «да будет воля моя». Принимая «правду» или неправду, люди не считаю нужным подсчитать процент правдоподобия, мало того, «правда» или неправда часто может стать убеждением опасным для окружающих.
Большинство упорно не желает признаться себе, что их мысли кощунственны, не верны, опасны, лживы, даже преступны, хотя многие при этом знают и понимают, что они просто выбрали себе удобную, тёплую нишу, за пределами которой всё же есть другой мир, где существуют другие истины, с доводами, которые напрочь разобьют их мировоззрение. Доводы эти просты и действенны, они говорят: «Говори да-да, и нет-нет, а всё, что сверх того, то от лукавого». Трудные это слова.
— — —
Нежданная встреча с Глебом, оставила в Денежкине будоражащее, тревожное чувство внутреннего разлада и раздвоенности. Хрупкий покой, комфортная тёплая оболочка, под которой он прятался, прорвалась. Это состояние притуплялось, затухало во времена, когда он оказывался среди людей, но оно тут же оживало, если он оставался наедине с собой, в голову начинали лезть воспоминания из далёких времён, сплошь, не из приятных.
Встреча эта всколыхнула застойное болото, поросшее тиной годов, где под вросшими в ил склизлыми корягами прятались тёмные, забытые истории, они тяжело всплывали сквозь болотную ряску огромными противными сомами с мёртвыми выпученными глазами, смотрели на него, ухмыляясь, внося в его нутро сумятицу и беспокойство. Выключить эти воспоминания он был не в силах, они приходили и мучили его.
В его жизни был долгий период, когда он интенсивно интересовался религией, мистикой, оккультизмом, восточной философией, древней историей. Закрытый клуб продвинутых коллег по комсомолу был кучкой кичливой молодёжи, жадно хватающей по «вершкам» всё модное, модерновое, «оттуда».
Велись горячие диспуты с упоминанием имён Платона, Сократа, благоговели от Оскара Уайльда, боготворили культуру Запада (с джинсами, рок-н-роллом, Голливудом, свободой отношений). В теории, и на практике изучали и осваивали Камасутру, чтили индийскую культуру, читали Блаватскую, изучали рерихианство, знали много из того, что тогда ещё не могло попасть на страницы газет. О сексуальном пролетарском энтузиазме в Советской России в двадцатых годах, о коллонтаевщине, о «дачных коммунах» Глеба Бокия, о знаменитом деле «Петроградского клуба», притоне гомосексуалистов.
В своём кругу они спокойно обсуждали столичные сплетни из жизни продвинутых танцоров, артистов, богемы, прожигателей жизни, осведомлены были о тайных пристрастиях партийных деятелей, не расставшихся со своими пристрастиями даже в суровые сталинские времена, умерших в лагерях, расстрелянных и ныне живущих.
Нет, они не были яростными богоборцами, посмеиваясь над «недалёкими» верующими, читали Библию, Евангелие, труды христианских подвижников и философов, агностиков; читали для того чтобы блеснуть своими познаниями в приятных разговорах за бокалом вина, частенько умно рассуждали на религиозные темы, смело трактуя содержание прочитанных книг на свой удобный лад; рассуждения эти, на самом деле, выглядели, как набор цветного пластилина смятого в один комок. Это эклектическое мудрствование создавало приятное ощущение элитарности круга, а «подкованные» жеребцы в области сексуальных забав, практиковавшие гомосексуальные связи, могли «научно» оправдать историческими ссылками на древние культы, на эстетику греков свои душетленные мерзости.
Денежкин, будучи страстным библиофилом, старался не отстать от своих коллег, он перелопатил горы литературы, внимательно читал труды христианских мыслителей и яростных противников христианства, изучал учения гностиков, которые ему нравились, не прошёл мимо оккультистов, мистиков, представителей разных религий.
Накопленные знания, до некоторой степени довольно сумбурные, не перевернули его довольно быстро определившееся мировоззрение. Живя тайной разнузданной жизнью, он укреплялся в простой мысли, что вся история человечества, представляемая, как борьба добра со злом, является показателем непобедимости зла. Однако люди, примыкающие к тому или иному лагерю, вынуждены жить в одной общей среде. Но консенсуса между ними, думал он, быть не может, как нельзя объединить жизнь и смерть, так нельзя объединить зло с добром.
Но и здесь, по его мнению, наблюдается «текучка»: периодически из стана сил зла, часть людей перетекает в лоно сил добра, но и из стана сил добра происходит перетекание в стан зла новых членов. Количество воинов в этих двух лагерях не подсчитано, но для общего успокоения людей витает приятное умозаключение, что сил добра гораздо больше и добро всегда побеждает зло. Это утверждалось и на государственном уровне, но зло, почему-то, никуда от этого не исчезало. Правда, после развала СССР, вглядываясь в новую действительность, он решил, что у сил зла, пожалуй, наметился заметный перевес сил.
По сути своей, думал он, все люди злы, жадны, завистливы, но боятся открыть свои истинные желания и устремления и потому лицемерно живут с хорошей миной на лице при плохой игре, но при определённых обстоятельствах становятся свиньями, получая наслаждение из грязного корыта с помоями, а извалявшись в грязи, спокойно одевают пристойную маску.
К концу света, воскресению мёртвых и Страшный суд он относился скептически. Но верил в будущую большую войну, которая, по его мнению, должна стать судом народов. Это будет последняя война, а победу одержат те, у кого будет лучшее оружие и больше людских резервов. Шансы на победу своей страны в её нынешнем состоянии он видел низкими. Последнее время он много читал об отношении разных религий к смерти. Вечной жизни себе он себе представить не мог, перерождение ему тоже не подошло, круги сансары пугали его своей непредсказуемостью: стать на долгое время нищим, пауком, или женщиной не хотелось.
Он выбрал для себя научно объяснимую, хотя и страшноватую «религию» — подошёл материализм. И хотя умирать было страшно, но тешило то, что эта «религия» твёрдо стоит на том, что нет, ни рая, ни ада, ни чертей, ни раскалённых сковородок и перерождений, а человек умирая, превращается в тлен, питая своим сгнивающим телом растения и червей. Отсюда выходило, что раз жизнь бренна, то от неё нужно успеть взять всё, что можно приятного, стараться увидеть и прочувствовать многое, что не доступно простым людям, наслаждаться и не думать о смерти.
Но бывали моменты и частые, когда он, думая о людях, которые верят в обратное, в жизнь вечную, в покаяние, он неожиданно начинал думать, внутренне упираясь, что не могут десятки миллионов людей быть дураками, верующими в бредни, ибо не все они необразованные глупые простолюдины. Среди них немало людей богатых, знаменитых, образованных, есть писатели, профессора, врачи, политики. Да и он сам, лично знал таких людей, не глупых современников, которые и в советские времена, без страха ходили в храмы. Такие вещи мешали думать о правоте своих воззрений, но свернуть с пути он не мог — среда обитания, крепко его удерживала.
Когда идеологические путы пали, и его товарищи по партии жгли партийные билеты, а некоторые стали ходить в храмы, он высказывал одобрение, говорил о пользе свободы совести, о нравственности, но свой партийный билет не сжёг, припрятал реликвию в сейф. В храмы он спокойно заходил, если того требовали обстоятельства. Сейчас, после встречи с Глебом и неутешительных сведений о своём здоровье, он постоянно думал о смерти.
О Смерти люди думают меньше всего. Правильней было бы сказать, стараются о ней не думать. Какой-то запорный клапан в голове старается не пропускать в мозг эти страшные мысли, но даже, если они и просочатся в него через какую-то щёлку, человек упорно пытается поскорее их оттуда выкинуть. Даже погибая в каком-нибудь страшном сне, человека охватывает леденящий ужас, и он просыпается с колотящимся сердцем. Но Смерть всегда рядом с человеком, когда-то она наглядно приходит к близким людям, друзьям, родственникам, знакомым и на некоторое время дисциплинирует, оголяет осознание краткости и скоротечности жизни, создаёт озноб от реальности происшедшего.
Чувствительные люди с тонкой мозговой и душевной оболочкой после неожиданной смерти близких могут долго скорбеть, изменяются душевно в лучшую сторону, в их душах происходит полезное очищение, переосмысление воззрений.
Но человек отходчив! Он неосмотрительно отходчив! На кладбище, в непосредственной близости от последнего пристанища людей тягостная атмосфера, горестные лица близких, плач, тихие разговоры вполголоса или шёпотом, люди, поддерживающие друг друга под руки, траурные одежды, скорбная музыка, но уже на поминках, за горячим супчиком и стопочкой водки, люди оживают, общее тягостное состояние, как туман, понемногу рассевается — жизнь побеждает! Ещё некоторое время говорят о смерти, вспоминают разные эпизоды из жизни ушедших людей, незаметно переходят к обсуждению дел насущных, после прощаются и расстаются.
Время течёт, захватывает людей, несёт их в своём быстром потоке, и вспоминаются скорбные дни смертей близких людей реже и реже. Только самые близкие люди и друзья будут помнить скорбные даты потерь, мучиться болью утраты, ходить на кладбище в поминальные дни, ставить свечки в храмах, большинство же, особенно молодые люди, быстро забывают умерших, забывают даже те, которые имели близкое родство с умершим.
Жизнь продолжает идти с радостями и огорчениями, своим заведённым чередом, но случается, прихватит человека нежданная болезнь и тогда на его пороге, качаясь, как марево в знойный день, появляется, то вырисовываясь, то растворяясь, силуэт костлявой старухи с косой в руках. И человек холодеет от страха! Денно и нощно он теперь думает о чём-то невозможно страшном, пробует всё, что может его спасти: ходит к целителям, ездит в дальние монастыри, выписывает у аферистов за большие деньги «живую воду», пьёт свою собственную мочу, или «мочу молодого поросёнка». Бывает, ничего не помогает и его тело принимает мать-земля, но бывает, что всё благополучно разрешается, и через какое-то время выздоровевший человек загоняет воспоминания о страшных днях болезни в подвалы мозга, и, когда неожиданно вспомнятся те мрачные дни, говорят: «Слава Богу, — я выкарабкался».
Готовиться же к смерти для большинства людей вещь совершенно необъяснимая. То, что старики собирают деньги на погребение — это у большинства людей простое желание не обременить близких тратами на погребение. Древние совсем по-другому понимали изречение «memento mori». Нынешние представители хомо сапиенс не задумываются с чем нужно переступить последнюю черту: бездумно ходят среди смерти. А ведь смерть может быть важнее жизни: между презренной смертью Нерона и смертью Гастелло или генерала Карбышева — пропасть! Молодые люди думают, что перед ними бездна времени, обещающая столько нового, неизведанного, удивительного, того, что уже было и с жившими до них. Сердце полно предчувствий, энергия жизни переполняет, хлещет через край. Представить себя старым? Невозможно! Если только по «приколу», но это не проникновение и не осознание. Они могут представить себя с бородой и клюкой, но прочувствовать, что может стоять за этим, с какой ношей годов, болезней и грехов живут старые люди им не дано.
«Гроб мой! Отчего я забываю тебя? — писал святитель Игнатий Брянчанинов. — Ты ждёшь меня, ждёшь, — и я наверняка буду твоим жителем: отчего ж я тебя забываю и веду себя так, как бы гроб был жребием, только других человеков, отнюдь не моим?
22. Игорь. Татьяна.
Татьяна поскользнулась и чуть не упала, непроизвольно вскрикнув. Игорь среагировал мгновенно, быстро придержал её под локоть, притянул к себе. Заглядывая в глаза, с тревогой спросил:
— Ногу не подвернули?
— Чуть не упала. Всё в порядке, спасибо, Игорь, — рассмеялась Татьяна, думая: «Сколько в этих руках силы и нежности!»
Игорь не сразу отпустил её руку.
— Осторожней, Татьяна, травм нам не надо Мы с вами ещё почти ничего не посмотрели из запланированного. Знаете, мой практичный сосед пенсионер Прохорович зимой наклеивает на подошвы сапог наждачную бумагу.
— Для вящей безопасности ему нужно ещё надеть мотоциклетный шлем, наколенники и налокотники, — рассмеялась Татьяна.
— И достать с антресолей лыжные палки, — рассмеялся и Игорь. — Но, если без шуток, в скользкие и пьяные новогодние праздники питерские травмпункты всегда переполнены. Впрочем, такая ситуация в эти дни, скорей всего, по всей стране.
Они шли по Литейному проспекту. Их обгоняли весёлые компании, криками поздравляя прохожих с Новым годом; девушка в красном колпаке Санта-Клауса ловко закинула на плечи Татьяны ленту серпантина, парочки целовались, кое-где всё ещё со свистом взлетали в небо запоздалые фейерверки, лопаясь в небе на цветистые звёздные пучки, ухали петарды, пахло порохом, было скользко, люди падали.
«Мне так хочется услышать, как он скажет не своё обычное Татьяна, а Таня, а ещё лучше Танечка», — думала Татьяна и повернулась с озорным огоньком в глазах к Игорю.
— Игорь, позвольте скаламбурить. Мы с вами уже знакомы «второй» год, а всё ещё играем в интеллигентские игры — говорим на «вы». Это приятно, но не пора ли нам уже перейти на современный стиль общения? Может, перейдём уже на «ты»?
Игорь на секунду замешкался.
— Второй год? Ах, да! Три дня в прошлом году, а сегодня пошёл первый день нашего знакомства в новом двухтысячном. Я с удовольствием. Но знаете, что-то при этом может разрушиться, невидимое, но весьма приятное. Что-то есть загадочно-приятное в том, когда люди находятся в близком дружеском общении и при этом говорят на «вы», вы меня понимаете? Что-то далёкое возвращается из тех времён, когда общались с близкими на «вы», а к обеду надевали костюм и галстук.
Думая: «Что же я так хлопочу, бесстыжая, чтобы он прямо сейчас назвал меня Таней! Совсем не боюсь лица потерять…», — Татьяна, всё же сказа то, чего ей хотелось:
— Я это очень хорошо понимаю. Мне это тоже нравится. Когда я сходила в Питере с поезда, один галантный мужчина подал мне руку и назвал сударыней. Было так приятно. Но век, увы, принёс новые формы общения. Хорошо, давайте на «вы», но зовите меня Таней. Давайте остановимся на Соломоновом решение. Татьяна — это как-то официально звучит.
— Да я не ретроград, Таня, — рассмеялся Игорь. — Давай на «ты».
Татьяна опять поскользнулась, и опять Игорь удержал её от падения крепко и нежно.
— А можно я возьму тебя под руку? — сказала Татьяна и, не дождавшись ответа, просунула левую руку под его локоть, весело проговорив:
— Вот теперь я ощущаю себя в абсолютной безопасности.
— Давайте… давай, всё же пойдём помедленее. Куда мы спешим? Будем жить в Новом году размеренно и без суеты, — сказал Игорь серьёзным тоном и замедлил шаг.
— Это какая улица? — спросила Татьяна.
— О, улица известная. Литейным проспектом зовётся.
— Я знаю, знаю, знаю. Здесь Салтыков-Щедрин жил, и ещё у Достоевского в «Идиоте» у генерала Епанчина особняк находился в Литейной, как тогда говорили, в него князь Мышкин с поезда со своим узелком пришёл, — быстро глянув на Игоря, сказала Татьяна. — Какой дом красивый!
— Красивый. И в нём жил один небезызвестный питерский поэт, лауреат Нобелевской Премии…
— Бродский?! Господи, куда не глянь, везде здесь ступала нога гения и сами дома построены гениями! А в моём городе хрущшёвки, бетонные высотки, да кирпичные особняки рыночных воротил с трёхметровыми кирпичными заборами!
— Следы гениев на питерских тротуарах уже истёрты башмаками менеджеров, кассиров, продавцов, охранников, мерчендайзеров и деятелей сетевого маркетинга вроде «Гербалайф». Они ходят толпами мимо дома гения, и в головах их не возникает вот это: «Пролитую слезу из будущего привезу, вставлю её в колечко». — «Будешь глядеть одна, надевай его на безымянный, конечно». — «Ах, у других мужья, перстеньки из рыжья, серьги из перламутра, а у меня слеза жидкая бирюза, просыхает под утро». — «Носи перстенёк, пока виден издалека; потом другой подберётся. А надоест хранить, будет, что уронить ночью на дно колодца».
— Боже, Боже! Да, да, Иосиф Бродский! А я вот эти его строки обожаю: «Ты знаешь, с наступленьем темноты пытаюсь я прикидывать на глаз, отсчитывая горе от версты, пространство разделяющее нас. И цифры как-то сходятся в слова, откуда приближаются к тебе смятенье, исходящее от А, Надежда, исходящая от Б. Два путника, зажав по фонарю, одновременно движутся во тьме, разлуку умножая на зарю…»
— Хотя бы и не встретятся в уме, — закончил за неё Игорь.
— Игорь, ты не любишь зиму? Уже несколько раз высказался в таком духе. Посмотрите, какая вокруг красота, как снег искрится! Эта зимняя ночь мне запомнится надолго.
— Зима — это некое одиночество, — раздумчиво заговорил Игорь, — даже может быть временная смерть природы, это чистота и звонкая тишина или долгий очищающий пост и испытание для людей и природы, время, когда родился Иисус Христос. Это, наверное, внутреннее ярче ощущают люди, живущие не в домах с отоплением и канализацией, а там, где на заре и на закате они видят со своего двора нетронутую снежную целину, раскинувшуюся на километры, «великолепными коврами» по выражению классика, и неподвижно стоящий в снежных шубах дальний лес. В больших городах этого нет. Часам к одиннадцати утра снег на дорогах превращается в жижу, колёса машин раскидают её на тротуары; обнажатся оазисы парящих канализационных люков, у которых и зимой всходит ядовитый городской сорняк. Снегоуборочные машины сгребут грязный снег к краям дороги, будет скользко, бьются машины, падают люди, сосульки летят на несчастные головы горожан, в реки течёт всякая гадость. Город борется с зимой, как с врагом, пытается изгнать её из своего пространства. И она становится похожа на невесту, вышедшую из лимузина в белоснежнейшей фате, которую неожиданно обливает грязью с головы до ног ухарь-водитель. Климат у нас гадкий, Таня. Пословица бытует: в Москве климат дрянь — в Питере ещё хуже. Но белые ночи и цветущий шиповник стирают из памяти зимний сплин. Короткое наше лето дорогого стоит.
«Кодовое слово здесь — сплин. Моё неожиданное подозрение об одиночестве и какой-то надломленности Игоря, кажется, меня не обманывает. Он ничего не говорит о себе. Только сказал, что ему тридцать четвёртый год, и он никого не излечил от слепоты, не накормил голодных пятью хлебами. Заклятый холостяк? Не может быть! Красив, учтив, талантлив, молод, женщины вокруг таких мужчин обычно вьются — это я очень хорошо в клубе сегодня приметила, ни одна девица ему глазки строила. Ни слова о родителях и это странно. Как бы выведать у него, был ли он женат?» — думала Татьяна, прижимаясь к Игорю.
Их остановил молоденький и пьяненький матросик:
— Угости сигаретой, адмирал?
Игорь рассмеялся. Протягивая матросу пачку сказал:
— Я и не знал, что мне сегодня присвоено очередное звание?
Матрос, пошатываясь, вытащил сигарету, но до рта её не донёс, икнув, уронил её в снег. Улыбаясь, он сказал,: поклонившись Татьяне:
— Миледи, простите, но мой корабль, кажется сел на мель.
Игорь заставил его взять несколько сигарет. Удалось это не сразу: он горделиво поломался, но сигареты всё же взял. Провожая взглядами уходящего матроса, Игорь с Татьяной посмотрели друг на друга и расхохотались.
С тротуара жахнул мощный фейерверк, в небо со свистом и треском взлетели каскады огненных брызг. «Игрушка» работала долго, в припаркованных машинах заговорила сигнализация.
— Даже машины недовольны. А каково в эту ночь старикам больным и особенно блокадникам?! Этот грохот, наверное, напоминает им о страшных днях блокады, не сладко и их четвероногим друзьям. У моего соседа снизу пёс воет всю ночь, когда случаются такие салюты, — сказал Игорь.
— Я видела кинокадры салюта по случаю окончания блокады. Какое было ликование, какая радость на измождённых лицах людей. После таких кадров становится стыдно за нашу сытость, за брюзжание по поводу пустячных трудностей, за славословие и бездеятельность, пустую суетность. Сколько горя вынесли люди этого прекрасного города, какие лишения выпали на их долю! — сказала Татьяна
Некоторое время они шли молча. Неожиданно Татьяна порывисто воскликнула:
— Я так тебе благодарна за эту прекрасную новогоднюю ночь и за всё, что ты для меня делаешь! Игорь, ты прекрасный музыкант, так здорово поёшь и какой английский! Я была неправа в то утро, когда мы встретились.
— Ночь была прекрасной, но мои способности ты сильно преувеличиваешь, музыкант я самый обыкновенный, каких в моём городе множество, да и английский мой хромает. А вот ты точно была украшением сегодняшнего вечера, и, между прочим, имела большой успех у мужской половины клуба. Мне со сцены хорошо было видно, как нервничали дамы, которых бросали их мужчины ради танца с тобой. Некоторые просто рвали и метали. Я даже волновался, как бы ни случилось скандала. Некоторые твои отважные поклонники получили весомые взыскания от своих дам, я это хорошо видел.
Таня рассмеялась.
— Да? Я этого не заметила, но двое джентльменов досаждала мне просьбами о встрече.
— И, что же ты?
— Но я же замужняя женщина, — с серьёзным лицом произнесла Татьяна и рассмеялась, подняв правую руку с кольцом на безымянном пальце.
— Как доказательство, что я окольцована, я показывала им обручальное кольцо на правой руке и сообщала ухажёрам, что мой муж на сцене…
— Я прямо-таки ощущал силу их завистливой ревности, — рассмеялся Игорь принуждённо, проговорив про себя: «Это хорошая примета. Для меня… для нас».
«Я сама ему скажу про себя, вызову его на откровенность», — решила Татьяна и непринуждённо проговорила:
— Замужем я была давно и недолго. Это ужасно, когда люди совершенно не понимают друг-друга, когда у них совершенно разные идеалы, жизненные векторы, увлечения. Детей не случилось, слава Богу, всё это «счастье» длилось меньше года. Между прочим, многие дамы также получат нарекание от своих ухажёров, уж больно ласково они на тебя засматривались. А у тебя был опыт семейной жизни?
— Таня, я закурю? — спросил Игорь.
Они остановились. Татьяна высвободила руку. Игорь закурил, и она опять взяла его под руку.
Жадно затягиваясь, Игорь говорил:
— Был. Говорят, кто не был молод, тот не был глуп. Хотя ум здесь не причём. Совсем не глупые, и не молодые люди частенько не в силах рассчитать последствия таких решений, как брак. И не раз и не два наступают на одни и те же грабли. Чтобы узнать человека говорят нужно пуд соли съесть. Я хотел съесть этот пуд соли, Юлия — нет. Ей нужно было всё и сразу, без соли, с рахат-лукумом. Обычная история нашего прогрессивного века. Детей и у нас не было. Я не затворник, Таня, но и не ловелас. Ну, а после развода как-то позывов к семейной жизни не случилось. (Игорь рассмеялся). Сократ останавливал. У него однажды спросили: «Надо или не надо жениться?» Ответ мудреца был, как всегда, мудр: «Что не сделаешь, всё будет плохо». Хотя его можно понять — имя его сварливой жены Ксантиппы стало нарицательным и осталось в веках.
«Значит, была Юлия «Была» — это хорошо, — с удовольствием отметила Татьяна, и в голове зазвучали слова песни: «Вот и встретились два одиночества, развели у дороги костёр…». Звучала песня радостно.
— А вот и Невский проспект! Я его уже узнаю, и он мне таким родным кажется, — вскричала она, чтобы оборвать тему разговора поднятую ей, — Как людно! Всё расцвечено, такая праздничная атмосфера, но люди кажется устали.
Она рассмеялась, глядя на мужчину, которого опекала полная женщина. Его заносило в стороны, а женщина, крепко держа своего спутника под руку, выравнивала его, возвращая к прямолинейному движению.
— Вестибулярный аппарат шалит. Устанут, — улыбнулся Игорь — Новый год длится у нас до тринадцатого января, нигде в мире не устраивают себе таких долгих каникул. А вот в этом здании, когда-то было знаменитое кафе «Сайгон», место тусовки продвинутой публики. Здесь собиралась хипповая, битниковская, андеграундовая, модернистская и диссидентствующая молодёжь, кухонные концептуалисты, прожигатели жизни, музыканты и фарцовщики. Попасть сюда было, ох, как непросто. Многие нынешние лица, стартовавшие отсюда к успеху, мелькают в телевизоре до сих пор.
— Я немного читала об этом кафе в советских журналах, но как-то прошла рядом со всякими новомодными течениями. Слушала классику, Муслима Магомаева, старый джаз, Вертинского Леонида Утёсова, Высоцкого… ты смеяться будешь, но я очень люблю Анну Герман и Людмилу Сенчину.
— Почему же смеяться буду? Певицы с завораживающей харизмой. Со своим стилем, тембры голоса необыкновенные. Народ чутко выбирал себе кумиров
— Игорь, но я совру, если скажу, что меня не интересовало творчество изобретателей в искусстве и новаторство. Люблю Бодлера, Хлебникова, Модильяни. Ван Гога, Гогена, Монэ, Кустодиева, зачитывалась поэтами серебряного века, обожаю Платонова, раннего Маяковского, Гумилёва. Но это как бы было хождение в гости к интересным людям, после я всегда возвращалась «домой» к Достоевскому, Гоголю, Пушкину… Игорь, это всё ещё Литейный проспект, он такой длинный?
— Это уже Владимирский проспект.
— До чего же правильно и грамотно построен ваш город, всё так легко запоминается несмотря на его раскинутость, острова и каналы. Мне кажется, что здесь невозможно что-то испортить — рука не поднимется.
— Таня, ты видишь парадную, внешнюю, выпяченную, хорошо известную регулярную сторону города. Но, к сожалению, есть и внутренняя и она весьма неприглядна. Уйма народа до сих пор живёт в коммуналках. Пишут, что до полумиллиона. До сих пор живут в коммуналках и заслуженные люди, ветераны войны, блокадники. Моя квартира — это ещё терпимый вариант коммунального рая: в городе есть огромные коммунальные «дворцы», читал про одну коммуналку, бывшее общежитие, в которой более пятидесяти комнат. Можете себе представить? Это узкие коридоры, по которым протискиваются люди в места общего пользования. Люди там рождаются, умирают, женятся, безо всякой надежды на проблеск света в конце туннеля. И это уже не те люди, которые жили в коммуналках до войны. Половина культурной питерской элиты родились в коммуналках, но тогда было единение людей, а сейчас разлад, разъединение и атомизация. Такие дома не ремонтируются, лифты, если они есть, дышат на ладан, дворы — колодцы с грязными двориками, падающие балконы, текущие крыши, первые этажи, ведущие жестокую войну с крысами, — явление заурядное. Зимой сосульки убивают людей, дороги не ремонтируются, а машин всё больше становится. Совсем недавно я мог ночью спокойно припарковаться у дома — теперь приходится искать место. Уже стали встраивать в старые городские ансамбли новострои, в основном дорогое жильё, колотят в нашу мёрзлую землю сваи, среди плотно стоящих домов. Дома старые, хотя и построены из камня, но во многих перекрытия деревянные, они трещат, лопаются стены, инфраструктура изношена, лопаются трубы, бьют рукотворные гейзеры. Нет, конечно, ничего вечного нет, и бесполезных домов полно, взять хотя бы дом, в котором я живу, на его месте можно было бы построить что-то новенькое современное, но ведь нужно жильцов расселить, а жаба душит власть, да и жильцы таких домов упираются, не хотят ехать жить на окраины. И раньше умели портить, но, слава Богу, толковых и ответственных товарищей было больше, они могли «подсказать», что не надо делать, сейчас за деньги в Эрмитаже кич выставят, а в театре испоганят шедевр с «собственным виденьем», втиснут в классический ансамбль дом с архитектурными излишествами. Единой программы нет, строят на свой вкус, облик города меняется и не везде в лучшую сторону. Но он стоит пока, он жив, как сказал один мой хороший друг и наставник: «город с европейским лицом и русской душой…
— Любишь свой город, — сказала тихо Татьяна, посмотрев на Игоря с нежностью.
— Люблю, — кивнул головой Игорь.
— Боже, какой храм! — воскликнула Татьяна. — Старый по-всему…
— В последние годы жизни Фёдор Михайлович был прихожанином этого храма, он, говорят, тихо стоял за колонной, там у него было своё местечко, здесь же, между прочим, отпевали и няню Пушкина. В этом храме каждый год совершается панихида по Фёдору Михайловичу в день его смерти. Мы совсем недалеко от его дома, где он жил и умер, мы с тобой там уже были, вообще этот район связан с его жизнью, вот, видишь, бюст ему установлен. Справа метро, его именем названо, а прямо можно пройти по улице, названой в честь писателя. Давай пойдём по этой аллее. Ты не устала?
— Мне так хорошо, Игорь!
Метро работало. В него вваливались толпы людей, на улице было темно, посыпал лёгкий снежок, потеплело. Татьяна подумала о том, что у них на юге в это время уже светает. Игорь замолчал. Татьяна вытащила руку из-под его руки, когда он, извинившись, стал прикуривать очередную сигарету.
Игорь курил с задумчивым лицом, задумалась и Татьяна. Бежали в голове быстрые мысли:
«Как стремительно время! Вот и новый, последний год века потёк, а за ним и новый век грядёт. Время, время, время… эта неделя пробежит стремительно, застучат по рельсам колёса поезда, понесут меня в родные края к любимой мамочке, а я свернусь на полке калачиком и буду вспоминать счастливые дни, проведённые в Петербурге с необыкновенным, красивым человеком, и тихонько плакать. И стану я снова куковать с мамочкой, ходить по знакомому маршруту в родную школу. Тысяча сто три шага! Сколько раз я уже проделывала этот путь и сколько мне ещё суждено ходить им? Денёчки мои бегут, бегут, а мамины денёчки обгоняют мои, у неё уже немного их, в её песочных часах жизни песка осталось совсем мало. Мама, мамочка, Боже мой, ведь её однажды не станет! Мне придётся жить без неё! Продолжать жить, ходить по моему маршруту — тысяча сто три шага! Они будут слагаться в миллионы шагов. Зимы будут сменяться вёснами, школу покидать выпускные классы, мне будут дарить букеты первоклашки и выпускники… Одиночество… оно тебе уже знакомо, ты его уже ощущала. Кому я буду нужна? Своим школярам? Они вырастают и разлетаются, заводят семьи, а ты, Танюша, будешь жить, как наша дорогая математичка Надежда Трофимовна, уже давно вышедшая на пенсию, одиноко прожившая длинную жизнь, перекинувшая все свои желания, устремления на родную школу, схватившуюся за неё, как за спасательный круг. Каждое утро эта чистенькая старушечка, похожая на добрую фею, всегда с милой улыбкой на лице в своём шикарном пепельного цвета парике идёт в родную школу, наверное, так же, как и у меня у неё подсчитаны шаги. Она всегда приходит в школу на час раньше. О, мне понятно, почему она приходит так рано: дома так тоскливо и одиноко! Она осматривает классы, поливает цветы в учительской, просматривает тетради. А встаёт она, наверное, ни свет, ни заря, и подолгу стоит у окна, за которым серое безликое здание местной гостиницы, с фасадом, украшенным красочной рекламой туристического агентства, на ней загорелая пара нежится в шезлонгах на фоне пальм и берега океана, это её Мейерова стена. И за этим окном меняются времена года, а в тишине комнаты слышно, как просыпается песок в часах её жизни. Игорь, Игорь, что он со мной возится? Сама корректность, музыкант, писатель, да — писатель, несомненно, писатель, не графоман вроде меня, талант, перед которым обязательно откроются двери успеха. Зрелый мужчина, сказавший мне недавно, что недавно перешагнул тридцатитрёхлетний рубеж, когда положено распинать, но оказалось, что не за что. Красивый, красивый, сильный и… одинокий, или это мои фантазии? Наверное, он пресыщен женским вниманием с его талантами. Но нет, нет, он не Печорин и не Онегин — он несчастен, так часто его глаза застилает странная печаль, что-то гложет его сердце. Но смотрит он на меня с нежностью. Сердце моё это видит. Или мне это грезится?»
Сладко защемило сердце, она глянула на Игоря, который шёл погружённый в думы с наморщенным лбом, и, краснея, подумала: «Конечно, между мужчиной и женщиной могут возникнуть отношения, когда они остаются вдвоём, но он так корректен. Из жалости, что ли ко мне к провинциалке? А тебе он нравится. Нет — это не то ощущение, здесь нечто большее. Ты же скучаешь по нему, когда его нет, ждёшь его. Ты влюбилась, Таня, влюбилась. А он просто очень хороший добрый человек, их жалости приютил тебя, из благородных побуждений, из убеждения, что нужно делать добро. Хороший он человек, хороший. Господи, да ты влюбилось по уши Танька! Господи, я сейчас разревусь от нежности к нему!»
Два потока мыслей текли параллельными курсами. Игорь в это же время размышлял в том же ключе, что и Таня: «Она совсем скоро уедет. Уедет и моя комната опустеет, останусь я и моё дерево за окном. Но как с ней всё ожило! В вазе теперь всегда стоят цветы, куда-то пыль вся исчезла, зимой вымыла окна, шторы выстираны, поглажены, книги все протёрты. Ванну нашу многострадальную не побрезговала и отдраила, не узнать, Прохорович с присмиревшим Тюльпаном смотрят на неё с обожанием. Положительно девушка приучена к труду, заметно, что у неё были родители, и они занимались её воспитанием. А как она волнуется о свой маме, звонит ей каждый вечер! Талантлива, пытлива, глазаста, разумна. Чёрт побери, ничего такого я не замечал за своими прежними случайными подружками, ни одна из них никогда не звонила домой, оставаясь ночевать у меня. Интересы: выпивка, музыка, клубы, разговоры о последнем фильме, непременно иностранном, жадный взгляд на всё новенькое, «лейбловое», восхищение последними достижениями западного культпросвета. Не тупые девушки, но всегда поверхностные, такие городские девушки-сороки, у которых обо всём есть готовое и быстрое суждение, почерпнутое из стандартных массовых суждений, избалованные, с навязчивыми мечтами об иномарке и отдыхе на морских курортах, отвязанные, готовые веселиться двадцать шесть часов в сутки. И ни одной из них не пришло в голову прибраться в комнате, навести элементарный порядок. Никто надолго у меня не задерживался: печальна перспектива стать женой музыканта, подрабатывающего на вечеринках в клубах, и неудачливого графомана не умеющего накропать ходовой детектив или любовный роман, жить в коммуналке, пользоваться общей ванной и туалетом без джакузи. Да и сам-то я человек, если внимательно взглянуть, довольно безответственный, привык к таким лёгким отношениям, всё случалось под возникшее «лирическое» настроение с выпивкой. Какая любовь? Об этом речи никогда не было. А может ты, уже разучился любить, долгие годы ведя такой образ жизни? Разучился страдать и быть счастливым... городская жизнь, лёгкий уровень отношений. Но любовь была… была у тебя Юлия, недолгая нежность и ревность, сладостное страдание и обожание. Но она зоркая девочка, с целью и задумками. В итоге — Мюнхен, колбасно-пивной рай, джакузи, отпуск на островах. Она фрау Джулия, он — герр Шульц. Практичная честность! Не тянула, не лгала, в глаза сказала: прости, Игорёк, любовь — любовью, но я так жить не собираюсь. В «совке» нажилась, рассейского либерального беспредела не вынесу — хочу-де пожить по-человечески. Приезжала через два года в Питер со своим, гм-м, герром, знакомила меня с ним. Мужик — ни рыба ни мясо, ещё не баба, но уже с зачатками. Нашёптывала мне, что я самый лучший, что лучше меня у неё мужчины не было, ненавязчиво предлагала «пообщаться», тряхнуть стариной. Удивилась отказу, не понимала, что она опускала меня своим предложением, европеизировалась благодетельница. Столько лет прошло, а осадок горький остался от той любви и от её краха. И вот теперь Таня, Танечка… она уедет, и мысль об этом тебя пугает и вводит в транс. Жжение в груди, дыхание сбивается, спазм в животе, как тогда с Юлькой, будто искра проскакивает, когда близко к ней стою. Вожделение? Реакция самца? Наверное, не без этого, но ты всё время себя одёргиваешь. Не смешно ли это в конце двадцатого греховного, свободного от предрассудков века? Она уедет… уедет… не девочка, двадцать восьмой годок и я не юноша, что ж мы интеллигентничаем? Но, чёрт побери, не могу же я действовать активно после того, как выставил себя спасителем, самаритянином, гидом, великим миротворцем, показательным петербуржцем. Буду выглядеть тем боровом, который предлагал ей «отдохнуть», тогда на тротуаре у клуба. Только я, наверное, буду выглядеть ещё хуже: хитромудрым змеем искусителем, подкормившим мышку, что бы съесть с удовольствием. Но она уедет, уедет, а искра пробегает, пробегает и обжигает. И сердце колотиться, и дыхание сбивается, сбивается, как тогда с Юлькой, а Таня смотрит на меня ласково и нежно...»
Они молчали, шли по пустынной тихой аллее в ожидании чего-то неожиданного, назревшего, но не проговорённого. Какого-то непременного чуда, которое обязано было произойти сегодня. А притяжение возрастало и Стрелочник Небесный не мог отказать себе в удовольствие столкнуть эти два локомотива. Он не стал переводить стрелку, чтобы развести их по своим путям, и они стремительно сближались. Столкновение обещало не крушение, жертв в нём не планировалось, оно обещало слияние, радость и счастье.
— — —
Дом стоял погруженный во тьму, в окнах застыла темень, тишина легла на заснеженный двор, снег уже успел припорошить разбросанные по двору бутылки, пивные банки и коробки от фейерверков, но запах пороха не выветрился.
— Странно, — сказал Игорь, — Неужели все уже так переутомились, что завалились спать? Рановато будет, такого ещё не случалось. Обычно всегда находились несгибаемые индивидуумы до рассвета орущие оптимистические песни своей молодости.
— Наверное, взяли очень быстрый темп и переоценили силы, — рассмеялась Татьяна.
— У меня есть другая версия, — сказал Игорь, — думаю, в доме нет света. Это здесь случается. Проводка старая, отопление неважное, а народ включил разнообразные нагревательные приборы, все эти «трамвайные» печки» и другую самодельщину. Результат не заставил себя ждать. «Аварийка», скорей всего, тоже «навстречалась» и приедет нескоро.
Они вошли в тёмную парадную. После чистого морозного воздуха резко пахнуло подвальной затхлостью.
— Предчувствие меня не обмануло, — произнёс Игорь. — Иди сюда, Таня, сюда, сюда к стене. Дай руку, темнота нам не страшна. Мои ноги отполировали эти ступени и хранят память о каждой из них.
— Иду на голос — рассмеялась Татьяна и сделала шаг к Игорю, вытягивая вперёд руки. Он нашёл её руку, притянул Таню к себе: «Беру на буксир». — «А моя лодочка совсем не возражает против такого буксира», — про себя сказала Татьяна, сжимая его руку. Он шёл без остановок, у входной двери отпустил руку, открыл дверь и пропустил Татьяну вперёд. В прихожей было не так темно, из большого кухонного окна без занавесок с улицы проникал сумрачный свет.
Открывая дверь своей комнаты, Игорь говорил:
— Проходи, садись на диван, а я пройду к окну, на подоконнике должны быть свечи.
Татьяна повесила куртку на вешалку и присела на диван, Игорь отдёрнул шторы.
— Метёт. Свечи нашёл, осталось найти подсвечник, — сказал он.
— Я его на полку поставила, на ту, где у тебя поэты.
— Понял. Вот он.
Он долго копался, вставляя свечу в подсвечник, после чиркнул зажигалкой и поставил подсвечник на стол. Свеча затрещала, стала разгораться, по комнате заходили тени.
— Да будет свет. Я сейчас пойду, — Игорь посмотрел на Татьяну долгим взглядом и вернулся к окну, у которого застыл, тихо проговорив:
— Как у Пастернака. Свеча, снег метёт, к утру двор заметёт на радость детям.
Зачаровано глядя на свечу, Татьяна, тихо сказала:
— Мело, мело по всей земле во все пределы. Свеча горела на столе, свеча горела. Как летом роем мошкара летит на пламя, слетались хлопья со двора к оконной раме…
Игорь подхватил:
— Метель лепила на стекле кружки и стрелы. Свеча горела на столе, свеча горела. На озарённый потолок ложились тени, скрещенье рук, скрещенье ног, судьбы скрещенья…
Татьяна встала с дивана, подошла к окну, стала рядом с ним, улыбаясь, продолжила:
— И падали два башмачка со стуком на пол. И воск слезами с ночника на платье капал…
Игорь смотрел на неё, говоря:
— И всё терялось в снежной мгле, седой и белой. Свеча горела на столе, свеча горела…».
Он умолк, молчала и Татьяна, повернулась к нему. Они смотрели друг на друга, глаза Татьяны были широко открыты, влажные губы чуть приоткрыты, ей казалось, что сердце сейчас выпрыгнет из груди.
— Танечка! — выдохнул Игорь, и она потянулась к нему, закрывая глаза. Он нежно взял её лицо в свои руки, поцелуи его были влажные, нежные и неспешные…
Снег падал на стёкла, тени двигались по потолку, свеча горела…
23. Денисов Игорь Николаевич
Сухопарого старика с поднятой рукой на автобусной остановке Денисов увидел издалека и плавно подъехал к нему. Опираясь на трость, прихрамывая, старик подошёл к машине и открыл дверь. Выглядел он франтовато: на голове добротная фетровая шляпа, чёрное драповое пальто с поясом отлично на нём сидело; шея была укрыта шёлковым кашне, из-под которого виднелся ворот белоснежной рубашки и узел тёмного галстука. Старик, по-всему, совсем недавно побрился, от него приятно пахло одеколоном. «Шипр». «Мой папа им всегда душился», — невольно отметил Денисов и прибрал громкость магнитофона.
— Добрый день, — произнёс старик надтреснутым баритоном, — не будете ли вы так любезны, подвезти меня?
— Далече?
— В крематорий.
— Это твёрдое и окончательное решение? — рассмеялся Денисов, с удовольствием разглядывая старика: перед ним был живой образ ленинградского интеллигента из его студенческого прошлого.
— Пожалуй, доро;гой я обдумаю ситуацию, — улыбнулся старик. — Едем?
— Едем, едем, — улыбнулся и Денисов.
Усевшись в кресло, старик рассмеялся.
— Чёрный юмор? Да, да, русский язык такой живой, с такими неуловимыми и непонятными для ушей иностранцев оттенками. Вот вам пример. Когда я еду помянуть моих близких людей на кладбище, а сосед меня спрашивает: «Куда это ты собрался, Константиныч?» я отвечаю, не задумываясь: «К папе». И тут не только звук, не только слово произнесённое, — тут сердца голос, а в нём нежность, горечь, образ живой…
— Это так, — согласно кивнул Денисов, — но я поясню свой иронический посыл. Сегодня я уже ездил в крематорий. Подвозил трёх милых дам бальзаковского возраста с гвоздиками в руках. Одна из дам, усевшись в машину, печальнейшим голосом произнесла: «Нам бы в крематорий», а я, не сдержав улыбки, пошутил: «А не рано ли?» Дама оказалась на редкость рассудительной женщиной, глянув на часики, ответила: «Нам, к двум, у нас в запасе ещё сорок минут».
В глазах старика блеснула смешинка.
— В семидесятые годы мне довелось работать в Чехословакии в Братиславской консерватории, — произнёс он, — так там по городу ходил автобус с надписью: «В крематорий и обратно».
Денисов рассмеялся, с удовольствием глянул на своего пассажира, думая: «Замечательнейшая же была у нас в стране культурная прослойка. К сожалению, естественным образом вымирающая».
На нерегулируемом перекрёстке движение ненадолго застопорилось из-за столкнувшихся машин. Справа от проспекта у магазина строительных товаров, приплясывая от холода, кавказец бойко торговал ёлками, реклама на окнах магазина предлагала купить в декабре обои с пятидесятипроцентной скидкой. Старик с интересом смотрел в окно, а когда, наконец, тронулись, проговорил:
— Казалось бы, что может быть проще покупки обоев? Подсчитал количество рулонов, выбрал понравившийся тон, рисунок, купил клей и вся недолга. На практике же, однако, это может оказаться делом довольно нервным, утомительным и хлопотным. Вот вчера ходили с дочерью покупать обои. Магазин, вы знаете, был не просто магазин, а некий обойный Клондайк. Часа полтора бродили мы по залам до ряби в глазах. Возьмёшь один рулон, вроде нравится, посмотришь на другие — прекрасные обои. Тут ещё назойливые продавцы смущают, советуют, сбивают с возникших решений. Вы не можете себе представить, как я в этом обойном аду устал. И самое забавное: дома восторг от покупки быстро угас. Дочь расстроено сказала, что не то купили. Правду говорят, что когда всего много, тоже не хорошо. Ещё великий Франческо Петрарка мудро говорил о том, что нехватка придаёт достоинство вещам и если землю усеять жемчугом, то его будут топтать, как простую гальку.
«Наш человек», — бросил на него восхищённый взгляд Денисов.
Движение потока машин замедлилось в очередной раз, приходилось часто останавливаться, где-то далеко впереди образовался затор. У Пискарёвского Мемориального кладбища остановились совсем. Старик неотрывно смотрел в сторону кладбища, и когда движение ожило, снял очки, вытер заслезившиеся глаза платком и тихо проговорил:
— И папа здесь лежит в братской могиле. Больше полумиллиона людей, нашли здесь последний приют.
Денисов бросил на него быстрый взгляд. На лице старика светилась тихая печальная улыбка.
Метров за триста до Пискарёвского проспекта движение вновь застопорилось.
— Вот я вам про вчерашнюю покупку обоев рассказывал, а мне вдруг вспомнилось, — опять заговорил старик, — как перед самой войной, я с папой ходил покупать обои. Мне одиннадцатый год шёл. Жили мы тогда на Выборгской стороне, а за обоями отправились на Петроградку. Проехались на трамвае, после шли пешком, ели мороженое: суббота, отличная тёплая погода, разморённый народ гулял по набережным, молодёжи море — это был день выпускных вечеров. Из нескольких видов обоев отец выбрал синеватые обои с геометрическим рисунком. Математик, прекрасный шахматист, любил он порядок и симметрию, да и выбор тогда, собственно, был невелик по сравнению с нынешними временами. Рулоны нам связали шпагатом, домой мы возвращались на трамвае. В дороге отец говорил, что сегодня же начнём клеить обои в нашей четырнадцатиметровой комнате, но вечером к нам пришли бабушка с дедушкой, поклейка обоев отложилась, а — на следующий день началась война. М-да... на следующий день началась война. Неплохое название для повести, не правда ли? Поклейка обоев отложилась, но они нам пригодились в блокаду. За жаркое лето пересохли — хорошая вышла растопка. До сих пор помню рисунок тех обоев и их запах. В детстве я любил рассматривать рисунки на коврах и обоях и находил это занятие весьма занятным. Прищуривая глаза и не мигая, подолгу вглядывался я в рисунки ковров или обоев и через некоторое время происходило интересное явление: я начинал видеть не разрозненные детали рисунка, а нечто конкретное: голову бородатого человека в шлеме, морду экзотического животного, страшного паука… дети такие фантазёры. У меня и сейчас это осталось. Недавно я узнал, что у этого феномена имеется название: парейдолическая иллюзия, то есть видение изображения в невразумительных узорах. М-да… обои… мы страшно голодали, а отец страдал, мне кажется, сильнее нас. Он был большой любитель поесть. До войны он устраивал частые застолья, сам готовил очень вкусные блюда. Свою блокадную пайку он делил с нами, а мужчиной был двухметрового роста и вес у него был порядочный. К середине блокады он истаял, усох, будто ростом стал меньше, а зрение почти потерял, оно у него и до войны было плохое…
Будто ледяным ветром тех страшных дней обдало Денисова! Он слушал старика, затаив дыхание. Рядом с ним сидел человек прошедший через блокадный ад, один из выживших в нём ленинградцев, из памяти которых никогда не исчезнут воспоминания о тех днях.
… однажды отец влез на стремянку, чтобы посмотреть, не осталось ли чего в антресоли. Дверцы от неё мы к тому времени уже успешно сожгли, отец собирался и саму антресоль разломать и пустить в печь. Спустился он вниз с холщовой наволочкой, в которой было что-то сыпучее. Когда он развязал узел, то воскликнул каким-то не своим, диким голосом, так, наверное, кричал Робинзон, увидев в море спасительный корабль: «Товарищи, товарищи мои дорогие! Вы не поверите, — здесь мука! Пшеничная мука!». И он тут же принёс чайник с водой, кастрюлю, сковороду, соль, торопливо бормоча: «Сейчас замесим муку, напечём лепёшек, устроим пир на весь мир». Мама к тому времени сильно сдала и болела. Закутанная в одеяла и какое-то тряпьё она лежала на кровати. Приподняла голову, она еле слышно прошептала: «Костя, не смей! Из этой муки мы собирались сделать клейстер для обоев, и я в неё насыпала отравы для клопов». Но папа отмахнулся от мамы, замешивая муку, смеясь, он говорил: «Будут чебуреки с антиклопином. Всё давно выветрилось, дорогая. Мы проверим это эмпирически — на мне». Он поджарил на раскалённой буржуйке одну лепёшку, обжигаясь, и не замечая этого, съел, приговаривая: «Вах, вах, вах, какой вкусный чебурек!» После мы все ели слегка подгоревшие чебуреки, непередаваемый вкус которых я запомнил на всю жизнь. Когда мы съели всё, отец глубокомысленно изрёк: «Клопы, товарищи, нас теперь точно не будут кусать». Хотя сил смеяться не было, мы смеялись невероятно долго. С перерывами, посмеёмся, посмеёмся, — передохнём, после кто-нибудь не выдержит, хихикнет, и мы опять смеяться начинаем. Отец был весёлым человеком. Был…
Старик просунул пальцы под стёкла очков и помассировал глаза. Минуту он отрешённо глядел в окно. Вздохнув, продолжил свой рассказ:
— Мама умерла через месяц, отец через три. Меня отвезли в какой-то сборный пункт, в котором было много детей, накормили, пообещали, что вывезут нас из города. Потом куда-то везли на грузовике, я с тремя ребятами моего возраста, сидел в кабине рядом с пожилым водителем. Мы были такие тощие, что уместились на одном сиденье. В дороге случилось нечто, что забыть невозможно. Я это вижу теперь каждый раз, когда захожу в магазины, прилавки которых ломятся от изобилия продуктов. Водителю пришлось резко затормозить, потому что дорогу перебегал человек, что-то неся в руках. Мы остановились в метре от него, а он остолбенело и испуганно замер, на мгновенье повернулся к нам. Глаза! Их не забыть. Огромные, бесцветные, будто вымороженные, на мертвенно-белом лице, очерченные чернотой, холодом, голодом и страхом. В его руках было окоченевшее тело, вернее, тельце, думаю, это был ребёнок. Через мгновенье он перебежал дорогу и скрылся в развалинах со своей страшной ношей. Понимаете? Мы уже слышали о случаях людоедства. Наш водитель не сразу пришёл в себя. Он положил голову на руль и долго так сидел, а когда поднял её, сказал: «Доберёмся мы до логова фашистского зверя! Раздолбаем гадов, отольются им наши слёзы. А вы, ребята, будете жить в счастливые времена, когда не будет голодных людей, во дворах опять будут гулять кошки и собаки, на крышах домов будут селиться голуби, и вы их будете кормить с рук…»
Денисов судорожно сглотнул комок, застрявший в горле, закашлялся, с нежностью глянул в лицо своего пассажира, накрытое лёгкой дымкой неизбывной печали.
Дальше ехали молча. Старик сидел, закрыв глаза, веки его подрагивали. Нескоро удалось переехать Пискарёвский проспект, въехать на путепровод, а после во двор крематория.
—Для некоторых здесь, в самом деле, последняя остановка, — сказал старик, всматриваясь, в окно. — Уходит, уходит моё поколение. Сегодня провожаем замечательного человека, виолончелиста, фронтовика, педагога, Толика Абрамова, отдавшего музыке и педагогике шестьдесят лет. Одинокий старик, долго болел последнее время, денег на традиционное захоронение не нашли, — на кладбищах такие дикие тарифы за услуги. Уходим, мы уходим.
Он повернулся к Денисову, лицо его оживилось:
— Вы знаете, я старый человек, урожая тысяча девятьсот тридцатого года и время жатвы приспело, но я застал чудесные времена, когда старые, убелённые сединами профессора подавали нам в гардеробе, безусым молодым студентам, верхнюю одежду. Да, да! Это был некий похвальный акт уважения к нам салажатам. Был такой необычный и приятный этикет. Ох, заболтался я, извините меня, мы же приехали. Чем я обязан? — торопливо полез он в карман.
Денисов придержал его за руку.
— Ничего не надо.
— Ну, как же? Я не привык. Я не могу так, это, знаете, халява, она, извините, пользы не приносит.
— Всё в порядке. С наступающим Новым годом и грядущим Рождеством вас, дорогой человек, здоровья вам и вашим близким.
—Спасибо, но это как-то…
— Живите долго и не болейте.
— Что ж.… спасибо. И вам всех благ и мирного неба, без прожекторов и воя сирен. Вы знаете, сейчас на Новый год мода пошла во дворах пиротехнику взрывать, ракеты запускать. В прошлом году, что-то невообразимое творилось: грохот, взрывы, вспышки, до самого утра тишины не было. А как собаки выли! С ужасом ожидаю очередную новогоднюю ночь. После таких ночей опять оживают картинки блокадных дней. Здоровья такие салюты не прибавляют. Мира вам и здравия.
Покряхтывая старик, вылез из машины, медленно и осторожно пошёл по обледенелой не расчищенной от снега дороге. Денисов провожал его взглядом до тех пор, пока он не скрылся из вида.
Он устало откинулся на кресло, закрыл глаза, с печалью думал о том, что вот так же, как исчез сейчас этот человек из его поля зрения, исчезнут скоро все те люди, которым довелось стать участниками и свидетелями той страшной войны. Думалось ему и о том, что говорить и вспоминать о тех событиях стали реже, а долгожданная свобода слова родила наглую ораву «смельчаков» — историков-ревизионистов, которые нагло подвергают сомнению великую роль народа-победителя, извирают факты, бесцеремонно охаивают героев той войны и ничтоже сумняшеся реабилитируют предателей, находя им лукавейшие оправдания. Власти же совсем нет дела до историков-гробокопателей: в лихорадочной кровавой спешке дележа наследия победителей великой войны, господа демократы даже на четыре года забыли о парадах на Красной Площади в святой день Победы.
Его размышления прервал робкий стук в окно, заставивший его вздрогнуть и открыть глаза. У машины, согнувшись, заглядывая в запотевшее окно, топтался солидного вида мужчина, в шапке с опущенными «ушами». Денисов приоткрыл стекло.
— Ради Бога, простите за беспокойство. Вы кого-то ждёте или можете подвезти? Холодно, транспорта нет, за полчаса не появилось ни одного такси. Мне бы выбраться из этого человекосжигательного тупика, до любой улицы, где я смог бы на чём-то уехать. Я заплачу, разумеется, — умоляюще произнёс он.
На его смуглом, восточного типа лице с чёрными глазами-маслинами выделялся удивительно большой хрящеватый нос.
— Присаживайтесь, — пригласил его Денисов, устало кивнув головой.
— Замечательно, — усаживаясь в кресло, обрадовано произнёс мужчина, — должно же человеку хоть раз в жизни повезти.
— Ну, если такую мелочь считать везением, — пожал плечами Денисов. — Хотя, дорога ложка к обеду.
— Холодно, зябко, сыро — произнёс мужчина шутливо-жалобным тоном, растирая ухо, — пятнадцатый год в Питере живу, но до сих пор к зиме не могу привыкнуть. Верно сказано Козьмой Прутковым: «Некоторые образцом непостоянства считают женщин, другие мужчин, но всякий умный и наблюдательный петербуржец не согласится не с теми, не с другими, ибо всего непостоянней петербургская атмосфера». Можно вентилятор печки включить? Спасибо. Благодать! Прямо-таки Ташкент. Вам не доводилось бывать в Ташкенте?
— Собирался летом 1989-го съездить с семьёй. Но там в тот год «клубнику» кроваво не поделили между собой на рынке узбеки и турки-месхетинцы — перестройка-перестрелка заштормила, и ехать в те края стало не безопасно, — сказал Денисов. — Мне, между прочим, пару раз в таком же духе не повезло. Второй раз принесли меня колёса в Сухуми отдохнуть с семьёй в августе 1992-го, а там абхазы задрались с грузинами. Чудом выбрались оттуда. Мечта объехать с семьёй республики рухнула со страной: начались великие демократические преобразования.
Пассажир бросил на него быстрый взгляд.
— Да, каток прокатился по всем. Многим запомнились вехи ошибочного правления предателя Горбачёва. Ах, Мишка, Мишка Горбачёв, — архангел подземных чёрных сил, Мишка-меченый, Иуда ставропольский, какую кашу кровавую заварил, слизняк! Дьявол бы его побрал, лауреата Нобелевского. Устроил, нежить, раздрай на долгие годы. У меня мама русская, отец узбек. Мы покинули родные места задолго до ферганских событий, отец был образованный советский человек, хороший аналитик. Он предвидел хаос и кровавую вакханалию невежества. Был. Жизнь жизнью, но фактор любви к «родным гробам», тоска по родине у пожилых людей, увы, здоровья не прибавляет.
Денисов глянул на пассажира и промолчал. В разговоры ему не хотелось вступать, он ещё находился под впечатлением рассказа старика. Замолчал и мужчина, почувствовав, видимо, его настрой. На проспекте Непокорённых он попросил остановить на автобусной остановке и полез в карман за деньгами.
Денисов устало помассировал виски.
— А вам куда, собственно, ехать?
— Мне бы на Кораблестроителей. Это на Васильевском, если можно, конечно.
— Так поехали. Только отогрелись в машине, охота вам опять мёрзнуть? — Денисов немного прибавил громкость магнитофона. — Музыка не помешает?
— Хорошая — нет, — пассажир, положил сто рублей в бокс и заключил, усмехаясь, — говорят, у коров от хорошей музыки удои увеличиваются, а у людей, гемоглобин повышается.
Он расслабленно откинул голову на подголовник и закрыл глаза. Кассета с записью последнего диска битлов «Let it be» подходила к концу. Пол Маккартни пел лирическую балладу «The long and Winding Road». Пассажир сидел в своей шапке с опущенными ушами, музыку он слушал с заметным интересом, чуть наклонив голову набок, выражение лица было напряжённым, когда песня закончилась, оно немного оживилось. На следующей песне «For you blue» лицо его опять напряглось, он недовольно морщил лоб, губы что-то пришёптывали. На последней песне диска «Get back», он нервно потёр мочку уха. Когда кассета закончилась, он немного подождал, ожидая продолжения и не дождавшись, открыл глаза и рассмеялся. Хлопнув себя по коленке, «выстрелил» пулемётной очередью:
— Бог ты мой, какие знатнейшие опусы! Впрочем, первая песня недурна. Поставил бы «пятёрку», да не позволяет мне этого сделать заметная повторяемость одинаковых частей, но певцу за лиричность, а композитору за мелодику и гармонию — твёрдая «четвёрка». Правда, на мой взгляд такая плотная завеса из скрипок и женского хора, «сиропит» нормальную лирическую песню и без того уже подсиропленную певцом — это, знаете, плоховкусие. Чем-то напоминает мне какую-то оркестровую вставку с хором из советских пафосных песен на концертах в праздничные дни. Профессиональные музыканты такое насыщение аккомпанемента саркастически называют «маслом масляным». Хотя, возможно, именно из-за однообразия песни аранжировщик и разбавил песню этой скрипичной партией и женским хором. Вторая песня — учебный материал для начальных классов музыкальных школ. Три аккорда — тоника-четвёртая ступень-тоника-доминанта-тоника. Практически белорусская народная песенка «Савка и Гришка сделали дуду». Зачем вообще такие песни писать? Безоценночно. А последний перл, по мне, так просто изуверство какое-то. Единица! Примитив! Частушка в мажоре: семь нот в запеве и пять в припеве, хотя музыканты и мучительно пытались как-то разукрасить аккомпанемент, и даже соло невнятное проковыряли одним пальцем на электронном фортепиано. Не знаю английского языка, может это вообще некая банальная юмореска или музыкантам нужно было как-то заполнить оставшееся место на пластинке, но вышла жвачка пустая и вредная, по крайней мере, для моего слуха. И вот этот в ней ритм: ту-ду-ду-ду, ту-ду-ду-ду. Шаманское камлание. Мрак! Сказала бы Элочка-людоедочка.
Денисов бросил на него удивлённо-усмешливый взгляд: «Каков низвергатель! Круто срезал «Битлов». Не всем, однако, услаждает слух ливерпульская четвёрка. Клиент мой, конечно же, профессиональный музыкант, из традиционалистов, консерваторщиков. Этот народ обычно строго судят лёгкую музыку».
И тут же ему в голову пришло, что в словах пассажира имеется резон: сказать, что песни, раскритикованные им (кроме первой), ему самому нравились, он не мог. Да и сам альбом, записанный музыкантами в период склок и окончательного распада группы не «страдал» концептуальностью — был набором совершенно разных песен, не объеденных одной идеей, как, например, это было в их альбоме «Клуб Одиноких Сердец сержанта Пепера».
— Осмелюсь предположить, что вы профессионал и поэтому судите так строго, что называется, разбираете материал по науке. И соглашусь с вами, что эти песни не лучшие из огромного наследия этих музыкантов. Но согласитесь и вы, что три песни не могут дать полного представления о потенциале музыкантов. Слава этого квартета, между прочим, всемирная. Многие их песни до сих пор считаются шедеврами, они петы-перепеты знаменитыми певцами, их обрабатывали и исполняли сотни знаменитостей, в том числе серьёзные симфонические оркестры, — сказал Денисов, неожиданно вспомнив, что ему где-то приходилось читать о том, что Пол Маккартни остался недоволен тем, что без его ведома в «The long and WindingRoad» продюсер вставил в песню эту партию скрипок и женский хор. Вряд ли неискушённый слушатель смог бы услышать такую тонкую музыкальную деталь, но её, однако, заметил его пассажир. Он утвердился в мысли, что его пассажир музыкант.
Выслушав его, пассажир, живо откликнулся:
— Нельзя объять необъятное, дружище. Я как-то параллельно с этим музыкальным явлением прожил жизнь, хотя кое-что слышал урывками, но спасибо за краткий экскурс в параллельный мир. Да, я музыкант, но и вы, мне думается, не закоренелый таксист «по-жизни», как сейчас говорят. Интуиция, знаете ли. Между прочим, и я не избежал сей стези. В начале последней декады нашего расторможенного двадцатого века пришлось и мне ночами «побомбить» на своей «Волге» на необозримых просторах Невских берегов. Не в теории познал, что это за удовольствие. Но жизнь, однако же, с её насущным хлебом, есть жизнь. А насчёт оценки всяких шедевров конца нашего безумного двадцатого века давайте поговорим лет этак через пятьдесят или того больше. Талант подразумевает безжалостный отсев шлака от породы, а песенки на два притопа три прихлопа, могут сильно испортить впечатление о потенциале хорошего музыканта. Разумеется, творчество — это взлёты и падения, но, ложка дёгтя — это ложка дёгтя и портит бочку мёда всегда. Внутренний цензор творца не должен дремать, он обязан чутко реагировать в своих творениях на всё ненужное, вредное, портящее вкус людей, банальное, чужое, инородное, сырое, обязан безжалостно выкидывать шлак на помойку. Кто-то из писателей сказал, что писательская работа сродни работе шахтёра, но она такая же тяжёлая и у музыканта, композитора, певца или художника. Если внутренний «цензор» проспит, автор сделает себе послабление, а корабль, небрежно созданный им, поплывёт к людям — ничего поправить уже будет нельзя. Слово не воробей, нота — тоже. А слово записанное, нота озвученная, тем более. Авторам некоторых «шедевров» приходится иногда краснеть до конца своих дней, слушая свою «лажу», застрявшую в вечности. Но это при условии, что у этого автора жива совесть и он не закостенелый делец. Без совести-цензора рождается мёртвое дитя. Это хорошо умеет делать нынешняя эстрада — денежный конвейер, выдающий свою дурно пахнущую продукцию, обёрнутую в элегантную блестящую упаковку, рассчитанную на примитивный вкус больших масс людей. Меня от этого продукта, прямо скажу, подташнивает. Знаете, у музыки есть и цвет и запах, и это не всегда аромат, — рассмеялся пассажир, — а нос у меня, сами видите… музыкальный. Он тридцать лет анализировал запахи музыки, и кое-что, надеюсь, о ней узнал за эти годы. А вы отдаёте предпочтение только такой музыке, что сейчас звучала? — с интересом в лице неожиданно спросил пассажир, поворачиваясь к Денисову.
Вопрос был задан с серьёзным лицом, без иронии или сарказма, без нравоучительного тона высоколобого снобизма интеллектуала, но Денисов почему-то смутился от неприятного чувства, будто пассажир его отчитал за его «несерьёзные» музыкальные пристрастия. Он стушевался и скомкано проговорил:
— Джаз люблю, хорошие хоры, оперу итальянскую, «Литургию Иоанна Златоуста» Рахманинова обожаю, Свиридова, Дебюсси, пристрастий много. А музыка, которая сейчас звучала… как бы это проще сформулировать… это ностальгическое. Музыка беспечной юности, воспоминания о тех годах. Рука не поднимется выкинуть из фотоальбома фотографию, на которой ты с лучшим другом и любимой девушкой, обнявшись, стоишь прекрасным июльским днём тысяча девятьсот шестьдесят девятого года на Троицком мосту. Эта музыка тогда сопровождала нас.
— Понимаю. Ради бога, не подумайте, что я пытаюсь поучать или осуждать. У меня есть ужасная отрицательная черта: говорить прямо, без уловок, невзирая на личности. Это, между прочим, много неприятностей доставило мне в жизни, но, слава Богу, конформистом, сглаживающим углы, не сделало.
Неожиданно он весело рассмеялся.
— А вы меня не высадите на мороз за мой стиль общения? Меня один таксист недавно высадил, когда я попросил его прибрать громкость магнитофона.
— Даю честное слово, что не высажу. Мы живём в свободной, демократической стране, в которой плюрализм мнений, — рассмеялся и Денисов.
— Опять повезло. К слову, жена меня шутейно зовёт «перпетум болтубиле». Чего-чего, а поговорить я люблю, — продолжил пассажир, добавив с улыбкой, — когда не холодно. На Свиридове и Рахманинове мы с вами сходимся. Это и моё. Люблю Пастернака, Тютчева, Блока, перечитываю Пушкина, Достоевского, Платонова, Лосева, Аверинцева. Чту мыслителей, в не зависимости от цвета их кожи и времён, в которых они жили, мил мне и классицизм во всех его проявлениях. Это бакены, по которым я ориентируюсь на реке жизни. Но когда мне вынужденно приходится слушать нечто варварское, вульгарное, глупое или пустое — это для меня пытка и страдание, извините мою велеречивость. Мудрецы не раз говорили, что плохая музыка, вполне способна разрушать устоявшиеся человеческие основы бытия, может быть даже сакральные. Недавно, я, стиснув зубы, решил посмотреть по телевизору концерт одной молодой и популярной певицы, почему-то бесфамильной: мне захотелось разобраться в причинах её популярности. Трансляция была прямая, камеры часто показывали зал, лица людей. Успех, восторг, цветы, овации! А на зрителей сыпался бездарный музыкальный мусор, банальные, за уши притянутые к музыке тексты, именно тексты, а не стихи, как это должно быть в песне. Но певица несколько раз за концерт сменила наряды, оголяющийся балет на заднем плане пританцовывал, временами довольно развратно. Оформляло это безобразие отвлекающая светомузыка и зубодробильно-барабанное — дум-дум-дум. Но очарованному загипнотизированному зрителю, по всему, действо нравилось, он был доволен тому, что не напрасно потратил время и деньги. Он хотел, чтобы ему «сделали красиво» и ему это сделали. Но у меня осталось чувство, что зрителя не только сильно надули, но и что-то ещё серьёзно разрушили в его мироощущении. Ведь тут вот какое дело, дружище, категории понятий «нравится-не нравится» — это эмоциональные, вообщем-то, понятия. И судить по этим понятиям о качестве объекта культуры было бы странно и безрассудно. Платон, например, по этому поводу высказался в том смысле, что люди обманывают себя, думая, что в музыке нет доброго и злого, а плохой или хорошей её можно считать лишь в зависимости от удовольствия, которое она доставляет. Но это же мудрец Платон! А для общей массы потребителей товаров, оценка качества культурного товара, в том числе книги, фильма, картины или музыки — категория субъективная. А факторов влияющих на правильную оценку немерено: опыт, социальное положение, возраст, образование, интеллект, разносторонность мысли, окружение, воспитание, социальное положение, умение думать, наконец, а не попугайничать, повторяя за кем-то ложные оценки. А так как уровень просвещённости и образованности, согласитесь, сейчас резко падает, ловкачам от искусства удаётся успешно втюхивать свой гнилой и лежалый товар массам. Людей, которые зрят в корень, могут заглянуть за «забор», не так уж много сейчас, да и трибуну от них спрятали под коряги в либеральном болоте. Зато в самом либеральном болоте сплошной хор вралей-свободолюбцев. Он дружно поёт оду капиталу и громче всех квакают в этом болоте те, у кого есть своя приватизированная кувшинка в виде радиостанции, телеканала или газеты. Вот мудрец Сократ, учитель Платона, за «забор» заглядывал. И когда это было, в какие далёкие века! В те древние времена старик Сократ говорил о том, что простой человек не способен проследить долговременный вред от нововведений, которые приходят обычно под соусом благих намерений, но направление сознания они незаметно изменяют: давно известно, куда ведут благие намерения. И вот эти-то малюсенькие изменения в итоге могут произвести в будущем колоссальные перемены. Это, по мысли греческого мудреца, относится и к музыке. Думаю, он имел в виду музыку пришлую, чужую, или не каноническую для своего времени. Вот все говорят: музыка объединяет, музыка аполитична, в музыке только гармония есть, как пела одна неплохая питерская эстрадная певица, а глубоко копающий старик Сократ говорил, что стоит остерегаться новой музыки, потому что она может быть опасна для государства! Грекам вообще было свойственно государственное мышление. Большие умы — глубокий взгляд вперёд! И наш титан Лев Николаевич Толстой как-то сказал, что китайские императоры контролировали публичное исполнение музыки, опасаясь духовного разрушения народа. Не помню его имени, но и какой-то китайский император говорил поистине мудрейшие и глубокие слова о том, что музыка благоустроенного века спокойна и радостна, правление радостно, а музыка неспокойного века взволнована и яростна, а правление ошибочно. Цитирую близко к тексту. Вам пример? Пожалуйста. Который год мой юный сосед, живущий надо мною, длинноволосый гражданин мира конца двадцатого века с серьгой в ухе, каждый день на всю мощь включает свою любимую музыку, где барабанщик яростно молотит по барабанам, будто намеревается их порвать, гитарист рвёт струны в мажорных арпеджио с немыслимой олимпийской спринтерской скоростью сплошными обоймами тридцать вторых нот, а певец душераздираемым фальцетом включает сигнализации машин во дворе. И вот с этой музыкой в голове, с этим невротическим настроем, с заменой полярности полюсов душевного аккумулятора, этот парень выходит в наш неспокойный и шаткий мир хаоса, вечного шума, бешеных скоростей, суеты, толкотни и демонизма. Промолчу об образе мыслей моего юного соседа, но догадываюсь, что он зависит от слов, которыми он думает, а слов у него очень немного, я это знаю: слышал, как он с друзьями объясняется десятком слов, в основном жаргонных. Вот и выходит, что музыка нашего неспокойного века взволнована и яростна, а наш век, согласитесь, совсем не спокоен. Вопрос: а правление? Ошибочно ли оно? Думаю да, потому что оно индифферентно к процессу проникновения к нам всех видов современного культмусора. Следуя мысли Сократа, применительно к нашему времени, «новой музыкой» или нововведением можно назвать и музыку, которая к нам проникает в избытке из-за «бугра», включая и ту, что мы только что с вами слушали. Эта музыка, становясь у нас популярной, притягивает к себе массу молодёжи, уводит её в некое чуждое нашему народу духовное пространство, создавая глупые мечтания, ослабляет духовную сцепку со своим народом, традициями, культурой, вполне может подвигнуть некоторых до бездумного диссидентства, отрицания, даже к ненависти к своей родной культуре и предательству. И, между прочим, тут же подвигает часть деятельных, ловких и практичных людей, считающих, что всё лучшее приходит к нам с Запада, на изготовление копии, правда, выходят из-под их рук, как правило, лишь серые суррогаты, эрзац продукты. По-другому и не может произойти: с законом сохранения единства и формы такие господа не знакомы. Бога ради, не обижайтесь, я не морализирую, — я рассуждаю. Но давайте, в самом деле, рассудим, прав ли был великий грек, а вместе с ним и человек совсем другой культуры, китайский мудрец? Не знаю, знали ли эти высказывания Сократа, Платона и мудрого китайца наши умершие советские вожди, злобные тираны, как нам сейчас их представляют, которых сейчас не пинает только ленивый, но они требовали фильтровать культурный процесс и он фильтровался. Да, перебарщивали, перегибали идеологическую палку, но … у вас в квартире было радио, обычное, с розеткой на стене?
— Ну, разумеется, — кивнул головой Денисов, думая, что пассажир и вправду говорлив, но говорит он замечательно. Он слушал его с удовольствием, укоряя себя за свои недавние мысли о его высокомерии, — раскованность пассажира ему импонировала. Совсем недавно в беседе с женой, они говорили об отсутствии внятной политики в области культуры в стране, вернее о том, что всё брошено на самотёк и Мария говорила практически то, что сейчас говорил его пассажир. Она даже приводила то же высказывание Платона, что и он.
— И что мы там слышали? — смуглые щёки пассажира зарумянились. Он расстегнул куртку и снял, наконец, шапку. — Отбросим общий фон: пленумы ЦК, назидательные и нудные речи партийных деятелей, заказные песни о партии и комсомоле, о распрекрасной жизни в стране советов, сводки о перевыполнении планов, о ситуации на полях страны, и прочую «воду». А дальше? Много нужного и полезного: классика, романсы, опера, великие исполнители, народная музыка, патриотические песни, радиопостановки бессмертных произведений, чтецы, у которых во рту не застрял непрожёванный бутерброд. Они не бекали, не мекали, не мычали после каждой фразы — а-а-а, или — о-о-о, не гоготали в эфире, обсуждая с сотоварищами какую-то яйца выеденного не стоящую проблему. Утром за завтраком человек получал блестящий материал, откладывающийся в голове, настраивающий на размышления, на мирный, раздумчивый и созидательный лад. Слышать не могу мудровствования нынешних рвачей-первачей о том, что необразованные «совковые» рабочие и крестьяне не понимали ничего, были серой массой, которой просвещение совершенно не нужно было! Мой ташкентский сосед, с восемью классами образования, потомственный земледелец, — видели бы вы его узловатые руки и обугленное солнцем лицо! — не выключал радио вообще и постоянно напевал мелодии из опер, да как точно! Рабочий народ после трудового дня с удовольствием ходил на занятия, бесплатные, между прочим, были и поэтические кружки, и танцевальные студии, хоры, студенческие и народные театры… да, что я говорю! — вы же жили в той, бесцеремонно уничтоженной стране! Уничтоженной выкормышами с камнем за пазухой, вскормленных и выученных страной. Большинство людей слушавших то радио не ведали, что там, в мозгах, что-то откладывается правильное. Но ведь откладывалось! Да, откладывалось, откладывалось! Количество деятелей культуры пришедших в неё в эпоху радио от сохи говорит само за себя. Что сейчас? Лавина западной музыки и фильмов затопила эфир. По радио, — оно у меня до сих пор есть, — сплошная хитроумная реклама аферистов, предлагающих старикам отдать им свои квартиры за патронаж, песенки дешёвые да несметное количество наглых «целителей», обещающих даже по телефону вылечить любое заболевание. Ах, да! Как же я мог забыть про непременный курс доллара, за которым массы трепетно следят, как за столбиком градусника у постели дорогого им человека? И английский! Везде слышен английский язык! Мы, что готовимся к оккупации или к эмиграции? Или мы уже оккупированы? Зловредными установками формируется ложное мироощущение и дурной вкус. Вы что-нибудь слышали о такой радиостанции в США, эфир которой был бы заполнен русской музыкой? Вот и тянет меня сказать словами китайского старца: правление нынешнее ошибочно или, скорей, злонамеренно. Ну, а сами западные музыканты, — они винтики политиков? Не думаю. В большинстве своём, вряд ли они думают о своей музыке, как об оружие против нас. Они жили и живут в своём особом комфортном, привычном западном постмодернистском мире, где разрешаются любые выдумки и фантазии, приносящие доход и популярность. Но умные политтехнологи умело используют оружие, не убивающее сразу насмерть, однако ослабляющее и деморализирующие противника. Арсенал большой: кино, книги, музыка, мода, образ жизни, язык, еда даже и многое другое. А если следовать логике, не менее, на мой взгляд, великого мыслителя, нашего современника, вашего земляка и мною глубоко почитаемого Льва Гумилёва, то мы сейчас находимся в фазе обскурции: империя развалена, народ мечется, разлад и раздрай, культура в упадке, масса субпассионариев безвольно плывёт по течению; после позорно проигранной чеченской кампании армия деморализована, народ обнищал. Мы выплачиваем ясак победителям и с этим входим в двадцать первый век. «Ошибочное правление» сыграло свою удушающую и разлагающую роль. Так прав был мужественный старик Сократ, выпивший яд цикуты?
Денисов с удовольствием взглянул на разгорячившегося за время своего спича пассажира, ответил быстро:
— Против мудрого Сократа трудно пойти. Добавлю ещё в тему: его ученик Платон, не менее глубоко копавший, высказал ещё одну интереснейшую мысль о музыке и её воздействии на законы государства. Он говорил, что когда изменяются стили музыки, изменяются и фундаментальные законы государства. Хотя процесс этот, на мой не древнегреческий взгляд, вполне может происходить и наоборот, я хочу сказать, что изменяющиеся государственные законы также могут привести к изменению стилей музыки и не только музыки, но и всей культуры в целом. Правота Платона о связи стилей музыки и законов государства легко доказуема, даже на простом анализе не очень далёких отрезков нашей истории. Незадолго до революции семнадцатого года, в так называемые тучные годы «России, которую мы потеряли», случился необычайной силы творческий взрыв, который назвали Серебряным веком. Каковы виды культуры тех годов, мы прекрасно знаем из книг, фильмов, мемуаров. Замечательно показано это время в «Трёх сёстрах» Алексея Толстого. Гудят петербургские кабаре и арт-кафе, на выступления поэтов всех направлений аншлаг, пышно цветёт декаданс, кокаин активно помогает «расширять» сознание, мистика, спиритизм, оккультизм в почёте, практикуются сходки творческой элиты с мистическими и оккультными обрядами, и, извините, не чуждыми сексуально продвинутым господам совсем не буколистическими забавами. Хорошо известен факт о так называемых Религиозно-философских собраниях, того времени в Петербурге. Участники этих эпатажных мероприятий известные люди Серебряного века: Мережковский, считавший интеллигенцию «живым духом России», Вячеслав Иванов, Ремизов, Минский, Сологуб, Кузмин, конечно же, Василий Розанов. Сходки эти были пропитаны духом манихейства, гностицизма, бесовщины с «причастиями» вином с кровью. Между прочим, собрания были разрешены высшей Церковной власти России — Синодом. Такие знаете фальшивые заигрывания в демократию. Церковь конечно с опозданием поняла ошибку. Чем считать предложение Мережковского ввести в Церкви «таинство первой брачной ночи?!» И гремит карамельный Вертинский, медоточив сладкоголосый Северянин, прорезается бас Маяковского, Скрябин пишет «Poeme satanigue», «распутинщина», творит Врубель и Рерих, продвинутая публика зачитывается Блаватской, мир аплодирует нашему балету, жиреют миллионщики. А стилей! Символизм, акмеизм, футуризм, имажинизм, супрематизм — изм на изме. И, конечно же, капитализм, а с ним и обнищание народа, брожение умов, накапливается опасное напряжение в массах. Распад близится, традиция расшатана. Но всего-то через какой-то десяток лет монета истории уже предсказуемо падает с небес «решкой» для публики, вольно или невольно ведшей Империю к краху: с балкона дворца Матильды Кшесинской Ленин толкает речугу толпе, а в каком стиле запел народ? Загудел, взвыл кроваво, в маузерно-пулемётном стиле: «вихри враждебные веют над нами…», «смело, мы в бой пойдём за власть советов и как один умрём в борьбе за это». Расстрелян царь с семьёй. Гимн «Боже, Царя храни» — не актуален, гимном страны становится «Интернационал», — «кто был ничем, тот станет всем». Это ли не фундаментально изменившиеся законы государства, а за ними и стили музыки?! Чуть попозже догрузят на «философские пароходы» остатки старой России, культурную площадку займут деятели, ещё, между прочим, ещё не растерявшие багажа славного времени серебряного века. Но нужны новые формы. В новом государстве, новые законы и новые песни. Мы строим страну и воодушевлённо поём «широка страна моя родная», «нам песня строить и жить помогает». А после новый и тяжёлый и горестный этап: «Вставай страна огромная, вставай на смертный бой», море замечательных военных песен и новый Михалковский с Эль Регистаном Александровский гимн уже Советского Союза. Но уже всего-то через пару десятков лет после войны, на фоне так называемой «оттепели» просачиваются в быт медово-приторные «Ландыши», «Мишки», «Домино» и разные другие пахучие музыкальные «цветочки». Застой. Сложился отрезок более-менее спокойной жизни. И отличные песни: «Знаете, каким он парнем был», «День Победы», «Надежда», «Мелодия». Но катимся, катимся мы всё быстрее, под уклон, хотя ещё звучит «Мой адрес Советский Союз», и «Ленин всегда живой», но на горизонте уже покачиваются в дымно-шашлычном мареве гайдаровской «шоковой терапии» кооперативные рынки, где из разбитых машин непманов-кооператоров совсем скоро загремят: «Моя вишнёвая «девятка», «Милый мой бухгалтер», «Белые розы», «Фаина», и так же — «Семен, засунь ей под ребро», «Таганка» и «Поручик Голицин». И хлынут к нам поистратившиеся, поистаскавшиеся, постаревшие западные звёзды и миссионеры, чёрт знает каких церквей, со своими аллилуйями. Вы абсолютно правы, экспансия западной культуры, в лице её лидера Америки, ныне неимоверно ощутима и не только в нашей стране — она охватывает весь мир. Где-то с ней пытаются бороться, есть страны, дозирующие эфирное время для американских фильмов и музыки. Но это больше забота о собственном кармане, о своей экономике, о хотя бы минимальной поддержке культурного суверенитета, чем забота о нравственности: в западных странах и без Америки хватает своей порнографии и всяческих постмодернистских откровений. Истоки этих «откровений» старушки Европы не вчера зародились, ещё в эпохе Просвещения, когда вставала на ноги светская культура, впрочем, ещё раньше, пожалуй, в эпохе Возрождения. И к нам, не с Горбачёвым и Ельциным началось проникновение западной культуры и их образа жизни, хотя при этих зловредных правителях оно особенно проникновенно, нагло и трепетно либералами навязывалось. Можно вспомнить, как Пётр Великий вырубал своё русское, самобытное, родное, включая и веру. Через окно, которое он прорубил в просвещённую Европу к нам не только нужные специалисты и мастера шли, но и шарлатаны с проходимцами, уже развращённые идеями богохульного свободомыслия. Не при нём ли появились первые «стиляги» в париках, новые танцы, новый этикет, словечки, переиначенные с немецкого и голландского? Царь строитель, солдат, самодур, победитель, сам нравственно себя не перегружал, любил широко гульнуть, но этот государь хотя бы филонить никому не позволял. Что, впрочем, не мешало с русской ширью процветать махровой коррупции, а отрубленные головы коррупционеров тех лет на шестах не особенно пугали воров. Глобально было, конечно, правильным укрепление державы, расширение территории, выход к морю, флот, дипломатия, утверждение России, как империи, но в нравственном отношении его правление, пользуясь словами китайского мудреца, приведёнными вами, было ошибочным. На мой взгляд ошибочно в том, что Пётр поменял местами приоритеты: первое поставил за вторым. При этом первым стало чужеродное. Наша родная культура и быт остались беззащитной сиротой, ей прививались чужие законы, чужой дух. А каков дух — такие и мысли. Ценой неимоверных усилий воли, огромных людских потерь и ресурсов, царь заложил на берегах Невы красавец Петербург, ставший в будущем цитаделью будущих потрясений России, городом, в котором угнездилась и плодилась дворянская аристократия, паразиты, мало-помалу теряющие духовные связи со своим народом и Богом. Петровская перестройка была жестока, но императору всё же удалось сделать то, о чём ему лично мечталось и грезилось. Чего не скажешь о перестройке наших дней. Как сравнивать Петра, непоколебимого в своих задумках строителя и крепителя земли русской с функционером-предателем, вшой Горбачёвым? Исполин и карлик — политический шут. Теперь-то мы знаем к чему могут привести «ускорения» и «перестройки». На своей шкуре познали суть китайской же поговорки: не дай бог жить во времена перемен, узнали, как жестока центрифуга перестроечных времён: вышвыривающая одних с орбиты жизневращения в космическую пыль, других — мягко приземляющая на золотые унитазы. Мы с вами потихоньку уходим от начальной темы нашей дискуссии — это, мне кажется, нормально, при понимании единства и взаимосвязанности миропорядка, но мы всё о древних мудрецах говорим, труды которых в основном изучают специалисты и люди интересующиеся. Но ведь есть Имя знакомое миллиардам простых людей во всём мире, имя — новой эры. Иисус Христос в простой и понятной форме притч две тысячи лет назад дал человечеству учение, в котором воплощены нравственные максимы, бесценные дары — своего рода моральный кодекс для нового человечества. Кучка последователей этого учения, претерпев гонения и мучения, выросла в движение, перед которым склонила голову могущественная Римская Империя. О пути обретения этих бесценных даров Христос говорил так: «Ищите прежде Царствия Божия и правды Его, и это всё приложится вам». Он не говорил: даны вам будут бесценные дары! Это было бы жульничеством, в стиле заклинаний Горбачёва, призывающего строить социализм с человеческим лицом и обещавшего решения квартирного вопроса к двухтысячному году. Он сказал: всё приложится, указывая на конкретную и первоочередную цель поиска. Мудрец христианского времени Златоуст Иоанн, объясняя эти слова, говорил, что настоящие блага ничего не значат в сравнении с величием будущих благ. Во главу угла, первым, а не вторым и не третьим камнем, ставится Царствие Божие и правда. Продолжая эту мою любимую тему первого и второго, применительно к тезису «ошибочного правления» китайского мудреца, хочу привести ещё одну замечательную выдержку из Евангелия. Это притча о судьбе домов, построенных на камне и песке. В ней говорится, что во время бедствий, когда реки и ветры налягут на дома, построенные на песке, происходит их падение. Эта притча предваряется удивительными словами: «Всякого, кто слушает слова Мои сии и исполняет их, уподоблю мужу благоразумному, который построил дом свой на камне; и пошёл дождь, и разлились реки, и подули ветры, и устремились на дом тот, и он не упал, потому что он был на камне». Уподоблю мужу благоразумному! То есть дому-душе того, кто его строит в исполнении заповедей Христа! И такому дому-душе не страшны ни ветры, ни потоки, ни дожди, ибо дом его крепок, потому что нравственно построен правильно мужем благоразумным. Если, опять же, перевести это в русло нашей с вами беседы к нашему веку, то под потоками воды, ветрами, дождями вполне можно представить себе свалившееся сейчас на наш дом-страну яростные потоки чужеродной разрушительной культуры, в том числе и нашей подражательной музыки. Наши реформаторы бездумно строят дом на песке, при этом разрушая дом, построенный на камне, простоявший тысячу лет. Есть ещё одна притча, и она вполне созвучна контексту нашей беседы, как финальный аккорд канона о зловредном правлении. Вот он этот аккорд: «Всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет; и всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит». Иоанн Златоуст при трактовке этой притчи отходит к светскому объяснению, близкому к теме нашей с вами беседы, говоря, что не столько гибельны внешние войны, сколько внутренние; то же бывает в обществах, то же и во всех делах — это буква в букву его слова. Спаситель всегда использовавший в своих притчах простые слова и простые образы, приводил для собравшихся его слушать людей того времени простой и понятный им пример, что даже сильные царства погибают от возмущений, или, скажем посовременней — революций, переворотов, раздрая, или по-китайски «ошибочного правления». А раз даже царства разделившиеся сокрушаются, то, как устоять городу и дому? Что восстаёт само против себя, то и погибает! Как это согласуется с нашей сегодняшней историей, с сокрушённым нами своим домом, народом, восставшим против самого себя! Китайский канцлер Люй Бувэй, будь он жив, конечно же, определил бы нынешнее наше правление ошибочным и согласился бы с притчами Иисуса Христа…
Пассажир быстро обернулся к Денисову, с удовлетворением воскликнув:
— Да, да, дружище, точно! Мудреца звали Люй Бувэй. Благодарю вас за напоминание. Однако, как всё у нас с вами хорошо стыкуется, дружище! Классный получается джемсейшен.
— Вы читали о его жизни? — спросил Денисов.
— Нет. Мне в какой-то бесплатной газетёнке попалось на глаза это высказывание китайского мудреца о музыке и врезалось в память.
— Интересная деталь. Некая параллель с Сократом. Люй Бувэй и Сократ жили задолго до Рождества Христова и оба умерли от яда. Люй Бувэй выпил вино с ядом, находясь в изгнании, куда его загнал его ученик, будущий император, у которого он был мудрым наставником. А итогом моих рассуждений могли бы стать ещё одно, не менее замечательное высказывание того же Люй Бувэя о том, что корень всех дел в правителе: страдает он тогда, когда у него на первом месте дела, а на втором люди. А когда люди на втором месте, то возникает поруха и в самих делах! Жирная точка!
— Замечательно, как замечательно! Что ж не один правитель никак себе не уяснит столь простую и ясную истину?! — воскликнул пассажир.
— То соседи заедают, то воевать приходится, то балы с пирами, то жён бесконечно выбирают, то похмелье мешает думать, то конвертация власти в пиастры, соверены, реалы и доллары много времени отнимает, или самое общее место для большинства властителей, — народ, дескать, дрянной нам достался, — рассмеялся Денисов.
— Да уж. А ещё бывает: хотел всё изменить к хорошему, да не успел — враги придушили в постели или отравили, — проговорил пассажир. — А о Петре мне думается, что его задел оказался фундаментом, построенном без учёта «глубины промерзания» нашей русской «почвы», а следующие правители всё надстраивали и надстраивали бездумно на этот фундамент новые и новые чужие этажи, отдаляясь и отдаляясь от родных корней. Но сакральные фундаменты тоже подвластны законам сопромата, сакрального закона истории. И абсолютно верно вы подметили, что второе обязано стоять за первым. Другой Пётр, — Пётр Третий, посадил аристократию, которая при Петре Великом, как вы сказали «не филонила», на готовые хлеба, отменил им обязательную воинскую повинность, разрешил выезд в Европу, создал тёплые и влажные условия для паразитирования — вышло очередное ошибочное правление.
— Новые власти частенько наступают на одни и те же грабли, актуализируя промахи и ошибки своих предшественников, — согласно кивнул головой Денисов, а пассажир продолжал:
— За «продвинутой» Екатериной Великой, переписывающейся с вольнодумцем Вольтером спешили более просвещённые века, убыстрялось развитие капитализма, подготавливалась почва для нигилизма. «Наказ» Екатерины Великой запретили в дореволюционной Франции, посчитав её писанину слишком либеральной. И это французы-то свободолюбивые! А вот сочинения Вольтера, надсмехающегося над церковью и религиозными предрассудками, проникали в Россию и усваивались частью общества. Почему, нет, когда сама императрица дружна с вольнодумцем? Умонастроение российских вольтерианцев вскоре аукнулось — в безбожном нигилизме. Тогдашняя элита говорила на французском лучше, чем на русском, нанимали в учителя и гувернёры немцев, англичан и французов, многие безвылазно жили за границей, испытывая трепетный восторг перед достижениями и идеями Европы и презирая и даже ненавидя «немытую Россию», которая их кормила и поила. О них Ключевский писал, что от такого раздвоения личности, этими господами овладела «космополитическая беспредельная скорбь»
— Так эта скорбь крепко держит в своих когтистых лапах и наших нынешних либералов, которые, на самом деле, для Запада были и остаются «рюсами»! — воскликнул Денисов. — И опять у них вечное нытьё о дрянном русском народе! Опять всё не так как надо, опять «немытая Россия»! Но хлеб по-прежнему едят русский, не брезгуют.
— Только у этих новых «рюсов», советских предателей-выкормышей сейчас власть и богатства, какие российским аристократам не снились, и они готовы на всё ради того, чтобы удержаться у власти и продолжать разграбление. Я хотел бы развить тему «ошибочного правления» ещё по одному вектору. В восемнадцатом веке мы переводили и печатали западных книг больше всего остального мира. И царская цензура, между прочим, довольно лояльно относилась к таким реалиям, но при этом, наше родное, русское цензурировалось довольно жёстко: поднимать национальное самосознание было невыгодно и опасно для монархии, однако свободомыслие порочное и развратное, шедшее из Европы поощрялось.
— Разрешите вставить горяченький факт, пока он не остыл, от моего любимого писателя, — тронул пассажира за плечо Денисов. — Достоевский писал о цензорах своего времени, называя их свиньями, что там, где он специально глумился и иногда богохульствовал для вида, то цензоры это пропускали, а если писал о потребности веры в Христа — это вымарывалось. «Да что они, цензора-то в заговоре против правительства?» — возмущался писатель.
— Вот, вот, как тут было не прийти нигилизму в обнимку с атеизмом, зарождение и рост которого не описал только ленивый литератор девятнадцатого века? Не нигилизм ли с идеями социализма, шедшие из Европы, привели к яростному богоборчеству, к бомбометателям, в конечном счёте, к смуте и перевороту? Свергатели устоев очень любят провозглашать, что они построят свой новый счастливый мир, а заканчивают дело деспотией или идиократией. Культура подминается под себя, старые ценности и сам Бог отменяются, культура обслуживает новые ценности…
— Помним, помним. Карл Маркс с его «…действительность не дана Богом. Она производится самим человеком, и она им же преобразуется», — сказал Денисов.
— Только когда действительность преобразуется людьми в погонах и с маузерами в кобурах, возникает рабство худшего порядка, — задумчиво сказал пассажир, помолчал и продолжил, — да, уходит век трагичный и кровавый, век осмысления пройденных путей. Мы не дали дьявольской машине фашизма поработить нас, победили, послали в космос человека, выдвинулись в мировые лидерами, с нами мир считался. Вид «хомо советикус», к которому мы с вами принадлежим, самый читающий человек на планете не испортил обедни двадцатого века.
— Да, век гуманизма… по всему, его конца. Времена нелёгкие, но знаете, наше время при всей его неоднозначности, — время информационной свободы и компьютерных технологий хорошо уже тем, что уже нельзя будет скрыть правду и имена людей сопротивлявшихся одурачиванию, имеющих своё мнение.
Пассажир бросил взгляд в окно, с удовлетворением сказав:
— Удивительно. Нет пробок. Мы хорошо едем сегодня и замечательно беседуем. Я согласен со сказанным вами. Но у большинства людей мозги уже засорены вредным мусором, а фильтры неважно работают, и потому они легко и бездумно принимают поступающую информацию. Если всё так и будет идти, нас ждёт духовный крах, потеря идентичности, массы приучают восхищаться кичем, пошлыми картинками. Я — за разумное дозирование проникающего к нам хлама, нужна воля людей ответственных за будущее нашей страны, нужны просветители.
— И я за это двумя руками. Нужно сопротивление, консолидация сил добра. Царство разделившееся само в себе гибнет. Футурологи, Оруэлл, Замятин провидец Достоевский предсказывали возникновение в будущем бесовщину, «коллективную посредственность» глобальный диктат. Мир не прислушивался, катясь в постмодернистскую бездну. А бездна эта требует, чтобы любое свидетельствование о своих взглядах, как об истинных, рассматривалось, как враждебное, а объективную онтологическую истину считает недостижимой. Если так, то и истина, веками утверждаемая религиями, становится безосновательной. Вам не скажут, что вы идиот: контактируйте друг с другом, за своим забором с вашими истинами, но не утверждайте это всем, — у нас плюрализм. Интересно, а истинно ли утверждение, что истина недостижима?! Это ли не противоречие? Здесь и атеистам кислород перекрывается. По этой концепции, утверждение атеистов, что Бога нет, становится как бы утверждением претензии на истину. Постмодернистам, знаете, приятно, когда люди верят во что-то не всерьёз. Вот и катимся мы вниз, в этом новом «несерьёзном» мире, в котором разрешена любая выдумка — это ведь не серьёзно, а так… прикольно. Но последствия ожидают мир серьёзные. Порой думается, что мы у врат ада стоим.
— Грустно, если не сказать печально. Не хотелось бы, чтобы бы был найден очередной кровавый ответ на вопросы «что делать» и «кто виноват», — задумчиво произнёс пассажир, вздыхая.
— Старец Зосима в «Братьях Карамазовых» говорил, что каждый из нас виновен за всех и за вся и не только по общей мировой вине, но за всех людей и за всякого человека на земле. Аналогия к этим словам героя книги, слова реального человека преподобного Серафима Саровского, сказавшего: «Спасись сам и тысячи с тобой спасутся». Разве это не ответы на эти вопросы?
— Кабы все их понимали и принимали, да жили с этим! Мы не пустынножители, как святой Серафим Саровский, но даже и ему пришлось претерпеть от разбойников, а в нашем муравейнике, как спастись, когда кругом слышится: сдавайтесь — сопротивление бесполезно?
Пассажир замолчал, лицо его помрачнело. После долгой паузы, он сказал:
— Мы, увы, подъезжаем. У аптеки остановите, пожалуйста.
Когда Денисов остановился, он сказал:
— Спасибо огромное, что подвезли. Очень приятно было встретить собеседника с мыслями созвучными твоим. Правда, мы (он рассмеялся) так ретиво в одну кучу всего насваливали, как, м-мм, изголодавшиеся по общению узники тюремных одиночек. Наболело, видно, м-да. Годы наши, годы, дружище, стремительно бегут к финишу, а на сцену выходят новые поколения, а мы уже, пожалуй, списаны с корабля на берег. Мы говорим и говорим о нашем прошлом, ищем и говорим о высших смыслах, оглядываемся назад, в поисках исторического идеала, но заглянуть вперёд разве мы в силах? Да и боимся, наверное. Да, живём теперь в капитализме, со всеми его злобными ужимками, но мир давно живёт в нём и, слава богу, не погиб ещё. Прошлое не вернуть, да и не к чему это, нужно жить дальше, что там нас ждёт впереди неизвестно, жизнь не останавливается, она требует движения вперёд, преодоления препятствий. И мы идём туда, подгоняемые ветром перемен. Остаётся одно: не сломаться, остаться человеком. Не бывает времён лёгких, но, честно говоря, мне назад совсем не хотелось бы возвращаться, хотя там и плюсов много было, один их которых самый приятный — молодость. Будем жить, дорогой, да? Встретим новый век с надеждой на мир в сердцах наших сограждан. Удачи вам, с наступающим Новым Годом, Рождеством, мира и здоровья вам и домочадцам вашим.
Он улыбнулся:
— И хорошей музыки. В музыке всё же гармония есть.
— И вам того же желаю. Будем жить, — сказал Денисов.
Уже став одной ногой на асфальт, пассажир повернулся к нему и, помявшись, сказал:
— Никогда не говори никогда. Я понимаю, трудности у всех бывают, но… при первой возможности постарайтесь бросить это гиблое дело, я об извозе. Не обижайтесь, я от сердца говорю. Вспоминаю с содроганием те полгода, когда мне пришлось «бомбить».
— Принимаю к сведению, — улыбнулся Денисов.
— И отлично!
Пассажир вышел из машины. Шёл он, по тротуару сгорбившись, с задумчивым лицом. Денисов развернулся, и тут же остановился: богатырского вида мужчина требовательно махал рукой, рядом с ним стояла троица не менее крепких молодых мужчин. Ещё до того, как этот «богатырь» открыл рот, Денисов решил, что у него непременно должен быть бас.
Просунувшись в салон, богатырь сказал глубоким и сочным басом:
— Нам бы в Коломяги.
— Сидайте, хлопцы, — улыбнулся Денисов, — с такими богатырями и на войну можно.
— На войну пока не срок, но если будет заварушка, мы на печке не отсидимся, — сказал богатырь.
Компания, здороваясь, шумно уселась в машину. Пассажир-богатырь сел впереди, голова его упёрлась в потолок. Машина, жалобно крякнув, осела. Денисов от неожиданности рассмеялся:
— Осталось только доехать до театра военных действий.
Он плавно тронулся. Брызговики заскребли об обледенелый асфальт.
— Доедет-то кобылка? — спросил богатырь.
— Кобылка моя родная не то ещё претерпевала и не подводила. Да и ехать нам недалеко.
— А у нас почти усе на «селёдки» пересели, — сказал богатырь.
— На «селёдки»? А почему не на карпа или минтая?
—Та это така фашистская модель «Фольксвагена». Паны нам сбагривают старьё, по-соседски.
— Так вы братья-славяне? Белорусы?
— Они самые. Та включи ж ты поворотник, дубина! — вскричал богатырь, дёрнувшись.
— Это вы мне? — изумился Денисов.
— Та не! То «чурка» на «семёрке» упереди нас. Третий раз не включае поворотник.
— Может, он у него не работает, сломался. Такое ведь бывает.
— Усё у чорта чарнявого работае. Он по настроению, через раз включае, джигит усатый.
Отмечая необычный выговор богатыря, Денисов с улыбкой вспомнил своего армейского сержанта белоруса говорившего «радовой», «трапка», «брухо, с заменой мягких согласных «ю» и «я» на твёрдую «а» и «у».
— И каким же вас ветром занесло в Питер, братья-славяне?
— Та, каким? — пожал плечами богатырь. — На кавре-самолёте с Гомелю до вас прилетели. Работаем здесь. Строители. У вас же усе алигархами стали, работать некому, а у нас работяг навалом ещё. На подмогу прибыли до вас.
— А дома, что ж, туго с работой?
— Зарплаты поменьше.
— Вот те на! Мы тут считаем, что у нас зарплаты и пенсии маленькие, а у вас оказывается ещё меньше? А как же тогда ваши германские «селёдки»? Где деньги, Зин? У нас ещё полстраны на «Жигулях» и «Москвичах» ездит.
— Та шо ты заладил, батя? Допрошаешь усё? — дёрнул шеей богатырь. — У каждого своё горе. Жизнь така пошла. Люди, батя, разбежались счастья шукать, кто куда. Бабы мужиков на дороге обслуживают, торгаши через границу с сумками мотаются, а мы кирпичики кладём. Мы это хорошо умеем.
— Да вы не обижайтесь, мне же интересно. По телевизору, знаете, или врут или помалкивают про нынешнюю жизнь братских народов. Мы же не день и не два были единым народом, вместе хребет фашистам переломили; надеюсь, братьями и останемся, несмотря на суверенитеты и границы. Я с сыном в перестройку специально ездил к вам, что бы показать ему Хатынь. На курган Славы забирались с ним, в Брестской крепости были, хотелось, чтобы ребёнок увидел, что может произойти по злой воле нелюдей. Это же была наша общая боль и общая память. Не обижайтесь, пожалуйста, мне на самом деле интересно, как живут сейчас наши разъединённые народы.
Богатырь обмяк, примиряюще проговорив:
— Та я не обижаюсь. Як живут? Паны дерутся, у холопов чубы летят, батя.
Денисов перестроился в левый ряд для поворота налево и остановился. Впереди него стала та самая «семёрка», действия водителя которой так возмущали богатыря-пассажира. Денисову пришлось притормозить, чтобы пропустить её вперёд, поворотник водитель «семёрки» не включал и в этот раз.
Встречный поток был долгим, пропускать сворачивающих налево никто, по всему, не собирался. Богатырь нервно завертелся на кресле. Неожиданно, бросив: «Я щас», выскочил из машины и быстрым шагом, подойдя к водительской двери «семёрки», водитель которой так его нервировал, постучал пальцем в стекло. Когда стекло опустилось, богатырь наклонился и стал что-то говорить водителю. Неожиданно его мощная рука нырнула в салон, а после быстро вылетела наружу, отбросив что-то на асфальт. Спокойной походкой он вернулся к машине, уселся в кресло и скомандовал: «На Берлин».
Денисов, наконец, смог повернуть. «Семёрку» пришлось объезжать, она почему-то стояла с включённой «аварийкой».
— Что там было? — спросил Денисов у сидевшего, насупившись, пассажира.
— Шо, шо! Я этому чарнявому сказал, шо б он поворотники включал, а он меня в мать и в отца! Ну, я поворотник оторвал, сказал, шо он ему не нужон. Вот и усе дела.
Взрыв хохота на заднем сиденье оглушил Денисова. Не выдержав, рассмеялся и он.
— Ну, это вы, наверное, слишком. Зачем же так?
— А шо правила отменили? Паваротники не надо включать? На ешаке едет? Будет умнее, джигит. Та, не люблю я их, — раздражённо отмахнулся богатырь. — У нас дома мы таких верасов быстро уму разуму научаем, а у вас, шо-то они обживаются. Доиграетесь, земляки! Эти джигиты сёлами понаедут к вам, мачэты свои понастроят… мы тут одному вашему пану коттедж строим, так рядом чарнявые пашут кодлой своей.
— Мечети, вы хотели сказать, — поправил богатыря Денисов.
— Ну, мачэты, да. Я, в Голландии быв, так там этих мачэтей, больше, чем царквей. Али-баба, сорок разбойников да Алладины по городу ходят. В автобусе зацепился я с одним таким, он мне у лицо харкнул, ну, я ему… по-русски, в пятак. Забрали в полицию нас, его отпустили, а у меня всю кровь выпили кровососы голландские. Тебе, батя, не доводилось там бывать?
— Не довелось, но много чего интересного слышал об этой стране и читал…
— Тю, читал он! — хохотнул богатырь. — Так видеть нужно энтот антересный бардель! Красоты неписаной, чистенький, досмотренный, бабы продажные в магазинах выставлены для отдыха, чарнявые хороводы водят, с таким видом, вроде они паны, а все другие холопы. Зажратые усе…
— А вы как в Голландии-то, каким боком оказались, не мечеть ли часом строить? — рассмеялся Денисов.
— Сеструха моя за гамбургера замуж вышла. Яковом зовут. Племяша ездил крестить.
— А Яков этот протестант?
— Та шут его знает чего он такое, Яшка-свояк. Без креста ходит. Та шо тот крест? Ты хоть подкову золотую на шею повесь, да человек будь. Вон хозяин наш, у кого работаем, кило золота на шею повесил, по воскресеньям у церкву ходит, а нас припахивает по-чорному, без выходных горбатимся. Торопит, коттедж строит на миллионы, а усё надуть хочет. Деньги задерживает, обещал кормить, а через няделю забыл, только кохфе покупает, та супчики в пачках. Вот фасад отштукатурим и домой.
Он заложил руки за голову, с хрустом потянулся и мечтательно выдохнул:
— Домой охота. До жинки молодой, до батьки с мамкой, они у дяревне живут. Мама дорогая, доберусь до грибов, сальца та бульбы, молочка от Маруси попью!
— Про самогоночку, Микола, забыл, — сказал его товарищ на заднем сидении.
— Куда без неё? Вот тут, батя, тормозни. Там дальше дорога перекопана, дойдём пешими.
Денисов остановился. Компания стала вылезать из машины, богатырь полез в карман.
— Сегодня льготный проезд для братьев-славян, — улыбнулся Денисов, — Выходите, привет братской Белоруссии.
— Та, ты шо?! Мы ж не школяры-голоштанники какие, мы мужики и кошели имеем с валютой. Ты, шо ж семью приветами будешь кормить? Негожее это дело, — сказал богатырь и положил две сотнив бокс. — Бывай, батя. Удачи на дороге, как у вас в Питере говорят.
Он, согнувшись, вылез из машины, но не ушёл, открыл дверь, просунул голову в салон и сказал:
— А у нас дома борщевика на полях нету, земля родит. Смотрите, усё зарастёт у вас гадостью этой.
Денисов долго смотрел вслед уходящим широким шагом пассажирам, когда их широкие спины исчезли за поворотом, в голове выстрелила фраза: «Надёжные спины».
— — —
Он развернулся. На пустынной улице Вербной фонари не горели. Непогода разогнала людей, временами с ветром срывался снег, закручивая на асфальте суматошную круговерть. Снегом залепило фары, приходилось напряжённо всматриваться в лобовое стекло. На обочине возникла фигура человека, коротко и как-то неуверенно махнувшего рукой. Денисов с опозданием притормозил и остановился, проехав чуть дальше голосующего. Прихрамывая, к машине подошёл мужчина с бородой припорошённой снегом. Он поздоровался и уселся в кресло, пробормотав: «Спасибо». Глянув на иконку Богородицы, перекрестился, и откинув голову на подголовник, закрыл глаза.
Со стороны картина выглядела так, будто Денисов подъехал к знакомому человеку, с которым договаривался о встрече. Зачарованно глядя на пассажира, Денисов минуту ждал от него распоряжений, не дождавшись, тронулся. Пассажир молчал и через пару минут он спросил у него:
— Куда едем?
Мужчина, вздрогнув, открыл глаза.
— Что?
— Куда едем?
— А вы знаете места, где можно спастись? Армагеддон, по всему, уже близ дверей.
Думая: «Боже, как богаты твои сады неописуемыми редчайшими цветами, и как обильно они взросли на сырой и холодной питерской земле. Вином не парит. На наркомана абсолютно не похож, шутник. Перекрестился, однако ж, на иконку, что большая редкость и смелость в наши времена», — Денисов сказал:
— Компьютерный Апокалипсис, дружище, назначен на первые часы нового двухтысячного года. А до него ещё три дня надо прожить. Не волнуйтесь, он вас не коснётся, на биржевого дельца вы не похожи.
Денисов имел в виду широко распространившийся к концу года слух о том, что вступление в двухтысячный год ознаменуется хаосом из-за глобальной компьютерного вируса прозванного «клопом тысячелетия». Писали и говорили о том, что произойдёт сбой компьютерных программ, так как датирование осуществляется по схеме день-месяц-последние две цифры года, а окончание на два ноля компьютеры воспримут, как 1900 год. Соответственно воцарится хаос на денежном рынке, в банковских отсчётах.
Пассажир долго молчал, он смотрел в боковое стекло.
— Жрецы золотого тельца как всегда вывернутся, успеют свои компьютеры переналадить, но рано или поздно золото их окажется глиняными черепками, третий ангел вострубил уже, — сказал он скомкано, будто слова ему давались с трудом.
— Вам рассказать, сколько раз уже обещали конец света? Если вы знаете о протрубивших ангелах, креститесь, то обязаны знать и о том, что конец света предрекался уже многократно, каждый раз под него подбивали какую-нибудь базу. Но приходила Пасха Господня и в храмах народ восторженно и со слезами на глазах пел: «Кресту Твоему поклоняемся, Владыко, и святое Воскресение Твоё славим». Даст Бог и в следующем году мы пропоём этот гимн Любви. И услышим в радостный день: «Свет во тьме светит, и тьма не объяла Его».
Пассажир продолжал смотреть в боковое окно.
— Хорошо бы чтобы этот клоп тысячелетия пожрал бы банки и биржы эти сатанинские изобретения проклятого века. Без них люди жили не один век. Но Антихрист-то уже здесь. Запах серы всё явственней. Вы внимательно на рекламы гляньте вдоль дороги — везде его лики, везде его служки, — глухо произнёс он.
Денисов устало вздохнул. Пассажир смотрел в окно, он был скован и напряжён. Дороги были свободны, ехали споро. Когда проскочили небольшой затор у переезда, глянув на нахохлившегося пассажира, Денисов спросил:
— И всё же, хотелось бы знать место, где лично вы спасаться думаете? Нам бы не проехать мимо.
— Едем правильно. В центр.
Денисов удручённо покачал головой.
— Это хорошо, что я читаю ваши мысли, но всё же поправьте меня, если я не туда зарулю. С чего это такой настрой суровый у вас? Перекрестились, когда садились в машину, должны знать, что уныние — грех. Не из книжек ли, что разносят бабушки-иеговистки, вы черпаете сведения об очередном конце света? Верить им, всё равно, что спрашивать у слепого дорогу.
Пассажир сидел, насупившись.
— А пожары, войны, тайфуны, наводнения, теракты, землетрясения? — проговорил он быстро. — Не знамения ли это? А беззакония, из-за которых охладела в людях любовь, а ужас и мерзость запустения? Случайности? Это всё нарастает, нарастает.
— Все эти ужасные катастрофы — это вехи, которые обязаны подвинуть человечество к покаянию и осмыслению жизни. И, вообще-то, надо понимать, что на самом деле погибнет не одна Земля — погибнет вся Вселенная, созданная Богом, и случится это, когда никто этого не будет ожидать, — сказал Денисов.
— Это обнадёживает, — пассажир, наконец, повернулся. — Это, наверное, лучший исход для прогнившего мира людей.
«Да он, кажется, совсем не в себе. Такое безрадостное тусклое мироощущение. Зациклился. Так упрямо твердит одно и то же и, кажется, мои доводы для него не подходят. Странная болезненная рефлексия, — глянув на пассажира, подумал Денисов, и сказал:
— Не поспешайте. Человек должен не допустить смерть своей души, не унывать, жить глубокой жизнью, каждый прожитый день может быть последним.
— Да, уж, — уныло произнёс пассажир, опять отворачиваясь к боковому окну.
«Зря я, пожалуй, затеял с ним душеспасительные беседы, ему, возможно, нужен психотерапевт, а не мои разглагольствования. Он прямо-таки в ступоре каком-то эсхатологическом», — раздражённо дёрнулся Денисов, сказав:
— Так пока конец света не наступил, скажите всё же мне, куда вы едете спасаться. Поскольку вы молчите, надо понимать, что я выбрал правильный маршрут. Вы уж, уважаемый, назовите, пожалуйста, конечный пункт поездки, потому что если вам в центр Гатчины, Луги или Кронштадта, мы с вами здесь мирно расстанемся.
И тут пассажир, заставив Денисова от неожиданности вздрогнуть, резко повернулся к нему. Со страданием в лице, вскинул руки к лицу, нервно и горячо проговорив:
— Простите, меня, Бога ради, пожалуйста, только, пожалуйста, не унижайте меня, и не оскорбляйте… я и так себя поедом ем…
— Что такое? Что это с вами, дружище? Успокойтесь, пожалуйста, — изумлённо воскликнул Денисов.
Мужчина опустил голову, захрустел пальцами.
— Простите, Бога ради. Простите. У меня… у меня денег нет ни копейки. Я там битый час стоял. Никто меня не брал, высадил и кондуктор автобуса. Останавливали. Я просил подбросить, сразу уезжали. Один посадил, но через минуту высадил, выяснив, что я без денег. Обругал последними словами, выпихнул из машины…
— Так это и есть ваш Армагеддон? Всё дело в пустом бумажнике? Боже мой, но неужели нельзя было по-человечески попросить подвезти, вместо того, чтобы такие невероятные усилия для своего и моего мозга производить? Эх, ещё и перекрестились на икону. Наверное, сейчас благодарите Богородицу за помощь её чудесную, — Денисов сокрушённо покачал головой, вздохнул тяжело — Господи! И в конце-концов можно было и пешком пройтись! Вам ещё и тридцати нет, по всему, я в ваши годы от Пулковских высот до Площади Труда легко мог прогуляться, и, как видите, жив.
— Нога. Нога у меня после операции ещё не разработалась, я бы к утру дошёл до дома, а мама… мама парализованная одна дома, — повесил голову мужчина.
«Не судите и не судимы будете, что ж я такое делаю? Нехорошо как. Отчитываю человека», — пронеслось в голове Денисова.
Он с жалостью посмотрел на пассажира. Позади остался Дворцовый мост. На Дворцовой Площади вокруг ярко освещённой праздничной ёлки, весёлая компания водила хоровод, какие-то отважные велосипедисты, ездили по пустынной площади, снег здесь не шёл, ветер утих; Невский проспект сиял яркими витринами, разноцветными мигающими гирляндами-перетяжками, редкие прохожие спешили к автобусным остановкам, машин было много, но движение было быстрое: светофоры мигали жёлтым светом. Пассажир сидел, вжавшись в сиденье, вид у него был затравленный.
— Куда теперь? — спросил Денисов.
— Поверните, пожалуйста, на Казанскую, если можно, я у садика выйду.
Когда этот мужчина с густой бородой, садился в машину, Денисову показалось, что ему лет тридцать, сейчас он заметил, что он гораздо моложе.
Он остановился напротив Казанского собора. Пассажир тронул его за плечо.
— Спаси. Господи, и простите меня ещё раз.
Осторожно ставя на асфальт прямую правую ногу, он, сгорбившись, перешёл проулок, шёл медленно, держась ближе к домам.
«Очередное испытание и жестокая ломка устоев посланы несчастному и терпеливому нашему народу, — думал Денисов, — провожая взглядом спину мужчины. — Выживем ли мы в этот раз, при такой тотальной атаке на ослабевающие сердца? Исчезает доброта, всё поглощает экономическая целесообразность. Если на уровне моих суровых коллег «бомбил» не нашлось участливого сердца, чтобы помочь человеку, как говорится, «за спасибо», то, что говорить о «жирных котах», идеология которых деньги. Вот и доходит, до того, что хороший по всему человек, приходит к сделке со своей совестью, внутренними убеждениями, ко лжи, изворотливости, унижению. Мой пассажир, возможно, первый раз переступил черту, что называется — «жизнь заставила». Куда ветер подует в другие разы, при других обстоятельствах? Вот Егоркиного папашку Василия, «экономическая целесообразность» уже чётко поставила на свои рельсы, при этом вины за собой он никакой не ощущает, безверие полное, готов на любой «подвиг» и низость. Поставь такого Василия куда-нибудь на хлебное и командное место! Он там быстро наведёт «порядок».
Денисов захватил сигареты и зажигалку, вышел из машины и закурил. Жадно затягиваясь, поёживаясь от холода, он прошёл к кованой ограде сквера, улыбаясь, коснулся холодного металла, прошептав: «Мариюшка, родная! Сколько лет назад мы с тобой стояли здесь и я, обнимая тебя, говорил тебе слова любви! Сколько пудов соли нам пришлось съесть вместе и благодарение Господу Богу, — не обезсолилась соль, не растеряли мы веру и любовь. Какой верный, отважный, надёжный и чуткий человек все эти годы был рядом со мной и, как он стойко переносит теперешнее, самое жестокое испытание для матери! Милая, милая моя Мария, вера твоя горы сдвинет с места, любовь моя, встанет наш Егорушка, встанет!»
На глаза Денисова навернулись слёзы, он закашлялся, погладив металл ограды, прошептал: «Мы втроём сюда придём: ты, Егор и я»
По дороге к машине он остановился и с восхищением окинул взглядом великолепную панораму, в который раз, думая о том, как удачно и грамотно зодчие прошлого века привязали полукружье этого скверика к полукруглой колоннаде монументального Казанского собора.
У Московского вокзала он остановил старику аристократического вида с седой гривой волос без головного убора, опирающегося на трость с набалдашником, рядом с ним с интересом вертел головой чернявый мальчонка из-под его шапки выбивались курчавые кудри. «Максимка», — рассмеялся про себя Денисов.
— До станции Удельной поедем? — спросил старик.
Денисов кивнул головой.
Мальчонку с чемоданом старик усадил на заднее сиденье, сам, кряхтя, уселся впереди. Старик не обижен был и ростом, голова его почти касалось потолка.
— Орнатиш, Бахтияр, садись — сказал он, оборачиваясь к «Максимке», и обводя рукой пространство перед собой, — это город Петербург. Пе-тер-бург, запомнил? Или проще — Питер.
Мальчик кивнул головой. Широко раскрытыми глазами он заворожено уставился на обелиск «Городу-герою Ленинграду» на привокзальной площади.
— «Отвёртка» заворожила, — хмыкнул старик незлобиво.
— Откуда мальчик? — спросил Денисов.
— Выписал из Ташкента, — рассмеялся старик. Он пока почти ничего не знает по-русски. Придётся мне водрузить на себя лавры мистера Хиггинса. Помните этого героя?
— Какой же интеллигентный человек не знает о Генри Хиггинсе профессоре фонетики, — улыбнулся Денисов.
— Замечательно, — в глазах старика вспыхнул огонёк. — Везу его к отцу с матерью.
Он устроился в кресле поудобней, развязал шарф и повернулся к Денисову.
— Постперестроечное поколение в бывших республиках СССР уже почти не знает русского языка. Мы ушли оттуда и увезли свой язык и культуру. Во время войны моя жена, тогда ещё ребёнок, попала в Ташкент, где её выкормила и выходила узбекская семья. После войны дружба не оборвалась, мы переписывались, ездили в гости к друг-другу. Во время ельциновской вакханалии суверенитетов, разгрома империи, разрухи в головах и странах сообщение между нашими семьями на некоторое время прервались. После возобновилось. Узбекские друзья попросили помощи — у них наступили голодные времена. Это уже были дети тех, кто приветил и спас ленинградскую девочку в войну. Без раздумий мы пригласили их к себе. И вот уже третий год мать и отец этого мальчика живут в нашем доме в Рощино. Отец работает по строительству, мать помогает нам по хозяйству — мы с женой болеем, нам уже под семьдесят. А мальчишка этот, Бахтияр, узбечонок, — сын нашей узбечки, за которым она страшно соскучилась. Вот я и «выписал» его из Ташкента, разъединённые семья, это знаете, большая трагедия. Ничего, ничего, он тут быстро русский выучит. Моя супруга до сих пор прекрасно говорит на узбекском, выучилась в эвакуации. Я-то блокаду в Ленинграде пересидел, но уже потихоньку осваиваю узбекский.
Денисов посмотрел на старика с удовольствием, после глянул в зеркало: мальчик, замерев, смотрел в окно. Думая: «Но ведь не из-за декларируемого и внушённого властью интернационализма этот красивый старик помогает семье людей совершенно другого менталитета и религии оказавшейся в трудной ситуации? А по обычной человеческой нужде жить в мире, отвечать благодарностью на благодарность, помогать страждущему, помнить о добре, отвечать на него добром. «Спаси бог того, кто поит да кормит, а вдвое того, кто хлеб-соль помнит», — не с бухты-барахты придумал наш народ эту максиму, не единичная душа это придумала, это коллективная мысль, веками выношенная опытом на макро-уровне, обретённая и записанная на скрижалях народа. Не сомневаюсь, что и у узбекского народа должна быть подобная поговорка. Проклятые политиканы! У них другие поговорки, в них нет места человеку и его душе. Народ говорит со знаком плюс: на чужой беде счастья не построишь, и это метафизически и исторически верно, когда сказано в поле совести. Но психология и кредо лавочника-политика: нет счастья без чужого несчастья. Крупный знак минуса. И это они проповедают сейчас народу. Но это война! Это распря! Это Боливар не выдержит двоих! Это разврат душ, чёрным крылом вороны-падальщицы накрывающий людей».
Когда въехали на Троицкий мост, старик повернулся к нему:
— А нельзя ли, уважаемый, будет проехать у «Авроры»? Хочется, чтобы мальчик поглядел. Это же такой контрастный пейзаж по сравнению с азиатскими видами.
— Как бы шока не случилось, — рассмеялся Денисов, — от таких необычных видов.
Переехав мост, он свернул на Петровскую набережную и глянул в зеркало: мальчик, привстав, смотрел на расцвеченную праздничными огнями шхуну-ресторан пришвартованную к берегу. Он смотрел на неё, вывернув голову, до тех пор, пока её не стало видно.
— А нельзя остановить будет у легендарного крейсера? — попросил старик.
Денисов остановился
— Келинк, болам. Пойдём, сынок, — сказал старик, поворачиваясь к мальчику. — Пойдём, келинк, келинк.
Они вышли. Ведя Максимку за руку, старик прошёлся с ним вдоль крейсера, что-то громко ему, говоря и размахивая руками.
— Спасибо, дорогой, — сказал старик, когда они с мальчиком вернулись в машину, — и, правда, мой юный гость, потрясён питерскими реалиями и особенно его водными запасами. Буду дозировано его потчевать нашими красотами.
— Начните с зоопарка и цирка, — рассмеялся Денисов, — верное средство позитивных эмоций для детей. После можно будет вернуться к водным ресурсам, каменным львам, царям на конях и музеям.
— Так и сделаю, — старик благодарно тронул руку Денисова.
Через минуту он задремал. Поглядывая в зеркало на мальчика, Денисов лихо домчался до станции и разбудил старика. Рассыпаясь в благодарностях, он вышел из машины.
Старик забыл расплатиться, но Денисов не стал ему ничего говорить. Он провожал пару взглядом, а в голове звучал отрывок из «Кошкиного дома»: «Кто сам просился на ночлег, – скорей поймёт другого, кто знает, как мокра вода, как страшен холод лютый, тот не оставит никогда прохожих без приюта».
Неожиданно Максимка остановился, дёрнул старика за руку, и, повернувшись, стал что-то быстро ему говорить, показывая рукой на машину Денисова. Старик озадачено хлопнул себя по лбу, торопливо вернулся к машине.
— Господи! — сказал он с красным лицом, — ради Бога, простите старого. Вот наглец, наверное, думаете. Фу, как некрасиво вышло, коммунизм себе устроил. Простите, простите, простите!
Денисов не успел ничего сказать, старик проговорил всё это быстро и положил на сиденье пятьсот рублей.
— Ну, нет, — сказал Денисов, — это четыре цены такого проезда. Сейчас я дам сдачу.
Старик схватил его за руку.
— Нет, нет. Я на эту сумму и рассчитывал. С наступающим вас Новым годом и предстоящим Рождеством. Удачи на дорогах и мирного неба.
Мальчик ждал его. Взяв старика за руку, он остановился и помахал Денисову рукой.
— — —
У Смерти сегодня было много работы. Впрочем, простои и безработица ей не грозят: костлявая дама всегда ходит рядом с жизнью. Она обязательна, холодна, пунктуальна и исполнительна. Никаких проволочек и бюрократии: Она приходит в назначенный ей миг без опозданий. К сантиментам не склонна — работа есть работа, хотя неожиданные и досадные для неё отсрочки иногда случаются. Бывает, что в её работу вмешиваются Силы Небесные. Этим силам, даже она, могущественная, холодная и бесстрастная, не в силах противостоять, ведь она сама порождение неба: тот, кто дал Жизнь, тот дал и Смерть, изгнав из созданного им Рая на землю наших прародителей, нарушивших обет не прикасаться к древу познания Добра и Зла. Но Смерть всегда холодна и спокойна, ибо знает: отсрочка непременно окончится, и Она непременно придёт за тем, кому была дарована.
Сегодня, как и всегда, у неё было много рутинной, скучной работы, ожидаемой и прогнозируемой: умирали пожилые люди с инфарктами, инсультами, съедаемые опухолями, жестокими недугами. Она прибирала их искалеченных войной, настрадавшихся в блокаду, в фашистских и Гулаговских лагерях, надорвавшихся на опасных и тяжёлых работах, хлебнувших в уходящем веке голода, холода, бесправия, равнодушия и прошлых властителей и новых хозяев страны, пришедших под конец века.
Смерти нравилось «работать» с этими людьми, прожившими свои жизни законопослушно, дисциплинировано. Они отходили, не противясь, не упираясь, принимая её, как закон, как сестру жизни, без ярости и злобы на холодеющих лицах, многие даже с благодарностью. Ей не раз уже приходилось стоять за их упрямыми спинами в прежние годы, когда они не хотели ей сдаваться: у них было много незавершённых дел, они хотели жить по простой человеческой надобности: воспитать детей, построить дом, посадить сад, вырастить внуков. И она, бывало, отступала, испытывая даже подобие какого-то уважения к этим стойким людям. Теперь они, прожив отмеренное им время, устали и были готовы встретиться с ней
Много было в этот день таких людей, готовых встретить её. Их лица смиренно тлели последними, холодеющими улыбками, многие из них верили, что кончается только этот путь, а за ним начнётся совсем другой и они хотели пройти его. Но было и немало не готовых к исходу из этого мира. Они не могли представить себе, что это произойдёт именно с ними, они не хотели этого. Им было тяжко и страшно. Они ужасались, рыдали, кричали, заглядывая в её пустые мёртвые глазницы, и смирялись лишь с последним ударом кровотока.
В больницах мегаполиса в нынешнюю ночь Смерть привычно ходила, как в своей вотчине. Урожай в эту ночь был особенно обилен. Умирали и молодые и старые, умирали дети, умирали во время операции, до операции и после неё, умирали в палатах, коридорах и приёмных покоях.
От бездомных Она сегодня невероятно устала. Много их полегло в эту ночь, хотя зима ещё только вступала в свои права, обещая быть долгой и холодной. Они замерзали бородатые, одинаковые, как сородичи какого-то одного племени; по виду старики, хотя среди этих несчастных немало было людей ещё не старых. «Палёная» водка валила их на снег, и они засыпали навсегда.
Смерть промёрзла, устала, бродя среди их окоченевших, грязных, не обмытых и неприкаянных тел. «Нелегко вам будет там отчитываться, за свою нелюдскую жизнь, хотя… и вы когда-то жили человеческой жизнью и делали какие-то душеспасительные поступки, с чистым сердцем и добрым помыслом. В книге жизней, подробно записаны все деяния людей», — ворчала Она.
После полуночи ей удалось немного согреться. Она услышала громкий призыв и оказалась в протопленном, ярко освещённом особняке, где у камина сидел с бокалом вина его хозяин, поглаживающий любимого пса, распластавшегося на ковре у его ног; не старый мужчина смаковал вино, задумчиво глядя в камин на переливчатую игру углей. В голове его выстраивались планы завтрашнего дня.
За его спиной на диване полулежала его молодая красавица жена. Она смотрела телевизор, на экране лилась бутафорская кровь, гибли сражающиеся люди. Костлявую здесь совсем не ждали, о ней здесь даже никогда не думали и не вспоминали. Она остановилась у дивана, думая с раздражением: «Какие всё же идиоты эти люди! Как им всем нравиться смотреть в этот ящик! Почему их так интересует чужая смерть? С каким интересом взирают они на горы трупов на экране, но, ни в ком из них не проявляется мысль о своей личной погибели, они не хотят думать, что это может произойти с каждым в любой миг. Для кого было написано mementomore?».
Когда Она бесшумно стала за спиной, сидящего в кресле мужчины. Собака приподняла голову, глухо зарычав, поднялась шерсть на загривке. Смерть усмехнулась: «Всё верно. Животные всегда чуют моё приближение». Мертвящим холодом дыхнула Она в затылок мужчины и он, изумлённо расширив глаза, вздрогнул и вытянулся дугой. Сердце его вдруг задёргалось в разные стороны, будто желая вырваться наружу, потом сигануло в тёмную бездну, вернулось на место и остановилось навсегда. С выражением ужаса на перекошенном лице, он открыл рот, как рыба, выброшенная на сушу, и в следующий миг уронил голову на грудь.
Собака приподняла голову и завыла. «Сорок два года, никаких симптомов до этого рокового дня, — констатировала Смерть. — Какие были грандиозные планы, какие планировались барыши в успешном бизнесе!»
В ещё одном доме, где Она вскоре оказалась, всё было несколько иначе. Хотя и тут был и камин и бутылка дорогого виски в руках мужчины, но был ещё и револьвер. Он лежал на журнальном столе, поверх листа бумаги. На листке, падающими влево буквами было написано: «Мне всё надоело. Устал жить бесцельно. Не вижу никакого смысла жить дальше. Аня прости меня и прощай».
Револьвер он взял в руки, когда допил бутылку. «Забыл поставить запятую после слова Аня, и поставил, дуралей, точку в конце своей глупой жизни», — пробормотала Смерть, когда мужчина выстрелил.
В следующий миг Она уже была далеко от этого места. Она летела и размышляла: «Бывало, придёшь за кем-нибудь. Вот он — бери холодеющего, а он упирается, не хочет со мной идти, чудак, и всё твердит, бормочет безумец: я жить хочу! Жить хочу! Хочу, хочу, хочу! Впереди у него бедовая жизнь без просвета, нужда, невзгоды, болезни, тяжёлая работа куска хлеба ради. Ему бы ко мне! Понять и принять. Так, право слово, ему было бы лучше: у меня покойно, хе-хе, люблю каламбуры. Но не желает! И бывало чудаки, отбивались от меня, а я им покой предлагала, вечный и надёжный. Что может быть лучше?! Трудней всего работать с некоторыми мною отмеченными, но сейчас врачи анализами, приборчиками разными не хуже Врача Небесного научились узнавать о моём присутствии в телах человечьих. «Уже, — говорят они человеку, — шансов нет у тебя, мил человек! Метастазы, как злобные гидры съедают тебя!» А он? Молиться начинает, бегать, плавать, влюбляется, колёса велосипеда крутит до седьмого пота. И твердит, как заведённый: жить, жить, жить! И прогоняет меня. Живут ещё многие такие, надо мной посмеиваются. Пусть живут! Никуда им от меня не деться. Детей нарожали — будет, кхе-кхе, за кем мне присматривать. Был у меня один такой, недавно... выкарабкался. Чемпион, велогонщик помешанный. Припечатали ему — рак! Глупое название. Я бы это назвала — паук. Вот кто мастак гибельные сети плести. А он мне: не бывать этому, я ещё чемпионом стану! И давай крутить педали. Крутил до изнеможения. От таких нагрузок здоровые люди загибаются, а этот крутит педали и твердит: «Я снова буду чемпионом, буду, буду, буду». И выжил из себя болезнь! И стал-таки, упрямец, чемпионом. Мечта о победном финише сбылась. Повторил он этот сладостный миг, когда после изнурительных дней гонки по горным серпантинам, дней неимоверного напряжения воли и сил, дней политых его потом, в прямой видимости увидел Елисейские поля, а за спиной тяжёлое дыхание соперников, которым он уже не уступит свою победу. Да, в каком-то смысле его победа это преодоление меня. Финиш такой гонки — это победа жизни. Он, конечно, мог свернуть себе шею на каком-нибудь мокром от дождя горном спуске, но это был бы совсем другой случай — это не позор, а память об отваге, попытка добыть радость победы. Слышала я, как он однажды сказал, разговаривая с самим собой: «Надо жить, а не тлеть. Жизнь коротка, как всплеск молнии. Боже мой, какая всё-таки приятная Дама, эта жизнь!»
«Приятная дама жизнь! Моя сестрёнка, рука об руку идём. Но таких людей, как этот гонщик, немного теперь. Их во времена войн много, когда они братаются со мной. А сколько людей-букашек сдалось без боя, услышав приговор врача! Разложились, обслюнявились, поизрыдались, руки опустили, смирились».
Она прошла сквозь стену в грязную комнату, где на полу лежала четвёрка молодых ребят. «Трое уже мои, — деловито осмотревшись, пробормотала, — а этот… (Она ткнула древком косы в торчащие рёбра одного), — этот худорбяга очень спешил ко мне, но, кажется, в этот раз он выкарабкается. Да… всего за сутки уже семерых таких прибрал героин».
Присев на стул, разглядывая холодеющие лица умерших, она недоумевающе размышляла: «И чего людям нужно? Такое ощущение, что они с ума сошли — так и спешат, так и спешат ко мне. Эти — всё видениями щекочущими интересовались, ох и насмотрятся они теперь видений!»
Через миг Она уже была на перекрёстке двух центральных улиц города. На автобусной остановке лежали люди. Молодая мать с ребёнком, и солдат, приехавший на побывку, умерли мгновенно; трое с переломанными членами корчились и кричали от боли. Водителя дорогой машины, на скорости, въехавшей в остановку с людьми, люди вытащили из салона абсолютно пьяного и били. «Не убьют. А неплохо было бы. Мерзавец этот ещё долго проживёт и горя немало ещё людям наделает», — пробормотала Смерть и уже через мгновенье очутилась под тёмной аркой, где нестарый человек лежал на снегу сражённый выстрелом. Он бы ещё мог жить, наверное, но стрелявший, подошёл и хладнокровно выстрелил ему в голову, сказав негромко: «Прости, старик, работа у меня такая».
Смерть проводила взглядом убегающего убийцу, пробурчав: «Спешит. Мой клиент потенциальный. Недолго ему, меткому стрелку, гулять по ночному городу, найдутся и на его голову стрелки. Смешные люди! Придумали словечко киллер, кому от этого легче?»
В одном месте Она долго и беззвучно хихикала. Санитар, в кузове машины скорой помощи, обшарив карманы умершего, нашёл в них немного денег, лотерейный билет и спрятал добычу в карман.
«Какой детективный сюжет! — говорила Смерть. — Билет выигрышный и сумма выигрыша будет хороша, да только радость недолгой будет. Сынок-повеса убьёт тебя, узнав о выигрыше. Убьёт жестоко: размозжит затылок молотком, и «закатиться» с барышней в южные края прогуливать деньги. Его найдут, недолго погуляет. В тюрьме я с ним встречусь. Повесится он — «нехорошая» там атмосфера возникла с сокамерниками, кхе-кхе».
«В этом городе у меня всегда хватало работы, — бормотала, летя в морозном воздухе Смерть, — Тысячи тысяч полегли в его холодную болотистую землю, когда скопом «рубили» окно в Европу, под водительством молодого упрямого царя, обильно удобрили землю, на которой строился Великий Город, но и не меньше полегло, когда выстрел крейсера возвестил эру братоубийства, а после, когда коричневая чума обложила город кольцом, в злобной и тщетной надежде задушить город в холоде и голоде.
Несметное количество детей, стариков, женщин и мужчин прибрала я здесь тогда. Торжествовать победу варварам не удалось. Им пришлось бежать и много их осталось лежать в этой земле рядом с теми, кого они хотели извести. Можно было бы смело назвать этот город городом-погостом, так обильно удобрена была его земля людскими телами за совсем небольшой исторический срок…»
— — —
Смерть была сейчас совсем рядом с Денисовым. Она слышала разноголосый хор скорбных голосов, устремлённый к небу, голоса были разные молодые и старые, но твердили они одно: «Господи, Милостивый, не дай умереть мне сейчас. У меня столько ещё важных дел, прости меня, Господи, я знаю, что всё в твоей власти, но мне никак, никак нельзя сейчас… не забирай меня, пожалуйста, Человеколюбец».
Мудрая Смерть много веков трудившаяся не покладая рук, забравшая миллиарды людей, хорошо знала, что Тот, кто всё видит и слышит, единственный, кто Сам умирал страдая, и воскрес ради всех живущих на земле, отзывает её иногда, говоря: «Пусть этот живёт — ему нужно ещё пожить…».
— Максим, Эдик, Лана —
Поток машин с включёнными дворниками медленной плотной лентой подползал к Парку Победы. Дорога стала скользкой из-за слоя мокрого снега. На четырехполосной дороге автомобилям приходилось выстраиваться в одну колонну, чтобы объехать столкнувшиеся грузовик с автобусом
«Трасса «Площадь Победы — Сенная площадь», — вспомнилась Денисову ехидная шуточка шофера-дальнобойщика, которого он подвозил однажды от площади Победы до Сенной площади по Московскому проспекту и попал в длиннющую «пробку». Он вставил в магнитофон кассету с записью дуэта скрипачей бельгийца Стефана Грапелли и индуса Лало Шанкара, закурил.
Видимость была неважной, посыпал лёгкий снежок. На обочинах проспекта голосовало множество народа, но он никому не останавливал, боясь забуксовать на лысоватых колёсах в рыхлом снегу на обочинах. Скорость движения была около пяти километров в час. После Московских Ворот, когда часть машин ушла вправо на Лиговский проспект, поехали живее.
Появились снегоуборочные машины, бульдозеры, сгребающие снег. Денисов ехал домой, но у Техноложки он увидел знакомую троицу, которую подвозил недавно, девушка голосовала и он остановился.
Максим заглянул в машину и узнал Денисова. Его «здравствуйте» прозвучало мрачно.
— Ба, неразлучные друзья-спасатели! Кого спасаем сегодня? — улыбнулся Денисов.
— Самих себя сегодня. Нам бы на улицу Шаумяна, — раздражаясь от благодушного тона Денисова, обозвав его про себя старым козлом, сказал Максим.
— Как по заказу. Я как раз домой еду, мне в ту степь. Присаживайтесь.
Троица суетливо уселась в машину. В этот раз впереди уселась Лана, Максим с Эдиком протиснулись на заднее сиденье. Садясь в машину, Максим злобно ткнул Эдика локтем в бок, который забыв его инструкции, полез в машину первым. Эдик испуганно отодвинулся, уступая ему проход. Максим сел за спиной Денисова, и его это удивило: в прошлую поездку парень сидел на переднем сиденье и он тогда хорошо прочувствовал его лидерство в компании, говорил только он, друзья его помалкивали. Память напомнила ему и о возникшем у него тогда чувстве тревоги, подспудного недоверия и к компании, и к её говорливому лидеру, ощущение фальшивости его слов, какую-то театральность в манере общения.
Он глянул в зеркало на прижавшегося к правой двери Эдика и спросил, обращаясь к Максиму:
— Как там ваш товарищ инвалид?
Максим наморщил лоб, но быстро среагировал.
— Ну, как… живёт человек, жизнь продолжается. Если можно, остановите нам в конце Шаумяна на пересечение с Гранитной.
Денисов согласно кивнул головой и скосил глаза на девушку. Она сидела, нахохлившись, вид у неё был отрешённый и осоловелый. Ему показалось странным, что она и парень справа на заднем сиденье подавленно молчат, как и в прошлый раз, не общаются между собой, не обращаются к своему лидеру, и он не говорит с ними, а ведёт себя так, будто их нет вовсе. Он чуть прибавил громкость магнитофона. Несколько минут ехали молча. Фальшиво спохватившись, Максим, протянул ему, через плечо пятьдесят рублей:
— Сегодня я не богатый, не обессудьте.
Голос его был тусклым, говорил он сквозь зубы. Хотя опыт лжеца, вечного изворачивания, смены масок на лице ради достижения своих целей, подсказывал ему, что нужно сдерживать рвущуюся из него ярость на весь мир и на этого спокойного водителя, удавалось это ему с большим трудом. Ко всему, его ломало, но в этот раз его мучила не столько ломка, сколько тяжкое стрессовое и болезненное состояние, овладевшее им.
События последнего времени произвели в его голове патологический сдвиг. Разъедающая сознание мысль о том, что враждебный мир восстал против него, хохочет и потешается над ним, отверженным, презренным и проклятым существом, овладела им. Мозг его не мог переварить случившиеся: у него были деньги, он держал их в руках, строил радужные планы и всё разом рухнуло. Его опять выкинуло на берег опасного необитаемого остова, и теперь, как и пару дней назад, приходится опять напрягаться, что-то придумывать, искать возможные способы добычи дозы, но сил на это не оставалось — злоба, отчаяние и ломка выжгли их.
Он скосил глаза на Эдика с болезненной миной на лице привалившегосяк двери, и ему, в который уже раз за сегодняшний день, захотелось его ударить, бить больно и жестоко сломать ему нос, вырвать волосы или откусить ухо. «Убью гада когда-нибудь», — испытывая мучительное желание курить, — подумал он. И ещё его посетила неожиданная быстрая мысль о том, что в трагической цепи событий последних дней, водитель этого автомобиля, с которым, по странному стечению обстоятельств они едут уже во второй раз в пятимиллионном городе, одно из звеньев этой проклятой цепи.
— Всё нормально, — Денисов положил деньги за солнцезащитный козырёк.
Говорить Максиму было трудно, но по стойкой привычке забивать людям «баки», сознавая, что это сейчас крайне необходимо не вызывать подозрения у водителя и не создавать напряжённую атмосферу, он через силу заговорил, с отвращением разглядывая совсем не богатырскую шею Денисова:
— Вы индийскую музыку любите? Я думал, что её только «азеры» и «хачики» слушают.
— Я разную слушаю. Это не совсем индийская музыка. Скорее синтез двух культур, их соревнование. А, что ты слушаешь? — живо поинтересовался Денисов.
— Всяко разно. «Нирвану», «Перцев» слушаю (Максим имел в виду группу «Hot chili peppers»), Принца, Цоя, Шевчука. Из стариков — Цеппелинов и Хендрикса. Левятину и отстой наш не уважаю.
Слова Максиму давались тяжело, рот пересох, в ушах стоял шум сыплющегося песка.
— Знаешь английский?
— Три слова. По мне лучше слушать, не зная слов, но чтобы музыка кайфовой была.
— Ну, что же, — это тоже позиция, — кивнул головой Денисов.
Пропиликал пейджер. Пока стояли на перекрёстке, он быстро прочитал короткое эмоциональное сообщение жены: «Срочно позвони на городской. Господь нас услышал!». Денисов разволновался, хотя понимал, что этот эмоциональный всплеск Марии мог быть связан только с сыном и с чем-то хорошим. Они въехали на улицу Марата.
— Ребята, мне край нужно позвонить из автомата. Терпит время? — сказал, он, посмотрев в зеркало заднего вида, Эдик что-то промычал невнятное, Лана сидела с закрытыми глазами. Ответил Максим:
– Да ради Бога. Метров через пятьсот будет автомат.
«Хорошо знает город», — мелькнуло в голове Денисова.
Увидев телефонную будку, он остановился.
— Я мигом. Буквально пяток минут, — проговорил он извиняюще, обращаясь к Лане
Мария говорила быстро, захлёбываюсь и глотая слова:
— Игорёк, Игорёк, дорогой мой. Чудо случилось! Он оживает! Час назад я поила его чаем, после массировала ему руку, увидела, что ногти пора постричь. Стала стричь и… и… (она заплакала), Боже мой, Игорь! Он сжал мою руку! Сжал крепко, я посмотрела ему в глаза — он улыбался, будто говорил мне: это правда, мама, я держу тебя за руку! И это ещё не всё. Губы! Они у него шевелились, будто он пытается что-то мне сказать, хочет вырваться из долгой чёрной ямы немоты. Не знаю, не знаю! Господи, Господи, Слава тебе. Господи! Чудны дела Твои! В обед нежданно-негаданно зашёл к нам отец Иоанн, хотя мы не созванивались. Сказал, что был в соседнем доме, и ему вдруг очень захотелось к нам зайти, ноги, сказал, сами шли к нам. Он причастил Егора. После был у нас наш ангел-хранитель, наш профессор. Он сказал, что всё говорит об улучшении состояния, что возможен резкий прогресс. И — вот! И вот, Игорь! Свершилось! Теперь дело за малым, уже очень хочется услышать его голос и говорить, говорить с ним. Видишь, какая я наглая, Игорь! Уже всего хочу. Да, хочу, очень хочу. Услышала меня Матерь Небесная, услышала Царица Небесная! Она знает, что такое страдание матери, Ей довелось самой страдать, своими глазами видеть крестные муки своего Сына. Приезжай скорее, милый, брось всё. Ой, звонили из милиции, сказали, что тебе завтра нужно явиться…
— По какому вопросу? — удивлённо поинтересовался Денисов
— По поводу какого-то пассажира, которого ты недавно подвозил. Он в больнице. На него у дома, к которому ты его подвёз, нападение было совершено. Приезжай скорее, а завтра нам обязательно нужно в храм попасть, ты далеко сейчас? Будешь скоро в районе? Домой едешь? Прекрасно! Жду тебя. Егор не спит, он, наверное, тебя ждёт. Хочет с тобой поделиться радостью. Целую тебя. Храни тебя. Господи! Приезжай скорее! Погоди, погоди, Игорёшка-поварёшка (Мария рассмеялась), ты меня обманывал, что в той жизни был трубадуром. Ты был знахарем и акушером. Ввёл меня в думы разные, да и сама я, что-то засомневалась в своей «ложной беременности» Сходила, старая дура, в аптеку и, краснея, купила пресловутые тесты…
Денисов не смог себя сдержать, закричал:
— Скажи — да, Маша, умоляю тебя!
— Да-то, да, но надо бы и к врачу сходить, хотя симптомы все, Я-то думала…
— Маша, Машенька, Марусенька, любовь моя, счастье моё! Это чудо! — не дослушав Марию, воскликнул он и быстро затараторил строгим тоном, — не вздумай ничего тяжёлого поднимать, не нервничай и больше лежи…
Мария расхохоталась.
— Я сейчас на Марата. Отсюда до дома ехать минут пятнадцать-двадцать. Как же я хочу тебя сейчас видеть, родная…
Мария перебила его, смеясь:
— Не теряй времени, приезжай скорей, акушер.
Денисов летел к машине, сияя, радость переполняла его.
— — —
Как только он вышел из машины, Максим достал из кармана шнурок и прошипел:
— Слушать сюда, гниды позорные. Когда я скажу этому старому лоху: «Вот здесь остановите, пожалуйста», и он остановится, я наброшу ему на шею шнурок. Уши раскройте, уроды. Повторяю для глухих: «Вот здесь остановите, пожалуйста». Тебе, Лана, я повторяю в последний раз, делаешь, как договорились. Нож у тебя в правом кармане? Смотри, сука, говорю в последний раз, просачкуешь — убью. Ты меня знаешь…
Лана быстро кивнула головой.
— Бьёшь сильно — желательно в шею. Промажешь — бей куда получится.
— Может не надо, Максик? — жалобно проныла Лана. — Давай сейчас выйдем и свалим.
Максим стал приподниматься с кресла, его затрясло от бешенства. Он схватил Лану за волосы и свирепо дёрнул на себя. Не отпуская волос, осипнув от накатившей на него злобы, захрипел:
— Что же ты за падаль такая, а? Ты знаешь, что я с тобой сделаю? Ты даже представить себе не можешь, как я тебя буду мучить, если ты не сделаешь того, что должна сделать.
Он выпустил волосы Ланы, ударив её ладонью по темени. Глаза у Ланы покраснели, но она не заплакала, только губу прикусила. А, Максим, застонав, прерывисто дыша, упал на кресло, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Этот выплеск отнял у него много сил. Его охватила слабость, в висках билась пульсирующая боль, со лба струился холодный пот, сил вытереть его не было.
Во время экзекуции Лана не издала ни звука. Но неожиданно она проявила странное упрямство. Вытирая ладонью выступившие слёзы, она жалобно произнесла, не оборачиваясь к Максиму:
— Не кипишись, пожалуйста, Максик, прошу тебя. Давай просто пугнём его. Ну, ножом припугнём. Нас всё-таки трое. Он отдаст бабки не камикадзе же? Жалко его, мужик нормальный…
— Нормальный?! Заткнись, заткнись, заткнись, тварь тупая, — Максим захлёбывался в ярости. — Молчи, молчи, молчи, тварь, дебилка! Умоляю, молчи, дебилка, больная на всю голову, я уже за себя не отвечаю, прямо сейчас тебя придушу. Все кругом нормальные, кроме нас, да? Все нормальные, падлы?! Одни мы больные ублюдки и подонки? Будет, как я сказал. После шмона бежим дворами, кто как сможет. Встречаемся на Новочеркасском проспекте, как договорились у ночного универсама. А ты, Ланочка, верь мне: убью, если профилонишь… не сомневайся, в этот раз точно убью.
Лана отвернулась к окну, в глазах её блестели слёзы. Максим увидев, что Денисов возвращается, откинулся на кресло, закрыл глаза, сделал вид, что дремлет.
— — —
Максим заранее выбрал безлюдное в ночные часы место для преступления. Здесь не было магазинов, по обе стороны улицы, разделённой широким сквером, простирался старый район из пятиэтажных хрущёвок, с множество выходов из дворов на разные улицы. Кроме всего, в этом районе он знал две «точки», где можно было купить героин в случае удачного завершения дела. В этот раз подстраховку он доверил Лане.
Он был уверен, что она не ослушается его, сделает то, что он ей прикажет. Эдику он не дал никакого задания, сказав: «Ты, ублюдок, только вонять и портить всё можешь. Сиди тихо и не встревай, я за себя не отвечаю. Не пакостничай, падла». Злоба к Эдику была настолько велика, что он даже боялся на него смотреть: ему сразу хотелось бить его, плевать в это лицо с застывшей на нём печальной и озабоченной миной. Эдик это чувствовал, что называется «спинным мозгом» и изредка поглядывал на него со страхом.
Садясь в машину и трогаясь, Денисов громко и радостно сказал:
— Жив Господь, ребята!
Лана повернулась к нему с тревогой в глазах, а он уже не мог остановиться:
— Ребята, ребята, дорогие мои! Вы мои счастливые талисманы! Дорогие мои спасатели, вы не можете себе представить, какие чудные вести я сейчас получил! Из всех вестей, которые я когда-либо слышал в своей жизни, эта самая распрекрасная. Сразу два чуда случилось… сын, мой сын… (он повернулся к Эдику), тебе, сколько лет, дружище? Впрочем, это совсем неважно — не то я говорю. Мой Егор… ему становится лучше. Мы так долго этого ждали! Мне сейчас жена звонила. Такая радость, такая радость! Надежда… Нужно верить в неё, не терять её, ребята.
Троица сидела, нахохлившись. На их лицах сочились кислые, натянутые и непонимающе-дежурные улыбки, но Денисов ничего этого не замечал. Две энергии, заискрив, столкнулись в салоне автомобиля: жизнерадостная, восхищённая, искрящаяся Денисова, и чёрная злобная аура, исходящая от Максима. И эта энергия злобы, бьющая через край, подогреваемая сидевшими в Максиме демонами, хаотично росла, а радость Денисова не разрушила эту энергию, а только подпитала её и усилила. Лана и Эдик безвольные рабы вожака и наркотика сидели, молча — страх парализовал их волю. Они ожидали неминуемой развязки, не сомневаясь, что Максим выполнит свой план.
— Поздравляю, — выдавил из себя Максим, — Не всякому так везёт.
Эдик молчал. Лана бросила на Максима быстрый и жалкий взгляд, он ей «ответил» безумным оскалом. Глаз у него дёргался. Денисов ничего этого не видел.
— Спасибо! — улыбался он. — Да, надо верить, ребята. Вера — вещь невидимая, но она горы может сдвигать.
Переехав мост Александра Невского, на Заневской площади он неожиданно стал притормаживать и остановился у круглосуточного магазина.
— Потерпите ещё пару минут. Бога ради, я мигом, — сказал он и быстро выскочил из машины.
Вернулся он с пакетом и протянул его Лане.
— Здесь шампанское и коробка конфет. Выпейте, друзья, дома по бокалу за здравие моего Егора.
Лана смущённо и испуганно проговорила:
— Не нужно…не нужно… зачем?
— Берите, я вас очень прошу, — настоял он, и Лана стушевалась, еле слышно проговорив: «Спасибо». Опустив голову, она положила пакет на колени. Через минуту она опять повернулась к Максиму, с застывшим в глазах выражением немой просьбы и страдания. А он, чтобы не сорваться, не закричать на неё, опустил голову вниз, кусая губы.
Денисов, поёрзав в кресле, спросил у Ланы:
— Очень курить хочется. Не помешает вам?
Лана, как заводная кукла закивала головой.Он долго щёлкал вхолостую зажигалкой и Максим через его плечо протянул ему свою. Зажигалка хрипло пропиликала «Когда святые маршируют».
Денисов жадно затянувшись, поблагодарил его, а в голове неожиданно щёлкнуло реле: «Зажигалка с мелодией «Когда святые маршируют. Такие зажигалки редкость» К этой отметине, как металлические скрепки к магниту стали липнуть быстрые и тревожные мысли. Выстраивался пугающий своей логикой ряд: «Тельман! Конец улицы Ленсовета. Темень. Перерытый проезд. Тельман, исчезающий за тёмными гаражами. Небольшой мой отдых недалеко от дома Тельмана. Там же в машину сел командир этой троицы спасателей. Недоверие к его словам: звонок Марии с известием о нападении на моего пассажира, эта же троица в моей машине, диксилендовая зажигалка у их лидера и. странная рокировка этой команды при сегодняшней посадке в машину. Лидер забился в левый угол. Почему? Кто сообщил номер моей машины в милицию? Ах, да! Брат Тельмана провожал его. Он, конечно, мог мой номер запомнить».
Денисов почувствовал себя неуютно, непроизвольно напрягся. Думая: «Странные и тревожные совпадения», он затушил сигарету и глянул в зеркало заднего вида, пассажир за спиной сидел, закрыв глаза, откинув голову на спинку сиденья,.
Они подъезжали к тому месту, где Максим планировал сделать дело. Чуть наклонясь вперёд, он сказал, усмиряя дрожь, которая его неожиданно охватила:
— Притормозите, здесь остановите, пожалуйста.
— Уже приехали? — спросил Денисов, притормаживая и останавливаясь. Передачу он не стал выключать, отжал сцепление и нажал на тормоз. Повернуться к Максиму и сказать ему, что он может выйти через левую дверь, он не успел: тот, привстав, перекинул через его голову удавку, и упав на сиденье, потянул её на себя.
Но произошло совсем не то, что он предполагал. Он, конечно, смутно представлял себе, что возможно будет какая-то борьба, но предположить себе ситуацию, которая произошла после того, как он накинул удавку на шею Денисова, он не мог.
Несколько дней назад, осматривая повреждённое водительское кресло, слегка разорвав обшивку кресла, Денисов обнаружил на каркасе спинки сиденья трещину. Каркас кресла был тонкостенный трубчатый. Левая сторона кресла подозрительно изогнулась и с каждым днём отклонялась всё больше назад, рано или поздно труба могла переломиться.
Вначале Денисов хотел устранить этот дефект сваркой, но тканевая обшивка кресла скорей всего была бы испорчена. После, чтобы не заморачиваться со сварными работами, он решил купить другое кресло на автомобильной разборке и за полчаса поставить его вместо старого. Сделать это он решил после Нового Года, решив, что кресло выдержит ещё некоторое время.
Эта оттяжка, упование на русский авось, сыграли сейчас неожиданную роль и не на руку Максиму. Когда он накидывал удавку на шею Денисова, тот от неожиданности всем своим грузным телом дёрнулся назад. Шнурок больно обжёг подбородок, скользнул вниз к шее, и в этот миг труба кресла лопнула и переломилась, и он, вместе с левой стороной кресла, завалился на Максима.
От неожиданности тот ослабил удавку, она провисла, а Денисов среагировал, перехватив её двумя руками, изо всех сил потянул её вперёд. Максим удавку не выпустил, тянул на себя, но к такому повороту он был не готов. В этой ситуации петли на концах удавки оказались бесполезными, ему пришлось перехватывать провисший на время шнурок, так как длина его из-за падения кресла увеличилась, к тому же, он был придавлен креслом и потерял свободу действий, а Денисов мощно тянул и рвал шнурок на себя.
Когда кресло завалилось назад, он непроизвольно отнял ноги от педалей, машина с вывернутыми вправо колёсами, дёрнулась, ткнулась в бетонный поребрик и заглохла. Придавленный креслом Максим чувствовал, что не сможет долго удерживать шнурок, у него сводило мышцы ног, сердце выскакивало из груди, вены на шее вздулись — поединок он проигрывал.
Лана сидела с вытаращенными глазами, закрыв рот ладонью и Максим, срывающимся голосом, прохрипел:
— Бей, тупица!
Лана оторопело повернулась к нему.
— Да, бей же, дура, — просипел он на выдохе. — Я не могу ничего сделать. Он сейчас вырвется.
Лана была в ступоре, она непонимающе наблюдала за схваткой. Эдик неожиданно выскочил из машины, бросив дверь открытой, рванул во дворы. Максим с навернувшимися на выпученных глазах слезами, не повторил, а выдохнул, в этот раз обречённо тихо и умоляюще: «Бей, Лана».
И Лана достала нож и суетливо нажала на кнопку. Лезвие послушно выскочило, пакет с шампанским упал с её колен.
«Бей», — сказал Максим, выпуская удавку, и Лана, прошептав: «Мамочки!» — ударила.
Нож легко вошёл в бок вскрикнувшего Денисова. Лана отдёрнула руку вместе с ножом, выронила его, нашла ручку двери, выскочила из машины и побежала по обочине дороги. Максим, барахтаясь, пытался выбраться из-под кресла. Чувствуя, что силы его покидают, он, как кошка, переполз на правую сторону и вывалился на снег в открытую дверь.
Денисов откинул в сторону удавку, выпрямился и приложил руку к боку. Почувствовав мокроту, он с изумлением взглянул на руку.
— Тамара Васильевна —
Максим больно ударился коленкой об поребрик, но быстро вскочил на ноги и перебежал через сквер на противоположную сторону улицы. Но дальше бежать не смог. Он задыхался. Кровь в висках болезненно пульсировала, сердце куда-то исчезало и вновь появлялось, нестерпимо болело колено, правый бок прожигала горячая боль.
Он застонал, остановился и присел на корточки у края дороги. Перед глазами летали «мухи», потом мир стал медленно темнеть, будто невидимый оператор выкручивал регулятор, короткий ослепительный разряд с треском полыхнул в голове. Максим обмяк, и свалился на бок в снег на обочине.
— Человек, кажись, лежит у поребрика, — сказал водитель, приглядываясь и наклоняясь к лобовому стеклу.
Тамара Васильевна открыла глаза.
— Что, Толик?
— Бомжара очередной замёрз, наверное, говорю…
— Так чего не остановил? Бомж не человек?
— А надо? В ночь по два-три возим в морг. Менты будут проезжать, не оставят на улице, их задача имидж культурной столицы поддерживать, а у нас вызов, Тамара Васильевна. К тому же, вонь, представляете, какая будет в машине?
— Что ж ты такой толстошкурый, Толик? Наверное, кошечек бездомных жалеешь, аквариум дома есть и попугай в клетке живёт, а человек пусть замерзает? В пятый раз с тобой выезжаю и поражаюсь твоей, мягко говоря, отстранённости. Ты будто не среди людей живёшь, а сам по себе, всё тебе безразлично, кроме зарплаты. Как тому Афоне в известном кинофильме.
— Да чего вы, Тамара Васильевна, наезжаете?! Мы не «Армия Спасения».
— Ну-ка тормозни, — приказала Тамара Васильевна и взяла рацию.
— Таня, привет, в который раз за сегодня. Пошли на мой вызов другую бригаду. Почему, почему! Потому что. Человек лежит на снегу, тормознёмся, глянем, в чём дело, мы тут от Александровской больницы в двух шагах. И что? Пошли тех, кто поближе, нам туда ещё ехать и ехать на нашем драндулете, а этот вот он тут. Может быть жив ещё, замёрзнуть может. Да ладно тебе. Всё. Ну, и докладывай...
Она повернулась к водителю:
— Назад подай, Толик.
Водитель скривился.
— Тамара Васильевна!
— Назад, назад, дружочек.
Максим лежал, скрючившись, на боку, изо рта вытекала коричневая жижа. Тамара Васильевна молодо соскочила на асфальт, приложила руку к артерии на шее, наклонилась близко к лицу Максима и постановила:
— Жив. Не пьян. Но дела его плохи.
Она повернулась к подошедшему водителю, укоризненно проговорив:
— Ты когда-нибудь видел, Толик, бомжей одетых в новую недешёвую кожаную куртку и хорошие утеплённые ботинки из нобука?
Водитель ничего не ответил, он нервно закурил.
— Грузите, везём в Александровскую, — приказала она водителю и немолодому санитару. — Гипертонический криз, как минимум.
В машине санитар снял с Максима куртку, закатил рукав рубашки, чтобы сделать укол и присвистнул.
— Места живого нет. Все вены проколоты, Тамара Васильевна.
— Вижу. Совсем молодой, что за напасть такая на наших детей.
Максим не пришёл в себя. Он лежал на носилках с открытым ртом, правая нога его периодически конвульсивно дёргалась.
— Не выкарабкается, — почесал затылок санитар
По странному стечению обстоятельств Тамара Васильевна была тем самым врачом, выезжавшим на вызов Черновой, к лежащему без сознания за гаражами Тельману, получившему жестокий удар трубой от Максима.
А на другой стороне улицы, ослабевший Денисов пытался выйти из машины. Опираясь руками на кресло, он, подтянул к нему ноги и в три приёма развернулся лицом к дверному проёму. Передохнув, поставил ноги на дорогу. Держась за дверную стойку, хотел встать, приподнялся, но голова у него закружилась, и он сел на край кресла. Сильная боль прошила левое плечо. Застонав, он сполз на снег. Он сидел теперь на снегу, вытянув ноги, опираясь спиной об порог машины, чувствуя, как намокает тёплой кровью бельё, рубашка и свитер. Он ещё раз попытался встать, но не смог, в глазах потемнело, и он мягко завалился на правый бок.
Проносящиеся мимо машины включали дальний свет и, осветив его, не останавливались. Некоторые машины притормаживали, но тут же ускоряли движение.
Денисов чувствовал, как жизненные силы уходят из него. Он лежал на боку, с открытыми глазами, в грязном снегу, откинутом проезжающими машинами, и уже не ощущал боли в боку. Снег покрывал его голову, бейсболка лежала рядом, но он не чувствовал холода. В машине настойчиво пиликал пейджер, он услышал и с нежностью, еле слышно прошептал: «Мария… Машенька…Егор».
Он закрыл глаза. В голове возник ясный образ улыбающейся жены в переднике, хлопочущей у плиты. Она негромко пела. У неё была такая привычка: увлёкшись работой, начинала тихонько напевать какую-нибудь песню, обычно это были русские народные песни, а самой любимой была «Миленький ты мой».
Сердце сжалось, по щекам потекли слёзы, губы Денисова чуть шевельнулись, на них застыло не проговорённое: «Маша», в голове сумбурно крутилось: «Егор, Егор, Егор, Мария, милые мои… Что ж я, Господи, наделал? Что я натворил… что я натворил, что я натворил, глупец. Машенька, Машенька, моя мудрая Машенька, сколько раз ты мне говорила бросить это скользкое дело. Почему я тебя не послушал, чуткое сердце твоё будто чувствовало будущую беду. Это невозможно! Это не должно было сейчас произойти! Как ужасно умереть именно сейчас, когда всё стало налаживаться, после чудес, которые сегодня произошли. Маша, милая моя, неужели тебе с Егором ещё и это придётся вынести: гроб, мои похороны? Да и вынесешь ли ты ещё одно немыслимое испытание? Не вынесешь, не вынесешь… Господи, буди мне милостив, не дай мне умереть сейчас. Не смерти боюсь я, а той страшной беды, которая может случиться с моей Машей и сыном, если я умру. Забери меня, Господи, тогда, когда Егор встанет на ноги и заговорит, когда сердце Марии укрепится в радости, а мой сын сможет быть ей помощником и опорой. Господи, дай мне отсрочку… я просил тебя о чуде, о спасении сына, пусть даже через мою смерть, это был мой чистый, сердечный порыв, прости меня, Господи, но не забирай меня сейчас, оставь ради жизни моей Марии и сына и может быть ребёнка в чреве моей жены … будь милостив мне Боже… Маша … Егор … Маша…Господи… Мария…»
Мысли его стали путаться, в пересохшем рту появился привкус железа. В голове зазвучала музыка. Пол Маккартни проникновенно пел: «When I find myself in times of trouble, Mother Mary comes to me speaking words of wisdom, "Let it be". And in my hour of darkness, he is standing right in front of me speaking words of wisdom, "Let it be". Денисов улыбался. Он куда-то летел.
Смерть была рядом. Она наклонилась к его лицу. «Ещё жив. Может и выкарабкается этот, чего только не случается на белом свете. Не каждому избитому разбойниками путнику встречается добрый самаритянин, но самаритяне всё ещё живут, их немало, хотя племя их сильно поредело за последние времена, — сказала она. — Возьму его на заметку, ставлю в очередь на ближайшие часы. А меня опять зовут, это где-то рядом здесь, на той стороне улицы. Нет мне передыху, старой!». Фары машины Денисова меркли. Они светили уже слабым желтоватым светом. Пиликал и пиликал пейджер.
24.Саулов Михаил
Михаил нашёл свою любимую станцию и прибавил громкость. Муслим Магомаев пел «Мелодию» Александры Пахмутовой. Баритон певца был трогательно проникновенен, он жил мелодией, пропускал её через участливое сердце, достигая трепещущих душевных высот.
— Какой певец, какой певец, Светланка, и какая песня?!— повернулся Михаил с восхищением в лице к своей подруге, сидевшей с удручённым видом.
— Иногда, Миша, не обижайся, пожалуйста, ты мне кажешься таким старым. Особенно, когда восхищаешься такой вот нафталиновой музыкой, — девушка, щёлкнув зажигалкой, закурила.
— Нафталиновую? Ну, ты даёшь. Нафталин — полезная вещь, он оберегает любимые вещи от всякой гадости. А я, слушая такую музыку, молодею, Светусик. Ну, не Кобзона же, в самом деле, слушать с Эдитой Пьехой? Магомаев прекрасен. И музыка и стихи этой песни прекрасны. Ты хочешь, что бы я восхищался бредом вроде «Ногу свело», беззубым Шурой, или безголосой дочкой примадонны Орбакайте и Пресняковым? Или ещё, как сейчас, говорят, тьфу! Позорище-то какое! — человеком нетрадиционной ориентации Бориской Моисеевым? Надо же! Нетрадиционная ориентация — это будто в ранг достоинств возносится, ладно бы от этого голос появлялся, но ему, до действительно здорово поющего покойного Фреда Меркьюри, как до луны. Знаешь, как такую ориентацию в народе называют? Замнём для ясности. А я, Светик, человек простой и отличить дерьмо от мармелада в состоянии. А насчёт возраста, — прямо-таки старый! Мне ещё сорока нет. В старые времена мужчины женились поздно на совсем молоденьких аппетитных барышнях и строгали в год по ребёнку. Если ты вспомнишь школьный курс литературы, то окажется, что множество русских гениев литературы семьёй обзаводились в предпенсионном возрасте. Кстати, размышляя об этом, я даже вывел некую теорию. Возмужалый, здоровый физически и психически мужчина с жизненным опытом, через свои созревшие мудрые гены передаёт своим детям накопленный интеллект, мудрость и талант, а, соответственно, какой-нибудь нынешний сопляк своей голопузой сожительнице с кольцом в носу, передаст в сперме такого же инфантильного, как он сам, не набравшегося ещё ума дитяти. Да и скажи: готов ли такой инфузорный дохляк иметь семью, содержать её, беречь, защищать жену, воспитывать, образовывать ребёнка? У него же в башке компьютерные стрелялки, развлекуха, пиво, спорт бары, а может даже и наркота. Идеальный бы брак получился бы у нас с тобой, Светик. Мне тридцать девять, тебе — двадцать третий годок пошёл, самое время для женщины завести семью и детей. Хочется тебе гениальных детей, Свет?
Светлана вяло поговорила:
— А надо ли рожать? В две тысячи двенадцатом году наступит конец света, везде об этом говорят.
— Где ты этого бреда набираешься: Надо жить без страха, вперёд смотреть с надеждой. Это что ж в мире было б, если все дрожали и ждали его конца? Пекари хлеб перестанут печь, рыбаки рыбу ловить, моряки в море выходить, крестьяне сеять, все дрожать будут и тени своей шугаться? Картина маслом!
Светлана отвернулась к окну.
— — —
Заднее сиденье джипа было завалено свёртками и пакетами. Парочка ехала в деревенский дом Михаила, собираясь там, вдали от городской суеты встретить Новый год. Но желание это было не обоюдным. Горячо этого желал один Михаил, Светлане же хотелось встретить Новый год в каком-нибудь клубе или хорошем ресторане с развлекательной программой. На этой почве у неё с Михаилом возникли разногласия. Она дула губки, обижалась на его несговорчивость, а он властно постановил, что ресторан или клуб будут непременно, но только после Рождества, когда они вернутся в город.
Они ехали через весь город с проспекта Ветеранов, где в офисе Михаила коллектив его фирмы отмечал конец года. Оставили они компанию, когда веселье было в полном разгаре. Всю дорогу с небольшими паузами они спорили и переругивались: Михаил был непреклонен в желании встретить Новый год в своём деревенском доме, — Светлана упрямо пыталась отстоять свою идею. И как это часто бывает в спорах, он периодически отклонялся от основной темы, обрастал побочными линиями, которые спорящих к консенсусу не приближали, ведь при этом всплывали всякие мелкие позабывшиеся поступки и обиды и являлись новые.
Светлана не сдавалась. Снова и снова, через обидчивые паузы, делались попытки уговорить Михаила остаться в городе в его квартире. Внутренне она понимала, что он не уступит ей и это её злило, добавляя настырности и ослиного упрямства.
— — —
Михаил прошёл нелёгкий путь от мелкого торговца до владельца небольшой, но успешной оптовой фирмы по реализации кофе, чая и специй. Полгода назад в его жизни появилась Светлана, и он стал подумывать о женитьбе, но в последнее время отношения с избранницей, к его огорчению, периодически расстраивались и не по его вине. Он испытывал нежные чувства к милой провинциалке, приехавшей в Питер из небольшого посёлка Ленинградской области в поисках счастливой жизни. Михаил ни в чём не ущемлял девушку и даже баловал её, но непритязательная и скромная в первое время их сближения Светлана неожиданно стала вызывающе требовательной. Она капризно требовала подарков, иногда совсем не дешёвых, и, по мнению Михаила, частенько совершенно ненужных.
Тёртый калач, катанный и битый нелёгкой жизнью, он привык всё тщательно взвешивать. У него уже был короткий и негативный опыт супружеской жизни с молодой красавицей женой, которая, не прожив с ним и года, «вильнула хвостом». Расстался он с ней сразу же, как только узнал об измене. Детей с неверной супругой он, к счастью, не успел нажить.
Нынешнее поведение избранницы «обламывало» и раздражало крепко прикипевшего к девушке Михаила. Он не мог понять неожиданного изменения в её поведении, виды на Светлану-супругу становились сомнительными. И не скупость, не деньги были причиной возникших сомнений в правильности решения о женитьбе: иметь на долгие годы рядом с собой трескучую сороку с хватательным рефлексом ему было противно.
Идеалом женщины, жены, хозяйки, друга для него была его покойная мать, прожившая в ладу, любви и мире с его отцом сорок лет. Никогда он не слышал ни от отца, ни от матери нытья о безденежье, а оно присутствовало. Жили они, не шикуя, однако в доме был порядок: не изысканная, но простая и вкусная еда, налаженный домашний уют, мир, Миша рос, не чувствуя никакой нужды, ущербности, ущемления интересов, обид. Он рос ровней среди сверстников, был опрятно одет, как тогда одевалась масса простых советских граждан, ходил в кино, театр, на концерты, на футбол, летом отдыхал в пионерских лагерях, ездил с родителями на Юг, в доме был телевизор, радиоприёмник с проигрывателем, в старших классах у него появился магнитофон и гитара. Были дни рождений, праздники и застолья, в поминальные субботы ездил с родителями на кладбище.
Джинсов «Lee» или «Wrangler» у него к шестнадцати годам не было, но их не было и у большинства его сверстников и товарищей. Как удавалось родителям так рачительно вести хозяйство при их скромных зарплатах, ему было неведомо, но он твёрдо знал, что не обделён любовью, принимал порядок, строй и законы своей семьи. Часто ему казалось, что отец и мать понимают друг друга без слов, будто лишь, глянув друг другу в глаза, они говорят неслышные ему слова. Под кухонной клеёнкой, на всякий «пожарный» всегда лежала небольшая сумма денег, он мог ими пользоваться. Но он никогда бездумно их не тратил и всегда отчитывался в тратах. Он впитал в себя дух своей семьи, любил его и надеялся создать семью по образцу его родителей.
Вообщем-то, траты на Светлану никак не делали ему ущерба. А дела, как раз сейчас, когда уже сгладились потери, понесённые им во времена дефолта 1998 года, у него пошли хорошо. Знавший не на словах, что такое нужда и экономия, он был в то же время человеком широкой натуры, и это откуда-то возникшее, хорошо просматриваемое, беспрестанное и навязчивое желание Светланы хапнуть, — другого слова он не находил, — его коробило и оскорбляло. Он остро переживал возникшую ситуацию, потому, что изначально разглядел в ней человека, девушку «ни как все», с которой можно связать свою жизнь.
Оставаясь с виду спокойным, он решил не делать скоропалительных выводов. Интуитивно чувствуя в действиях любимой фальшь и игру, он решил разобраться в причинах такой разительной перемены в её поведении и только тогда расставить все точки над i. Интуиция ему подсказывала — здесь не обошлось без чужого и зловредного влияния, слишком уж разительная перемена произошла со Светланой за совсем короткий срок.
Когда они пересекли Обводный канал, пыл ссоры немного утих. Они долго молчали. Первой нарушила молчание Светлана. Она вдруг воскликнула громко с фальшивой торжественностью:
— Ладно, Миша, ты прав, как всегда. Ты мудр, Мишенька. Мудр, как змей, твёрд и справедлив. Все кто тебя знает, только об этом говорят. Прости. Забудем, о чём я говорила, глупая женщина. Всё верно. Женщина должна уважать мужчину и подчинятся ему, так повелось. Так, ведь? Он, как бы Бог, да? Бог создал мужчину и назвал его Адамом, Адам назвал свою женщину Евой, и его слово стало для неё законом. Она один раз ослушалась Бога, который тоже, между прочим, мужчина и ничего из этого хорошего не вышло. Миром правят мужчины-боги. Ну, что мир, мужчина-властитель мира?
Михаил молчал. Внутренне усмехнувшись, он язвительно подумал: «Откуда было мозгам появиться, у созданной из ребра?»
Не дождавшись ответа от Михаила, сидевшего с мрачным видом, она положила руку ему на и бедро и, поглаживая, нежно прошептала, наклонясь к уху:
— Отпразднуем Новый Год у тебя в доме, Мишенька. Это даже хорошо. Снег, мороз, звёзды, тишина, серебристый лес за окном, замёрзшее озеро, тепло камина, добрый пёс Малюта, которого я очень люблю. Ты любишь меня, Майкл?
Михаил молчал. Он приоткрыл окно и закурил. А она, не дождавшись от него ответа, порывисто закрыла лицо руками и, гневно воскликнув со слезами на глазах:
— Ты не любишь меня. Нет, Миша, не могу, не могу. Я устала, устала, устала! Мне кажется, Миша, ты меня разлюбил. Ну, почему ты не хочешь купить мне этот дурацкий «Фольксваген», Мишенька? Девушки не ездят сейчас на позорных, отстойных «шестёрках»! На светофорах все меня «кидают», а я плетусь в хвосте с остальными лузерами на «Москвичах», «Волгах» и «восьмёрках».
— Света, что за невероятно быстрые скачки мыслей? Одна сменяет другую на совсем противоположную, это странно. И я просил тебя не называть меня этим дурацким именем Майкл. Что за старчески-младенческие перепады настроения? Что за фальшивая истеричность? Только что говорила о мире и вдруг опять «старые песни о главном». И было бы из-за чего страдать — из-за куска металла. Научись ездить на «классике», не жалко будет, если разобьёшь. После можно будет подумать и о «Фольксвагене». Твоя «шестёрка, между прочим, совсем, неплохая машина, я в фильме видел, итальянская полиция кое-где в Сицилии до сих пор ещё ездит на «Фиатах» аналогах нашей «шестёрки». Просто ты, как большинство девиц, неправильно ездишь. Слушаешь радио, поглядываешь на тех, кто сидит в попутных машинах, забываешь переключать передачи, до сих пор неправильно стартуешь с места, оттого тебя и обходят на светофорах — это первое. Второе: что-то часто ты стала себя вести, как маленький капризный ребёнок. Я таких деток часто вижу в супермаркетах, они топают ножками, тащат родителей за руку к дорогим игрушкам, со слёзками на глазах требуют всего, на что падает их взгляд. Тем родителям, которые им потакают, такие детки непременно сядут на шею и ножки свесят, — сказал Михаил спокойно. — Что ты истеришь постоянно? Я — не кусочник, не жлоб, у тебя была возможность в этом убедиться, но вести себя, как ребёнок, некрасиво.
— Да, да, да, я смотрю на других, на то и глаза! Я смотрю и вижу, что женщины ездят на «Маздах», «Мерседесах» и даже джипах, им доверяют такие машины любящие мужчины. Научусь! Я научусь ездить. Миша, ты транжиришь деньги, переводишь деньги ночлежке, детскому дому, они уже автобусы, наверное, могли купить себе на твои деньги, какие-то просители ходят к тебе постоянно, деньги клянчат, и им ты не отказываешь. Я же не прошу у тебя БМВ или Алфа-Ромео, почему ты не хочешь купить мне нормальный автомобиль? — быстро проговорила Светлана, хрустнув пальцами.
Думая: «Вот это ты совсем напрасно сказала, детка. Куда я свои деньги трачу — это моё личное дело. В который раз за сегодня, ты потеряла лицо, сказали бы китайцы, Переигрываешь, переигрываешь, дорогая. А «базар» фильтровать нужно», — но вслух сказал, рассмеявшись:
— Знаешь, Светик, я всегда торчу над банальными сценами в американских фильмах, где женщина подходит сзади к своему мужчине, сидящему в кресле, и начинает ему нежно массировать плечевые мышцы. Он блаженно закрывает глаза, чуть ли не постанывает, будто у него какие-то особые чувствительные эрогенные рецепторы именно в этих мышцах находятся. После этого в фильме обязана возникнуть непременная любовная сцена, а после, как само разумеющееся, мужчина дарит женщине за этот «массаж», наверное, колье, кольцо или шубку. Героиня прыгает в экстазе. Так и быть, куплю тебе этот Фольксваген, если ты помассируешь мне сейчас плечевые мышцы, а то, что-то затекла шея.
— Миша, ты прикалываешься? Я же серьёзно.
— И я не шучу. Можем же мы себе позволить проверить Голливудский рецепт.
— Миша!
— Хочешь анекдот из жизни влюблённой пары во времена рыночных отношений?
— Валяй, Миша, — Светлана закрыла глаза.
—Жил один хороший парень с юной девахой, хорошо зарабатывал, крутился в торговле, а девица эта была его обожаемой богиней. Но кризисы случаются, есть люди, которые на кризисах зарабатывают, поэтому есть и такие, которые в такие времена прогорают. Сковырнулись дела у парня, пошли из вон рук плохо. И что ты думаешь, произошло? Любимое эфемерное создание стало его опорой, утешительницей, научилась рачительно вести хозяйство? Юная богиня, дитя конца двадцатого века постановила: ночь любви должна оплачиваться. Ладно. Парень был продвинутый, воспринял это, как любовную игру и платил. Но когда совсем сел на мель, пришлось ему однажды расплатиться с деловой богиней ящиком шурупов, которыми он торговал. Богиня не побрезговала. Через пару дней шурупы ему понадобились, но девица уже освоила законы рынка. Не будь дурой, она продала ему эти злосчастные шурупы, но уже с накруткой. Анекдот, конечно, но чего в жизни не бывает.
— Дурацкий анекдот, — поджала губы Светлана. — И к чему?
— Дурацкий. Анекдот времён дикого российского капитализма. Светусик, как только научишься «задом» нормально парковаться, а в городе это необходимо уметь, поговорим о другой машине. Потренируемся. Если сдашь мне экзамен, куплю тебе чудо немецкого автопрома. А хочешь, я тебе расскажу, как я «поднимался»? Ты же, по-всему, думаешь, у меня всё само собой волшебным образом приросло, что я всю жизнь на иномарках езжу. Ты сама меня никогда не просила рассказать о том, как я дорос до хозяина фирмы. А я, Светуся, не всегда на джипе ездил и пешочком долго ходил, и на «консервных банках» довелось поездить. Хочешь, расскажу? Ехать-то нам ещё долго.
— Странная у тебя манера байками меня подкармливать, причём, совсем не в тему, — ответила Светлана, отворачиваясь к боковому окну.
— Байки? Это притчи, милая, современные демократические притчи, ужасы в стиле Стивена Кинга с российским колоритом.
— Валяй, Мишенька, очередную притчу. Не томи, я изнемогаю от любопытства.
— Это хорошо видно. Ладно, возможно, это будет тебе интересно и познавательно, — сухо бросил Михаил и замолчал, о чём-то задумавшись.
Светлана молчала и ждала. Он заговорил, вздёрнувшись, мотнув головой, будто прогонял какое-то неприятное воспоминание.
— Короче, конец девяностого года, начало краха, хаоса, неопределённости. В больших городах с товарами и едой было ещё сносно, в провинции дела похуже обстояли, особенно с нужными для людей товарами, с так называемыми товарами повседневного спроса. Я тогда коробейничал. Занимал у кого мог, деньжат, скупал на базах и рынках калоши, резиновые сапоги, спортивные трико, бельё, халаты, валенки, белье, фонарики, садовый инвентарь, семена, мыло, парфюмерию, порошок, прищепки, нитки, иголки, дихлофос, ещё Бог знает какие-то простые вещи и всю эту лабуду возил в область. Кое-какие запасы денег у людей тогда ещё были, товар мой расходился неплохо. Я распихивал его по поселковым магазинам со своей наценкой, позже привозил новую партию товаров, получал деньги за реализованный магазинами товар, расплачивался с кредиторами, вновь занимал на новую партию товаров. Короче, крутился. Пытался собрать первоначальный капитал, экономил тогда на всём и, наверное, так бы и остался мелким коробейником или разорился бы в «ноль», если бы мои более везучие и денежные друзья не заняли мне беспроцентно крупную сумму денег. Привёз я зимой из Белоруссии суперходовой товар: целый КАМаз войлочных старушечьих сапог называемых в народе «Прощай молодость» и всякой дешёвой, ходовой белорусской обувью. Продал перекупщикам всю партию оптом. Успел ещё пару раз удачно провернуть такие же операции. После летал в Китай, с пиротехникой завязался и наварился неплохо, дальше аудиотехнику возил: торговый бог улыбался мне, были и другие дела. Ну, да ладно, не суть, всякое случалось на нелёгком торгашеском пути, но я расскажу тебе об одном случае, почему-то именно его я сейчас вспомнил. Дело было зимой. Я ехал в очередной свой вояж в область на своей «двойке» с партией товара…
Михаил замолчал. Продолжил он прерванный рассказ, выкурив сигарету:
— Да, зима была. Снежная, холодная и прекрасная. Окрестные леса стояли в серебристом уборе, светило ртутное и холодное солнце на чистом без единого облачка голубом небе. Тишина райская — русская красотища! Это было в тридцати километрах от Питера. Я осторожно вскарабкался на облысевших летних колёсах на подъём, съезжаю по длинному пологому и скользкому спуску и тут — лиса! Крупная, красно-рыжая красавица с шикарнейшим хвостом метнулась из леса на шоссе, решив его перебежать. С десяток метров до этого места я видел указатель «Птицефабрика», видимо, лисонька моя вышла подкрепиться отбросами с неё. Но на середине дороги она, как загипнотизированная остановилась. Я залюбовался лисой, машина моя прилично разогналась на спуске, я зачем-то нажал на тормоз, меня понесло, завертело. Справа от дороги был глубокий овраг, поросший елями и берёзами, ломая деревья, перелетел я через эти ели. Воткнулся в красивейшую ёлку. Машина завалилась набок на водительскую сторону. Очнулся через некоторое время, в ноге дикая боль, руку левую не поднять, лицо разбито, залито кровью, потом оказалось перелом голени и ключицы. Нога болит ужасно, я песню запел: «Слишком холодно без ноги, кровь мне залила сапоги». Хорошо, что не взорвалась машина, бензином сильно несло. Товар с заднего сиденья завалил меня, я его кое-как сбросил с себя, попытался выбраться, но оказалось ремень безопасности заклинило. Сколько я не жал на кнопку, сколько истерично не дёргал треклятый ремень — ничего у меня не выходило, да и много ли сделаешь одной рукой? Ну, думаю, Мишка, кончился твой бизнес. И, правда, позже специально приезжал на это место и убедился, что с шоссе мою машину не было видно... почти не было видно. Стал молиться, как мог, а сам уже чуть не плачу. Молитв-то никаких не знал я тогда, всё шептал одно: «Господи, помоги, Господи, помоги, матерь Божья спаси». А холодно было ужасно в тот день — градусов под двенадцать. Чу! Как раньше писали, не поверил своим ушам — скрип снега под чьими-то ногами. Спасён! Подходят к машине два деда Мазая в тулупах с ружьями. Заглядывают в машину. Я кричу радостно: родненькие, дорогие мои, вызволяйте, братцы. Они чинно и, молча, закурили и один другому говорит: «Надо Митьку позвать — вдвоём не справимся, а пока давай кое-чего прихватим, чтобы не пустыми идти». Один достаёт топорик из-за пояса и — блымс! по заднему стеклу, потом по боковым, осколки в меня летят. А они давай товар вытаскивать из машины. «Ребята, берите все, только меня вызволите», — кричу. Один из них рыжий, мелкий такой, заморыш-крысёныш, влез в машину, расстегнул мою куртку, залез в карман, вытащил бумажник, забрал деньги, сигареты, ощерился и кенту своему говорит: «Видал, кооперативщик-то, импортные курит». Они уложили часть товара в мешки, которые нашли в машине, и, бросив меня, ушли. Тут-то я и понял, что вот это слово «кооперативщик», сказанное рыжим, и есть мой смертный приговор: великую ненависть верный ленинец Горбачёв, сам не ведая того, привил народу к торгашам, лавочникам и кооператорам. Они вернулись нескоро, пришли с парнем, забрали остальной товар и рыжий весело мне бросил, уходя: «Ну, прощай, кооперативщик, передавай привет Горбачёву». Я потерял сознание. Очнулся в больнице. Спас меня водитель фуры и его напарник, которые остановились на обочине справить малую нужду. Он её справлял, глядя с насыпи в лес, и его соколиные глаза усекли мою машину. Человек оказался сердечный. Вдвоём с напарником они донесли меня до своей машины, вызвали скорую помощь…
— Мальчик мой, Майкл, — протянула руку Светлана и погладила щёку Михаила.
— Не ломай комедию, — отметающим движением Михаил оттолкнул её руку, остро ощутив фальшивость этого жеста. — Знаешь, девочка моя, ты временами напоминаешь тех мужиков, которые меня беспомощного грабили.
— Что ты такое говоришь, Миша? — вскинулась Светлана. — Как ты можешь так обо мне думать? Чем я могу тебе этих козлов напоминать?
— Как чем? — Михаил сверкнул глазами. — Ты, как и они, пользуешься моей беспомощностью. Они беспомощностью моей физической, ты — беспомощностью моего любящего сердца, хочешь выжать, по всему, из своего «кооперативщика», пока есть возможность, кое-какие блага. Мне ничего не жалко для тебя, но досада берёт. Совсем недавно ты целую неделю, как дятел, долбила меня, что бы мы (Михаил нажал на это «мы»), квартирку новую прикупили. Зачем, спрашивается? Мы живём в моей трёшке. Что в ней не так? Спальный район? Хочется в центре жить?
— Что ты такое несёшь? — в этот раз с явным испугом воскликнула Светлана.
— А то и несу. Я для тебя ничего не жалею, а тебе всё мало, а когда у меня ничего ни будет, — такое случается в бизнесе, — ты в кусты? Или ещё раньше слиняешь? А знаешь сказку о старухе, которая с корыта начала, получила дворец, а оказалась в итоге у своего разбитого корыта? В школе проходили, должна знать.
Светлана открыла, было рот, чтобы возразить, но Михаил не дал ей говорить. Он намеренно перевёл разговор в такое грубое русло, решив накалить атмосферу ссоры до предела, «завести» Светлану, сделать ей намеренно больно, чтобы вызвать на откровенность, которая возможно сможет ему помочь понять причину её поведения. Он хорошо знал, что в обиде и гневе люди могут стать откровенными и часто высказывают то, что предпочитали до этого скрывать.
— Помолчи, ради Бога, — властно сказал он, — ты слишком явно переигрываешь, это хорошо видно. Светик, я один, как перст, родителей похоронил незадолго до встречи с тобой. Я падал и вновь становился на ноги, на эмоциях и адреналине неправильно женился, любил и наивно думал, что и меня любят, этот мой опыт подсказывает мне, что для правильной женитьбы нужно одна малюсенькая-малюсенькая вещь — любовь двух сторон. И вот я встречаю тебя, думаю о женитьбе, о жизни с тобой, но мне всё меньше хочется ошибиться во второй раз…
— Миша! — Светлана схватилась за голову.
— Я знаю, как меня зовут, — не глядя на неё, продолжил Михаил. — Высвечивается очередная «неправильность», которую я не должен совершить, она, мне кажется, уже начинает принимать некие неприятные контуры. После моей неверной супруги у меня были женщины, но мне не удалось с ними сблизиться. Знаю, добрые люди уже доложили тебе об этом. Может быть, ты думаешь, что я, набаловавшись, брошу тебя ради очередной молодухи, поматрошу и брошу? Уж не нашёлся ли у тебя добрый советчик, возможно завидующий тебе? Посоветовал успеть взять то, что удастся? Если это так, то выходит, что ты живёшь со мной, но не веришь моим чувствам. Из такой жизни ничего хорошего не может выйти, тут и до предательства недалеко. Но я тебя брошу в тот же миг, как только узнаю о предательстве, лжи, подлости или тайной жизни, надеюсь, ты успела узнать мой характер. Жадность и ложь меня всегда отвращала, хитромудрых ловчил, Светланочка, я не перевариваю. Память меня иногда возвращает к унизительным моментам моей жизни, когда в трудные минуты я вынужден был просить у друзей, зная, что они сейчас в состоянии выручить меня безболезненно для своего кармана и дела, но получал отказ. Я это состояние своё хорошо запомнил и никогда не отказывал в помощи людям просящим, чтобы не вводить их в то моё болезненное состояние, ни в чём я не отказываю и тебе. По мне, просить труднее, чем давать. Кстати, о браке. Ты всё это время помалкиваешь, свадебную тему как-то ловко обходишь, что странно для девушки, тебя устраивает такого рода связь? Хотя, может быть я не в твоём вкусе…
— Миша!
— Что, Света? Молчал и я. Но, честно скажу, я серьёзно подумывал о жизни с тобой, о семье, детях. Но теперь… не знаю, Светочка, не знаю, что-то пошло не так. Мне так кажется…
— Миша! Ты мне отвод собираешься дать?
— Я проанализировал только последние пять часов проведённых с тобой сегодня и ужаснулся. Ты за это время пропилила мне мозги этими клубами, ресторанами, машиной, захотела вдруг новый телефон. Телефон я тебе купил месяц назад. Что в нём не так? Цвет не тот? И ещё одна, г-мм, мелочь. Я о среде на той неделе…
Светлана покраснев, сделала удивлённые глаза и повернулась к Михаилу.
— А что было в среду?
— Игнат…
Щёки Светланы стали пунцовыми. Она нервно вытянула сигарету из пачки, дрожащей рукой несколько раз щёлкнула зажигалкой. Закурив, отвернулась к окну.
— Ты позвонила и сказала, что у сестры заболел ребёнок, мол, едешь к ней. Ребёнок — дело святое…
— Миша…
—Игнат там был, в тот вечер, в том клубе. Вы с сестрой самозабвенно выплясывали, а он обломал вам весь вечер, и ты слёзно просила его не говорить мне. Плохо это. Игнат мой заместитель, мой хороший друг, а ты хотела его смутить и заставить лгать. Я слишком серьёзно отношусь к таким «мелочам». Ну, какие же могут быть чувства, когда есть обман, и какой может случиться финал таких отношений? Тебе нужны блестящие побрякушки, которые ты, как ворона, будешь таскать в своё гнездо? Это противно покупать ласки женщины подарками. Всему есть цена, девочка, и такой любви тоже.
— Боже мой, ты ненавидишь меня, да? Ненавидишь! Я чувствовала, что ты меня бросишь. А говорил, что тебе ни с кем так хорошо не было! Как же ты ловко продумал разрыв со мной! Я знаю, мужчины все так делают, устраивают скандалы перед расставанием.
— Вчера, когда я стал тебя ласкать, ты откровенно зевнула мне в лицо.
— Да, что ты такое говоришь! Ты всё это говоришь, что бы порвать со мной? Ах, мне нужно было раньше прозреть! Дура я дура! Мог бы и раньше всё это сказать — это было бы честнее. Видимо накипело, накопилось, да? Не сдержался! Всё продумал! Тебе просто не в жилу провести праздники без женщины под боком, да? Подстраховался, подумал о себе любимом на время новогодних каникул!
— Ты плохо обо мне думаешь. Когда о ком-то плохо думаешь, полезно и в себя заглянуть, и попытаться выяснить, отчего эта мысль пришла, из каких побудок, здравая она или дурная. Мысль должна опираться на какую-то идею, фундамент, нужно обобщать факты, а глубина охвата этих фактов должна непременно учитываться. И, вообще, она должна быть объективной, — усмехнулся Михаил.
— Мне сейчас выйти, или, когда ты прикажешь? — девушка чуть не плакала.
Она кусала губы, остро чувствуя, что перегнула палку, забыла про твёрдый характер Михаила, испугалась разрыва, но почему-то уступать ему, соглашаться с ним, ей не хотелось, Какой-то упрямый голос внутри неё зудел натянутой струной: «Стой на своём, не уступай ему. Ты же знаешь, что он привязан к тебе. Никуда он от тебя не денется».
— Ё моё, я свой поворот прохлопал! — воскликнул раздражённо Михаил, поворачивая направо.
Вглядываясь в лобовое стекло, он включил дальний свет и стал притормаживать, пробормотав:
— Кажется, человек лежит.
Он увидел машину, врезавшуюся в поребрик и Денисова, уже присыпанного снегом.
— Точно человек! — Михаил притёрся к поребрику, и легко спрыгнув из машины, наклонился к Денисову, приложил руку к его шее. Почувствовав слабые толчки крови, расцвёл, прошептав: «Жив!».
Денисов застонал. Михаил разглядел кровь на его боку, пропитавшийся ею снег и присвистнул: «Подрезали подонки».
Достав телефон, он уже хотел набрать номер «Скорой», но остановился. Прикинув, сколько времени уйдёт на разговоры с регистратурой, сколько будет добираться сюда на лысых колёсах неотложка, как долго после этого будет лежать этот человек в приёмном покое, он сунул телефон в карман.
«И здесь он, по всему, давно уже лежит, снегом припорошило. Эх, люди, люди, — оглянулся он на проносящиеся за его спиной машины, — но я, брат, не дам тебе пропасть. Ведь и ты, наверное, не проехал бы мимо страдальца терпящего бедствие? Ведь не проехал бы, так ведь, дружище? Не будь того водилы, что меня вытащил из оврага, когда я там загинался, лежал бы я сейчас на погосте. Не будь таких людей, мы все загнёмся в этом новом мире».
Он подогнал свою машину вплотную к машине Денисова. Освободил заднее сиденье от пакетов, закинув их на полку, достал из багажника старое одеяло и расстелил его на снегу рядом с Денисовым. В несколько приёмов он осторожно уложил его на одеяло и подтащил на одеяле к своей машине. За ней неожиданно остановилась «копейка», из неё быстро выскочил крепкий парень.
— Что случилось? — спросил он у Михаила, но взглянув на Денисова, помрачнел, — давай подсоблю.
Вдвоём они уложили Денисова в джип.
— Что ты делаешь, Миша? — таращила испуганно глаза Светлана.
—. Отвезу его в больницу, человек жив и ранен.
— Миша, тебя же потом менты затаскают, зачем тебе эта головная боль?
— А вот этими словами ты ещё энное количество отрицательных баллов набрала на своём личном счету, Светочка, — зло кинул Михаил.
Он крепко пожал руку помогавшего ему парня, приобнял его и вернулся к машине Денисова. Заглянув в салон, увидел пейджер, положил в карман, выключил свет фар, вытащил ключи из замка зажигания и захлопнул двери. Делал он всё быстро и сосредоточенно. Сев в машину, сразу тронулся и, быстро набрав скорость, не поворачиваясь к Светлане, сказал:
—Здесь совсем рядом, на Солидарности больница, отвезём туда бедолагу. Кажется, его подрезали. Но он жив и не замёрз, слава Богу.
— У тебя руки в крови! — испуганно вскричала Светлана.
— Дай полотенце.
Михаил вытер руки, включил аварийку и прибавил скорость. Дерзко обгоняя поток машин, лихо маневрируя, он говорил, не глядя на девушку:
— Я в детстве мечтал стать машинистом. Мы жили рядом с депо, мой отец водил огромные составы. Мне нравился запах угля, шпал пропитанных креозотом, тяжёлое дыхание работяг, натруженных паровозов, их призывный посвист-перекличка. Мне казалось, что машинисты самые счастливые люди на свете. Они выезжают из Питера ранним серым и холодным мартовским утром, когда ещё почки на деревьях крепко спят, Нева подо льдом, мосты крепко сомкнули руки до ледохода, а уже через пару суток тепловоз несётся по берегу Чёрного моря, где сияет солнце, люди ходят в пиджаках, зацветают дивные цветы на клумбах, а кругом запах вскопанной, отдохнувшей земли, которая ждёт не дождётся, чтобы её осеменили…
— Да ты практически поэт, — Светлана грызла ногти, отрешённо глядя в боковое окно.
— Есть такое дело. Самопальный рифмоплёт. Не успел тебе свои вирши прочесть ещё. Каюсь, пописываю по настроению. Если завтра у нас опять, какой-нибудь новый изм введут, — а у нас всё может быть, — отменят, например, капитализм, я выучусь на машиниста и буду самым счастливым человеком на свете. Я вообще много чего могу, ты ещё не знаешь всех мои достоинств (он рассмеялся), но чему я точно никогда не смогу научиться, так это складывать в шкаф ровными стопками простыни, полотенца и бельё. Для меня это вечная загадка, как у женщин это получается.
Он повернул к больнице, догнал машину скорой помощи, которая остановилась у ворот, и когда ворота открылись, притеревшись к ней, ловко въехал во двор. Из машины вышли трое мужчин. Один из них быстро вошёл в больницу. Оставшиеся мужчины вытащили из машины носилки, накрытые простынёй, положили их на снег и, став рядом, закурили.
— Видишь, как работать нужно? Больной пусть проветриться немного, почки простудит, а мы покурим, — наблюдая за их действиями, сказал Михаил и вышел из машины.
Быстрым шагом он направился к курившим мужчинам и, уже подходя к ним, услышал, как один из них говорил: «Я-то думал, этого-то точно довезём. Он нормально разговаривал, улыбался, а перед больницей будто заснул. Тихо так отошёл. И это пятый уже за смену. Не старый ещё».
— Доброй ночи, мужики. Помощь нужна, — сказал он, кашлянув, ему стало стыдно за свои мысли о нерадивости этих людей, — у меня человек, раненный в машине. Поможете?
. Мужчины, молча, его оглядели. Глянув на джип, стоящий с включенными фарами и работающим двигателем тот, что постарше, помявшись, сказал:
— Делов-то, на бутылку всего.
— Святое — не вопрос.
— Сейчас этого отнесём и вернёмся.
Они вернулись быстро. С его помощью уложили Денисова на носилки, а пожилой санитар сказал:
— Тебе бы нужно зайти, объяснить, что к чему. Не скажем же мы, что нашли человека у нас во дворе.
— Сейчас, я только подруге скажу пару слов, — согласно кивнул головой Михаил, сел в машину и выключил фары.
— Посиди, погрейся, Света. Мне ненадолго нужно зайти в больницу, выполнить кое-какие формальности.
Светлана со слезами в глазах повернулась к нему.
— Мишенька, может мне лучше будет уйти прямо сейчас? Мне кажется, что ты всё уже расставил по полочкам.
Михаил сорвался. Побелев, с затрясшимися губами, он, словно плёткой стеганул, отпрянувшую от него в испуге Светлану.
— Ну, и катись, к такой-то бабушке, раз ничего не поняла, дура.
Спрыгнув на снег, не оглядываясь, он быстрым шагом пошёл к дверям приёмного покоя.
— — —
Носилки с Денисовым стояли в коридоре. Девушка за стойкой регистратуры приёмного отделения что-то писала, склонившись к столу. Михаил присел на скамью. Он смотрел, не отрываясь на мертвенно-белое лицо Денисова, бросал частые взгляды на спокойное лицо девушки за стойкой и на настенные часы над ней. Минут через семь он стал закипать и громко проговорил, приподнимаясь со скамьи:
— Я не понял? Я вам труп привёз или раненого человека? Вы решили, что в больницах люди сами по себе оживают? Сейчас, типа, он встанет с носилок, откланяется, поблагодарит вас и такси вызовет? Почему врача нет до сих пор?
— С минуты на минуту подойдёт, — не отрывая глаз от бумаг, ответила девушка.
Михаил досадливо покачал головой и присел. Прошло ещё пять минут. Не выдержав, он вскочил со скамьи. Наклонившись близко к окошку девушки, он «тепло» и «проникновенно», раскидывая пальцы веером перед её лицом, проговорил:
— Слышь, подруга, звони. Звони, звони, кому сказал! Врача давай сюда! Я непонятно говорю? Неприятностей захотела?!
Он юродствовал. Специально так заговорил. «Крутой» диалект выходил у него довольно правдоподобно. В начале девяностых годов случалось ему близко общаться с «товарищами» из криминального сообщества, и он знал, что иногда такие «гастрольные» номера вполне могут убыстрить людскую заторможенность. Да и вид у него был подходящий: короткая стрижка, шрам у губы, волевое не выбритое лицо, на руке крупный золотой перстень и дорогие часы, на шее из открытого ворота рубашки поблёскивала толстенная золотая цепь.
— Что это вы мне тыкаете? — обиделась девушка. — Врач с минуты на минуту будет, он работает. Есть же правила. Документы есть у больного? И ваши, кстати, нужны.
— Правила, говоришь, документы? А что это за правила такие, по которым человек должен умирать в коридоре без помощи? Ты это хочешь записать? Фамилию умершего, бумажная твоя душа? И в натуре, ты, что меня не узнаёшь? Телевизор не смотришь? Сюда смотри, на меня, я сказал, смотри. Узнаёшь? Звони! Звони, давай врача, — Михаил играл на грани фола.
Девушка побледнев, взяла трубку, бросая испуганные взгляды на набычившегося Михаила. А он нагнулся к носилкам, чтобы достать из внутреннего кармана куртки Денисова бумажник с документами. Когда разогнулся, то увидел врача, который устало глянул на него и спросил у девушки:
— Этот, что ли бузит?
Опасливо поглядывая на Михаила, девушка кивнула.
Продолжая играть «крутого», он подбоченился:
— Ну?
— Здесь не конюшня, лошадей погонять, — сказал врач спокойно и наклонился к Денисову. Михаил, крякнув, глянул на врача с уважением и успокоился.
Бормоча: «Проникающее в область правой стороны брюшины. Кажется, ещё и душили».
— В операционную — приказал он санитарам, которые сидели на скамье, рядом с носилками на колёсах.
— А вы кем ему доводитесь? — спросил он у Михаила, выпрямляясь.
— Никем. Проезжал мимо. Человек на снегу, машина стоит с открытыми дверями.
Врач поправил сползшие на нос очки, посмотрел на него долгим внимательным взглядом.
— Хорошо.
— Что хорошо?
— Хорошо, что именно вы проезжали, — ответил врач и прикрикнул на замешкавшихся санитаров, — живее, живее, господа.
— Доктор, долго операция будет длиться? И есть какая-то надежда? — спросил Михаил
—Ничего сейчас не могу сказать. Вам нужно свои данные оставить, это дело связано будет с милицией. Катя, сделай всё, что нужно.
— Я, пожалуй, останусь, — неожиданно заявил Михаил, с тоской вспомнив, как хамски наорал на Светлану. — Подожду, узнаю, как всё окончится.
Врач опять посмотрел на него тёплым взглядом, улыбнулся.
— Только девушку не пугайте больше.
Просмотрев документы Денисова, Михаил обнаружил в бумажнике пару визиток с домашним телефоном Денисова Игоря Николаевича, оставил себе одну. Заглянул в паспорт, с горечью мотнув головой: «Да он же рядом с домом был!», передал бумажник, паспорт Денисова и свой паспорт в окошко девушке и, присев на скамью, закрыл глаза, наконец, ощутив тяжёлую усталость.
Он вздрогнул, непонимающе открыл глаза, когда в его кармане заверещал пейджер, про который он забыл. Он включил его и прочитал послание: «Игорёк, милый мой. Я вся уже на иголках. Ты говорил, что уже совсем рядом с домом был, а прошло уже больше часа? Ради Бога, сообщи же мне всё ли в порядке. Целую, молюсь за тебя. Спаси Господи. Твоя Мария».
Михаил тяжело вздохнул, с завистью думая: «Мужчину кормильца ждут дома, волнуются. Какой нежностью дышит это «твоя Мария»! А моя? Моя ли? Ненаглядная зазноба сдрейфила. Соплячка! Что ж у тебя так сердце-то щемит, когда ты о ней думаешь, Мишаня? Бес в ребро? Или, правда, любишь её? Надо бы позвонить этой Марии. Или лучше подождать, когда всё окончиться? Нет, всё же нужно звонить сейчас. А может, я не обязан вообще звонить, и сообщать о таких неприятных вещах? Нет, наверное, должен: сколько ещё времени эта бедная женщина будет ходить по комнате, ломая руки, много раз звонить на пейджер и не получать ответа — это ни есть хорошо для неё. Конечно, и узнать о беде ей будет нелегко, но ещё хуже, по-моему, измаяться в тяжёлом ожидании, когда столько времени в голову ей будут лезть всякие страшные вещи. И совсем плохо будет, если она, не дай Бог, узнает о смерти мужа. Пока он жив и за его жизнь борются, надо ей сообщать — тут в больнице она может быть полезна».
Михаил, думая о том, что если Светлана ушла, то ехать ей сейчас кроме как к своей сестре, которая ютиться в коммуналке с мужем пьяницей и ребёнком некуда, достал телефон, глянув на визитку Денисова, набрал номер.
Мария ответила сразу, она стояла в этот момент у настенного телефона.
— Игорь, милый, что же ты так долго молчал? — почти выкрикнула она с радостью и облегчением и тут же похолодела в нехорошем предчувствии, услышав голос Михаила, спросившего:
— Простите, я с Марией говорю?
—Да, — чувствуя, как каменеет, — ответила Мария. — С кем я говорю?
— Меня Михаилом зовут, — замялся тот.
Мария хотела продолжить, но голос у неё пропал. Наконец она справилась с собой и спросила осипло:
— Что с Игорем?
— Не волнуйтесь, он жив, всё будет хорошо, — скомкано ответил Михаил.
— Что? Говорите, говорите, что с моим мужем? — губы Марии затряслись, лицо сморщилось, постарело, горестный крик раненной на взлёте птицы вырвался из её груди:
— Да, говорите же…
— Он в больнице. Ему уже оказывают помощь…
— В какой? — Мария кричала, забыв, что Егор спит.
— В Александровской, в хирургии. Вы не волнуйтесь, ему помогут.
— Я еду, — кричала Мария, — я еду.
Кричала она это уже не в телефон.
— — —
Девушка-регистратор говорила по телефону. Она поманила Михаила рукой к себе:
— Молодой человек, вас Иван Лукич хочет услышать…
—Значит так, добрый самаритянин, — голос врача был спокоен. — Всё совсем неплохо, но у нашего пациента большая потеря крови. Нужна кровь — это сейчас самое важное для его спасения. У вас какая группа?
— Первая, с отрицательным резусом.
— Замечательно. Ну, тогда нужно пройти до конца путь доброго самаритянина.
— Вы о чём?
— Станьте кровником этому человеку.
— Переливание?
— Именно.
— Надо — так надо.
— Другого ответа, дружище, я от вас не ожидал.
— Мария —
Оглушённая страшной вестью, окаменев, Мария застыла остолбенело с широко раскрытыми, разлившимися зрачками. В телефонной трубке назойливо звучали гудки. Мария обессиленно выпустила её из рук, и она повисла на шнуре. Шепча: «Нет, нет, нет! Ты нам сейчас, как никогда нужен. Игорёк, я лечу к тебе, я с тобой буду, я спасу тебя. Почему, Господи, почему? Матерь Божья, спаси моего мужа. Игоря моего спаси». Душа моя, душа моя, миленький мой, что с тобой?! — заметалась она по кухне, выбежала в прихожую и суетливо стала одеваться.
— Я еду, Игорь, еду к тебе, душа моя. Я буду рядом. Я тебя спасу своей любовью, всё будет хорошо. Игорь, ты не умрёшь, ты не можешь сейчас умереть, — она уже не шептала — кричала.
«Е-г-ор!» — оглушительный взрыв в голове остановил её. С тихим вздохом опустилась на пол шуба, в одном сапоге она бросилась в комнату к сыну, упала перед его кроватью, на колени, склонила голову к нему на грудь и зарыдала. Она плакала, остро ощущая родной запах выстраданного, выпестованного, выношенного, любимого дитяти, слышала гулкое биение его сердца и ставшее вдруг прерывистым дыхание. Всепоглощающая скорбь и нежность объяли её кровоточащую душу.
«Мальчик мой, мой родной, что же нам теперь делать? — прошептала она, приподнимая голову. — Как мы будем жить теперь?»
Она шептала и шептала что-то ещё, не слыша себя, ощущая лишь тепло дорогого человека.
Егор лежал с открытыми глазами, лоб его был наморщен, будто он обдумывал что-то серьёзное. Мария погладила его по волосам и вдруг замерла, не поверив себе. Резко тряхнула головой, словно прогоняла наваждение и прошептала зачаровано: «Егор!»
Губы сына напряжённо подрагивали, шевелились, он морщился и неожиданно немота прорвалась слабым и тихим, с такими милыми, невнятным и прекрасными интонациями, с дефектом, который так и ни исправили логопеды — с «в» вместо «л»:
—Ма… ма, ма… ма… я слышал.
С широко раскрытыми глазами, Мария перекрестилась, испуганно закрыла рот ладонью.
— Позвони Андрею или… Полине, если боишься... меня... оставить одного. Они приедут, а ты... поезжай к отцу. Я знаю, папа… будет жить, он ждёт тебя, ему ты нужна. Я… это точно знаю, звони, звони, мама … время …
Слова эти дались ему тяжело, на лбу выступили бисеринки пота. Мария вскинула руки, закрыла лицо руками, но тут же их опустила, заворожено глядя в лицо сына сияющими восторгом и болью глазами. Сжимая его руку, покрывая её горячими поцелуями, вскричала, захлёбываясь радостью и слезами:
— Сынок! Он услышал! Он увидел, простил и помог!
Рука сына слабо сжала руку матери.
—Звони, ма... ма….
Он устал. Это было хорошо видно, лоб его был наморщен, дышал он прерывисто. Егор попытался сказать ещё что-то, шевеля губами, но Мария не разобрала сказанного. Она держала его за руку и по многолетней привычке просчитывать пульс сына, непроизвольно считала: пульс был сильно повышен. Она испугалась, подумав, что от стресса он может опять потерять способность говорить, спохватилась, ласково проговорив:
— Хорошо, хорошо, хорошо, сыночек. Ни слова больше. Не говори ничего больше, прошу тебя. Не нервничай, милый. Если Он вернул тебе святой дар речи, то Он, естественно, ни даст сгинуть и Игорю. Нет! Не даст. Ты прав, прав, сынок. Я еду к мужу.
Она вскочила. Кинулась в прихожую, остановилась, вернулась к сыну, поцеловала его, опять бросилась в прихожую. Не веря своим глазам, застыла в дверном проёме, жадно глядя на Егора и, заплакав, наконец, взяла телефонную трубку.
Полина обрадовалась, услышав голос Марии, но тут же встревожено спросила:
— Что-то стряслось, тётя Маша? Что-то с Егором?
— С Егором всё как никогда хорошо. Он Полюшка заговорил, — сквозь слёзы говорила Мария. — А Игорь… горе и радость всегда ходят рядом. Игорь в больнице… я ещё не знаю, что с ним. Мне звонил какой-то мужчина. Поленька, ты не смогла бы приехать сейчас? Егора одного страшно оставить…
— Боже мой! Я сейчас же выезжаю! — выкрикнула Полина. — Я только что подъехала домой. Машина стоит разогретая.
Одеваясь, Полина крикнула матери, сидевшей с вязанием у телевизора:
— Мам, я к Егору. Игорь Николаевич попал в больницу.
Машина завелась с полуоборота. Полина жила на 5-ой Советской улице, по питерским меркам это было совсем недалеко от дома, в котором жили Денисовы. Через несколько минут она уже переехала Неву через мост Петра Великого и неслась по Новочеркасскому проспекту.
Мария нашла в справочнике номер больницы, позвонила и попала на девушку, которая работала в приёмном отделении. Девушка сообщила ей, что Денисов в операционной, причину операции не стала говорить, сказала только, что у врача золотые руки.
Мария опять разрыдалась. Торопливо, одевшись, ломая пальцы, она заметалась по прихожей, ей казалось, что время остановилось. Звонок прозвучал, как взрыв, она схватилась за сердце, рывком открыла дверь. В прихожую влетела Полина и Мария кинулась к ней. Не дав ей открыть рта, порывисто её обняв, она зашептала:
— Полюшка, Полюшка, Игорь в больнице… пойдём к Егору, я его обниму и поеду к Игорю.
— Давайте я вас подвезу, — предложила Полина.
— Нет, нет. Егора боюсь одного оставлять, давай зайдём к нему.
Егор улыбнулся Полине:
— При… ве…ет.
Полина не смогла сдержать слёз, схватилась за голову.
— Боже мой, Егор! Ты говоришь! Я верила в это, я всегда в это верила, все наши в это верили!
Мария опять опустилась на колени у постели сына, она гладила его волосы, целовала его руки. Егор лежал, закрыв глаза, щёки у него порозовели, лицо было спокойно, выражало какое-то удовлетворение. Мария забыла о времени, чувствуя исходящий от сына мощный успокаивающий поток тёплой энергии. Так она сидела долго, поглаживая волосы сына, в неё вселялась надежда, тихо шептавшая утешительные слова. Очнулась она от голоса Полины, сказавшей:
— Тётя, Маша, вам ехать нужно.
Мария удивлённо повернулась к Полине, вытирающей платком заплаканные глаза, несколько секунд смотрела на неё непонимающе, и, вскрикнув глухо: «Игорь!» — вскочила и выбежала в прихожую.
Она оделась быстро, заглянула в комнату, и бросив: «Егорушка, Полюшка, я поехала к Игорю, молитесь за него, мои дорогие», выбежала, забыв закрыть входную дверь и покрыть голову. Перебежав проспект, она стала голосовать. Ей недолго пришло ждать. Серебристая «Волга» притормозила рядом, и она кинулась к машине, на одном выдохе, выстрелив без пауз, прижимая руки к груди:
— Миленький! Ради Бога, к Александровской больнице и, если можно, побыстрее.
Брови водителя недовольно приподнялись.
— Не понял я. Ты за «так» доехать хочешь?
— Вы о чём? — Мария подрагивала от возбуждения.
— Я говорю, без денег прокатиться хочешь?
— Ах, Боже мой, деньги? Вы о них? Нет, нет, я заплачу, заплачу, вы не волнуйтесь, — воскликнула Мария.
— Я и не волнуюсь, — недовольно произнёс водитель и кивнул головой, приглашая Марию садиться, буркнув: «Ноги отряхивай».
Она торопливо уселась в кресло и, как только они тронулисб, повернулась к водителю:
— Быстрее, пожалуйста, если это возможно.
Водитель посмотрел на неё с интересом.
— А говорила, что заплатишь.
— Да, конечно, конечно, сколько я вам должна? — Мария не замечала ни грубого поведения водители, ни того, что он говорит с ней на «ты».
А он бросил на неё быстрый, хищный взгляд и лениво процедил:
— Двести, я думаю, будет нормально... для такой погоды.
Мария протянула ему пятисотенную купюру, других денег у неё в бумажнике не было.
— У меня только двести пятьдесят рублей, нужно будет остановиться, разменять в ларьке, — сказал водитель…
—Нет, нет! Не надо нигде останавливаться, — воскликнула Мария. — Всё нормально. Быстрей можно?
Настроение у водителя резко сменилось, на лице появилось благожелательное выражение. Отдав Марии сдачу он, стал говорить о погоде, мерзких дорогах, о чиновниках проедающих народные деньги, о злокозненных гаишниках. Ехал он теперь быстро, поругивая каждого водителя обгонявшего его. Остановившись у больницы, он весело сказал:
— Прибыли, миледи.
Мария, вздрогнув, незрячим взором огляделась, кивнула ему головой. Ступив на дорогу, она спохватилась и постучала в приоткрытое окно машины.
— Спасибо вам огромное, — прижала она руки к груди и побежала по припорошённой снегом дорожке к больнице.
«Чокнутая», — мотнул головой водитель, достал бумажник и принялся пересчитывать выручку.
Мария долго стучала и дёргала какую-то глухую дверь, не сразу сообразив, что за дверью никого нет. Увидев мужчину с лопатой в руках, разгребающего дорожку от снега, подбежала к нему, и он ей объяснил, как пройти к приёмному отделению. У входа она поскользнулась, упала, больно ударившись коленом об ступеньку, но тут же вскочила и бросилась к заветным дверям.
Она вбежала в коридор приёмного отделения, прихрамывая, кинулась к девушке за стойкой, выпалив пулемётной очередью:
— Денисов Игорь Николаевич. Тысяча девятьсот сорок шестого года рождения, мне звонили, он у вас.
Девушка привстала со стула, посмотрела на неё с интересом, проговорив успокаивающе:
— Вы не волнуйтесь, все хорошо. Это ваш муж?
— Муж…муж мой, — вытирая слёзы платком, нетерпеливо проговорила Мария. — Я хочу его увидеть, я должна его увидеть…
— Это пока невозможно, идёт операция, сами понимаете, в операционную никого не допускают. Могу только вам сказать, что ваш муж жив, ему нужна была операция. Как только она закончится, вы сможете поговорить с врачом. А вот, кстати, и он сам идёт
Мария бросилась к врачу, а ему пришлось от неожиданности отступить на шаг, столь стремителен был её наскок.
— Как он, доктор? — проговорила она, хватая врача за руки.
Он осторожно и как-то ловко освободился от её рук, ласково проговорив:
— Всё прошло хорошо. Будем жить. Сейчас он ещё под наркозом. Отойдёт, сможете увидеть его. Слава Богу, что есть на свете люди с живым сердцем, готовые поделиться своей кровью и помочь попавшим в беду.
Мария зарыдала. Она опять схватила руки врача, хотела их поцеловать, говоря:
— Спасибо вам, доктор, спасибо, дорогой человек. Дай вам Бог светлой милости и благодати.
Врач придержал её руки, погладил её по плечу, подвёл, поддерживая под локоть к стойке регистратуры, на ходу бросая девушке:
— Двадцать пять капель валокордина, Катенька.
Мария безропотно выпила капли, с любовью глядя на врача, опять повторила:
— Спасибо вам огромное, как я вам благодарна, если бы вы знали!
— Не за что, всё славно окончилось, не волнуйтесь, — улыбнулся врач и спросил у девушки, — а где он сам-то, наш спасатель? Я вышел его поблагодарить.
— Ушёл. Извинился, кстати, передо мной, артист. Да он только что ушёл, ещё в дверях столкнулся с этой женщиной.
— Ушёл, по-английски, — тихо сказал врач.
Он повернулся к Марии:
— Вашего мужа не я спас, а хороший человек с живым и участливым сердцем, он привёз его в больницу на своей машине. И это ещё не всё. Он отдал ему свою кровь и это был залог успеха операции.
— Где же он? Я хочу обнять его! — вскричала Мария со слезами на глазах.
— Уехал, самаритянин, — развёл руками врач.
Саулов Михаил
— Ну, прощай, красавица — улыбаясь, говорил Михаил девушке за стойкой регистратуры. — Прости, пожалуйста, за понты, но ради пользы дела иногда полезны бывают такие выступления. У нас народ стал каким-то задумчивым и вялым, в себя углублённым. Приходиться будить иногда, что б служба мёдом не казалась.
Девушка рассмеялась.
— Вам бы в сериалах играть про бандитов. Прощаю. Хорошо, что взбодрили. Смена длинная, встряхнуться бывает нелишне. Что вы так быстро ходите? Вам врач не сказал разве, что нужно после сдачи крови полежать или хотя бы посидеть и избегать физических нагрузок. Вы бледны, присядьте.
— А мне кажется, что я наоборот стал себя лучше чувствовать. Наверное, во мне было слишком много крови. Лёгкость какая-то, настроение поднялось…
— Не обольщайтесь, это обманчивая эйфория.
— Ладно, буду осторожен. Пойду я и прости ещё раз. Кровника приеду проведать. Всегда завидовал людям, у которых брат есть старший, вот теперь и у меня появился кровный. Ладно, пока, пока, — Михаил помахал девушке рукой и пошёл к выходу.
За ручку двери он взялся одновременно с Марией. Он уступил ей проход, а она влетела в холл в распахнутой шубе и растрёпанными волосами припрошенными снегом. Она бежала к стойке. Михаил задержался у двери. Мария говорила громко, почти кричала.
«Жена кровника. Дай Бог моему кровнику обнять её. Русская красавица!», — восхищённо отметил Михаил, хотел подойти к ней, но тут же передумал, решив, что ей сейчас совсем не до него.
Он вышел во двор и с удовольствием всей грудью вдохнул свежий ночной воздух. Лениво кружился лёгкий, как пух, редкий снежок, на чистом небе мерцала одинокая звезда. «Хорошо!» — воскликнул он, потягиваясь до хруста, идя к машине, присыпанной снегом.
— Так, — пробормотал он, и сердце его сладостно ёкнуло, — Вторая часть Марлезонского балета!
Пританцовывающая от холода Светлана, жалобно пискнула, когда он подошёл к машине:
— Я ходила искать такую-то бабушку, куда меня послал мой царь. Нигде её не нашла. Вот… вернулась, потому что без царя мне плохо, а я дико замёрзла, Мишенька.
Он несколько секунд смотрел на неё пронзительно. Ничего не сказав, неспешно забрался в машину и завёл двигатель. Через несколько минут он открыл правое окно машины и крикнул:
—До утра плясать будешь, Снегурочка?
Светлану не нужно было упрашивать. Она, подрагивая, уселась в кресло, растирая замёрзшие руки. Михаил, молча, налил из термоса горячего кофе, протянул ей металлическую чашку и она, обхватив её ладонями, стала пить, стуча зубами о край чашки. Через минуту джип уже нёсся по пустынному проспекту. Михаил включил кассету любимого своего певца Игоря Талькова. Он больше не проронил ни слова, сидел с бесстрастным видом, глядя в лобовое стекло, на которое падали и сразу таяли снежинки.
Светлана, молча, допила кофе и неожиданно, порывисто закрыв лицо руками, разрыдалась. Михаил бросил на неё быстрый взгляд, но ничего не сказал. А она, всхлипывая, повернулась к нему, с заплаканным лицом и растёкшейся тушью для ресниц.
— Миш, ты меня ненавидишь? — сказала она, готовая, по всему, опять разрыдаться, оттого что Михаил не смотрит на неё. — Ты никогда, никогда больше не позвонил бы мне, если бы я ушла?
Михаил молчал.
— Ясно, — с горечью в голосе сказала она, отворачиваясь к боковому стеклу. — Ненавидишь. И поделом мне. Есть за что ненавидеть такую дуру, как я. Я, Миша, вернулась, потому что поняла, если я уйду, то потеряю тебя навсегда. А я этого совсем не хочу! Я не хочу тебя терять, ты хороший, ты мой, ты мой навсегда. Прости меня … милый, очень прошу, прости меня дуру. Я виновата. Какая я дура! Это всё Лизка, сестра моя. Я всегда всеми тайнами делилась с ней, слушалась её. Я рассказывала тебе о том, что у неё с мужем не всё гладко. Она перебралась в Питер с великими наполеоновскими планами. Такие, знаешь, женские проекты, любой ценой отыскать в городе своего принца, разумеется, чтобы у него было соответствующее положение в обществе, ну, как в мелодрамах. А получилось, как в драме или даже в трагедии. Принца она нашла. Врач-психиатр в психушке, где она работала сестрой после медучилища. Он — коренной ленинградец, квартира на Петроградке, машина, красив, правда, женат и дочь уже взрослая, но Лиза была настойчива. Приступом взяла эту крепость, не без труда, надо сказать, родила ему сына, он ушёл от жены. А через некоторое время запил. Лизу он возненавидел, во всех своих бедах винил, скандалы, ссоры. К жене бывшей он уже не мог вернуться — такой он ей был не нужен. Да она недолго горевала, завела себе любовника. Вадима выгнали с работы за пьянство, квартиру он свою благородно оставил супруге и дочери, а с Лизой поселился в четырнадцатиметровой комнате своей покойной бабушки. Знаешь, я с детства всё поверяла Лизке, все свои тайны, радости и горести. Верила ей и сейчас, а она всё расспрашивала меня о наших с тобой отношениях. Одобряла поначалу, а после принялась наставлять. Говорила, что я не должна повторить её судьбу, что она не переживёт, если и я останусь у разбитого корыта, убеждала, что все мужчины сволочи, что им нужно от женщин известно что. Говорила, что пока я живу с тобой, я должна получить всё от тебя, чтобы жить после свободно и в своё удовольствие. Вот так она меня убеждала, вела меня, консультировала, да так здорово у неё это получалось, что я упиралась, упиралась, да и стала слушаться её советов. А потом и во вкус вошла. Остановиться не могла уже, тем более ты мне ни в чём не отказывал. Сердце болело, а я как зомби жила, уверяя себя, что ты меня непременно бросишь; убеждала себя, что я для тебя очередная игрушка, что ты ублажаешь меня до поры до времени. Мне ж «добрые люди» рассказали, что у тебя две уже были такие работницы, до меня.
— Ну, тем двум и сестрёнок-советчиц не нужно было. Идейные борцы за достойную, так сказать, жизнь, — наконец нарушил своё молчанье Михаил, — А я всегда думал, что сестра сестре зла не пожелает. А она… свою загубила жизнь, чужую жизнь разладила, сестре решила, помочь. Послушай анекдот, Света. О жадности и золотой рыбке с жизненным опытом. Поймал как-то старик золотую рыбку, а рыбка ему, как обычно, мол, выполню любые твои желания, только ты вперёд мне скажи: жива ли ещё твоя старуха? «Жива», — отвечает старик. А рыбка ему: «Ну, тогда — лучше сразу в суп!» У меня один знакомый бизнесмен есть, уже не молод, как-то он со мной поделился, рассказал, что настрадавшись от нынешних пронырливых дамочек, к старости поумнел. Жениться он больше не собирался — заклятый холостяк, но женщин молодых любит и в их обществе себе не отказывает. Этот мужик, такой, знаешь, душка, импозант такой. Понравившейся мамзели он сразу доверяет один из своих Мерседесов, через месяц, два расстаётся с пассией, заводит другую, выписывает следующей девице, новую кратковременную доверенность на право управлять этим своим «дежурным Мерседесом». Смеётся: круговорот девиц в природе. Рациональный подлец, но и девицы, по-всему рациональные террористки-смертницы. А в итоге ничего хорошего — зло плюс зло будет два зла. Я так, как он никогда бы жить не смог. Неужели ты не ощущала моей любви, нежности и заботы? Видела во мне какую-то фальшь?
— Прости меня, Миша. Возьми меня к себе назад. Я тебе трёх детей рожу, — робко произнесла Светлана, с жалкой улыбкой на лице.
— Маловато будет, — рассмеялся Михаил, копируя голос мультяшного героя. — Меньше чем на пять деток не соглашусь. Взять что ли, правда, назад заблудшую овцу?
— Возьми, возьми, пожалуйста, Миша! Хочешь, я сейчас заблею от радости?
Неожиданно Михаил, глянув на неё с хитрющим выражением в лице
— А купить тебе ничего сейчас не надо, слева универсам круглосуточный сейчас будет?
Она с трепетом глянула на него, думая, что он издевается над ней, но тут же поняла его сарказм, и широко и радостно рассмеялась.
— Надо, Мишенька. Мне лыжи нужны. У меня, между прочим, первый взрослый разряд по лыжам был.
— Ты и лыжи? Это для меня новость. Добро. Лыжи у меня в доме найдутся. Я, кстати, тоже неплохо хожу на лыжах.
— Миша, ты простил меня?
— Я думаю ещё, — ответил Михаил и неожиданно переменил тему разговора.
— Ты у нас в Библии сильна, думаю, что это оттуда, о каком-то добром самаритянине, расскажи.
— А ты не знаешь? Эх, ты, Михаил! Имя у тебя говорящее переводится «Кто как Бог», да ещё и ангельское. И фамилия библейская. Ты про царя Саула, что-нибудь слыхал? — воскликнула Светлана.
— С фамилией-то моей, что не так? — усмехнулся Михаил.
— Был царь такой у древних иудеев Саул, у тебя фамилия царская — Саулов. Такая фишка, вникаешь?
— Не знал. Ты мне про самаритянина…
Светлана с увлечением рассказала Евангельскую притчу о добром самаритянине, а после, войдя во вкус, рассказала и историю библейского царя Саула. Михаил, поглядывая с удовольствием на её раскрасневшееся лицо, улыбался. В машине было тепло, пел Игорь Тальков, два любящих сердец открывались друг другу нараспашку. Никогда ещё они не были так близки и радостны, так доверчиво откровенны и счастливы. Сосуд любви наполнялся счастьем, нежностью, мечтами и надеждами этих двух горячо бившихся сердец.
Ангел невидимый, сидевший на заднем сиденье, улыбаясь, прошептал: «Засиделся я тут. Тепло у них и песни хорошие, а у меня дела, дела, дела. Надо же уже сообщить в канцелярию, что ещё одна любовь не погасла», — и выпорхнул, растворившись в снежной замети.
25. Лана и Эдик
/Выскочив из машины, не разбирая дороги, падая и поднимаясь, Лана пробежала дворами и оказалась на Новочеркасском проспекте. Отсюда до дома Эдика вполне можно было за полчаса дойти пешком. Однако сил не было и она, оглядевшись, подняла руку. Через минуту рядом остановилась старенькая «копейка». Лана торопливо открыла дверь, дыхание её ещё не восстановилось после бега, она дышала прерывисто.
— До Весёлого посёлка, на Бадаева улицу? — торопливо проговорила она.
Машину она останавливала на «авось», в надежде, что попадётся добрый человек, которому будет по пути. Она хорошо представляла себе, что ни ей, ни Эдику жестокой экзекуции со стороны Максима в этот раз не избежать, но идти ей было некуда.
Водитель скептически оглядел её.
— На халяву хочешь прокатиться?
— Ну, что вы! Не беспокойтесь, я заплачу, — суетливо произнесла она, предчувствуя развязку.
По привычке она врала, надеясь, что хотя бы часть пути удастся скоротать, проехав в машине.
— Я и беспокойство — вещи несоединимые. Садись, — буркнул водитель, — дверью не хлопай.
— Ой, спасибо вам большое, — Лана торопливо уселась в машину.
— Спасибо в карман не положишь, особенно когда оно большое, — процедил водитель, трогаясь, сразу набирая скорость, взревев дырявым глушителем.
Проехав метров пятьсот, не поворачиваясь к ней, он сказал:
— Полташечку-то приготовь, миледи.
—Хорошо, хорошо, — поворачиваясь к водителю и понимая, что сейчас её выгонят из машины, ответила Лана и принялась рыться в карманах куртки.
Искоса поглядывая на неё, водитель ядовито заметил:
— Потеряла бумажник с валютой?
— Да были деньги, я только что в магазине сигареты покупала. Выронила, наверное. Вы, что мне не верите? — поёживаясь, проговорила Лана. — Сейчас подъедем к дому, и я отдам.
— Так! — брови водителя взлетели вверх, он стал притормаживать и остановился на обочине. — Я сильно на лоха похож?
— Я отдам, — жалобно сказала Лана, затрепетав. — Или могу натурой. Хотите расслабиться... по-быстрому?
— Так! — побагровел водитель. — Как же мне везёт сегодня на тварей вроде тебя! — и гаркнул командным голосом:
— Дверь, шалава, живо открыла!
Лана суетливо открыла дверь, но выйти не успела. Водитель не шутейно хватил её кулаком в лицо, и яростно ругаясь, вытолкал из машины. Лана упала на обочину, больно ударилась головой о бордюр, а водитель, газанул, обдав её выхлопом и резво набрал скорость.
Лана встала, потрогала припухшую щеку, погладила её языком изнутри, хотела нагнуться за снегом, чтобы приложить к заплывающему глазу, но ошарашенно замерла: колокольчиком в голове прозвучал нежный детский голосок, почти пропевший: «Мамочка, тебе больно, миленькая? Бедная моя мамочка, такой дядя плохой, — он мою мамочку ударил. Я тебя, мамочка, не забыла, нет, не забыла, мне тоже больно было, так плохо без тебя было. Зачем ты меня бросила, мамочка? Ты знаешь, какая я послушная девочка, и какая красивенькая? Все говорят, что я очень хорошенькая. Жили бы мы с тобой весело, ты б меня на саночках зимой катала».
Лана испуганно повертела головой, в ушах у неё появился какой-то шум, похожий на радиопомехи, она чувствовала сильнейшую головную боль, её, то знобило, то бросало в жар, боль в голове стала невыносимой. Присев на корточки, она обхватила голову руками и застонала.
Голосок опять прорезался среди гула, помех, неясных голосов и боли в голове. Он был, где-то рядом, и он был так же ангельски нежен.
«Ты ищи меня, мама, ищи, — пропел он — ищи, мамочка. Я тут рядом, ты меня найдёшь». «Ищи, ищи, ищи, меня — слова удалялись, затихали, будто говоривший их ребёнок убегал, выкрикивая их на бегу.
Неожиданно боль прошла, будто её выключили, Лана улыбнулась. На лице появилось выражение умиления и неизъяснимой скорби. Она громко проговорила: «Я иду, моя девочка, иду, я иду, я тебя обязательно найду».
Тумблер в её голове, металлически щёлкнув, переключился в другое положение, в мгновенье, преобразив её прежнее «Я». Вся информация накопленная за прожитые годы была стёрта. Она теперь не знала, как её зовут, не знала, как оказалась на обочине этого проспекта, она не узнала бы ни Эдика, ни Максима, появись они рядом, она не знала, что она наркоманка, её не беспокоила ломка. Вместо неё появилась какая-то суетливость, эйфория и приподнятость духа. Преобразилось и лицо: губы теперь были по-старушечьи бессмысленно-озабочено и скорбно поджаты, на лбу собрались морщинки, глаза таили боль, но светились живым одухотворённым светом.
Она зачем-то перешла проспект и энергично двинулась вдоль него по обочине, но шла она теперь в противоположную сторону, к Заневской площади. Глаза ей внимательно рассматривали окрестность, губы всё время что-то пришёптывали. Она дошла до площади, где было много ночных магазинов, зашла в один из них.
Пытливо рассматривая торговый зал, обошла его, заглянула за прилавок и, наклонясь к продавщице, тихо спросила:
— Девочку маленькую не видели? Маленькая девочка такая, беленькая, с голубыми глазами, косички у неё с розовыми бантиками…»
— Ой, Господи, — всплеснула руками женщина, — ты шо ж, дитя потеряла?
Вторая продавщица, пристально наблюдавшая за передвижениями Ланы, скучным голосом лениво бросила своей товарке:
— Ты, что не видишь? Это ж чмо обкуренная или уколотая. И фингал ей кто-то уже успел засветить, видать нарывалась.
Лана сразу обратилась к ней:
— А вы не видели мою девочку?
Продавщица скривилась и крикнула охраннику:
— Петрович, выведи барышню проветриться.
Пока пожилой охранник, называя Лану дочкой, вежливо выводил её на улицу, она и у него всё спрашивала о девочке с розовыми бантиками.
В другом магазине, куда она после зашла, вызвали «Скорую», которая приехала на удивление быстро.
— Эдик —
Эдик бежал недолго. Он стал задыхаться, остановился и присел на корточки. Сидел он так до тех пор, пока дыхание не пришло в норму.
Место было незнакомое, похожее на все питерские дворы в зимнее время: плотные ряды машин вдоль тротуаров и проездов, засыпанные снегом, грязные сугробы у обочин, тёмные подъезды многоэтажек.
Ему пришлось пройти наугад через несколько дворов, прежде чем он оказался на оживлённом проспекте. Он никак не мог сообразить, где находится. Ярко освещённые магазины впускали и выпускали покупателей, в окнах кафе мутно шевелились расплывчатые силуэты, усатый кавказец, пританцовывая от холода, торговал ёлками, на продуваемых декабрьским ветром автобусных остановках уныло мёрзла толпа людей.
Путь ему преградили Дед Мороз со Снегурочкой. Немолодая Снегурочка облапила его, пьяно проговорив:
— Не грусти, малыш, ну, что ты насупился? И это пройдёт, малыш, всё пройдёт.
Он грубо высвободился из её объятий, его знобило, в животе начались болезненные рези, суставы «крутила» сверлящая боль. Давя рвотные позывы, он медленно шёл к перекрёстку. На нём он, озираясь, наконец, разобрался, что находится на Заневской площади. Поразмыслив, прошёл к автобусной остановке, с неё ходил автобус в его район. Денег не было, но он втиснулся в переполненный автобус, и тут же нарвался на кондуктора.
Помолчав немного, тот равнодушным голосом поинтересовался:
— Билеты брать будем?
Эдик сделал вид, что не слышит его, но кондуктор повторил громко и бесцветно ещё раз:
— Алло, гараж, билеты брать будем?
Не дождавшись ответа, толкнул его в плечо:
— Вываливай на остановке, ловчила. Надоели вы мне до чёртиков.
Пьяненький мужчина в чёрном матросском бушлате встрял, сказав:
— Пусть бы доехал пацан. Чё ты такой жадючий-то? Сделай вид, что не видишь и все дела.
— Да, пожалуйста, — ответил кондуктор с широкой ухмылкой, — заплати за него, умник, я не возражаю. Пусть тогда и едет.
— Завтра сам можешь в таком же состоянии оказаться, — обиженно промямлил мужчина в бушлате.
— Я без денег в автобусы не сажусь. Поучи жену борщ варить, — грубо бросил кондуктор и ещё раз толкнул Эдика, — высаживайся.
Эдик вышел из автобуса. Таким способом, пересаживаясь из автобуса в автобус, после того, как тебя выгонит очередной кондуктор, доехать до дома, вероятность существовала. Можно было и пешком дойти — отсюда до дома было шесть-семь остановок. Когда подошёл другой автобус, Эдик не стал в него садиться. Он попросил у прохожего сигарету, спрятавшись вглубь остановки, закурил. Морозило основательно, порывами срывался пронизывающий противный ветерок. Он прятал руки в карманы куртки, держа сигарету то в левой, то в правой руке, руки не согревались, мёрзли уши — вязаную шапку он потерял, когда выбирался из машины Денисова.
Он представил себе возвращение домой, с тоской думая о том, что придётся претерпеть в этот раз от разъяренного Максима и о том, что тот после экзекуций, с его неуёмной фантазией, опять придумает какие-то вылазки, для того что бы добыть дозу.
Он не заметил, как пошёл. Только отойдя от остановки метров на сто, он обернулся и сообразил, что идёт в сторону обратную от направления к своему дому, но не остановился, только поднял воротник куртки.
С небольшими передышками он пересёк три района города. Несколько раз он останавливался, что бы попросить сигарету у прохожих, перекурив, двигался дальше. К дому, в котором жила его мать, он подошёл поздней ночью. У подъезда он поднял голову к небу, долго смотрел на одинокую звезду и неожиданно заплакал. С катящимися по лицу слезами подошёл к двери и набрал на домофоне номер квартиры.
Ждать ему пришлось недолго. Усталый, тихий голос матери дрожал.
— Кто это?
У него перехватило дыхание, он не мог произнести ни слова.
— Кто? — переспросила мать.
— Это я, мама, — выдавил он.
Пауза была короткой.
— Сынок! Эдинька! Открываю, открываю, сынок, — голос ожил, в нём звучала нескрываемая живая радость.
Она ждала его у открытой двери в халате, с накинутым на плечи шерстяным платком. На бледном, морщинистом лице блестели слезящиеся глаза, руки потрясывались. Раскинув руки в стороны, она еле слышно прошептала дрожащими губами: «Сынок!» «Какая худая! Она совсем старухой стала, — Эдик смотрел на мать с удивлением, и в следующую секунду он зарыдал, и как подкошенный, упал на колени перед матерью. Обнимая её ноги, он, не переставая, повторял сквозь слёзы: «Прости меня, мама, прости…»
Мать гладила его по волосам, шепча: «Всё хорошо, сынок, всё хорошо, всё хорошо... ты такой холодный, без шапки, сейчас я чаю… горяченького с лимоном… мы теперь вдвоём будем, вдвоём. Нам хорошо будет, сынок, вдвоём».
26. Суходольские
— Мамуля, дай мне, пожалуйста, бусы, которые дядя Мирон тебе подарил? — крутясь перед зеркалом, попросила Полина.
Нина недовольно дёрнула головой.
— Здрасте, ещё чего!
— Ну, пожалуйста, мам, пожалуйста. Ты же обещала, что дашь поносить! — заплясала Полина перед матерью. Наблюдавший с улыбкой за этой сценой Мирон, коснулся плеча сестры.
— Нинуся, вспомни себя девчонкой. Ей же хочется перед ребятами пофорсить.
Нина сняла бусы с шеи, недовольно бурча:
— Никому не давать. Слышишь? Никому.
Полина подпрыгнула от радости. Эрик, с мрачным видом наблюдал за сборами Полины.
— Полин, а кто там ещё будет?
— Да все наши, из класса, — отмахнулась Полина, схватила пакет с подарком и выбежала в прихожую.
— Без десяти одиннадцать быть дома, ни минутой позже. Со двора никуда не выходить, — крикнула ей вслед Нина.
— А если кто борзеть будет, бей коленом… по помидорам, — ухмыльнулся Эрик, получив от Нины затрещину.
— Далеко это? — обнял сестру Мирон.
— В нашем дворе, в первой парадной. Не волнуйся, у нас телефоны, я мать Инны знаю. Тут рядом — сбегать всегда можно. Пойдёмте чай пить, я шарлотку испекла, — потянула она брата за руку.
— А отец имеется у этой Инны? — спросил Мирон.
Эрик, который, по всему, знал всё про жителей двора, опередил Нину с ответом:
— Отец сидит. Мамка Инкина тоже сидит… на пивасике. Скоро и Инка сядет на него прочно. Между прочим, не только я один уже видел Инку с банкой пива. Про сигареты промолчу, нагло разгуливает с сигаретой. И вообще, строит, блин, из себя мадам взрослую. Языкатая, как бабка старая, терпеть таких не могу. Бабушка, я у тебя тормознусь сегодня, мама сегодня в ночную, ага? У Юрки в комнате перекумарю.
Глядя на сестру, Мирон неодобрительно покачал головой.
— Непорядок, семья выходит неблагополучная.
— Да всё будет нормально, Мирон, не волнуйся. Пойдёмте чай пить, — проговорила Нина торопливо, отводя глаза в сторону. Взгляд и тон, каким говорил брат, её смутили.
После чая Мирон и Эрик ушли в Юрину комнату играть в нарды. Мирон играл рассеяно, часто поглядывал на часы, несколько раз выходил курить на улицу. Он нервничал и волнение помимо его воли усиливалось. Волнение передавалось и Нине. В половине одиннадцатого, она позвала к телефону Полину и строго ей напомнила, что пора уже собираться домой, однако в одиннадцать Полина не пришла, не было её и через десять минут, а к телефону в квартире Инны перестали подходить. Нина сбегала к соседке. Долго и безрезультатно звонила в дверь, а после стучала в тёмные окна. Когда она бледная и встревоженная вернулась домой, Мирон спросил у Эрика:
— Куда они могли пойти, брат?
— Пошататься, мозги проветрить. На Сенатскую не пойдут — поздно, холодно и далековато, да и милиция там часто ездит. К Поцелуеву мостику иногда ходим, но чаще через площадь в канаву ходим поплевать, там тихо и близко с домом — площадь перейти.
— Одевайся, Эрик, пойдём искать заблудшую овцу. Для начала сходим куда поближе, на канал, — Мирон прихватил свою палку и прошёл в прихожую.
Они перешли площадь Труда по новому подземному переходу открытому недавно и немного прошлись по безлюдной Адмиралтейской набережной.
— Давай к Поцелуеву мостику сходим, что ли, — сказал Мирон, — здесь недалеко.
— Дядь Мирон, я предлагаю вернуться домой. Долго они не будут шататься, холодно и сдрейфят, а мы только ноги сотрём вхолостую. Скорей всего Полинка уже дома, они провожать ходили кого-нибудь.
— Разумно и логично, — Мирон глянул на Эрика с уважением.
Эрик мыслил правильно. Так и должно было произойти, если бы не злосчастное стечение обстоятельств.
— — —
К половине десятого мать Инны основательно «набралась». Начинала она с шампанского за столом с детьми, плеснула в их фужеры игристого вина — «по чуть-чуть не страшно». После продолжила праздновать в кухне с подругой. Пили шампанское и коньяк, тушили «пожар» пивом. Когда подруга ушла, она, пошатываясь, заглянула в гостиную, погрозила детям игриво пальцем и смогла дойти до кровати.
Досужая Инна, затворив за матерью дверь, подмигнула друзьям и достала из-под кресла бутылку шампанского. Как не упиралась Полина, Инне удалось уговорить её выпить фужер. Полина часто поглядывала на настенные часы, а после звонка матери с требованием идти домой, встала, объявив, что уходит. За столом к этому времени остались только она с Инной и одноклассник Лёша, он тоже собирался идти домой. Уже имеющая некоторый опыт тайной запретной жизни Инна, заставила Полину «дыхнуть» и постановила: «Ты попала, в натуре, подруга! От тебя же, блин, разит, как от алкашки. Жуй жвачку. Давай, Лёшку проводим заодно и проветримся, меньше вонять будет».
Полина расстроилась до слёз. Она хорошо себе представляла, какие кары могут её ожидать за опоздание. Кары, вообщем-то, были хорошо знакомые: неделя без игровой приставки и телевизора, отмена гуляний с друзьями, всякие работы по дому. Это наказание можно было пережить, но мурашки побежали у неё по спине при мысли о том, что мама унюхает запах спиртного. Расстройство матери при таком раскладе она представляла себе ярко, но когда она подумала о том, что свидетелем её позора станет и дядя Мирон, — замандражировала до дрожи в коленях.
Лёша жил совсем рядом. Полина решила, что прогулка эта займёт не более пяти-десяти минут, однако своевольная Инна, когда они дошли до дома Лёши, неожиданно предложила посидеть с ним в его дворе. Устав уговаривать подругу вернуться, Полина побежала домой. Бежала чуть не плача, прожёвывая очередную пластинку жвачки.
Эрик с Мироном в это время входили в свой двор через ворота с площади Труда и шли к своей парадной, с Полиной у них были встречные курсы, они обязаны были встретиться.
— Карась —
Леонид Карасёв, в своём кругу Лёха Карась, второй день дышал холодным декабрьским воздухом свободы в родном Питере. Сегодня ему исполнилось двадцать семь лет, из которых шесть последних своих дней рождений пришлось праздновать в лагерных бараках в далёкой Бурятии.
Двое его питерских подельников по разбойничьему промыслу ещё досиживали срока. Их последняя вылазка по тёмным питерским закоулкам закончилась убийством: вожак троицы, по кличке Чёрт, пустил в дело нож против крепкого парня не желавшего расставаться с бумажником. Троицу задержал по горячим следам милицейский патруль. Чёрту суд «впаял» максимальный срок, подельники отделались меньшими, но не менее суровыми сроками. Срока могли бы стать куда суровей, если бы суду была известна вся история разбойных дел этой троицы мерзавцев, за короткий срок успевших принести немало горя ни в чём неповинным людям. Но виниться в преступлениях, о которых суд не ведал, негодяям, естественно, никакого резона не было, они благоразумно молчали, «чистосердечно» винясь только за доказанные преступления.
Карась винился особенно рьяно, чуть ли не со слезами на глазах, хотя по статье, по которой их судили, ждать послабления наказания, умилостивить судей слезами было делом бессмысленным. Винился он до того «чистосердечно», с таким трусливым заискиванием к людям в погонах, что вызывал у своих подельников, знавших лучше судей и следователей его «бравое» поведение в банде, оторопелое удивление, вскоре переросшее в презрение.
Чем было вызвано такое позорное поведение Карася, которого подельники до посадки уличить в трусости не могли и даже считали крутым блатарём? Ларчик просто открывался: Лёня дико боялся, что неожиданно могут открыться его личные преступления, о которых не знали даже его товарищи. Если бы открылись два его извращённо совершённых изнасилования несовершеннолетних девочек с применением силы, пришлось бы ему идти в зону по статье, которая в тюремном обществе не приветствуется, осуждается, а часто и «нехорошо» наказывается.
Лёня совершил эти преступления, будучи в составе банды, но, так сказать, в свободное от «работы время». Товарищам о своих подвигах он не рассказывал, благоразумно промолчал. Эти изнасилования необычайно вдохновили его скотскую сущность. Удовольствие, полученное им от этих актов, жило в нём, возбуждало его, и он непременно бы повторил свои мерзкие эксперименты, но к счастью для мира людей банду арестовали.
С головой Лёня не дружил. Школу бросил, не окончив десятого класса, связался с ребятами из среды лихой купчинской шпаны, с ними пошёл на первый грабёж. Разбои приносили неплохой прибыток, банда могла теперь позволить себе пожить шикарно, в своём узком, пошло-хамском понимании. Троица упырей бездумно и безмятежно праздновала удачные грабежи за стенами двухкомнатной квартиры Чёрта-Черткова. Развлекалась беспредельно весело и разнузданно, непременно с так называемыми «девушками по вызову», пьянствовали, покуривали дурман-траву.
Страну в эти годы накрыло пенной и грязной волной хаоса и безвластия. Кроваво обживался криминал, как грибы после дождя, разрастались по стране притоны, подпольные сауны, увеселительные ночные заведения, алкоголь продавался круглосуточно, жировали торговцы наркотиками. И это новое время Карасю нравилось — он ощущал себя лихим и крутым гангстером.
Большинство ограбленных троицей расставались с кровными деньгами безропотно, силу применять обычно не требовалось, но Лёня бил ограбленных всегда, бил и девушек, удивляя этим даже своих не особо прекраснодушных и щепетильных подельников. Любил он изгаляться и над подневольными девицами по вызову. Пользовался он их сомнительными услугами с высокомерным видом барина, с презрением, злобой, хамскими вывертами и грязной руганью. В лицо называл их «мочалками» и подстилками, и обычно требовал удовлетворения неестественными способами. Однако на юных, «чистеньких» девчонок-подростков на улицах он засматривался с вожделением.
Задатки изверга и садиста проявились у него ещё в далёком «рогаточном» детстве, когда он с наслаждением отстреливал голубей и калечил дворовых кошек меткими выстрелами из рогатки шариками от подшипников. Доставалось и любимой бабушкиной кошке Нюше, хвост которой проходил неоднократные испытания на возгораемость. Опыт детских забав пригодился ему и в школе: подкладывание канцелярских кнопок на парты, было самым невинным занятием в арсенале его забав.
«Шалости» его порой могли быть невероятно «остроумны». Как-то, уже восьмиклассником, он гостил на даче своей тёти, и однажды ей срочно пришлось уехать в город по неотложному делу. Она была вынуждена оставить своих детей четырёх и шести лет под присмотром четырнадцатилетнего племянника. Когда малышня по лестнице забралась на высоченный чердак, Лёня убрал лестницу. Восемь часов провели дети на чердаке, а Лёня в это время лакомился клубникой, валялся на диване и смотрел телевизор. Со слезами на глазах, вернувшаяся вечером на дачу тётя, отхлестала племянника по его откормленным щекам и после этого случая больше не переступала порог дома своей сестры. Плоскостопие лишило армию присутствия в своих рядах сурового «деда». Половозрелый упырь вступил в лихие девяностые годы вполне состоявшимся дегенератом.
Мать Леонида умерла, когда он сидел. Из родных у него осталась в живых лишь восьмидесятилетняя бабушка, ещё довольно бойкая и суровая старушка и сестра. Сестра жила в их Купчинской двушке с мужем и двумя детьми, Лёне пришлось идти к бабушке в комнату на Мойке. Однако она встретила внука злобными проклятиями и плевками, титулуя его иродом, извергом, гнидой, супостатом, загнавшим мать в могилу, позором семьи. Непоколебимо принципиальная и грозная бабуля на его просьбу о деньгах, вывернула ему под нос кукиш.
А «отвязаться» Карасю после стольких «постных» лет в лагере хотелось до нервного зуда. Он обзвонил знакомых, но откликнулся только один старый его дружок, женатый, ныне работающий водителем трамвая.
Культурной программы с девицами Иван ему предложить не смог из-за финансовых затруднений. Они скромно посидели в его благоустроенном тёплом гараже, пили чефирок и покуривали «травку». Разошлись поздним вечером.
Обкуренный, похотливо разбухающий и обиженный на весь мир Карась ехал домой в переполненном троллейбусе, где нагло жался к полной девушке. Она краснела, отодвигалась, продвигаясь на место выходящих, но он, не владея собой, снова и снова, дыша ей в воротник шубы, придвигался. Он не успел выйти за ней, двери перед его носом закрылись. Обозвав водителя козлом, Карась вышел у Манежа.
В поисках добычи он прошвырнулся по пустынному Конногвардейскому бульвару, свернул на площадь Труда и потолкался у ночного магазина. Женщин одиночек не было, в магазин входили и выходили пары. Он спустился в подземный переход и увязался за молоденькой девушкой в наушниках, но и тут вышел «облом», она прытко побежала, а на выходе её обнял парень. Пришлось ретироваться.
Он вернулся к магазину. Болела голова, слегка потрясывало, то ли от холода, то ли от возбуждения, то ли от того, что одурманивание уходило. Он вошёл во двор дома, к которому примыкал магазин, сел на скамью на детской площадке и выкурил «заряженную папиросу», которую ему презентовал Иван «на дорожку». Сидеть было холодно, и он пошёл к арке, решив поискать грязных приключений на Московском вокзале.
Тут-то, под аркой, столкнулась с ним лоб в лоб Полина. Оббежать его она не смогла. Осклабившись, Карась раскинул руки в стороны, прохрипев: «Птичка! Птичка-невеличка сама прилетела!» И уже не думая о последствиях, не контролируя себя, грубо схватил девочку здоровенной лапищей за горло, больно сдавил и приткнул к стене. Полина ударилась головой, потеряла от неожиданности и страха голос.
Сжимая одной рукой горло девочки, другой рукой Карась рывком дёрнул вниз язычок молнии джинсов, после двумя руками надавил на плечи Полины, заставив её слегка присесть. Нож в его дрожащей руке упёрся в шею девочки. «Дядя, дядя, не надо, пожалуйста, отпустите», — наконец смогла сдавлено вскрикнуть Полина, почти теряя сознание и, закрывая рот руками. «Через пару минут, отпущу птичку, — прохрипел Карась, придвигаясь к ней.
— — —
Когда Эрик взялся за ручку двери парадной, Мирон резко схватил его за плечо и остановил. Повертев головой, вслушиваясь, он встревожено вскричал: «Слышишь? Полина… её голос».
Он бросился к арке, до которой было несколько шагов. Оцепенение его длилось мгновенье. Карась не видел его и не слышал, но увидела Полина. Она смотрела на Мирона, глазами полными слёз и отчаяния, не в силах произнести ни слова.
Мирон затрясся, будто от удара током, выкрикнув какой-то нечленораздельный, булькающий слог, он взмахнул тростью. Удар пришёлся в ухо Карася, зацепил глаз. Взвыв от боли, он выронил нож, схватился за лицо, волчком завертелся на месте. Кровь залила ему лицо, он не понимал, что происходит, потерял ориентацию. А Мирон, яростно шепча: «Шваль, нелюдь, ублюдок, тварь, гадина, амёба, упырь…», бил его. Палка его опускалась и опускалась на вертевшегося Карася, закрывавшего голову руками. Когда инстинкт самосохранения у него, наконец, включился он, почти теряя сознание, выбежал на улицу и, волоча перебитую ногу, побежал к Мойке. Мирон бросился за ним, но, не сделав и трёх шагов, застонал, присел на корточки, схватился за правый бок, судорожно хватая ртом холодный воздух.
Полина всё ещё оцепенело сидела на корточках, закрыв рот руками, вжавшись в спинной в стену. Ошеломлённый Эрик, застывший поодаль, не мог вымолвить ни слова. Придя в себя, бросился к Полине, поднял её, крепко обнял и заплакал. «Дядя Мирон…», — прошептала Полина, бросаясь к Мирону.
Вдвоём с Эриком они помогли ему подняться. Мирон дрожал. Он смотрел на Полину с нежностью, сжимал её руки, заглядывал в глаза, срывающимся голосом быстро говоря:
— Полечка, девочка моя, миленькая, с тобой всё в порядке? Упырь тебя… не обидел?
— Нет, нет, дядя Мирон. Нет, нет, слава Богу, ничего не случилось. Всё хорошо. Пойдёмте домой, вам плохо. Нужно «Скорую» вызвать.
— Ребята, — Мирон порывисто обнял Эрика с Полиной, прижал к себе, после отстранил от себя, горячо и быстро проговорив, — дорогие мои ребята! Слушайте меня внимательно. Очень внимательно! Никому, слышите — никому, ни слова о случившемся, слышите никому, нигде и никогда! Вы дети, мало и плохо знаете мир людей, а я его знаю слишком хорошо. Твоя жизнь, Поленька, только начинается, и вполне могут возникнуть разные нехорошие пересуды и сплетни, которые могут тебя очернить и надолго ославить, а тебе здесь жить. Понимаешь меня? Поленька, никому ничего не рассказывай. Злые языки нагло станут перевирать, выдумывать свои версии, злословить, поливать тебя грязью. Никому, ребята, слышите?! Забудьте эту ночь, вычеркните её из мозга, — это был страшный мираж, растаявший в ночи. Ни братьям, ни сёстрам, ни друзьям, ни маме. Ей я, может быть, когда-нибудь расскажу, но не сейчас. Дома скажете, что мы нечаянно встретились. Сейчас нельзя, нельзя говорить. Клянитесь! Клянитесь, что будете молчать.
Эрик с Полиной растерянно переглянулись, проговорив одновременно:
— Клянёмся…
— Никому и никогда, — повторил Мирон, — Эрик, дай мою палку. Двинем домой.
Но сделав шаг, он остановился и растерянно пробормотал:
— Ноги не идут, голова кружится.
Эрик с плачущей Полиной, поддерживая слабеющего Мирона, повели его домой. Когда они вошли в квартиру, Нина, выбежав из кухни, набросилась на дочь, не заметив состояния брата.
— Где ты шаталась?! Совесть у тебя есть? Мы о чём договаривались? Где стены обтирала? Вся спина в извёстке, — закричала она и неожиданно резко осеклась, ахнув:
— Мирон!
Мирон оседал. Веки его часто моргали, глаза закатились. Эрик с Полиной с трудом удерживали грузное тело. Полина вскрикнув, зарыдала.
27. Мирон
— Я не засну сегодня, — устраиваясь в раскладном кресле, устало сказала Нина. Мирон попытался протестовать, проговорив слабым голосом:
— Всё уже хорошо, Нина. Тебе отдохнуть необходимо, весь день на ногах. Вот со мной ещё хлопот нажила. Всё хорошо, сестрица милая.
Нина устало махнула рукой.
— Я привыкшая. На длинные дистанции всю жизнь бегаю.
Она повернулась к Эрику и Полине, мнущихся с удручённым видом у двери.
— Идите спать, ребята. Поленька, принеси мне плед.
— Спокойной ночи, выздоравливайте, дядя Мирон, — потянул Полину за руку Эрик.
Полина вернулась с пледом, отдала его матери и неожиданно, быстро подойдя к дивану, опустилась на колени и, заглядывая в глаза Мирона, ласково погладила его безвольно лежащие поверх одеяла руки.
— Дядя Мирон, родненький, не болейте, пожалуйста. Выздоравливайте.
— Не буду, не буду, Поленька, постараюсь, детка. Я уже в порядке.
Глаза Мирона наполнились слезами, он поцеловал девочку в лоб. Когда она вышла из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь, Нина выключила торшер и улеглась на бок, лицом к брату.
— Мирон, Мирон, как же ты меня напугал! Как я молилась за тебя, как молилась, как просила Богородицу о спасении твоём! Слёзы душили меня, они будто вскипали в моём сердце, а молитва из него выходила горячая, прегорячая — кипящая! Никогда ещё я так горячо не молилась! А ты… ты был белый, как мел, безвольный, тихий, послушный, а у врача, который делал тебе уколы… Господи! Он делал его с таким видом, будто делает уже бесполезную работу. Это страшно выглядело, Мирон, страшно! Может, не нужно было отказываться от больницы? У тебя уже было такое? — взволновано проговорила она.
— Сердце прихватывало, но так ещё не было, — Мирон смотрел в потолок, по которому хаотично двигались тени и световые пятна от проезжающих за окном машин.
— Я думала, что не будет у меня уже просвета в жизни. Заботы, суета, беготня, дети, да всё по кругу, по кругу, как у лошадей в цирке. Вот так и буду бежать без продыху до гроба, думала. И тут ты, будто с небес спустился! И сразу светлей стало, и жить захотелось. Как мало оказывается человеку надо: мир в семье и родные люди рядом. Мне сейчас кажется, будто я вырвалась из заколдованного круга, на дорогу прямую, широкую выскочила и пошла мерным, спокойным шагом. А дети? Они будто всегда ждали тебя! Каким магнитом ты притягиваешь их к себе? Я их не узнаю, — сказала Нина и умолкла, вытирая пальцами выступившие слёзы.
— Вот сейчас мне совсем не с руки помирать, — тихо заговорил Мирон. — Сегодня мне, как никогда жить захотелось. И я буду жить, Нина. Знаешь, мне думается, что в какой-то миг я побывал там, понимаешь? Всё вот это — воронка, дикая скорость полёта в чёрной пустоте, про что рассказывают некоторые люди, побывавшие за гранью жизни и времени. А после выброс назад, сюда, в мир, где часы жизни идут. Безмерны милости Божьи! Но время работает не на меня, неотложных и важных дел скопилось много, а смерть часто имеет свойство бывать внезапной. Я недавно читал о смерти Пушкина. Бог даровал великому поэту два дня жизни на устройство дел после дуэли, которые он в суете жизни откладывал, как все мы суетные человеки это делаем. И в эти два дня, со смертельной раной и мучительными болями, ему пришлось отдавать последние распоряжения, уничтожать бумаги, закладывать благополучие семьи, обеспечивать её честь. Он показал себя ответственным и умным мужчиной. Отписал наследство «всё детям и жене», оставил список долгов, сделанных им без расписок, — тогда прохиндеев, Ниночка, было не меньше, чем сейчас, — могли высокородные аферисты облапошить беззащитную вдову, успел поэт написать и царю, попросить помощи и защиты для семьи. А не будь у него этих двух дней? Как всё тогда было бы? Это показательный пример для мужчины в летах. Пора и мне уже, Нина, написать завещание, всё оформить надлежащим образом, чтобы у моей сестры не было никаких трудностей после моей…
— Мирон, Мирон, пожалуйста, пожалуйста, я не хочу этого сейчас слышать! Такие страшные вещи говоришь! Не думай об этом, — не дала ему договорить, негодующе замахав руками Нина.
— Ниночка, это жизнь. Никуда от неё не деться, а о нюансах мы ещё серьёзно с тобой поговорим. А раз нам не спится, расскажу я тебе, наконец, свою робинзониаду, — сказал Мирон и замолчал.
Нина лежала тихо, ожидая, когда брат начнёт свой рассказ, но он молчал. Пауза была такой долгой, что она заволновалась, нащупала выключатель и включила торшер. Мирон лежал на спине с открытыми глазами, вытянув руки вдоль тела.
— Оставь свет, пусть горит, — сказал он и опять надолго замолчал.
Заговорил он, когда застонав, лёг на бок лицом к сестре.
— Мирон, ты, что? — встревожилась она.
— Нормально, всё хорошо, — улыбнулся он. — Вся жизнь моя сейчас передо мной промелькнула, знаешь, таким единым сжатым потоком, в котором, кажется, ничего не было пропущено. И такой огромный и стремительный объём исчезнувшей жизни мгновенно был мной усвоен! Удивительно это.
Он опять умолк. Глядя в окно, улыбнулся:
— Метёт… красиво.
— Сейчас метёт, через час и дождь может пойти. Капризная дамочка — погода наша питерская, — вздохнула Нина. — Маму и папу зимой хоронили, такой морозище был. Сугробы по колено, земля промёрзшая. Ещё та красота — забыть не могу. Мама после инсульта долго лежачей была. Всё мне говорила, что не хочет зимой умирать, мол, людей жалко на холоде держать. Особенно землекопов ей жалко было, она часто об этом говорила.
Мирон перевернулся на спину.
— В этом вся наша мамочка с её жалостью ко всему живому.
И снова он молчал. Молчала и Нина, остро чувствуя, что брат непроизвольно тянет время, что ему тяжело начать свою исповедь. Он заговорил, опять не приступив к обещанному рассказу.
— А я, Нина, зимнее безмолвие очень люблю. У нас ещё много мест на земле, где можно наслаждаться зимней тишиной. В городах этого нет. Много раз я пытался написать зимний пейзаж, но девственно чистый снег никогда у меня не получался таким, как я его вижу. Осень у меня выходит легко, без усилий, рука сама нужные краски находит. Но осенью глазу есть за что зацепиться. Для природы осень, будто последний бал для женщины, где она, в предчувствии угасания своей красоты, страстно желает блеснуть…. А зима… зима — смерть, отдохновение, белый покой, обещание воскресения…
Он шумно вздохнул.
— Сбился я с пути, Ниночка! Метель дороги мои занесла, бесы снегом глаза запорошили, разума лишили. Ехал я домой после первого срока, отсидев его от звонка до звонка, с большими планами, надеждами и мыслями о встрече с вами, о покаянии, честной жизни. Ехал… да не доехал. Попались мне попутчики лихие, землячки, дорогие «коллеги» ленинградцы. Выпили мы крепко, загудели, деньги кончились. Земляки у пожилых супругов денег «попросили», а такая просьба на казённом языке «грабёж» называется. Денег-то взяли — пятьдесят рублей да колбасы кружок. Пропить даже не успели, так быстро нас тёпленьких и пьяных захомутали. Сюжет простой, как в песне «постой паровоз, не стучите колеса, кондуктор нажми на тормоза». Как и что тогда долго не разбирались: пьянь, рецидивисты, вредный для общества элемент, разбойники — получите новый срок. Сутки свободы — и снова камера! А каким же тяжёлым был мой первый срок, не рассказать, не описать, сестрёнка! Оказаться в другой жизни, в клетке, ключами от которой владеют люди, управляющие твоей жизнью по их прописанным правилам; перескочить вдруг из мира любящих тебя людей, мира твоих увлечений, планов, желаний, в мир одного цикла — цикла подсчёта времени, остающегося до того дня, когда человек с ключами откроет твою клетку. И самоё страшное не это даже. Стыд, мучительные думы о близких, получивших от меня подлый, предательский удар в спину. И ещё — сжигающее остатки моего шаткого внутреннего мира папино проклятие. Спать и есть не мог, только об этом и думал. Нам ли с тобой не знать нрава отца? Его постановления отменить было нельзя и это, по-моему, правильная стратегия для мужа, мужчины, хозяина. Мама, если ты помнишь, за глаза называла папу императором Автономом непоколебимым.
— Когда иногда она корила его за жёсткость, — вставила Нина, — он ей отвечал без усмешки, с серьёзным лицом, мол, ничего не попишешь, дорогая, оправдываю своё имя. Загляни, милая, в словарь, имя моё переводится, как «живущий по собственным законам, независимый». Так что, дорогие мои подданные, придётся вам соблюдать законы моего государства.
— Или ещё переводится, как «сам закон», — улыбнулся Мирон. — Ты не знаешь, что он мне сказал после суда, вряд ли он вам об этом говорил. Он проклял меня. Глядя мне в глаза, проклял сына убийцу. Как печать поставил: «Ты для меня умер». Прямой и суровый ушёл, не оглядываясь. А я смотрел в его спину, а в голове билась не досада и обида, а восхищённое: «Непоколебимый мой папа, родной мой, как же я тебя люблю». Мне долго пришлось анализировать это труднообъяснимое чувство, чтобы понять, что в тот момент, несмотря на весь трагизм ситуации, я испытывал не обиду, а гордость за отца, восхищение им за то, что он в любых обстоятельствах всегда один — честный и непоколебимый. Я смотрел в родную спину, которая должна была надолго (а может быть и навсегда), исчезнуть за дверью и мне хотелось кричать: «Папа, родной, прости меня!» И этот мой не выкрикнутый, не выплеснутый крик, Нина, прошёл со мной через весь мой первый срок заключения, с этим мне пришлось жить. Поедал себя поедом, а папины слова были, как соль на свежевыжженном клейме. О, как они жгли! Но, если честно, тлела в сердце надежда, что простит он меня, что заслужу я его прощение чистосердечным раскаянием и будущей честной жизнью. Думалось, вернусь, упаду перед ним на колени, обхвачу его ноги, как тот блудный сын, вернувшийся домой с раскаянием, и получу прощение. Однако человек предполагает, а Бог располагает…
— Как папа переживал! Больно смотреть на него было. Он всё носил в себе. Улыбаться перестал, постарел, соседей оббегал, в глаза им не глядел. Писать тебе он категорически нам запретил, мы это с мамой тайком делали, ждали от тебя ответа «до востребования», мама каждый день на главпочтамт бегала, — сказала Нина.
— Да, да, совестливый, требовательный, честный, кремень-человек. Через такой ад прошёл: фронтовик, победитель, Финская, Краков освобождал, Берлин брал, умница, уважаемый педагог… и отец мерзавца...
— Мирон! — попыталась что-то возразить Нина, но Мирон жёстко и громко повторил:
— Мерзавца, мерзавца, Нина. Трудные были для папы те слова проклятия, которые он мне сказал, я это очень пронзительно ощущал. Но он их сказал, не мог их не сказать, тогда бы это был не мужчина по имени Автоном. Я хотел вам писать. Брал ручку, бумагу, но ни слова не мог написать в ответ на ваши письма. Нина, Нина, да как же я мог вам писать после мною содеянного и приговора папы?! Ну, а когда я сел вторично, самое время, наверное, было вам написать: «Привет, мои дорогие, так случилось, понимаете, я опять сел? Так вышло, что тут поделаешь. Пишите, мои дорогие, чаще, посылки шлите, питание здесь плохое, да?» Слава Богу, без крови подвиг мой новый случился.
— Так ты и тогда не убивал, Мирон! Не было на тебе крови! У твоих дружков хватило духа подтвердить на суде, кто ножом орудовал! — воскликнула Нина.
Мирон с сомнением покачал головой.
— Ну, это для суда человечьего такие обстоятельства важны и иногда им учитываются, Нина, но даже суду этот довод в тот раз не показался убедительным. Он и вынес свои определения и меру наказания по прописным статьям уголовного кодекса. Но часто так случается, что приговор, который сам себе человек определяет, милая сестричка, куда страшнее наказания законного. Честно признаюсь, что поначалу обиду держал я на самый гуманный в мире советский суд, мол, многовато мне накинули, перестарались, но по поздним моим рассуждениям, стала мне моя вина казаться большей, чем вина моих подельников с ножами в руках. Я, Нина, мог, и даже обязан был их остановить или даже силу применить, чтобы остудить так называемых друзей. Они сильно пьяные были, а я только захмелевший, да и первый разряд по боксу у меня, а не у них. И я вполне мог их остановить, но смалодушничал. Наказанье Божье при жизни редко исполняется, потому что небеса дают людям время раскаяться, а оно часто откладывается до будущего самого справедливого Суда. Это не мои слова, какой-то умный человек сказал, но я с этим полностью согласен. Так и жил я в муке своей жгучей и с мечтой о будущей честной жизни, дисциплину не нарушал, считал часы и дни. Дело шло к освобождению, я уже строил грандиозные планы на дальнейшую жизнь, а получил долгожданную свободу на одни сутки — машина времени переместила меня обратно в неволю. И тогда я стал разрушаться. Поверить в случившееся не мог, сходил с ума, озирался испуганно, будто нахожусь на необитаемом острове, а вскоре замораживаться стал, зарастать коростой душевной, застывать сердцем, злобой наполняться. И как иногда с людьми случается в тяжёлые для них времена, стал утверждаться в мысли, что судьба-злодейка несправедливо ко мне отнеслась, оправдания себе придумывал. И понесло меня, Ниночка, вкось и вкривь по бездорожью, оврагам, трясинам и кочкам. Поставил крест на себе, вошёл в блатной круг, даже кличку себе снискал — «Маляр». Наколки братве делал, очередь стояла. А думы, думы, думы, думы о вас меня не покидали, каждую ночь во сне приходили ко мне папа, мама, ты. Да только тогда-то я и сказал себе твёрдо, что возврата мне в жизнь людскую нет, лучше будет умереть, исчезнуть из вашей жизни. Наивно, да? Наивно. Да, кажется, правда это про гены, видать непоколебимость отца и меня краем задела. А жизнь моя до того невыносимой становилась, что мне за неё держаться уже не хотелось. От отчаяния ли, от беспросветности, от глупости ли, стал я бесшабашным, на рожон пёр, где надо и не надо, а там ребята были лихие, им дай только, г-мм… развлечься. Но захватило меня подспудное желание испытывать судьбу, пофигизм такой: плевать, мол, на всё, что будет, то будет. Нескоро я понял, что бес в очередной раз меня толкал на гибель, зацепился он за мою тоску унылую, ухмылялся и вёл к концу. Много чего должно было ещё произойти в моей жизни, чтобы понять это. Но то, что я тогда искал, нашёл я вскоре: порезал в стычке хлопцев блатных, сам напросился, сам и ножа получил…
— Мирон, Мирон, братик! — сдавленно вскрикнула Нина, охватывая голову руками. Мирон тяжело вздохнул.
… умирал в больничке. И выкарабкаться, Нина, не желал, ждал смерть равнодушно, и даже просил её забрать меня. Но не умер. Однажды открыл глаза, уставился на белые стены, окна с решётками, на старика с соседней койки, услышал его еле слышные слова: «С возвращением на грешную землю, брат». Знатная же у меня оказалась «сиделка»! Заботился обо мне этот дедок, как о родном сыне. Кормил с ложки, ходить помогал на перевязки, доставал обезболивающие таблетки, ночами сидел рядом, когда я маялся и стонал от боли. Тихий такой старичок, доходной — просвечивался весь. Всегда с печальной доброй улыбкой на лице, говорил еле слышно, чуть присвистывая — рак горла. Губы вечно шевелились, пришёптывал что-то. Думал я старческое это у него, оказалось, что молится он постоянно. Утром откроешь глаза за окном ещё темень, а он на коленях в уголке стоит, рассветёт — всё молится. Но дороже его забот обо мне стали наши с ним беседы долгими, бессонными ночами. Не сразу, нет, не сразу осознал я, что получаю от него «лекарство» посильней любых таблеток и уколов. «Прививка» после прижилась. Пионер, комсомолец, советский человек, уголовник, Суходольский Мирон Автономович слушал тихие рассказы старика из Писания с интересом, но воспринимал их, как некие древние восточные сказки, с иронией, и даже с усмешечкой, спорил с ним. Старик, однако, никогда не нервничал. С неизменной улыбкой давал развёрнутые объяснения, которые разбивали все мои глупые возражения. Да и какие они были — эти мои возражения? Смехотворные. По типу: а почему он, Бог всемогущий, не сделал того-то и этого, чтобы предотвратить, спасти, убить негодяя, ну, и тому подобная ахинея. А на Бога я тогда сильно обижался, злобился и возмущался его несправедливостью. Все свои несчастья относил к его невнимательности к своей славной персоне. Но «выстрелило». Позже. Не пропали семена, Матвея Лукича, так звали старика. Проросли, когда Господь подарил мне любовь, которая вернула меня к жизни.
Мирон прервался.
— Нина, ты устала…
— Нет, нет, говори, говори, Мирон, — голос Нины дрожал. — Это ты устал. Если хочешь, остановись.
— Проросли, — Мирон подложил руки под голову, — кабы раньше встретил бы я такого учителя! Виноград нужно сажать в юности, тогда и урожай будет благодатный, а к старости вино покрепчает. Поминаю я моего спасителя с сердечной благодарностью, упокой. Господи его душу, его молитвами жив остался. То, что он священник я не догадывался, пока он мне сам не рассказал про себя. Что ж, от сумы и от тюрьмы не зарекайся, народом утверждено. Не угодил Матвей Лукич власти, нашли в его проповедях мотивы для посадки, литературу запрещённую, распространение пришили, антисоветчину и посадили, хотя времена «усатого» и богоборца «кукурузника» миновали, когда сажали по разнарядке. Спаситель мой, однажды сказал слова, которые я тогда с недоумением воспринял и расшифровал их нескоро. Спрашивал я его о том, как ему старому и больному человеку удалось целых шесть лет продержаться и выжить в нечеловеческих условиях. Поразительный был ответ! Он сказал, что никогда прежде, будучи свободным, не был он так счастлив, как сейчас, что только в неволе он ощутил невероятную близость Бога. Понимаешь, Нина? Он за счастье считал страдание во имя божье?! И не для красивого словца сказано. Не та ситуация, Нина, и не тот это человек был, чтобы рисоваться.
— Понимаю, понимаю, Миронушка, как это хорошо, — с загоревшимися глазами воскликнула Нина, приподнимаясь на локте. — И как же это по-нашему, по-русски! Как в старинных наших историях рассказывалось.
— Да, сестричка, — улыбнулся Мирон. — А за художества мои меня, естественно, наказали, судили и добавили, что полагалось за поножовщину. Из больницы меня выписали недолеченного, еле ноги волочил. А спаситель мой к тому времени с кровати не вставал уже. Умирал. Принесли мне скоро от него дорогой подарок — иконку махонькую Матери Божьей, она со мной с тех пор. Досиживал я срок без прежнего «энтузиазма», на рожон больше не лез, не козырил. Хворал долго, приутих, успокоился, не в какие дела не вписывался, на правах старожила пользовался некоторыми привилегиями и уважением тюремного сообщества. А время текло, приближался срок моего освобождения, а с ним и думы о жизни на воле. Думы, надо сказать, невесёлые. Устал я. Сил начинать новую жизнь не было, да и представлял я себе эту жизнь, после стольких лет жизни в тюремной скорлупе чем-то фантастическим. И от этого такая, знаешь, пассивность, а с ней и страх, охватывали: как там жить на воле, где, чем кормиться, где притулиться?
— Мирон, Мирон! — вскричала Нина. — Неужели ты мог подумать, что сестра тебя не приветила бы?!
— Это уже не тот паренёк был, который водил тебя на Новогодние утренники в «Клуб моряков», — горько усмехнулся Мирон. — Обуза для всех. Уголовник-рецидивист, соседство неприятное для людей. Знавал я таких, которые очень быстро возвращались назад в зону, не потому что им очень хотелось прежней жизни, а потому что в новой свободной жизни не смогли найти своё место. Читал я, что в Америке, когда негров освобождали от рабства, не всех их это обрадовало, некоторые при хозяевах остались, так теплее и сытнее было. Что-то подобное и среди люда тюремного происходит, вид какого-то изощрённого рабства, возвращаются к месту, в среду пусть тягостного, но знакомого обитания, к хозяину. Интересно, что начальника в той среде иногда «хозяином» кличут. Не представлял я, что со мной будет. Мандраж и чувство неопределённости, радости от конца «каникул» почему-то особой не было. Тогда-то я и решил окончательно, что не вернусь домой, и ничего о себе вам не буду сообщать. Всем будет лучше, думалось, если про меня забудут. Пусть считают без вести пропавшим. И слово себе дал, в Питере не появляться. Но нарушил я своё слово, когда освободился, надо ведь было в милиции отметиться. Отметился. И так тебя увидеть хотелось, что ноги сами меня привели на площадь Труда.
— Как, Мирон? — изумлённо приподнялась на локте Нина.
— Аккурат у велосипедного клуба, на скамеечке пристроился. Ты весёлая, красивая, с соседкой приостановилась поболтать, на меня посмотрела долгим взглядом и не узнала. Видать сильно изменился: седой, худющий, борода отрастала, очки уже носил.
— Да, как же, Мирон? — вскричала Нина. — Ничего не понимаю! Что с тобой происходило? Не было желания обнять сестру? Точно, отцов характер у тебя. Но я не понимаю, не понимаю, не понимаю! Я тебя не понимаю. Почему?
— Я сказал уже. Не мог я. Не знаю, не знаю… может это ошибка, может быть, но вышло, как вышло. Сейчас жалею, что не обнял тебя тогда, не поговорил. Кстати, — Мирон улыбнулся, — бдительный советский народ, чуть не выявил тогда лазутчика. Потапыч, сантехник наш бессменный, подсел тогда ко мне. Перекурил со мной, приглядывался, приглядывался, а после и спрашивает со своей вечной присказкой: «Кипит твоё молоко на плите, не Автономов ли, сынок, будешь случаем?» Я не сознался. А приятно было, что приметил человек масть Автономову.
Охватив голову руками, Нина горестно раскачивалась, шепча:
— Господи, Господи, ну, почему, почему так ты распорядился? Какие ж вы мужики упёртые! И куда ж ты после этого исчез, дружочек ты мой Миронушка? В какие края подался?
— Далече от Питера. Прошёлся я по любимому Бульвару Профсоюзов, то бишь по Конногвардейскому и уютной Почтамтской, зашёл на главпочту, безо всякой надежды позвонил Полине, а она сказала, чтобы я приезжал.
— Полине? — Нина вытирала слёзы.
— Полине, моей, Полинушке, радости, счастью и боли моей жизни, обретению и горькой утрате. Погоди… нужно перемотать плёнку. Я часто её перематываю, всю заездил уже, а всё перематываю и перематываю. Рядом с моей койкой мыкал горе один парень из Азербайджана, ему ещё сидеть и сидеть было, а мне тогда год всего оставался. Как водится, мы о многом с ним говорили. Вагиф разговорчивый был и неопытный, выкладывал, что можно говорить и о чём в лагере лучше помалкивать. Частенько вспоминал он свою соседку, молодую вдову, по его словам прекрасную и необыкновенную женщину, в которую он на свободе безответно был влюблён. Выцыганил я у него хитро адрес и написал ей, без особой надежды, впрочем, на почтовый роман. Но неожиданно получил от неё весточку. Я к тому времени совсем «подсел» на правила «хорошего» воровского» тона, набрался «опыта» от старших товарищей, научился кружева словесные плести и баки забивать умело для собственной пользы. Грамотно писать меня ещё в советской школе научили, не пропало это. К тому же, художник во мне всегда был жив, писал я ей такой шикарной старорусской вязью, прямо-таки, как князь Мышкин в «Идиоте», не почерк, а прелесть, — бисер и жемчуг, очень очаровать хотелось адресат. Писал, собственно, безо всяких планов, время убить хотелось, если выйдет. Стали переписываться. Я ей чудесные повести сочинял о несчастном художнике с тонкими душевными запросами, волею злых обстоятельств попавшего на нары. А братву я подленько веселил рассказами, как хитро почтовый роман кручу. Но через какое-то время почувствовал, что жду её писем, волнуюсь, если долго ответа от неё нет. А когда она неожиданно на операцию серьёзную легла и долго не писала, места себе не находил, молился за неё. Столько лет, Нина, без доброго слова, без ласкового взгляда, без участливых отношений — это очень вредное дело для души, не каждый с этим справляется. Грехи свои сидельцы прекрасно знают, хотя и пыжится большинство, как обычно, мол, ни за что гады посадили. Знают. Знают не только ту вину, за которую срок получили, но и все остальные ошибки жизни непременно всплывают тоскливыми ночами, даже те, что в сопливом возрасте совершил. Казалось бы, тут-то люди и должны в этих жестоких условиях жизни смягчиться, по-человечески начать к друг-другу относиться, стать равными в горе, беде и радости, но и тут иерархия, да ещё какая жёсткая и подлая! В кривом зеркале лагерной жизни в увеличенном виде отражаются все уродства жизни свободной, только в более страшной форме. И за колючей проволокой свои властители, бесправные пахари, отверженные, приспособленцы, интриги, коварные испытания, убийства, разврат, подкупы, оговоры. Для души напряжение невыносимое — это требуется выдержать, вынести, не сломаться. Не у всех это выходит. У меня произошёл серьёзный слом. Просвета для себя я никакого не видел и тут стал цепляться за эту переписку, как утопающий за соломинку, надежда тлела на спасение души, на отдохновение сердца, на новое своё рождение. И приняла меня, моя Лина, сошлись мы сердцами, притянулись. Знаешь, когда я её увидел, у меня такое чувство возникло, будто я её тысячу лет знаю, даже мучило меня вначале это, напрягался, пытался вспомнить, где мог её видеть, хотя выяснилось уже, что мы с ней нигде не могли пересекаться, никогда она в Ленинграде не была. Удивительное было состояние: никакого напряжения, все волнения испарились, легко, радостно было с ней. А совесть! О, как грызла она меня за то, что там, в зоне, позволил себе гадливо рассказывать сидельцам о переписке с ней. Никогда ещё душа моя так не блаженствовала! Покой в ней и радость обживались, такого со мной никогда прежде не было. Она работала врачом, я устроился в художественную мастерскую, ко двору там пришёлся. Но затрещала держава в царствование Михаила-ирода. Я беду предчувствовал, видел угольки раздуваемые ветерком националистическим, заводил с Линой разговоры о смене места жительства, о переезде в Питер или к ней на родину на Урал, да и сам город Сумгаит, в котором мы жили, дымный, грязный, с химическим производством, болеют там люди. Но она, ни в какую. Мол, ничего не будет, страна у нас сильная, здесь море, фрукты, люди хорошие, остановят бузу, если что — одёрнут бунтовщиков. Оно и правда, что людей хороших, среди местного населения было немало, простого рабочего советского народа, неиспорченного горбачёвским «новым мышлением», да против ярости толпы не каждый решится попереть — раздавят, тем более пойти против своих соплеменников, единоверцев. Национализм, к сожалению, болезнь заразная…
Мирон тяжело закашлялся, подрагивающей рукой, вытер платком выступивший на лбу пот. В комнату вошла кошка, замерла в центре комнаты.
— Как живая копилка сидит, — улыбнулся Мирон, прервавшись. Кошка решила ожить, запрыгнула на диван, улеглась рядом с его коленом. Поглаживая её, Мирон продолжил свой рассказ.
— Хорошие люди в холодном феврале 88-го, когда в Сумгаите бессмысленный и дикий бунт полыхнул, не дали добить меня озверевшей толпе, за то, что я пытался остановить безумцев, а Лине моей повезло меньше: добрых людей рядом не оказалось. Надругались, растерзали шакалы… она была в ночной смене в больнице, пыталась спрятать армянскую семью, защищала их…
Нина негромко вскрикнула, с широко раскрытыми глазами прошептала: «Господи!»
Мирон смотрел куда-то вдаль.
… мы с ней планировали к тебе этим летом приехать, к белым ночам подгадывали приезд. Она меня ругала, что я тяну время, не сообщаю сестре о себе…
Он замолчал, опустил голову, дышал тяжело, молчала и Нина, промокая платком глаза.
Подняв голову, Мирон устало сказал:
— Пока с вокзала к тебе добирался, немало типажей восточных видел, и сдаётся мне, что должны быть среди них дети тех черноволосых парней, что в Душанбе, Сумгаите, Баку и Фергане бесчинствовали. Как там говорят в рекламе: «Россия — щедрая душа?» Суверенитет — вещь хорошая, но не всегда, по всему, сытная, вот и едут за куском хлеба к ненавистным гяурам. Лину мою я перезахоронил. Перевёз прах в уральский городок, где жили её родители, да и пришвартовался рядом с ними. Жил как мог, работал, храмы расписывал, с металлом научился работать, чеканку освоил, иконы писал, звали меня в Свердловск работать, да никуда я от родных могил уезжать не хотел, рядом с Полиной себе местечко забронировал. В прошлом году я её родителей похоронил, будем все рядом лежать, когда мой срок придёт…
— Мирон, Мирон, нужно было тебе домой после освобождения ехать, — сжала голову ладонями Нина. — Жизнь, по-другому сложилась бы.
Мирон печально улыбнулся.
— Э, нет. Тогда бы я свою Линочку не встретил, не моя бы это судьба была. После Богоявления поеду я, Нинуля, к родным гробам.
— Мирон, останься! Как ты там будешь один?
— Я не один. Там храм мой, Лина, соседи, друзья. Такого распада, как в ваших каменных джунглях ещё нет, народ рабочий, живёт скромно и просто. И вот, что я думаю… Юрку хочу забрать с собой.
— Да, что ты! Не поедет он никуда. Из Питера-то? Да не сдвинуть его. Не поедет наш горожанин. Отстой, скажет. Знаешь, у них сейчас словечко такое есть «отстой». Чуть, что не нравится, так это отстой
— Отстой, значит... не соглашусь с тобой. Ты думаешь, что парень не тяготится той пустой и бессмысленной жизнью, которую ведёт? Не хочет её изменить? Хочет! Говорили мы с ним о многом. Не видит он просвета в жизни, хотел бы изменений, да не знает, что делать, говорит и друзья его в таком же положении. Плывёт по течению, а река мутная и грязная, несёт его прямиком на камни. Парень-то он не глупый и не бесталанный, а применить себя негде. Пропадёт он тут. Ему нужно сменить жизнь, очистить мозги от шлака, профессию нормальную получить, я бы ему в этом помог. Это выход, Нина. Ты одна не сможешь ему помочь. Что будешь делать, если он набедокурит что-нибудь ужасное, оступится? Хочешь ему моей судьбы? У меня небольшая артель, в которой я за старшего, работа интересная, творческая и денежная. Реставрация, художественные работы, ковка, роспись и прочее подобное, заказы всегда есть. Скучно ему не будет, а молодёжь, у нас неплохая, девушки-уралочки просто красавицы. И не всё это… дом у меня хороший, машина, нужно всё оформить, пока я жив. Оформлю на тебя с Юрой. Юра — лучшая кандидатура, парень красивый, молодой, будет, куда жену привести. А ты для страховки будешь, чтобы не смог по глупости он дом профукать.
— Мирон, Мирон, Миронушка! — Нина заплакала.
— Что Мирон? Хорошее у меня имя, да? — улыбнулся Мирон. — Ты, знаешь, почему папа меня так назвал?
— Нет.
— Всё просто. Его корни на Валдае, в деревне Миронушки. Там родился его отец. Если ты помнишь, дедушку звали Мирон Алексеевич. А Миронег — старинное русское имя и село Миронеги есть, там же на Валдае.
Тихо приоткрылась дверь и в проём просунулась голова Юрия.
— Ма, к вам можно?
— Ты где шляешься, на часы смотрел? Заходи, оболтус, — сварливо пробурчала Нина.
Юра тихо вошёл и с тревогой в голосе спросил:
— Дядь Мирон, что случилось-то? Эрик молчит, Полина плачет…
— Проходи, Юра, — улыбнулся Мирон, — всё хорошо уже. Я понервничал маленько, вот мотор и забарахлил. Проходи, проходи, присядь.
Юрий присел на табурет.
— А у нас тут с твоей мамой спор вышел. Она говорит, что ты никогда и никуда из Питера не уедешь. А я говорю, — отстой там, где застой и нет перспектив и возможности себя реализовать, что Юрий Александрович Суходольский парень, думающий и ищущий дорогу. Поедешь со мной?
Юрий рубанул воздух рукой.
— Да хоть завтра!
— Надо же! Какая неожиданная решимость! — изумилась Нина. — А кенты твои? Настя? Всех бросишь?
— Насти нет больше, — фыркнул Юрий.
— Погоди, погоди, Юрочка, что ты меня пугаешь? Что ты такое несёшь? Как это Насти нет? — Нина вскочила на ноги.
Юрий рассмеялся:
— Жива она, жива. Ничего не случилось. Просто, мам, неожиданно выясняется, что мои пустые карманы её не устраивают. Прынца, блин, ей подавай, в клубы ей хочется, на своей тачке разъезжать, желательно на серебристом Мерсе, за границей отдыхать, дворянкой быть хочет. И мне, чё воровать идти для этого?
— А чего ж она такого сделала в жизни, чтобы всё это иметь? Школу не закончила, продавщицей работает, пятое место уже сменила, — возмутилась Нина, — ни разу мне не поможет, когда приходит.
— Короче, — уныло закончил Юрий, — Чё я левый какой? Подкидыш? Дворянка, блин, из малонаселённой коммуналки, аристократка, у Мариинского театра живёт. С такой жизнь прожить? Не-е, у меня так не будет. Дядь Мирон, когда паковать чемоданы?
— Вот! — воскликнул Мирон, глянув на сестру. — Слышала? Вот это, Юра, по-нашенски, по-Суходольски, стрелять так, стрелять, любить, так любить!
— А я, Юрочка? — голос Нины сорвался на полушёпот.
— Ма, ну, правда, не могу же я всю жизнь держаться за твою юбку? Мне восемнадцать стукнуло. Дети уходят от родителей, так заведено у людей. Да и тебе легче будет, я смогу тебе помогать. Самолёты ещё летают, так ведь? Будем видеться.
— Юра, Миронушка, — только и смогла вымолвить Нина.
— Юрий —
— Ма, если будут звонить и меня спрашивать, скажи, что меня дома нет, — Юрий глядел куда-то мимо матери.
— Даже, если это будет Настя? — пристально посмотрела на сына Нина.
— Настя не будет звонить.
— Ах, да, поссорились.
— Поссорились, поссорились, — раздражённо сказал Юрий.
Нина пожала плечами.
— Замечательно! Мне за секретаря прикажешь быть? Его величество, мол, отсутствует, извиняйте, господа? Дружки твои наглые, привыкли в окна молотить, когда ты им нужен, или в дверь ломятся. И к тому же мне сегодня беготня предстоит, Лёшенька на тебе остаётся, а ему этот шум не полезен, он пугается. И вообще, ты под кроватью собрался отсиживаться? Выйди к пацанам, скажи, чтобы не борзели. Нарвутся на меня, я, знаешь, церемониться с ними не буду.
— Да, чего ты, ма? — забегал глазами Юрий
Нина огорчённо покачала головой.
— Сынок, а не влип ли ты в очередную историю? Что-то мне подсказывает, что в Багдаде не всё в порядке.
Юрий дёрнулся.
— Ма, чё ты начинаешь? Короче! Сказал всё нормально, значит нормально. Вечно ты панику разводишь.
Он выскочил из кухни, хлопнув дверью.
— Господи, твоя воля, — перекрестилась Нина, — Спаси и помилуй сынка моего непутёвого.
Уходила она из дома с тяжёлым сердцем и нехорошими предчувствиями. Перед уходом заглянула в комнату сына. Шторы были задёрнуты, Юрий лежал в полутьме, глядя в потолок, на вошедшую мать не посмотрел. Постояв минуту, Нина сказала:
— Юра, я на пару-тройку часов отлучусь. Не забудь Лёшеньку покормить и памперс сменить, если нужно будет.
Юрий отвернулся к стене.
— — —
Мирон с Полиной и Эриком вернулись домой из похода по музеям Петербурга в шестом часу вечера. У двери их квартиры стоял парень с накинутым на голову капюшоном, он держал палец на кнопке звонка. Мирон рыскнул глазами: у батареи с независимым видом грелась троица ребят с сигаретами во рту.
— Привет, Кирилл. Чего трезвонишь-то? Мама просила же тебя, чтобы ты не беспокоил нас. Телефон для этого есть, — быстро проговорила Полина, обращаясь к парню в капюшоне:
Парень обернулся. Окинул острым взглядом Мирона, цыкнул зубом и сплюнул.
— Привет, Юрке скажи, чтоб вышел. Не резон ему ховаться.
Открывая дверь Полина, с недовольным видом бросила:
— Раз никто не открывает, значит, дома никого нет.
— Не гони, — прогундосил парень, — скажи лошку, чтоб выходил. И поторопится пусть. Ему, в натуре, не выгодно тормозить.
Раздеваясь в прихожей, Мирон спросил у Полины:
— Что за пацаны?
— Да, — махнула рукой Полина, — шпанюки с Мойки. Юркины кенты. Давно не появлялись.
Из своей комнаты вышел Юрий, бросил небрежно:
— Всем привет.
— Привет. Ты Лёшеньку кормил? — деловито спросила Полина.
— Кормил, — Юрий стоял, переминаясь с ноги на ногу, с унылой миной на лице. Мирон глянул на него испытующе, но ничего не сказал.
Полина прошла в кухню, заглянула в кастрюлю и крикнула:
— Дядя Мирон, вы о супчике горячем с потрошками мечтали? Ваша мечта сбылась.
— Мечты сбываются, а всё горячее и есть мечта, — удовлетворённо потёр руки Мирон и опять глянул на Юрия.
Захлёбываясь, требовательно заверещал звонок. Полина выкрикнула из кухни:
— Юр, что ты партизанишь? Там Кирюха с пацанами в парадной. Ждёшь, когда в окна начнут стучать?
Мирон заглянул в кухню, тронул Полину за плечо.
— Поля, разогревай супчик, а мы с твоим братом уединимся на пару минут. Давай-ка, брат, пройдём в твою комнату, — повернулся он к замявшемуся Юрию.
— Ну, чего ты? — нахмурился Мирон.
Опустив голову, Юрий вошёл в комнату и сел на диван, Мирон уселся на табурет.
— Рассказывай. «Косяков» насобирал? Задолжал пацанам? Или сподличал?
Юрий смотрел в пол. Мирон потёр шрам на брови.
— Юр, это добром не кончится. Если брал, нужно отдавать. Во-первых, когда брал, нужно было думать, сможешь ли отдать, а во-вторых, сколько будешь хорониться? Дрейфишь, что побьют? Надо выходить, Юра, глупо прятаться, это как-то по-девичьи.
Юрий дёрнулся.
— Сколько? Или может быть чего похуже? Вписался куда? Не с наркотой ли связался? — Мирон не сводил с него глаз.
Юрий поднял голову.
— Денег занимал. С Настёной на концерт ходили, после в кафе, ещё туда-сюда по пустякам …
— Шерше ля фам, понятно. Сколько занимал?
— Три штуки, проценты ещё.
— Проценты? — Мирон присвистнул, — а как ты отдавать собирался, когда занимал? Это не миллион, конечно, но для некоторых людей половина нынешней пенсии. Хороши — «туда-сюда».
— Мне работа наклёвывалась с хорошими деньгами, да отложилась на время, — опустил голову Юрий.
— Счётчик, значит, дружбаны включили. Круто! По-взрослому. Пойдём, Юрок, — Мирон встал.
— Куда? — растерянно спросил Юрий.
— Долги отдавать.
— Дядя Мирон…
— Пошли, пошли. Себе хуже делаешь. А Лёшеньку не жалко? Опять трезвонят в дверь.
Мирон оделся, прихватил трость, и первым вышел в парадную. Юрий боком протиснулся за ним.
— Слышь, на неприятности нарываешься, да? Чего такой, блин, серливый-то? — парень в капюшоне, сунув руку в карман, двинулся к Юре.
Мирон остановил его тростью, уперев конец ему в грудь.
— Тпру, дружище! Не гони лошадей. Давай-ка, парень, во двор, во двор. Нечего граждан и детей пугать в парадной.
Парень скинул с головы капюшон и откинул в сторону трость.
— Ты чего, дед, съехал с горки? Я ветеранов не трогаю. Отойди.
— Я сказал во двор, — Мирон открыл входную дверь, — во двор, во двор, господа. Юра, чего стоишь? Во двор, я сказал.
Парень обернулся к товарищам, кивнул им головой и троица, побросав сигареты на пол, послушно двинулась к выходу.
Не оглядываясь, Мирон прошёл через арку, обогнул дом и, выйдя на Конногвардейский бульвар, остановился. Семенивший за ним Юрий стал рядом. Мирон оглядел четвёрку нахохлившихся ребят.
— Рассказывайте, мушкетёры. Что за дела?
Кирилл закурил и смачно сплюнул в снег.
— Не знаю, кто ты, дед, но я тебе уже сказал, ветеранов не трогаю, так что можешь отдыхать. Не впрягайся, куда не надо, мы сами разберёмся в своих делах.
Он подморгнул, засопевшему раздражённо Юрию.
— Что Юрок, адвоката себе нанял? Долги отдавать слабо, а на это деньги нашлись?
— Стоп! — перебил его Мирон. — С этого места давай-ка поподробнее.
— Слушай, дед, пожалуйста, не впрягайся. Не с тобой решаю, — с раздражением, как от назойливой мухи, отмахнулся от Мирона Кирилл и повернулся к Юрию:
— Отойдём, Юрчик, а дедок пусть покурит.
— Я сказал — стоп! — Мирон взял за плечо, дёрнувшегося было Юрия.
И в этот раз Кирилл, кажется, услышал в голосе «деда» нечто такое, что его остановило, оОн с интересом ощупал лицо Мирона цепким взглядом.
— Что ты такой приставучий, дед? Ладно, рассказываю. Говорят, должен — отдай. Есть такое дело?
— Предположим, — Мирон опёрся о трость.
— Предполагать тут нечего. Такая здесь тема.
— И сколько?
— Три куска. Юрок просрочил. Мы его по-братски долго прощали. Он закосил, бегать стал, тогда процент побежал.
— Ну, насчёт того, что долги гасить нужно вовремя, тут я с тобой на все сто согласен. Вопросов быть не может. А с процентом, Кирилл, как-то мутно выглядит, этого я не понимаю. Коли вы кенты, какие могут быть между вами проценты? Или это по теме «Боливар не выдержит двоих»? Суровая рыночная действительность? В саванне выживает сильнейший? Но если все друзья-товарищи будут на сигареты, пиво и девчонок занимать друг-другу и облагать это дело процентами, что это за дружба будет? Сплошное ростовщичество с неминуемыми последующими военными действиями и экспроприацией имущества должника. Мало того, что родное государство дерёт с граждан непомерные проценты за ссуды, так и сами граждане станут душить в процентных объятиях друзей и близких. Тут и до убийства недалёко и отъёма собственности силой. Вот и сейчас, уважаемый господин банкир, больно уж «кидаловом» попахивает под силовым прикрытием кодлы. Надо же — процент! По шее, конечно, Юрий заработал, глупо ховаться под корягу…
Мирон ткнул тростью в сторону товарищей Кирилла.
— Гвардия вот, для поддержки, восемь кулаков, а делов-то — один Юрка и несчастные три «штуки»…
—Для кого-то это может и не деньги, — затоптался на месте Кирилл, — а мне они карман не жгут, как говорится, а Юрке мозги иногда нужно включать.
— Это правильно, с этим согласен. Хорошо, — Мирон, закурил. — Что там с процентами набежало?
— Десять процентов… триста рублей…
Мирон полез в карман куртки, достал из бумажника семь пятисоток, усмехнулся.
— Хорошо учили математике в советской школе. Сдача найдётся?
Кирилл забегал глазами, обернулся к друзьям, протянул:
— Нету.
— Если это тебя не затруднит, сходи, разменяй, в ларьке на углу.
Кирилл взял деньги, потоптался на месте и протянул одну купюру назад.
— Ладно. Простим проценты на первый раз. Но в следующий раз, лечить придётся больного. Юра, отойдём-ка на минутку.
Юра послушно поплёлся за ним. Ребята отошли на несколько метров и Кирилл, размахивая руками, стал что-то быстро и возбуждённо говорить Юрию, тот мялся и иногда коротко отвечал. После компания, оглядываясь на Мирона, двинулась в сторону Манежа.
— Я отдам, — сказал Юрий, подойдя к Мирону, — мне тут работка одна наклёвывается. На Ваське один буржуй деловой коммуналку выкупил. Мы бригаду собрали. Нужно будет демонтаж сделать, снести двери, батареи, кафель, камин, окна. Баксами обещал хмырь заплатить…
— Пошли, Юра, — удручённо махнул рукой Мирон, Юрий осёкся и замолчал.
Они медленно шли по запорошённому лёгким снежком бульвару к Площади Труда. Голые деревья были в рое лёгких снежных кружев, упитанные воробьи взлетали со спинок скамеек, садились на ветки и кружева бесшумно осыпались, усатый кавказец оскаливался лошадиными зубами: «Ёлька, ёлька, свежий ёлька», приплясывая у своего стратегического новогоднего товара.
Неожиданно Мирон остановился, резко повернулся к Юрию и заговорил быстро и горячо:
— Юра, Юра, мальчик мой, какой демонтаж?! Какие двери и батареи?! Ты хочешь надорваться за гроши? Спустить в унитаз свою молодость и здоровье? А дальше? Дальше что? Появятся деньги на сигареты, пиво, девчонок? А когда деньги кончатся, а такие деньги быстро кончаются, опять станешь искать буржуя-работодателя, у матери клянчить на сигареты, вагоны разгружать, воровать? И сколько времени ты сможешь так жить, а самое главное, — зачем так жить? Ты не видишь, что происходит с миром? Он слетел с катушек, нас впрягли в страшный бессовестный процесс. Вот и кенты твои, поневоле, уже усваивают эти законы, хотя осталось в них ещё немного совести, по всему, ещё пока слышатся её слабые позывы. Но хомут на ваших шеях нынешние возницы-торгаши крепят крепко и надолго, а погонять будут плёткой кредитов, навязывая вам покупать, покупать и покупать их товары, одновременно внушая вам картинками и фантиками красивой жизни стремление к иллюзорному успеху. Только пробиться к этому успеху законными способами при власти этих мерзавцев будет крайне сложно. Что будет с вами, с нами, им наплевать. Вам промывают мозги, предлагают носить воду в решете, жить в невежестве и самосжигании, подкидывая красивые картинки. Если следовать без ума за их наставлениями, можно пробежать мимо самого главного в жизни, не увидеть его. Пробежать мимо жизни! Понимаешь? Это страшно! Короток век человека, Юрочка, дни его летят, как на ускоренных кинокадрах, а скорость времени будет возрастать по мере твоего взросления. Куда нам, суетным, заглянуть вперёд — день прожить бы! А день прошёл и умер, а умирают ли с ним твои вчерашние слова, дела, мысли и поступки? Они не умирают! Они остаются в твоей заплечной котомке жизни, как не умерло и солнце, закатившиеся за горизонт, оживающее и освещающее каждое утро нашу жизнь. Пока спина крепкая, молодая, не чувствуешь тяжести этой котомки, но так не всегда будет — наступит время, когда ослабеют колени, согнётся спина, под невыносимой тяжестью душевной ноши. Если в котомку складывается только хорошее и доброе, то груз лёгок и спину не гнёт и шагаешь по жизни легко и смело. Жизнь бездумная промелькнёт от восхода до заката, как один нелепый день. Оглянется человек и увидит только кучку золы прошлой жизни. И не жди, Юра, послаблений, не мечтай об удачах, о пачке денег кем-то утерянной в куче осенней листвы. Страна в дерьмо крепко вляпались — хомут будет только затягиваться. Сейчас нужно выживать, не хватаясь за копеечные подачки, а терпеливо работать, учиться, выстраивать свою судьбу. У тебя хорошее пространственное ощущение, тебе Бог дал талант, прекрасно рисуешь, ты всё это хочешь похерить? Один великий святой сказал: спаси себя и вокруг тебя спасутся тысячи. Быть человеком — одно, стать человеком — в наше время подвиг. Требуются усилия и немалые — это по-большому счёту во времена смуты и власти зла героизм, потому что героям и подвигу места сейчас нет, смыслы растеклись как кисель, столько болтунов со своими истинами. Но жизнь — это вечное преодоление препятствий, а не плавание по тихому озеру. Возрастать можно только преодолевая трудности и думая, если же мы будем думать о жизни, опираясь на чувства, нами станут управлять люди зла.
Мирон тронул Юрия за плечо:
— Пошли. Думай, Юра, думай. Долго ли ты сможешь тягать чугунные батареи? Она и на ногу может упасть. Я предлагал тебе ехать со мной, ты чего-то стал менжеваться. Питер жалко бросить? Нева без тебя прокиснет? Стоял Питер и будет стоять. Будешь приезжать. А захочешь сильно — не только Питер увидишь. И Париж увидишь и Лондон, когда у тебя будет профессия, и на ногах твёрдо стоять будешь. У меня в Алапаевске есть знатный альбом с видами Петербурга, будем вместе смотреть по вечерам, ностальгировать по любимой Мойке и Фонарному переулку, — рассмеялся Мирон. — И, между прочим, в нашем городе родился Пётр Ильич Чайковский, что не помешало ему стать всемирно известным композитором. А места у нас! И пора, наконец, как мужчине, тебе подумать о матери. Такая орава на её плечах, нравится тебе на её шее сидеть, на сигареты просить? Я Ниночку не оставлю, да сколько я сам ещё проживу? А, ладно, разбазарился я… чем дружбаны твои живут? Тоже на подхвате?
Юрий опустил голову.
— Бомбят.
— Ишь ты, при машинах пацаны. Таксуют?
— Да откуда машины, дядь Мирон? Телефоны дёргают, ещё чего…
— Гопники. И ты? — Мирон свернул глазами и остановился.
— Отбрыкиваюсь пока…
— Отбрыкивается он. Значит, не будь меня, рано или поздно пришлось бы тебе, Юрок, тем или иным способом должок отрабатывать. И скорей всего, влился бы ты в компанию Кирилла и покатился бы по скользкой дорожке рыцаря ножа и кастета. Ребята колются? Что-то глаза у Кирилла мутноватыми мне показались…
Юрий помялся.
— Кололся. Соскочил недавно с иглы. А так… «план» все покуривают, пиво пьют.
— Соскочил… надолго ли? Под «планом» родился, под «планом» женился, под «планом» пошёл воровать, — раздражённо воскликнул Мирон. — Это песня такая, Юра, широко известная в тюремном обществе. На всю эту шикарную жизнь нужны деньги. А, что ещё умеют пацаны, кроме, как подкуривать «травку», да телефоны у лохов отнимать? Наделены талантами, образованием, стремятся чего-то добиться? Хотя… догадываюсь… девицы скрашивают жизнь…
Юрий промолчал. Мирон опять остановился, опёрся об трость двумя руками, раздумчиво произнёс:
— Пропасть! Широки ворота, ведущие в ад. Ад рукотворный. Скажи, Юра, хоть какой-то просвет для себя лично ты видишь, какой-то план минимальный есть у тебя, хотя бы кратковременный, или мечта? Или ты думаешь, что можно вот так всю жизнь прожить, и проскочить мимо неприятностей. Сколько так можно прожить? Мать стареет, семья раздробилась, всяк за себя…
Голос Юрия был унылым.
— Дядь Мирон, а что делать-то? Как сейчас говорят? Всё схвачено, за всё заплачено. Времена такие…
— Боже мой, да что же вы всё о временах! — воскликнул Мирон. — Эх, Юра, пешеход безлошадный, ты я думаю, школьный курс истории ещё помнишь, школу недавно закончил. Картинки помнишь из учебника, египтяне на носилках, римская знать на колесницах, вельможи петербургские в каретах?
— Ну, помню, — недоумевающе посмотрел на него Юрий.
— Хорошо. Так я, тебе сейчас нарисую интересную ленту событий разных времён с изменяющимися видами и пейзажами, местами событий, и разнообразными средствами передвижения, где во временах главный герой, зазевавшийся и безлошадный прохожий из народа. И вот эта лента: зазевавшегося прохожего сшибают носилками со знатным египтянином, кадр меняется и пешехода переезжает колесница римского патриция, откуда его отбрасывает под копыта коней кареты вельможи в Петровском Петербурге, после его выкидывает в наш век под чёрный автомобиль члена Политбюро СССР, хотя хватило бы и машины секретаря райкома; а в конце нашего разухабистого века, наш бедолага падает под колеса джипа банкира, депутата Госдумы, директора торгового центра или, на худой конец, под колёса чёрного БМВ члена какой-нибудь преступной группировки из Казани или из Тамбова. Из века в век мой герой мечется и мечется между колёс всех этих транспортных средств, а его давят, давят и давят. Ты можешь себе представить, что бы кого-то из виновников наказали? А ты говоришь времена. Для пешеходов они всегда одни. А потому нужно не зевать на дороге жизни. Согласен?
Юрий грустно развёл руками.
— Дядь Мирон, что я могу? Не хочу я криминалом заниматься. «Шестерить» тоже желания нет, на дядю чужого пахать не хочется. Засада, короче…
— Ты мне честно скажи. Сам-то покуриваешь сейчас «дурь»?
— После последнего посещения психушки не курил.
— А «колёса»? Нина мне и про это рассказала.
— Было разок, — опустил голову Юра, — угостили таблеткой разочек, не отказался.
— Не тем ещё угостят, — сказал Мирон, — таким ядом, что жизнь угробишь и не только свою. Хорошо если рано ноги отбросишь от передозы, чтобы не отравлять жизнь близким. Что ж высвечивается у нас в перспективе? Я, Юрок, уеду, а ты мать, мою сестру, в могилу сведёшь, Полине, Вике и Анри жизнь испортишь? Ты ж, наверное, сам понимаешь, что не в коня корм, что «план», «колёса», пиво не твоё? Эта дрянь всем вредна, а тебе просто противопоказана по медицинским показателям. Два раза уже в «дурке» побывал — это серьёзный сигнал. Выходит, Юра, нет у тебя другого выхода, как со мной ехать.
Мирон помолчал и заключил, оглядев поникшего Юрия:
— И у меня нет другого выхода. Ты мне не «здравствуй и до свидания» — единокровный племяш, как-никак. Давай зайдём в магазин купим мороженого на всю честную компанию… в стаканчиках, крем-брюле.
28. Марголин
Сухову не пришлось долго ждать. После того, как он нажал на кнопку звонка, дверь открылась почти сразу. В дверном проёме стоял небритый, постаревший и ссутулившийся Марголин. Он смотрел на него хмуро и непонимающе, как на незнакомого человека, Короткое это замешательство длилась несколько секунд: лицо его резко ожило: дёрнулась нервно щека, пришёл в движение кадык, и, всхлипнув, он с навернувшимися на глаза слезами, выдавил из себя хрипло:
— Сашка!
Сухов шагнул в прихожую, порывисто и крепко обнял друга, успокаивающе поглаживая его по вздрагивающей спине. Так они стояли долго, обнявшись, пока за спиной Марголина не раздался тихий голос Елены:
— Дима, милый, успокойся, Бога ради. Всё не так плохо, ты же это знаешь. Пора взять себя в руки. Успокойся, дорогой.
Сухов опустил руки, а Марголин заторможено повернулся к жене. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли у него в горле. Он пристально смотрел на Елену со страданием в лице. Возникла странная и долговатая пауза. Марголин смотрел на жену, потирая пальцами висок, будто вспоминая слова, которые хотел ей сказать. Но здесь было нечто другое. На него в это мгновенье обрушилась гнетущая, разрушающая его душевную конструкцию и парализующая волю, мысль о том, что случившиеся с его дочерью мистическим образом связано с предательством самых родных и близких ему людей, с его хитроумной жизнью в фальшивом и мерзком мирке страстей. Острейшее чувство непоправимой вины перед женой и дочерью проявилось острой душевной болью, стыдом, горьким раскаянием, страшным ознобным предчувствием, что его вина может принести его близким новые трагичные потрясения.
— Дима, Димочка, что с тобой? — спросила Елена испуганным шёпотом, и он заморгал глазами, затрясшейся рукой торопливо вытер тыльной стороной ладони глаза, и, тронув Сухова за плечо, произнёс с нежностью:
— А это, Ленуся, тот самый Александр Сухов. Алекс — мой старый школьный друг, о котором я совсем недавно тебе рассказывал.
— Ты так красочно и точно описал мне друга своей юности, что нельзя было его не узнать, — тихо произнесла Елена бескровными губами. На белом её лице застыл сгусток боли, рельефно выделялись тёмные запавшие подглазья. Она протянула Сухову руку и неожиданно шагнула к нему, порывисто обняла и заплакала, отрешённо шепча:
— Это такое потрясение, такое потрясение, вы представить себе не можете, Александр…
Сухов не знал, куда деть свои руки. Позади него раздался булькающий звук — это Марголин пытался сдержать слёзы. Сухов тихо погладил женщину по плечу, заметив блеснувшие в её прекрасных чёрных и вьющихся волосах серебряные паутинки седины.
Бывает так, когда человек в минуты пронзительной скорби неожиданно начинает испытывать нежность и любовь к окружающим его совсем незнакомым людям. В такие мгновенья он, как губка, жадно впитывает их слова участия, утешения и добрые пожелания. Сейчас Сухову неожиданно ярко вспомнилось, как однажды он был на похоронах одного человека, умершего в самом расцвете сил. Была обычная в таких случаях тягучая, горестная атмосфера с женщинами в чёрном, с непременными молчаливыми и чистенькими старушками в платочках, с завешанными зеркалами и разговорами вполголоса. Жена умершего, как тень, бесшумно скользила по комнате, подходила к гостям, вглядывалась в их лица любящими глазами и слушала, слушала жадно слова утешения, будто хотела насытиться ими. Когда он уходил с поминок, незнакомая ему старушка (спутала что ли его с кем-то?) неожиданно обняла его и заботливо, как родному человеку, поправила шарф на его шее, сказав: «Храни тебя Господи, сынок. Береги себя»
Елена отстранилась от Сухова. Торопливо вытерла глаза платком, беспомощно улыбнулась:
— Раздевайтесь, Александр, и проходите в кухню. Вы пришли вовремя, я собиралась Диму кормить, он ничего с утра не ел. Составьте, пожалуйста, ему компанию.
Сухов смотрел на неё с удовольствием, он не сказал ей ещё ни одного слова, но уже почувствовал, как между ними пробежал искрящийся невидимый ток доверия и симпатии.
Марголин повесил его куртку в шкаф, обнял и провёл в кухню, оформленную в деревенском стиле,— массивным дубовым столом с резными ногами, уголком и табуретами. Войдя в кухню, Сухов остановился. Слегка поклонившись, со спокойным лицом перекрестился на икону Богородицы. С явным удовольствием наблюдая за гостем, Елена ожила лицом. Чуть покачивая укоризненно головой, она бросила многозначительный взгляд на мужа. Марголин поймал и «расшифровал» этот взгляд. Он опустил голову, проговорив тихо:
— Присаживайся, Саша.
Из глубины квартиры доносились повизгивания, рычание, периодически чередующиеся с яростным поскрёбыванием.
— У нас большая молодая овчарка Линда с крепкими зубами. Мы её заперли, а девочке очень хочется пообщаться, познакомиться с гостем, — сказала Елена.
Сухов, бесцельно поглаживая складку на скатерти, улыбнулся.
— Выпустите её. Нельзя лишать девочку этого удовольствия — это жестоко. Выпустите, она мне ничего не сделает.
— Бог с вами. Девочка наша воспитана и общительна, но без намордника мы её не выводим.
— Выпусти, Лена, не бойся, — сказал Марголин. — Сашку ни одна собака не тронет. Это я точно знаю. Мы это с ним много раз проверяли. Да и Линда умница.
Елена посмотрела на Сухова, ответившего ей чистым открытым взглядом, и повернулась к мужу с вопросом в глазах: не шутит ли он. Марголин кивнул головой, и Елена, покачав головой, вышла из кухни.
Пёс, пыхтя, стремительно ворвался в кухню с высунутым языком. Он сразу бросился к Марголину, но «притормозил», увидев Сухова, который смотрел на него с интересом. Шерсть на загривке собаки встала дыбом, она двинулась к Сухову, но, не дойдя метра до него, остановилась.
— Ну, что, Линда, остановилась? — буднично сказал Сухов, будто они с собакой давно знакомы. — Я тебя не съем. Ещё один шажок и мы можем стать с тобой друзьями.
Пёс посмотрел на Марголина, словно ища у него ответа на вопрос, как поступить дальше. Марголин кивнул ему головой.
— Иди, иди, Линда, он точно тебя не съест.
Пёс сделал ещё шаг. Голова его теперь была рядом с коленом гостя. Сухов медленно протянул руку к голове собаки, та пригнулась, не сводя глаз с его руки.
— Хорошая собака, — сказал Сухов и погладил её.
Вид у пса был униженный. Он лёг у ног Марголина, положив голову на мощные передние лапы.
— Однако! — удивлённо подняла брови Елена.
Марголин потянул жену за руку.
— Присядь, Ленуся.
— Не за пустым же столом сидеть, — тряхнула она головой и принялась споро накрывать на стол. Быстро справившись с этим, присела к столу.
Под её укоризненным взглядом Марголин достал из холодильника бутылку коньяка, поставил на стол рюмки. Сухов накрыл свою рюмку ладонью.
— Я не пью.
— Отлично. Тогда, поешь, пожалуйста. Попробуй вот этот салат с кальмарами. У Елены он получается очень вкусным, его обожает Настёна.
— Я по радио сегодня слышал… начал Сухов.
— Ты хорошо, очень хорошо сделал, что пришёл, — не дал ему договорить Марголин. — Я ждал тебя, думал о тебе. Мне очень хотелось тебя видеть после той нашей неожиданной встречи. Я рад тебя видеть...
— Я вас оставлю ненадолго, пойду к маме, — извиняюще сказала Елена, — у неё давление пляшет. Она сегодня утром прилетела, устала, сильно расстроена, не может заснуть. Старики, как дети, — любят, когда с ними возятся, рассказывают что-нибудь. Мы на Дон собирались лететь к моим родным, а вышло... мы предполагаем — Господь располагает.
Она посмотрела на Сухова, улыбнулась прекрасной скорбной улыбкой.
— Чувствуйте себя, как дома, Саша. Дима, не пей больше, пожалуйста. И поухаживай за гостем, у него пустая тарелка.
Она вышла, затворив за собой дверь. Пёс поднял голову, проводил хозяйку грустным взглядом и вновь положил голову на лапы.
Марголин, помявшись, налил себе рюмку коньяка.
— А я всё же выпью, мне это нужно.
Сухов смотрел на него печальным взглядом, сказав, когда Марголин выпил:
—Ты сказал, что твоя дочь обожает салат с кальмарами. Это самая прекрасная словесная конструкция — говорить о людях в настоящем времени. Эти проклятые изменения глаголов по временам, Дима, они или возносят наши души к радости и жизни, или убивают, гнетут и ввергают в уныние и печаль. К сожалению, родителям тех двоих: парня за рулём, по вине которого всё произошло и подруги твоей дочери, придётся теперь говорить о своих детях в прошедшем времени. Тебе, Дима, нужно оживать, а ты почему-то пьёшь. У тебя вид человека пьющего с горя, а ведь ты сейчас должен радоваться, Осанну петь небесам. По радио сказали, что жизни твоей дочки ничего не угрожает. Тебе Господа Бога благодарить нужно, за то, что у тебя есть возможность говорить сейчас о ней в настоящем времени. Не куксись, соберись. Ты представить себе, слава Богу, не можешь, как живут с таким грузом родители, потерявшие любимых детей. Страшная картина: видеть какую-нибудь вещицу и думать: она любила её, но никогда уже не увидит её…
Марголин с угрюмым видом налил себе ещё рюмку.
—Да, да, правильно говоришь, Саша, всё правильно. Извини, но я ещё выпью, я какой-то одеревенелый, шок, видимо. И не пьянею, не могу расслабиться. Выпью за упокой их душ, за Кирилла и Марину — так звали друзей моей дочери.
Подняв рюмку, Марголин спохватился.
— Ты, что ж, не пьёшь вовсе?
Сухов не ответил, будто не услышал его, глядя внимательно на него, сказал:
— Царствия им Небесного, прощения грехов вольных и невольных и вечной памяти.
Марголину почему-то стало не по себе от этого странного взгляда Сухова. Он стушевался, скомкано пробормотал: «Да, да, за упокой», — опрокинул стопку коньяка одним быстрым глотком, закусывать не стал, взял с подоконника пачку сигарет, протянул Сухову:
— Закурим?
— Я же не курю, забыл?
— Как? Так никогда и не закурил? — удивился Марголин, вглядываясь в лицо друга, и неожиданно осознавая, что он уже дважды не ответил на его вопросы.
За столом воцарилось молчание. Оно становилось тягостным. Марголин закурил. Сухов молчал. С напряжённым лицом он отрешённо смотрел за спину Марголина, в окно, на которое садились и таяли снежинки, продолжая разглаживать несуществующую складку на скатерти.
Думая: «Вот, что делают с нами годы. Мы отдалились друг от друга. Такое ощущение, что у нас с Сашей не осталось никаких точек соприкосновения. И он совсем другой, ни разу у него не блеснули глаза, как в прежние времена. Что-то его гложет, что-то сильно точит, кажется, он куда-то далеко, далеко сейчас унёсся мыслями. Сильно, сильно он изменился», Марголин затушил сигарету и хрустнул пальцами.
— Да, Саша, да. Беспощадная смерть приходит и забирает племя молодое. Оставляет поживших, которые случается сами просят прибрать их, но она смеётся над ними: ползайте ещё, скрипите, стенайте, мучайтесь бессонницей и памятью грехов жизни. Смерть любит сделать человеку побольнее. Она забирает тех, кого мы холим, любим, ей нравится забирать красивое, сильное, молодое. Но большинство людей, даже оплакав умерших, увидев своими глазами безжалостную работу смерти, продолжают свою обычную суетную жизнь, уверяя себя, что самое страшное случается с другими, что беда обойдёт их стороной. Но костлявая с нами рядом всегда — она приглядывает за нами неразумными.
Под колючим взглядом Сухова он налил себе ещё одну рюмку, хотел поднять, но вместо этого неожиданно стукнул кулаком по столу, да так, что подскочили тарелки и пролился коньяк. Ударив себя кулаком в грудь, он выговорил с перекошенным лицом:
— Вот здесь, Саша, будто камень тяжёлый и горючий. И он душит, душит меня. Да, да, да, всё хорошо! Да — дочь жива, а тяжесть такая, Саша, не передать словами! Меня, как обухом по голове, прошибло от известия о случившемся. Тут и радость сразу от того, что жива Настёна и рядом с этой радостью такое, знаешь, острое чувство своей вины, ужаснейшей, тяжёлой вины, непоправимой. Я всё, всё, всё делал, Саша, для комфортной жизни своей семьи и дочери любимой, и вдруг так всё оголилось до ран кровоточащих, всё, всё, что в тайниках души пластом невспаханным лежало, всплыло и так горько, так крепко схватила меня за горло лютая тоска. Какие-то страшные предчувствия полезли в голову, я с ужасом думал о том, что не успел поговорить с дочерью о многом, о чём всё собирался с ней поговорить, что могло так выйти, что я не смог бы уже никогда с ней поговорить… да, глаголы, Саша, глаголы — это ты, верно, заметил, верно. Они могут быть и живыми истязателями и ангелами счастья.
Лицо Сухова просветлело.
— Это кожа грехов прорвалась, оголилась плоть и закровила, Дима. Но Господь не посылает людям испытаний, которые они не могут вынести, а испытания обязаны пробудить человека к жизни, дать ему очиститься.
«Крестится на иконы, говорит о Боге. Я за ним верований никаких не замечал прежде. Хотя… сколько воды утекло, в школе нам не до верований было», — подумал Марголин и продолжил горячо:
— Да, да, да грехи. Кто безгрешен, пусть бросит камень. Наверное, да — грехи, ошибки... мне в голову сегодня лезло, что вся моя жизнь была ошибкой. Ты не можешь себе представить, через что мне пришлось пройти, чтобы стать независимым и обеспеченным, чтобы иметь то, что я сейчас имею! Кровь и грязь! А сегодня я решил, что единственное, что я сделал стоящего это то, что обрёл волею судьбы свою Алёнушку и доченьку. Прости, нервы на пределе. Саша, съешь же чего-нибудь…
— Спасибо. Я сыт. Успокойся, Дима, пожалуйста, — помолчав, будто подыскивая слова, заговорил Сухов. — Успокойся. Я понимаю, тебе хочется выговариваться, на сердце накипь, но истязать себя не нужно. Сходи в храм, Дима, или ты прогрессист? Сейчас многие продвинутые люди верят в некие высшие силы, традиционные верования считают уделом недалёких ретроградов.
— Сегодня с Леной на службе были утренней. Нет, Саня, я не прогрессист, не отрицатель веры и не поклонник экзотических культов. Но дорогу к храму, к сожалению, не случилось мне проторить, захожу периодически, что называется «захожанин». Времени свободного немного, да и полено я сырое ещё, честно сказать. Вспомнил я сейчас, Саня, как когда-то в школе, узнав о теории Дарвина, мы с тобой весело прикалывались, обезьянничали, рожицы всякие друг-другу строили. Ты тогда сказал, что некоторые люди, такие, как наша завуч Ирина Матвеевна, возможно и произошли от обезьян, но только не мы с тобой, добавив свой очередной перл: «Не все люди произошли от обезьян — некоторые от своих родителей. Нет, человек — чудо Божье, конечно. А ты, надо понимать, нашёл дорогу к храму?
Но и на этот свой вопрос он ответа не получил, Сухов лишь тяжело вздохнул.
—Нынешнее состояние твоей души, которую посетили мысли резкие, прямые, страшноватые, неотвратимые в своей правде, это состояние хорошо бы зафиксировать в сердце, не потерять его, когда жизнь войдёт снова в нормальное суетное русло и ощущения от прошлых горьких испытаний поблекнут, начнут стираться, а они имеют свойство стираться. Человек — существо жизнелюбивое.
Сухов замолчал. Опустил голову, продолжил не сразу. Марголин, молча, ждал продолжения.
— Да, жизнелюбивое, — повторил Сухов, потерев висок, — но не только для того я пришёл к тебе, Дима, чтобы утешить и поддержать. Извини, что беспокою в момент не самый лучший для просьб, но, так вышло, что мне неожиданно понадобилась твоя помощь.
Марголин развёл руками.
—Я к твоим услугам.
— Спасибо, Дима. Мне помнится, твой отец похоронен на Среднеохтинском кладбище?
— Да, после я и маму там похоронил.
Сухов посмотрел на него повлажневшими глазами, импульсивно провёл лёгким движением ладони от лба до подбородка, будто убирал пыль с лица.
— Мои тоже там похоронены… мама, отец… Наташенька моя, зять, внук…
Сухов запнулся.
— Саша! Саша! Саша! Как?! — вскричал Марголин, невольно привставая. — Как?! Что ты такое говоришь, дорогой мой?
Сухов ничего не успел ответить, в кухню вошла Елена. С немым вопросом в глазах она глянула в возбуждённое лицо мужа, после на побледневшего Сухова, на лбу которого выступила густая россыпь пота
— Лена, Лена! Саша… такое сейчас сказал — в голове не укладывается, — сказал Марголин, протягивая руки к жене. — Саша, Саша, ну, что, что случилось? Почему ты ничего мне не сообщил?
— Мне уйти? — спросила Елена тихо.
Сухов улыбнулся ей.
— Присядьте, Елена. Возможно, мы теперь нескоро увидимся... я пришёл проститься…
— Да, что ж это, Саша? Ты уезжаешь? Мы, наконец, встретились, увиделись, только нашли друг друга. Что, что случилось, Саша, — сказал Марголин с болезненной миной на лице.
— Мы с Димой, Елена, школьниками были влюблены в одну чудесную девушку. Она стала моей женой, Дима был на моей свадьбе дружкой. Как давно это было. Было! Глаголы. Опять эти проклятые глаголы прошедшего времени, — проговорил Сухов, печально.
Он повернулся к Марголину.
— О твоей помощи…
— Да я с превеликим! Всё для тебя сделаю, что в моих силах. Но, что, что всё же случилось, Саня, я в шоке…
— Поскольку мне придётся на некоторое неопределённое время покинуть город, а мои близкие похоронены на том же кладбище, что и твои родители, я хотел тебя просить присмотреть, по возможности, за последним приютом моих родных, если это тебя не обременит.
— Ты можешь быть спокоен, я присмотрю. Но Саша, Саша, что всё-таки случилось, почему ты исчезаешь? Это секрет? Надолго уезжаешь?
Сухов с нежностью глянул на Елену, которая смотрела на него широко открытыми глазами.
— Береги жену и семью, Дима, — это маленький святой храм, в нём спасение человека, в нём его рождение, его жизнь и смерть. Дочь моя очень на вас похожа была, и звали её, как и вас, Еленой, мы её Алёнкой звали в семье.
Он опять замолчал, а Марголин, жадно вглядываясь в бледное лицо Сухова, неожиданно похолодел, с ужасом отметил это сказанное Сашей в прошедшем времени: «дочь моя очень на вас похожа была». Он нервно закурил, ожидая разъяснений.
Сухов замолчал. Нервно пригладив бороду, он долго смотрел остановившимся взглядом в окно, и заторможенно повернувшись к жадно курившему Марголину, заговорил. Слова, видимо, давались ему тяжело, говорил он монотонно, бесцветным голосом, будто читал какой-то текст.
— Алёнка родила Никиту в декабре девяносто первого. Первенца в честь моего покойного отца назвали. Зять жил с нами. Иркутянин, учился в Питере, встретил мою дочь. Красивая пара. Не разлей вода, всегда и везде вместе. К тому времени, родители моей жены умерли, своих я ещё раньше похоронил. Мы хорошо жили... радостно… проклятые глаголы прошедшего времени… жил, был… никуда от них не спрятаться…
Он улыбнулся, глянув на Елену:
— Ваш муж не раз бывал на нашей даче, мы с ним дико изводили соседей громкой музыкой. Летом мы выезжали туда на машине и замечательно проводили время на природе, место было чудесное: лесистое, грибное, недалеко было и озеро. Девятнадцатого июля 1993 года вся моя семья, без меня, — мне пришлось в тот день работать, — собралась на дачу…
— Саша, это же день твоего рождения! — вскричал Марголин. — Я с тобой говорил в тот день по телефону, поздравлял…
Сухов кивнул головой.
— Я помню. Мы собирались мой день рождения отпраздновать на даче. Выжила только Алёнка, — опуская голову, сказал Сухов.
Елена, вскрикнув, прикрыла рот рукой. Марголин, побледнев, нервно пытался прикурить следующую сигарету, но, так и не прикурив, нервно смял её в пепельнице.
… на Приозерском шоссе, недалеко от садоводства, пьяный водитель самосвала протаранил машину. Внук прожил ещё шестнадцать часов, Алёнка за миг до столкновения пыталась спасти мальчика, закрыв его собой. Их так и вынимали из машины: она прижимала мальчика к себе… Наташа и Олег умерли мгновенно.
Сухов замолчал. Повернулся к окну. В комнате повисла звенящая тишина, стал слышен мерный ход настенных часов, Елена так и сидела со ртом прикрытым ладонью, побледневший Марголин нервно хрустел пальцами.
— Как мы после жили? — судорожно вздохнув, Сухов повернулся к Марголину и Елене. — Жили ли… не знаю, как это описать. Говорят, что молодые легче переносят удары судьбы, быстрее отходят, но Алёна тихая стала, молчаливая и почти не спала. Зайду тихо на кухню рано утром, а она сидит за столом, руки сложены на столе, как у школьницы на парте — такая у неё привычка была, меня не видит и не слышит, смотрит в окно с отрешённой нездешней улыбкой, а у меня спазм в горле. Я взял отпуск, после продлил его за свой счёт, чтобы быть рядом с Алёной. Она никуда не выходила, не хотела видеть подруг и знакомых, часто плакала. Это лето мы провели в городе. Дачу я решил продать, нужны были деньги… но в этот год не до этого было… жаль, что не сподобился продать… всё было б по-другому…
Печальная улыбка тенью накрыла его лицо.
— Саша, почему ты мне не позвонил? — простонал Марголин, непроизвольно отменив горькую интонацию в последней фразе друга.
— Не знаю. Мне тогда казалось, что мир погиб, что мы с Алёной живём на необитаемом острове. А в мае следующего года Алёна неожиданно сказала, что хочет съездить на дачу, увидеть ёлочку. Мы поехали. И там я, наконец, увидел на её лице улыбку. Улыбку памяти, нежности, любви и печали. Она стояла у ёлочки и светилась этой тихой улыбкой. Ёлочку эту они с мужем называли «наша ёлочка», посадили за год до рождения сына. Принесли махонькую из леса, она долго болела, не хотела приживаться, а тут — стоит после зимы такая стройная, грациозная, с чистыми умытыми дождём иголками, вся в цвету. Алёнку охватила тогда какая-то суетливая активность. Она беспрестанно сажала цветы, ухаживала за ними, подрезала, удобряла, читала литературу о садоводстве, советовалась с соседями, заказывала мне всё новые и новые семена. Я уцепился за это её состояние, радовался несказанно, понимал, что такое переключение от горестных дум к созидательному труду и жизнь на природе прекрасное лекарство, спасение от душевного омертвения. Алёна стала разговорчивей, ну, а когда к концу лета расцвели астры, георгины и гладиолусы радовалась, как ребёнок. Ходила, трогала и гладила цветы руками. Я так боялся за неё! Она никогда не могла похвастаться хорошим здоровьем, в детстве много болела, но природа смогла притянуть её к себе, отобрала частицу её горя, дала ей просветление, щедро одарив августовским пышным цветением. В конце августа она мне сказала, что в сентябре вернётся в университет — это был хороший знак, она возвращалась к жизни. Что до меня… я жил, как робот — это была другая, новая жизнь. Жизнь после жизни. Всё теперь для меня было поделено на жизнь до гибели моих любимых людей и жизнь после неё. Я не мог верить в эту новую жизнь без них, не хотел верить, что их нет. Натянутый, как струна, работал, ездил в метро, ходил в магазины, здоровался с соседями, понимал, что я могу потрогать рукой мир, в котором живу, что он, этот мир, реален, но почему-то жизнь мира живых людей, казался мне виртуальной, какой-то новой фантастической явью — я чувствовал себя заброшенным в этот мир неведомыми силами. А тот мир, в котором были живы мои любимые люди, прошлое, казалось мне прекрасной реальностью. И я пытался убежать в ту реальность, ища утешения в ней: я не мог и не хотел верить, что это теперь безвозвратное прошлое. Какая-нибудь мелочь, связанная с моими любимыми людьми, увиденная мною, мгновенно возвращала меня в прошлое, погружала в воспоминания. Там сиял яркий солнечный день — здесь в реальной жизни были вечные сумерки. Я подолгу разговаривал с фотографией моей жены и плакал, много плакал тогда, тайком от Алёны ездил на кладбище, говорил с Наташенькой, мне становилось легче, будто я с живой говорил. О, из этих наших бесед с ней мог бы получиться большой роман, и он до сих пор не дописан, потому что мы ещё не всё с ней проговорили, мы продолжаем говорить. Когда-то я увлекался психологией и понимал, что состояние моё душевное опасно и, что нужен перелом. Я собирал себя в кулак, всецело отдавал своё сердце заботам о дочери, надо было жить, не раскисать, помочь ей выкарабкаться из кризиса, стать ей надёжной опорой, всегда быть рядом. Раньше я часто ходил помолиться в Свято-Исидоровскую церковь, что у Могилёвского моста, это было недалеко от места моей работы. Но памятна она была мне не только этим, там мы с Наташенькой венчались, там крестили Алёну и Никиту. Мне там было тепло и хорошо. Но после того, что случилось, я перестал ходить в храмы, отношения с Господом у меня испортились. Я долго и жёстко «выяснял» с Ним отношения. О, я сурово обвинял Его, не давал возможности говорить — горе поглотило меня. Наверное, такое у многих людей бывает в горе, которые возглашают: почему мне это горе? Почему ты не отвёл от меня беду? Разве я такой большой грешник? Но однажды я проходил мимо уже после случившегося и ноги сами пошли в храм. И там, у поминального кануна, я разрыдался. Меня узнал священник, который крестил моего внука, я ему всё рассказал. Долго говорить об этом не стану — он стал моим сердечным другом и наставником.
Сухов опять замолчал. Елена платком вытирала глаза, в глазах Марголина горела нежность, он поедал глазами бледное лицо друга, с ужасом осознавая, что счастливого окончания рассказа не стоит ждать, что должно случиться чему-то ужасному, что Саша просто никак не решится рассказать о финале своей горькой повести и тянет время. А Сухов, будто угадав его мысли, хрустнул пальцами, посмотрел на него, нервно заморгав глазами, опустил голову. Когда поднял голову с повлажневшими глазами, продолжил:
— Всё, что случилось до этого, оказалось только завязкой злосчастного и трагичного сюжета. В последнюю пятницу того августа я не смог поехать на дачу с дочерью. Она расстроилась, но решила не отменять поездку и поехала на электричке, а я планировал приехать к ней на следующий день в субботу. По обе стороны нашего участка жили хорошие пожилые люди, они дружили с покойными моими родителями, а позади нашего участка шло строительство безвкусного большого дома с мансардами и бассейном. Строительство было на стадии завершения, там работала большая бригада, контролировал работу молодой человек …
Сухов сделал глоток сока, положил свои крупные руки на стол. Правую ладонь он накрыл левой, и принялся размеренно и задумчиво её поглаживать. Он куда-то перенёсся думами, глядя затуманенным взором в какую-то точку за спиной Марголина. Марголин напряжённо молчал, держа во рту незажжённую сигарету, Елена горестно покачивала головой. Продолжая поглаживать ладонь, Сухов встрепенулся, вернулся к действительности:
— М-да, молодой человек… молодой. Пару раз так вышло, что когда мы с дочерью приезжали на дачу на электричке и выходили на шоссе, от которого до нашего садоводства было не близко, почти три километра, этот молодой человек, подвозил нас на своём джипе. Общительный такой… был молодой человек, обходительный, вежливый. Общительный и вежливый завёз Алёну в лес…
— Господи! Девочка моя милая! — еле слышно прошептала Елена.
Она не сводила с Сухова широко раскрытых глаз. А Марголин напрягся и не только от того, что угадал продолжение трагедии друга: слух больно резануло это Сашино «был молодой человек», заставив думать, что это, по всему, не конец горестного повествования, что финал его будет сокрушительно страшным.
… после бросил и уехал…
«Вот он смысл его фразы о даче: «жаль, что не сподобился продать» сказанный им с горестью … убийственной горестью», — сказал про себя Марголин, не сводя глаз с Саши.
… Алёна дошла через лес до нашего домика, соседи видели, как она входила в калитку, — продолжал говорить Сухов. — В субботу не свет, ни заря я помчался за город. Она лежала на кровати в лёгком сарафане, брови её были вздёрнуты в какой-то мучительной мысли, страдание и обида застыли на лице. На тумбочке лежали две пустые пачки седуксена, ей его выписывал невропатолог, но она в последнее время почти не пила эти таблетки, недопитый стакан воды и томик Цветаевой, а в нём записка. Она просила у меня прощения, писала, что после того, как над ней надругались и растоптали, жить с этой болью и страданием она не хочет, что она очень хочет увидеть дедулю с бабушкой, сыночка, мамочку и мужа. Нашлись бдительные люди из нашего садоводства, сходившие с Алёной с электрички в тот день, видевшие, как она садилась в джип соседа. Его взяли через неделю. А я погрузился во мрак скорби, был парализован новым ударом судьбы и меня всё сильней охватывали мысли о бесцельности жизни, о встрече с любимыми людьми. Я продумывал способ своего ухода из жизни и уже собирался купить пистолет. Но, однако, всё изменилось, когда я его увидел этого ярко выраженного типа новой формации, спокойного, с мёртвыми глазами, уверенного в силе денег, с застывшей на лице презрительно-наглой маской. Меня охватило невыносимое чувство злобы и желание мести. Когда его арестовали, в карманах нашли гашиш, вёл себя он нагло, всё отрицал, у него, разумеется, был Иуда-адвокат. И в это время у меня произошла окончательная «размолвка» с Богом. Я Его вычеркнул из своего мироощущения… да, вычеркнул, вычеркнул и своего духовника. Мысль об отмщении овладела мною, я стал её рабом. Я жил ради отмщения. Убить его я задумал в зале суда, решил свершить свой показательный суд, но раздумывая над планом мести, я осознал, что могу нанести вред невинным людям в зале суда и отложил это на «потом». Я вообще не пришёл на суд. Ему дали семь лет, план мой отложился на какое-то время, но он не был отменён. Жить в квартире, где всё напоминало мне о любимых, я не мог — это было мукой. Продал квартиру и дачу и уехал к дяде в Малую Вишеру, где прожил почти два года. Как я тогда жил? Ненависть, злоба, вспышки неконтролируемой ярости. Отсрочка плана не погасила мою злобу. Она питала меня всеобъемлющей ненавистью к людям, ко всему миру. Это сейчас я понимаю, что такое состояние души, которое было у меня тогда, ведёт к душевной смерти и чем больше заполняется ненавистью сосуд души, тем меньше в нём остаётся разума. Ненависть вытесняет из тебя человека и чёрной мерзкой жижей заполняет душу. В конце концов, она может совершенно лишить человека разума, заставит ненавидеть весь мир и даже Господа Бога, думая, что Он не должен был попустить несчастья для тебя, что Он несправедлив, жесток и мстителен. Стоит только в таком состоянии задать себе быстро возникающий в таких случаях вопрос: «О, Боже, почему ты, так ко мне относишься, почему оставляешь жить ублюдков и забираешь чистые души?» как в тебе может произойти термоядерная реакция, итоги которой будут непредсказуемы. Вот в таком состоянии я находился, жил мыслью о мщении и был уверен, что не отступлюсь от этой мысли. Я вернулся в Питер, решив, что мне пора уже быть ближе к моему врагу, адвокаты которого, конечно же, обязаны вытащить его раньше окончания срока. Купил комнату в коммуналке на Галерной, жил ожиданием свершения моего плана. Он сидел чуть более двух лет. Жил он на Васильевском, в 15-й линии недалеко от Оптинского подворья…
С этого места своего рассказа Сухов заговорил короткими предложениями, между которыми делал паузы, будто вслушивался в свои слова.
…мне было всё равно, что будет со мной после. Я дождался его во дворике. Приехал он поздно. Не таился. Открыто стоял у парадной. Я хотел видеть его глаза. Меня бородатого он не узнал. Но узнал, когда я подошёл к нему с пистолетом. Бросился, виляя, бежать. Я выпустил в него всю обойму.
Сухов судорожно вздохнул, умолкнув на мгновенье, и сразу продолжил рассказ, речь его вновь стала связной.
…как лунатик, с пистолетом в руке я подошёл и долго смотрел на него. Он лежал без движений, снег вокруг был в крови. Когда я вышел со двора, какая-то женщина шарахнулась от меня в сторону, а я с пистолетом в руке добрёл до набережной, постоял, выронил пистолет в Неву. Никакого удовлетворения, никакого равновесия в моем сердце не наступило. Наоборот, состояние моё только ухудшилось: теперь я с ужасом думал, что совершил злодеяние, убил человека, взяв на себя роль и судьи и палача. До преступления я не мог себе представить, что мне будет так плохо, демоны ненависти не выпускали меня, держали цепко. Теперь же меня невыносимо мучила мысль, что я пошёл у зла на поводу, стал на его сторону, вступил в его ряды, и это мучило меня даже больше, чем прежнее моё неистовое желания мщения. Ко мне вернулось желание свести счёты с ненужной жизнью и в этот раз, пожалуй, ничего меня уже не удерживало. Дьявол умеет ждать, он действует всегда по плану, пошагово заставляя человека идти к смерти.
Елена шептала: «Боже, Боже, Боже», нервно куривший Марголин зло вскричал:
— Да, как ещё с такими тварями поступать? Я бы на твоём месте без раздумий сделал то же самое! Тебе не в чем себя корить, ты же знал, что Фемида наша слепа и глуха и открывает глаза только тогда, когда преступник лезет за бумажником. Цена вопроса только сумма взятки. Так ведь и вышло…
Марголин что-то ещё хотел сказать, но увидел, что Сухов улыбается, какой-то странной улыбкой, неподходящей случаю и осёкся. Это была горько-саркастическая улыбка человека, знающего нечто такое, чего его собеседник никак не может знать.
— Не дай Бог, Дима, совершить тебе то, что совершил я, — сказал он.
Глянув на взволнованное, красное лицо мужа, Елена сказала укоризненно:
— И это ты так судишь о законе, без пяти минут будущий законодатель? Есть ещё другие законы, дорогой, нарушив их, ни какими взятками не откупишься.
Сухов взглянул на Елену с благодарностью, а Марголин раздосадовано умолк.
— Но пришёл черёд моего возвращения к Богу и с повинной головой к моему наставнику. Я всё ему рассказал. Не сразу... не сразу я к нему пошёл, долго не мог к этому прийти. Вначале пытался залить память водкой, потерял счёт дням, живя в угаре. Ни одна у меня с ним была долгая беседа, прежде чем у меня вызрело решение, с которым моё сердце согласилось. Вчера я с ним попрощался, получил его благословение. За всё в этой жизни нужно отвечать, я слишком с этим затянул. Пришло время собирать камни: завтра я собираюсь идти в милицию сознаваться в совершённом преступлении.
— Саша, Саша! — схватился за голову и привскочил на табурете Марголин. — Что ты такое говоришь! Это абсурд какой-то, это глупо! Ты не знаешь, что это такое нынешняя тюрьма! Мне довелось там побывать, там болезни, там отморозки, там всё очень и очень скользко и мерзко.
— Я обязан это сделать. Бог всё управит, как надо, — тихо сказал Сухов.
— Прошу тебя! Не делай этого, Саша! Это напрасная жертва.
— Ты не хочешь меня понять. Ничего в жизни не бывает напрасного. Жертва для Бога сокрушённый дух, сердце сокрушённое и смиренное Он не оставит меня без своей заботы.
Марголин схватился за голову, застонал. Елена смотрела на Сухова с нежностью.
— Александр, пожалуйста, очень и очень вас прошу, запомните мои слова: мы вас не оставим, мы будем вам помогать, помните, что в этом доме вас будут ждать любящие вас люди. Знайте, что вы не одиноки, о вас будут думать… и молиться за вас. Я потрясена и понимаю вас, я вас очень понимаю, Саша.
Она заплакала.
Марголин опять повторил:
— Не надо этого делать, Сашка.
Сухов встал.
— Спасибо, Елена и Дима. Всё решено. Я не могу изменить своё решение. Дима, могли бы мы завтра съездить на кладбище, я покажу тебе могилы?
— Давай. И я у своих давно не был. Приходи завтра к одиннадцати часам утра. Вместе и поедем.
— Отлично, — сказал Сухов. — Давай, обнимемся, что ли, товарищ?
Он шагнул к Марголину и крепко обнял. Когда Сухов отстранился, глаза его были влажны, он сказал хрипло и отрывисто:
— Не давай заползти в сердце ненависти, Дима. Позволишь ей это сделать — перейдёшь границу, разделяющую человека и зверя, — за ней чёрная беспроглядная тьма.
У входной двери он остановился и поклонился Елене.
— Низкий вам поклон, свет Елена, за добрые слова и участие — это дорогого стоит.
— Можно я вас обниму? — спросила Елена, и, не дождавшись ответа, обняла его.
Когда она отстранилась, лицо его было просветлевшим.
— До завтра, ребята, оставайтесь с Богом, — сказал Сухов, на лице его появился румянец, глаза ожили.
— Давай, я тебя провожу, — воскликнул Марголин.
— Не надо, — ответил Сухов, протягивая ему руку.
— Саша, Саша! — говорил Марголин с горячностью, крепко сжимая его руку. — Завтра 31 декабря. Прошу тебя, хотя бы на пару дней отложи свой поход в милицию! Мы съездим на кладбище, потом в больницу, проведаем мою дочь, посидим у меня, встретим нулевые года. Что изменится? Ты там, в милиции в это время будешь совсем не к месту. Работы у них в такие дни предостаточно, а тут ты к ним, как снег на голову. Что измениться если ты придёшь туда в новом году? Да и не нужно к ним идти...
— Дима, решено. Не могу изменить решения. Не страшно — провожу старый год с родной милицией, — улыбался Сухов.
— Саша! — Марголин с досадой развёл руками.
— Всё. Пока, пока. До завтра.
Сухов сам открыл щеколду двери, шагнул за порог и не обернулся.
Марголин застыл у двери. Сзади подошла Елена, обняла его, поглаживая по плечу, прошептала:
— Ушёл твой Сухов. Какая страшная судьба!
Марголин резко обернулся, нервно и торопливо расстегнул ворот рубашки, будто он его душил, прохрипел:
— Ушёл, ушёл. Куда мы все уходим? Саша, Саша, Саша! Все, кто его знал, чувствовали к нему расположение, уважение и притяжение. Через минуту разговора с ним внутренне это осознавали. Цельный, честный, надёжный, добрый, ответственный, крепкий — это всё о нём. И именно ему такой удар! Ничего не бывает в жизни напрасным, сказал он. Да, Саша, да, одно маленькое доброе дело может на Судных весах перевесить три злых, но и одно злое может перевесить десять добрых. Потому что весы эти особые, они не вес измеряют, а истинную суть и цену поступка, его правду. Как мне горько сейчас, Лена, от того, что я забыл Сашку, не был с ним рядом эти годы! Кто знает, кто знает, как всё было бы, будь мы с ним в дружеском крепком общении?
Он побледнел и неожиданно закричал, схватившись за голову:
— Господи, Господи! Может быть, и та роковая поездка его семьи на дачу состоялась бы чуть позже, потому что в этот день лучший друг обязан был завалить к Суховым без церемоний с шампанским, цветами и подарками, чтобы поздравить друга с днём рождения! И я задержал бы на какое-то время отъезд семьи, хотя бы на минуту, на пять секунд! и тот проклятый самосвал-убийца не убил бы их! Секунды даже, мгновенья имеют значение в судьбе человека. Золотая мудрость, кабы следовать ей: не откладывай на завтра то, что нужно сделать сегодня. Золотая! И бабуля моя мудро меня поучала, говоря: завтра может не наступить…
Раскачиваясь, он простонал: «Саша, Саша, Саша». Елена, обняла его за плечи, провела в кухню, усадила за стол села рядом и заговорила, помассировав виски:
— Мне мамочка сегодня рассказала поразительную историю. Нашими соседями, когда я ещё в трусиках бегала на речку с пацанятами, были дядя Саша, ставший позже для нас Александром Платоновичем, моим учителем литературы и тётя Оля — Ольга Аристарховна его жена, учительница истории. Педагоги от бога, тончайшей души и такта, красоты и доброты люди, очаровательная пара. Любимцы школы, знаковые люди станицы. Они поженились, когда им было по восемнадцать, проработали в моей школе более тридцати лет. До тех пор, пока Ольга Аристарховна не заболела, они, как молодые влюблённые, всегда ходили, взявшись за руки, счастьем лучились, звал жену дядя Саша только Оленькой, она его — Сашенькой. Лет пять назад он остался один, жена умерла. А сегодня мама мне расстроено рассказала, что дядя Саша умер в день её отлёта в Питер, переживала, что не проводит соседа в последний путь. Она очень дружна была с соседями. Когда Ольга Аристарховна заболела, дяде Саше пришлось бросить школу. Она была лежачая, он ухаживал за ней с любовью сам, отказываясь от помощи моей мамы и знакомых, — ни хотел утруждать людей. И вот я узнала сегодня от мамы пронзительную историю любви огромного нежного сердца…
Елена остановилась, отрешённо качнула головой.
… история не нашего прогрессивного века. После смерти жены, дядя Саша, спасаясь от одиночества, часто к нам заходил, пил чай, беседовал с мамой, всегда интересовался моей жизнью. Был он у нас и за неделю до своей кончины, вспоминали они с мамой его Оленьку и он, расплакавшись, поведал маме муку своего сердца…
Елена повернулась к мужу, в глазах стояли слёзы:
— Царствие ему небесное, человеку божьему! Представь, Дима, пять лет он ухаживал за женой, мыл её, кормил, переодевал, менял простыни, читал ей книги, подкладывал утку, когда были деньги, покупал для неё памперсы. Я сейчас живо вижу, как он сидит у её кровати, держит её за руку и читает книгу! И вот это любящее сердце однажды сорвалось, от усталости, наверное, пожилой человек. Он закричал на жену, которая, пока он ходил за клеёнкой, опросталась на только что им застеленную накрахмаленную и отглаженную простыню. Затопал ногами, кричал на неё, а она беспомощная и жалкая горько и беззвучно плакала. Он сразу опомнился, целовал её со слезами, шепча горячие слова прощения. Рыдая, он говорил моей маме, что этим своим криком перечеркнул всю свою жизнь и любовь, отрёкся от своей беспомощной Оленьки на краткий миг, и теперь часа не проходит, чтобы он не вспоминал те слёзы своей жалкой, бессильной, любимой и больной Оленьки, её глаза, наполненные мукой, а сердце его рвётся на части от невыносимой душевной боли, оттого, что ничего уже изменить нельзя, и нет ему прощенья. Меня мороз пробрал от маминого рассказа. И удивительное чувство было некой независтливой тёплой зависти к женщине, которую любил такой нежной любовью этот во всех смыслах прекрасный человек. Такое вообщем-то житейское недоразумение, нервный срыв, с каждым может случиться, а последующее за этим оглушительное осознание непоправимости содеянного, увы, не с каждым. Для него это было землетрясением, разбившем его дом любви, который выстоял во все бури долгой жизни, согреваемый и охраняемый теплом любви. Упокой. Господи их светлые души. А что же, Дима говорить о цунами, что настигло твоего Алекса? Можно ли постичь в полной мере его состояние, влезть в шкуру чужой боли? Какая страшная беда, какая судьбина тяжкая!
Марголин поедал жену глазами, а на сердце была такая горечь от осознания того, что и он гнусный предатель и лицемер. Вспомнились ему и слова его «человечка» о том, что он не любит жену и не может любить, заставив покраснеть.
Елена выпила воды, вздохнула печально.
— Надо маму кормить. Дима, поешь, пожалуйста.
Марголин неожиданно мотнул головой, будто ему не хватает воздуха, вскочил и выбежал в прихожую. Срывая с вешалки куртку, он еле сдерживал близко подступившие слёзы.
— Дима, Дима, что случилось? Ты куда, Дима? — схватила его за руку Елена.
— Мне нужно. Мне нужно воздуха хлебнуть. Очень надо, очень надо, — он жадно и нежно расцеловал руки жены и выбежал за дверь, вытирая пальцами слёзы.
Чуть ли не бегом он дошёл до Конногвардейского бульвара. Достал телефон и набрал номер Валерии.
— Да... Дима, — голос Валерии раздался в трубке, когда он ещё ничего не успел сказать: на её телефоне сработал определитель номера. Голос был напряжен, она ожидала ответа, пауза была долгой.
Марголин, отметил это быстрое «Дима» вместо её всегдашнего «родной» или «милый». Думая, что у Валерии очень тонкий барометр настроения и ситуации, ведь она, несомненно, уже знает о случившемся с его дочерью и, возможно даже догадывается о том, что это может как-то изменить их отношения.
— Валерия, мы общаемся в последний раз. Больше мне не звони и не ищи встреч со мной, — сказал он, удивляясь тому, что эти слова оказались совсем не трудными, а голос его довольно твёрд. Помолчав, он добавил:
— И прости, пожалуйста.
— Мне не за что тебя прощать, я тебя уважала и уважаю. Это были не худшие дни моей жизни. Я знала, Дима, что наша связь рано или поздно может закончиться. Я желаю твоей дочери скорого выздоровления, а тебе счастья, успеха и здоровья.
— Спасибо. Я тебе желаю того же. Прощай, Валерия.
Он выключил телефон, прошептав: «В этот раз она, кажется, была абсолютно искренна».
Подняв воротник куртки, быстрым шагом он пошёл к дому. Дверь квартиры он открыл своим ключом, вешая куртку, услышал, как Елена в кухне громко говорит по телефону:
— Одну минуту, он вернулся. Сейчас передам ему трубку.
Она вышла в прихожую, протянула ему трубку. «Кто?» — тихо спросил он. Елена многозначительно похлопала себя рукой по плечу, Марголин, удручённо кивнул головой, взял трубку, уронив короткое: «Слушаю».
Грубоватым баском Лимаев представился:
— Капитан Новожилов. Добрый вечер Дмитрий Яковлевич.
Идя с телефоном на кухню, Марголин повторил: «Слушаю».
Лимаев вежливо проговорил:
— Простите, ради Бога, за то, что приходится звонить в столь поздний час, но служба такая проклятая — ненормированный рабочий день. Во-первых, разрешите поздравить вас со счастливым исходом аварии, в которой пострадала ваша дочь, и пожелать ей скорейшего выздоровления.
Марголин ответил с чувством:
— Спасибо за добрые слова.
— Да, вот так вот бывает в жизни, — помолчав, продолжил Лимаев, — но всё хорошо, что хорошо кончается. Извините ещё раз, но ничего не попишешь, мы народ подневольный, начальство давит, требует быстрого расследования. Погибший, как известно, был гражданином Америки, довольно известным человеком в определённых кругах, ну, сами понимаете, раскачиваться нам не дадут. На носу некстати долгие праздники, людей трогать неудобно, но работать нам, белым неграм придётся и в праздничные дни. Не могли бы мы, завтра увидится, совсем ненадолго, минут на десять-пятнадцать, у нас есть несколько вопросов, к нам не обязательно ехать из-за этого. Я могу подойти к вашему дому, не хочу отнимать ваше драгоценное время, на носу Новый год, хлопоты. Я живу рядом с вами на Мойке, только желательно утром до полудня.
Марголин думал мгновенье. Вспомнил о завтрашней встрече с Суховым:
— Отлично. Завтра в одиннадцать утра, я жду вас во дворе дома, где я живу, третья парадная. Буду вас ждать у машины. Это вас устроит?
— Лучше не может быть, — ответил Лимаев. — До встречи в одиннадцать. Спокойной ночи.
— Что ему нужно? — спросила Елена.
— Работают люди. Что-то хочет ещё спросить, какие-то формальности.
— Дима, почему погибший бежал ночью через набережную, что это за блажь была, будто за ним кто-то гнался? Мне Антон рассказывал, что он, как ниоткуда появился.
— Не знаю. Я тоже думаю об этом. Солидный человек, не очень спортивный, с пивным брюшком. Следователь мне говорил, что выпил погибший много, но это ведь совсем не тот допинг, чтобы так быстро бегать ночью по пустынным набережным.
Марголин устало потёр пальцами виски.
— Перед глазами стоит и не уходит происшедшее. Я задремал, вздрогнув от явного удара, открыл глаза, уже почувствовав, что произошло нечто страшное. На это нельзя было смотреть без содрогания.
Елена погладила его по волосам, заглядывая ему в глаза спросила:
— Тебе тяжело, Дима?
— Очень тяжело, Лена, это же смерть. Жил человек и нет человека, не знаю, как Антон, а я не скоро забуду эту ночь, когда всё это случилось. Ты знаешь, он умер мгновенно, такая махина на скорости против человека...
— Ты приляжешь, отдохнёшь?
Марголин рассеянно кивнул головой.
— Тогда выпей, капель тридцать валокордина, я накапаю тебе. А мне пора ехать к Настеньке в больницу.
— Я с тобой.
— Нет. Отдохни и не волнуйся. Марголин, не кури, ради Бога, а спиртное тебе совсем противопоказано.
— Не буду. Считай, что курить я бросил.
— Сколько раз ты мне это обещал? — Елена погладила его по волосам.
— Это было «до» — теперь другие правила. Я дико хочу жить, — раздумчиво произнёс Марголин.
Елена посмотрела на мужа долгим пытливым взглядом, улыбнулась.
Марголин прошёл в спальню, лёг на кровать. В голове смутно шевелилось: «Следователь Новожилов. Новожилов, Новожилов, Новожилов... Почему Новожилов? Говорливый такой, деликатный, как швейцар, ожидающий чаевые. Дело вёл следователь Волгин. Странно, странно... что за пертурбации... да чёрт с ними, работа у них такая». Через мгновенье он закрыл глаза, перестал об этом думать, решив, что это несущественно.
— Лимаев —
Лимаев подъехал к месту «работы» в половине одиннадцатого утра. Он планировал припарковаться недалеко от малой арки, выходящей на улицу Якубовича и использовать её для отступления. От неё до парадной Марголина было шагов тридцать. Однако припарковаться поблизости от арки не удалось: обе стороны улицы были забиты плотными рядами машин. Ему пришлось объехать дом в поисках места для парковки. Место нашлось на пересечении Конногвардейского переулка и улицы Якубовича.
Свою неприметную «пятёрку» с замазанными грязью номерами пришлось поставить левыми колёсами на тротуар, чтобы ни сужать проезжую часть дороги. До арки с этого места было шагов пятьдесят-шестьдесят. Всё пока складывалось неплохо.
Напялив на голову пижонскую кожаную шляпу с короткими полями, он надел очки, в которых вместо линз были стёкла. Оглядывая себя в зеркале, ухмыльнулся: «Кандидат скорострельных наук», натянул на руки перчатки из тонкой кожи, проверил пистолет, сунул его в правый карман куртки и вышел из машины.
Дверь машины он не запер. Он всегда так поступал, делая «работу», для того, чтобы не терять драгоценное время на возню с ключами при отступлении. Постояв у машины, перекурив, огляделся и спокойным шагом двинулся к дому, в котором жил Марголин.
У арки приостановился. Глаза пробежали по надписи на стене: «Make love not war» и глухо выругался, пробормотав: «Под Грозным вам в грязи не довелось валяться, пацифисты долбанные, вот бы где «духи» показали вам свою любовь».
Достав из кармана початую плитку шоколада, откусил от неё кусочек, и задумчиво пожёвывая, направился к главным воротам двора, которые смотрели на обшарпанные корпуса «Новой Голландии». У него в запасе было ещё десять-пятнадцать минут. Чтобы не «светиться» во дворе, он зашёл в продуктовый магазин рядом с въездными воротами дома, походил по залу и ничего не купил. Вчера, когда стемнело, он уже был на месте будущей «работы» и составил план действий.
Двойной двор-колодец был разделён на две неравные части общей стеной с двумя арочными проходами, посредством которых дворы сообщались. Из малого двора был тот самый выход-арка на улицу Якубовича, который он планировал использовать при отступлении. Его машина стояла в прямой видимости от этой арки, а парадная Марголина была в правом углу дворика, чуть ли не рядом с этой аркой. Теоретически все условия для отступления были идеальны.
Планируя свои действия, он решил, что не стоит входить через эту арку, совершенно не представляя себе, что происходит в маленьком дворике. В предпраздничный день в нём могли быть люди, мамочки с детьми, «клиент» мог не выйти вовремя, и тогда ему бы пришлось стоять и ждать его, а значит «светиться».
Действовать в слепую он не желал, предприятие и так имело много уязвимых мест. В конце концов, он остановился на следующем плане: войти в большой двор через главный вход со стороны площади Труда, идя по нему, осматриваясь, пройти через проход между дворами, за которым всего в десяти-пятнадцати метрах находилась парадная Марголина. Через три-четыре шага, по правую руку от него оказался бы выход на улицу Якубовича, а совсем рядом парадная Марголина. С этой точки, по ходу движения, можно было быстро оценить ситуацию и при хорошем раскладе сделать прицельные выстрелы по ничего не подозревающему Марголину, затем совершить быстрый рывок к своей машине. Если бы вдруг возникли какие-то непреодолимые осложнения, сделать вид, что направляешься к выходу, завернуть в арку и исчезнуть.
Удобство этого плана было ещё в том, что идя по большему двору к парадной Марголина, он её отлично видел — это позволяло корректировать план. Если бы (мало ли?), «клиент» не появится вовремя, можно посидеть на детской площадке, в первом дворике, откуда хороший обзор. Стрелять для верности, наверное, пришлось бы несколько раз, вполне возможно, что для контрольного выстрела, момент мог бы не представиться. План был не идеальный. Если бы было время, он придумал бы более верное и надёжное решение, но упёртый заказчик, почему-то требовал незамедлительного исполнения работы именно сейчас перед Новым Годом, повысив оплату работы вдвое, и Лимаев согласился.
Он глянул на часы, было две минуты двенадцатого, достал из кармана плитку шоколада, откусил кусок и неторопливо направился к воротам дома. И тут произошло нечто, что заставило его сильно напрячься: у ворот он столкнулся с Антоном, который шёл в магазин за сигаретами. Лимаев мгновенно узнал его. Да и как было ему не узнать единственного земляка в своей роте, рядового Марголина! Глаза их встретились. Лимаев благожелательно улыбнулся, Антон недружелюбно глянул на него и, нахмурившись, вышел за ворота. В голове Антона что-то смутно и тяжело шевельнулось, он напрягся и остановился. Озадаченно проводив взглядом высокую и прямую фигуру Лимаева, он почесал затылок и зашёл в магазин.
Лимаев не знал, что Антон водитель его «клиента», но сейчас он лихорадочно прокрутив в голове ситуацию, правильно рассудил, что между «клиентом» и его однополчанином Марголиным может существовать прямая связь: они оба Марголины, а встреча с Антоном во дворе дома клиента, тому косвенное подтверждение. Напряжение усилилось. Он заспешил.
Он сразу увидел Мерседес с разбитой левой фарой и работающим двигателем, а рядом с ним курившего Марголина. «Будет работа», — сработало реле в голове, и он, сунув правую руку в карман, обхватил рукоятку пистолета.
В такие минуты его обычно охватывала собранность. Он делал работу автоматически, как запрограммированный робот; глаза фиксировали все изменения вокруг, не упуская ни одной детали. Он был сконцентрирован на конечной цели, делал всё неспешно, без суеты, как рутинную и необходимую работу. Удивительно было одно странное явление: после совершённого дела он совершенно забывал почти все детали своих действий и никогда не вспоминал и не возвращался мысленно к содеянному. Лиц людей, отправленных им на тот свет, он тоже не помнил — память отсекала эти негативные воспоминания.
Быстрым шагом он приближался к проходу в малый двор. Марголин курил, двигатель машины негромко работал, во дворе пахло солярочным выхлопом. Момент был самый удобный: Марголин стоял один, двор был пуст. Но тут в действие вмешался Его Величество Случай: из арки с улицы Якубовича неожиданно быстрым шагом вышел крепкий бородатый мужчина с большим букетом белых роз, он подошёл к Марголину, они обнялись. Лимаев наклонился и сделал вид, что завязывает шнурки, лихорадочно думая о дальнейших действиях. Когда он распрямился, бородатый мужчина стоял рядом с Марголиным, они беседовали.
«У меня пистолет, у них его нет, дело нужно делать», — прошептал Лимаев и, уже не раздумывая, энергично и пружинисто, напрягшись, двинулся вперёд. На подходе к арке, он не останавливаясь, бросив руку в карман, выхватил пистолет, привычным движением выкинул прямую руку вперёд, но прежде, чем нажал на спусковой крючок, бородатый мужчина, с криком: «Дима!» закрыл собой Марголина.
Изменить уже ничего было нельзя: Лимаева выстрелил дважды, выстрелы трескуче, эхом метнулись по двору. Цепляясь руками за Марголина, Сухов сползал на землю букет выпал из его рук, розы рассыпались на снег. Марголин с ошарашенным видом успел обхватить его, не дал упасть. С расширенными зрачками, как загипнотизированный, он смотрел на Лимаева, продолжая поддерживать Сухова. Лимаев метил в голову, но выстрела не последовало, он жал на спуск, но оружие молчало.
Из подъезда показалась огромная лохматая морда чёрного водолаза и его хозяйка, придерживающая пса за поводок, увидев человека с пистолетом в руке, она, ахнув, потянула пса назад. Лимаев выругался и нырнул в арку, поскользнулся, упал, вскочил и, прихрамывая, побежал к машине.
— Кеша Измайлов
Кеша Измайлов, двадцатилетний безработный лоботряс, подрабатывающий частным извозом на своей дедовской «копейке», безуспешно пытался завести свою «кормилицу». В конце концов, он «посадил» старый, не раз уже подводивший его аккумулятор. Почти час потратил он безрезультатно, пытаясь остановить машину и «прикурить» от чужого аккумулятора. Замёрзнув и поняв, что так может продолжаться бесконечно долго, он достал из багажника крепкую сумку, бросил в неё мощные кусачки и отвёртку, и, оставив капот своей машины открытым, вышел со двора на улицу.
Нехитрую операцию, которую он собирался провернуть, ему уже приходилось совершать пару раз. Иномарки с крепкими запорами и сигнализацией его не интересовали, ему нужна была отечественная машина, которую он мог легко открыть отвёрткой. Медленно идя по тротуару, вдоль ряда припаркованных машин, заваленных снегом, он остановился и закурил, увидев паркующуюся «пятёрку» Лимаева. Он подождал, когда Лимаев выйдет из машины и завернёт на улицу Якубовича.
Озираясь, он дошёл до угла переулка, проводил взглядом удаляющуюся фигуру Лимаева, и когда тот завернул за угол здания, подошёл к его машине и достал отвёртку, собираясь вставить её в замок двери. Но взламывать замок ему не пришлось: он увидел, что фиксатор двери открыт и потянул на себя дверь — она открылась. Кеша нырнул в салон с головой, пошарив рукой, нашёл рычаг открывания капота, и потянул его на себя.
Кусачки без труда перекусили провода, аккумулятор был уложен в сумку. Закрыв капот, Кеша поспешил к своей машине.
— Лимаев —
Запрыгнув в машину, Лимаев торопливо вставил ключ в замок зажигания, повернул его и похолодел: ничего не произошло!. Контрольные лампочки не горели, молчал стартер. Он нажал на сигнал — тишина! «Идиот! Забыл выключить свет, посадил аккумулятор», — оцепенело подумал он.
Нужно было уходить. Он глянул в зеркало. Улица была пуста, шансы выжить оставались. Смерть нашла его в то мгновенье, когда он вылезал из машины: кусок цемента весом в пятьдесят с лишним килограмм свернул ему голову. Он умер мгновенно. В прошлом году с этого же старого питерского балкона с безобразными цементными балясинами уже падал увесистый кусок, чуть не пришибивший проходившую старушку. Балкон обещали починить, опасное место огородили ленточками, вскоре ленточки исчезли, люди опять ходили по тротуару под балконом-убийцей. Про обещания чиновники забыли. Такое в Питере случается: питерские балконы прошлого века конструкции усталые и опасные.
— — —
Марголин заторможено проводил глазами убегающего Лимаева, он всё ещё обнимал Сухова, крепко сцепив руки на его груди кольцом. Грузное тело бессильно обвисало, ноги Сухова подгибались, правая рука дёргалась. Он застонал.
— Положи меня на землю, Дима... положи меня, мне так больно.
— Сейчас, сейчас Саша, сейчас, — растеряно пробормотал Марголин, наконец-то вспомнил об Антоне и закричал не своим голосом, забыв, что его нет в машине:
— Антон!
Антон в этот миг входил во двор, в ноздри ему ударил хорошо знакомый запах пороха. Он увидел Марголина, обнимающего Сухова. На бегу пришло озарение: «Кедбери»! Прапорщик Лимаев!»
— Где ты был, подлец? — просипел Марголин, — Где?! Вызывай «Скорую»!
— Я уже вызвала, — раздался женский голос из открывшегося окна первого этажа, — уже едут.
— Бегом ко мне, принеси одеяло, — приказал Марголин Антону, он всё ещё поддерживал Сухова.
Антон рванул в парадную.
— Сейчас, сейчас, Саша, сейчас, — шептал Марголин, не замечая, что по его лицу льются слёзы, — сейчас, мой дорогой.
Из парадной выбежала женщина, за ней парень, с одеялом в руках, стал собираться молчаливый народ. Женщина, это была Нина Суходольская с сыном Юрием, быстро расстелила на асфальте старое одеяло и прикрикнула на сына:
— Юра, очнись. Помоги соседу уложить человека на одеяло.
Юрий с Марголиным осторожно уложили Сухова на одеяло. За его краями белели рассыпавшиеся розы, с красными каплями крови Сухова. Хлопнула дверь парадной, из неё появилась наспех одетая Елена и Антон с одеялом. Елена первой подбежала к лежащему Сухову и, вскинув руки, закрыла рот ладонями, крепко прижав их к лицу, чтобы не закричать, но этот не раздавшийся крик не исчез — он ужасом отпечатался на её лице. Марголин стоял за её спиной, он вытер глаза ладонью, размазав кровь по лицу.
Нина укрыла Сухова одеялом, он открыл глаза. Взгляд у него был разумный, выражение лица спокойное, он смотрел на Елену, улыбаясь, еле слышно проговорил:
— Господь знает, что кому нужно.
— Нет, нет, нет, не срок, — вскричала Елена, становясь на колено. Она гладила его по волосам, с нежностью заглядывая в глаза, — вы будете жить, Саша, вы будете жить.
Оборачиваясь к людям, вскричала срывающимся голосом:
— Боже мой! Ну, что это такое, где же эта «Скорая?
И будто услышав её горестный голос, из арки появился врач с санитаром. Неотложка не могла въехать в этот двор заставленный автомобилями, она стала на улице за аркой. Это была обычная, не навороченная, напичканная современной аппаратурой машина, а старый подкрашенный микроавтобус «Рафик». Водитель с санитаром действовали быстро и умело. Они уложили Сухова на носилки. Люди расступились, давая им проход. Марголин, Елена и Антон пошли за ними. Антон тронул Марголина за руку:
— Ему нужно срочно антишок вколоть.
Марголин обернулся непонимающе.
— Укол нужно сделать ему прямо сейчас. Пулевое — это больно и опасно. Антишок, нужен, — сказал Антон.
Марголин не спрашивая ни у кого разрешения, влез в машину, за ним поднялся Антон. Глаза их встретились, такого выражения лица у Антона Марголин ещё никогда не видел — в глазах его метались горечь и жалость. Он опустил глаза вниз, повторив:
— Укол нужен.
Двери машины закрыли. «Скорая», включив мигалку, сигналя, двинулась. Елена стояла со слезами на глазах, провожая взглядом отъезжающую машину, губы её шептали слова молитвы.
Марголин суетливо полез в карман, достал деньги, сунул их в карман халата врача, нервно просипел:
— Ребята, милые мои, земляки мои дорогие, питерцы, люди добрые, человеки, спасайте, делайте, делайте, что надо, делайте возможное и не возможное! Пожалуйста, спасайте, ваша работа окупится, вы не будете об этом жалеть... пожалуйста. Он плакал.
Он не заметил, что Сухов лежит уже без куртки, обе руки его оголены, в левую санитар уже ввёл катетер капельницы. В руках врача был шприц, он вежливо отодвинул Марголина.
Не сводя глаз с лица друга, Марголин обессилено присел на скамью. Врач, обхватив запястье руки Сухова, прощупывал пульс, а он неожиданно открыл глаза. Марголин наклонился к нему, голос его срывался:
— Как ты, Сашок?
Взгляд Сухова был затуманенным, он еле слышно сказал:
— Я ещё здесь, или уже там? Я куда-то лечу, такая скорость... свист стоит.
Он потерял сознание.
— Кеша Измайлов —
В новогоднюю ночь Кеша «бомбил» до восьми утра. «Улов» у него был отличный. Дома, выпив две бутылки крепкого пива, и съев магазинной селёдки под шубой, он рухнул на кровать и проспал до шести вечера. Планов праздновать наступление нового года у него не было. Он опять собирался «бомбить» до утра, надеясь снять хороший урожай в похмельный первый день нового года: у него были долги, с возвратом которых возникли проблемы из-за безденежья.
К своей машине он подошёл в хорошем настроении, бак был залит под завязку, аккумулятор, умыкнутый им вчера из машины Лимаева работал отлично, проблем с машиной не ожидалось. Поёживаясь от холода, он вставил ключ в замок зажигания, вытянул кнопку подсоса и повернул ключ.
Он не сразу понял, что случилось, повернул ключ ещё раз и выругался: «Чёрт! Опять оставил свет включённым!». Ещё раз, провернув ключ, понимая уже, что его надежды тщетны, вышел из машины, поднял капот, тяжело выдохнул: «Паскуды!» Провода к аккумулятору были перекушены, аккумулятора не было.
8. Денежкин
Безо всякого интереса Денежкин осилил одну страницу книги, перевернул лист и, чувствуя, как его охватывает сонливость, отложил книгу на тумбочку, выключил торшер и очень быстро провалился в сон. Но спал он недолго. Через какое-то время он открыл глаза с ощущением, что не спал совсем. Он лежал, чувствуя сильное сердцебиение, закрывал глаза, его охватывала дрёма, но заснуть не удавалось. Это был полусон, полубдение. Он ворочался, в голове роились какие-то сумбурные обрывки не то мыслей, не то снов; несколько раз он видел покойную мать, пугался, быстро открывал глаза, мысленно прогонял видение, пытаясь вызвать другое, но через какое-то время мать появлялись опять. Она молчала с печальной, жалкой улыбкой на морщинистом лице. После ему снился кардиохирург Умитян, гонявшийся за ним по узким коридорам с огромным скальпелем в руке, каждый раз почти догонявший его. Снился Джонни, массирующий ему спину, ласково воркующий слова любви на смешном ломаном английском и Витька Семак с кнутом в руке, оседлавший его и погоняющий.
Эти явления были ему неприятны, пугали, создавали тягостное чувство какой-то вины и угрозы. Так он промучился несколько часов и обессиленный забылся тяжёлым сном лишь под утро. Засыпая, слышал, как во дворе майор скребёт лопатой по снегу.
Проснулся он с тяжёлой головой, шумом в ушах, и ощущением неприятной тяжести в правом боку. Вспомнились слова Умитяна о том, что печень увеличена. «И откуда ей было увеличиваться, если я практически не пью, не объедаюсь жирным и жареным, ем уже давно почти всё паровое. Только этого мне не хватало!» — пробормотал он раздражённо, встал, кряхтя, с кровати, прошёл к окну и отодвинул портьеру. Майор расчищал подъезд к воротам, ель стояла без снега. Старик периодически останавливался, и опёршись руками на черенок лопаты, задумчиво замирал. «Сдаёт майор», — подумал Денежкин, накинул халат и прошёл в ванную. После быстро одевшись, спустился вниз. В холле его встретила жена майора, улыбнулась приветливо: «Доброе утро Анатолий Яковлевич», Денежкин не ответил на её приветствие, глянул на женщину рассеянным невидящим взглядом, кивнул головой и, нервно потирая руки, бросил:
— Я на пару-тройку дней ложусь на обследование. Будьте на связи.
— Понятно, Анатолий Яковлевич. Завтрак приготовить?
Денежкин устало отмахнулся.
Двор был расчищен, майор и водитель беседовали у джипа с включённым двигателем. Заметив шедшего к ним Денежкина, майор склонил голову, поздоровался, выждал, ожидая распоряжений, и, не получив их, отошёл в сторону.
Водитель кинулся открывать заднюю дверь.
— Я впереди сяду, — сказал Денежкин, сам открыл дверь и сел в кресло.
Он глянул на гладко выбритое лицо водителя, и изумлённо замер: «Да он же вылитый Витька Семак! Вот где собака-то была зарыта! Конопатый подонок! Голодранец, которого я кормил, поил и одевал все пять лет его учёбы в университете! Чёрт! Ещё одно явление из прошлой жизни в виде водителя, близнеца полового гиганта Вовчика».
Не выдержав, он спросил водителя:
— Отца твоего отца не Виктором зовут случаем?
— Батю моего Петром звали. Умер он два года назад, рак у него был, — удивлённо поднял брови парень.
Проговорив сквозь зубы:
— Понятно, — Денежкин закрыл глаза.
Он с озлоблением вспоминал сейчас, как его «милый друг» Виктор, с которым жизнь его развела после окончания университета, неожиданно появился в Москве, в тот момент, когда он баллотировался в Думу. Это был совсем другой человек, он рассказал без подробностей, что только что освободился, отсидев три года. Денежкин смотрел на него с ужасом: перед ним был не тот пышущий силой жизнерадостный здоровяк, а изломанный жизнью жалкий и злобный тип. Был он лыс, во рту не хватало зубов, глубокий шрам пересекал щеку, проваленный нос делал его похожим на боксёра, закончившего карьеру.
Но встретил он его радушно. Не раздумывая, предложил ему помощь, но оказалось, благотворительность старого друга не устраивала. Он сказал, что готов рассказать журналистам об их «забавах» юности, но будет молчать, если получит деньги. На вопрос: не боится ли он последствий такого шага, Семак ответил, что ему плевать, он-де бомж и может подохнуть в любой момент, ему нужны деньги, и он забудет о существовании Денежкина, как только их получит.
Виктор появился в самое неподходящее для Денежкина время: за пару дней до выборов. Перед ним был жалкий человек, от отчаяния решивший пойти ва-банк, не вполне осознающий последствия, которые могли его ожидать от встречи с бывшим «другом», но в то, что этот его бывший неразлучник-подкаблучник в таком состоянии может сподличать он не сомневаться.
Денег он ему дал. Не от того, что испугался, этого не было, его, в самом деле, потряс жалкий вид «дружка» юности. Да, и, собственно, денег тот просил не так уж много, он, видимо, в полной мере не представлял себе его нынешний статус и возможности. Конечно же, он мог сделать так, что Семак навсегда бы забыл о шантаже и не давать денег, но почему-то не сделал этого, только посоветовал ему исчезнуть навсегда из его жизни и больше никогда не появляться на глаза. После чего Виктор, кажется, осознал, что ввязался в опасную игру и исчез. Денежкин навёл справки и узнал, что друг юности, сидел за глупо скроенную финансовую аферу.
— Умитян —
Заглянувшей в кабинет секретарше Умитян ласково сказал:
— Анжелика, душа моя, принеси мне кофе, пожалуйста. Только не растворимого. Свари в турке и покрепче. И это не срочно, минут через двадцать. Я пока прилягу, отдохну немного.
Прихватив со стола телефонную трубку, он набрал номер, держа трубку у уха, прошёл за перегородку, за которой стоял диван. Он лёг, с наслаждением вытянув ноги, закрыл глаза, ожидая ответа. Усталый женский голос спросил: «Алло, кто это?». — «Это я, мама. Как Ашотик?» Голос женщины потеплел: «Гамлет-джан, сынок, заснул он сейчас, йогурта покушал, пюрешку ему сделала. Я его купала, ему нравится это, ты знаешь. Утром гуляли, погода хорошая была. Может ты, наконец, как-то разрешишь вопрос с этими паразитами из жилконторы? Мне каждый раз приходится долго ждать чьей-то помощи, чтобы коляску со ступенек спустить. Сама не могу, она тяжёлая, а мальчик уже не маленький. Жду, когда кто-нибудь поможет. Для этого мужчина нужен, а ты сам знаешь, какой сейчас народ, — здороваться не хотят, не то, чтобы тяжёлое поднимать. — «Мама, я с ними бьюсь уже полгода, вот обещали к Новому году сделать и опять какая-то задержка». — «Ты им скажи, что рабочим за работу заплатишь, тогда точно сделают этот, как его… пандрус».
Умитян, улыбнувшись, поправил: «Пандус». — «Ладно, ладно. Пандрус, мандрус — придумали! В рыбный магазин заходишь, у рыбы какие-то названия не человеческие: панагиус, нототения, раньше было сазан, осетрина, ставрида. А я вот, что сделаю: привезу ребёнка инвалида в их контору, оставлю его там, и пусть они с ним нянчатся! Оставлю и уйду! Клянусь, сделаю так». — «Мама! — устало пробормотал Умитян. — «Что мама?! Наплевали на людей, такие деньги дерут за коммуналку, а этот, как его, пандрус, тьфу, сделать не могут». — «Мама, я не слезу с них, пока не сделают. Сегодня им позвонит один большой человек и проперчит их, как папа наш говорил, может это на них подействует».
Женщина всхлипнула: «Папа, папа! Вай, вай, вай, не смог он всего этого вынести, позора такого! Ты знаешь, он никогда спину никому не показывал, а тут бежать, нет, не бежать — убегать, как вору какому-то, пришлось из родного дома, для него это знаешь, какая боль была, какой позор?! Не пожил наш папа, из-за этого. Будь прокляты этот зверь Горбачёв и все эти мерзавцы политики. Если бы я могла к нему подойти, к сатане этому, к Горбачу, я бы не побоялась — в морду его бессовестную плюнула бы. Улитка чёртова! Никто из мерзавцев палец о палец не ударил, чтобы нас спасти, бросили нас. Какой город был, какой город! Какая страна была! Какие люди в нём жили! Это нация была такая — бакинцы!»
Умитян досадливо поморщился и открыл глаза. Он совершил непростительную и досадную промашку, вспомнив про покойного отца: для матери тема бегства из родного Баку, в котором были похоронены два поколения её и мужа родственников была неисчерпаемой, а недавно, когда дошли до неё слухи, о случаях вандализма на армянских кладбищах Азербайджана, — эта тема стала опасной для здоровья гипертонички и сердечницы. Она «заводилась». Могла говорить часами, плакала, после пила корвалол, доходило иногда до вызова неотложки. Он приготовился выслушать долгие стенания матери, но она неожиданно сменила тему, а новая тема была ещё обширней, чем тема беженцев армян из Баку: она села на другого конька. С недавних пор мать активно занялась подбором невест для него. Устраивала хитрые смотрины-ловушки, приглашала в дом земляков, которые, почему-то непременно приходили с дочерями.
«Сынок, чем она тебе не понравилась эта девушка, Араксия? — быстро затараторила мать. — Она хорошая девушка, сынок, у них семья хорошая, они наши бакинцы, культурные люди, бизнес у них свой, бар держат. — «Да понравилась она мне, понравилась, хорошая девушка. Ну, и что? — тяжело вздохнул Умитян. — Так нельзя, мама. Она же девочка совсем! Мне сорок три — ей девятнадцать. И… ещё, согласись, любить нужно человека, что это за женитьба?». — «Ты уже одну полюбил, — отрезала мать жёстко, — родила больного ребёнка и — фьють! В кусты! Я тебе до свадьбы говорила, ты вспомни, вспомни, ведь говорила же! Видела я, что вертихвостка она. Мадлена! Имя не человеческое, как у кошки. И папа видел, что такая не для тебя. Переживал», — женщина всхлипнула. — «Мама! Не надо!» — «За девять лет, мерзавка, не нашла времени посмотреть на своего ребёнка — это мать?
Дальше посыпались слова, то на русском, то на армянском, которые он слышал уже тысячу раз. Он больше не перебивал мать, слушал молча. Разговор окончился, когда мать сказала: «Купи памперсы, когда будешь домой ехать».
— — —
Умитян выключил телефон. Подложил руки под голову, закрыл глаза и неожиданно ярко вспомнил лицо Денежкина в тот момент, когда он, тушуясь, зачитывал ему страшный результат анализа. Как он застыл вначале, а после будто оплыл. Плечи как-то сильно осели, голова наклонилась безвольно вперёд и набок. Но шок быстро прошёл. На лице появилось выражение странное для такого случая: оно скорее стало негодующим, чем испуганным или взволнованным. За обычным в таких случаях, но без дрожи в голосе: «Вы уверены, доктор?» последовала долгая томительная пауза, во время которой Денежкин, казалось, отключился, после чего произнёс, бегая глазами: «Ума не приложу, откуда это могло взяться. Возможна ошибка?».
Не глядя ему в глаза, Умитян произнёс:
— Два анализа положительные. Окончательный вердикт теперь за врачом вирусологом-иммунологом. И, простите, вам нужно сделать анализ ваших контактов и проинформировать тех, с кем у вас были половые контакты. Вы понимаете, о чём я говорю. А сердце остаётся сердцем, однозначно, нужно коронарное шунтирование. Прямо говорю — положение тяжёлое.
— Понимаю, понимаю, — стараясь не смотреть на него, ответил Денежкин, не зная, куда деть задрожавшие руки.
Умитян видел, что запас оптимизма у него иссяк: веко ритмично задёргалось, лицо пошло свекольными пятнами. «Он, скорее всего, уже вспомнил, откуда у него эта беда, — думал Умитян. — И что это за специальность такая у врачей: одних спасать, а другим, как судья приговоры объявлять? Надо бы такую должность выделить в больницах — информатор диагноза. В отдельном окошке посадить человека, а мы будем больных к нему отсылать, а ещё лучше, чтобы это робот делал».
Прощание с Денежкиным отяготило совсем не радужное настроение, оставив тягостный осадок. Денежкин тяжело встал из-за стола, пристально глянул на Умитяна, в лице его высветилась строгость, говорил резким, даже повелительнымтоне. Слова изумили Умитяна, а тон больно резанул слух и обидел: надавливая на слова, и, не сводя с него выразительного взгляда, Денежкин сказал:
— Думаю, что всё, что вы мне сейчас сказали, обязано остаться в стенах этого кабинета.
Он сказал «думаю», а не «надеюсь», или «хотелось бы». Это звучало приказом и выглядело так, будто Денежкин абсолютно уверен в том, что доктор болтлив и заранее решил поставить его на место, но за словами незримо присутствовала и угроза
Умитян вспыхнул.
— Анатолий Яковлевич, если вы ещё не успели заметить, я врач и давал клятву.
Денежкин вышел из кабинета, не попрощавшись, а он, растерянно хлопая глазами, ещё некоторое время постоял у двери. Потом, дёрнувшись, развёл руками, громко проговорив:
— Мама-джан, он пугал меня! Надо же вместо того, чтобы спросить, как жить дальше, он решил поучить меня, надавить. Его огласка больше всего пугает, а остальное?! Это само не рассосётся, это же не ложная беременность у кошек!
Он сел за стол, закрыл голову руками и сидел так, пока Анжела не сказала, что в приёмной ожидает посетитель. Чувствовал он себя так, будто несколько часов простоял у операционного стола.
— Зови, — пробормотал он, — надеюсь, что это не очередной депутат.
— — —
Умитян открыл глаза. Образ Денежкина не покидал его. «Я ещё в первый его приход обратил внимание на его «электричество», — размышлял он, — индукция шла от него, проникала неприятными токами, виделась мне в нём болезнь, не сердце — нет! Это была индукция злая, она в меня просачивалась, пробуждая во мне токи отчуждения. Странный во мне сидит чувствительный трансформатор-анализатор: чую малые токи, а большие частенько меня обтекают, обходят стороной. Откровенные мошенники сколько раз меня надували, но я врач, такие мистические детали не должны создавать во мне какое-то мнение о человеке. У меня не должно быть мнения, ни плохого, ни хорошего, ни цвет кожи, ни религиозная принадлежность, ни партийность, ни толщина бумажника, не должны мне мешать, примешиваться к настроению: моё дело — болезнь и её лечение. Но, Боже мой, когда я вижу всех этих депутатов по телевизору, как они с пеной у рта лгут, говорят нелепости, причём нелепости заразные, гадкие и опасные, мне хочется всем им надеть на рты марлевые повязки, чтобы они не заражали людей бациллами мизантропии, а с некоторыми хочется поступить быстро и кардинально — сделать им лоботомию».
В перегородку постучали со словами: «Тук-тук» и вошла Анжела.
— Гамлет, — сказала она ласково, — кофе готов.
— Присядь ко мне, милая.
Анжела присела на край дивана, погладила его по волосам.
— Ты в порядке, Гамлет? Ты бледен.
Он взял её за руку, лукаво улыбнулся.
— Мама вчера знакомила меня с очередной невестой. Молодая, красивая, фигуристая и, что для мамы особенно важно — она армянка. Знаешь, Анжела, если ты будешь упрямиться, однажды я сдамся и выполню мамин завет, женюсь на её армянской кандидатуре. Может, хватит уже, Анжела, а? Я буду тебе хорошим мужем, а Ашотик не будет нам помехой, он хороший невинный человечек, никому горя не успел принести и не принесёт. Мы с тобой уже четыре года живём, любим друг друга, ну, что тебе мешает стать моей женой? Ты одинока, приходишь в свою квартиру, одна встречаешь долгие вечера…
Анжела перебила его:
— Гамлет, я ребёночка твоего, по определению люблю, как и тебя, но твоя мама… у неё ведь сложился стереотип, что ты пострадал из-за русской женщины, что мы все беспутные, а мужчина должен выбирать жену своей нации и своего круга. Я немало наслышана о таких семьях, о дикой власти кавказских свекрух…
— Ахпер-джан Анжелочка! Маме придётся смириться, я буду тебе опорой и стеной. И вообще, моя мама хороший и умный человек, она не националистка, она тебя полюбит, потому что желает мне счастья. А когда мы родим ей внука, она его в попу зацелует. Кстати, имя у тебя соответствующее нашему менталитету, у нас полно Анжел и сестру мамы Анжелой звали — ей это понравится.
Анжела рассмеялась.
— Для того чтобы нам стать классической шекспировской парой, мне нужно сменить имя на Офелию. И ...Гамлет, я должна, что-то тебе сказать… — она опустила голову.
— Что? Что? Что-то случилось? — взволновался Умитян.
— Анжела подняла голову, в глазах стояли слёзы.
— Что? — потряс её за плечи Умитян.
— Я беременна, — жалобно произнесла Анжела.
Умитян изумлённо глянул на неё, пауза была секундной, в следующий миг он порывисто обнял Анжелу. Он покрывал её лицо поцелуями, шепча: «Радость моя, цава танем Анжела-джан, вот всё и разрешилось, всё прекрасно разрешилось, завтра идём знакомиться с моей мамой! Сообщаем ей прекраснейшую из всех вестей, говорим ей, что у неё скоро будет внук. Какой прекрасный будет Новый год, с какой радостью мы будем праздновать окончание тысячелетия!»
— Почему именно внук, это может быть и внучка, — отстраняясь от него, рассмеялась Анжела.
Умитян приложил ухо к её животу, долго слушал и, подняв голову, торжественно произнёс:
— Ещё лучше! Ты прелесть, душа моя! У тебя там и мальчик и девочка.
— Откуда ты знаешь, рентгенолог?
— Я чую малые токи!
— — —
Белое лицо Денежкина посерело, как-то скукожилось, морщины проступили на нём рельефнее и гуще, он волочил ногу. Водитель выскочил из машины, чтобы открыть ему дверь. Он смотрел на него почтительно, но в глазах сквозило удивление — он заметил эту резкую перемену в боссе, который сейчас был похож на слабого, разбитого болезнью старика. Ощущая приступ одышки, Денежкин, сопя, забрался в машину. Долго сидел с закрытыми глазами, тяжело дыша. Водитель молчал, ожидал распоряжений. Когда Денежкин открыл глаза, он глянул на водителя с удивлением, будто видит его в первый раз.
Стойкая привычка повелевать выстрелила раздражительным:
— Поехали, поехали! Мог бы уже выбраться из этих сугробов.
Водитель нервно дёрнулся и включил передачу, машина, пробуксовав, выскочила на дорогу. Денежкин придавлено сидел в кресле, он не мог пошевелиться. В голове звучал какой-то какофонический хор из скачущих, быстро сменяющихся мыслей. Давление явно зашкаливало, сердце опять болело. Чужой, непослушной рукой он положил в рот таблетку валидола и закрыл глаза. Водитель тихо спросил:
— Куда поедем, Анатолий Яковлевич?
Денежкин молчал. Он не знал, куда теперь ехать. В его сегодняшние планы входила поездка в свою приёмную, он собирался поздравить сотрудников с наступающим праздником, раздать конверты с премией, повидаться с лже-супругой, встретиться с деловыми людьми, но теперь он не знал, сможет ли он выполнить этот план.
С той минуты, как Умитян поведал ему о болезни, он потерял спокойствие. Ни о чём другом он уже думать не мог: им владел липкий не исчезающий страх. Никаких других ощущений и помыслов не было — только мысли о смертельной болезни. Страх был всепоглощающим, он владел его мозгом, проник в ноги, сделав их слабыми, стал хозяином его тела, уничтожил все другие устремления и мысли, как липкий и холодный осьминог обхватил своими щупальцами всё его существо. Побратим страха — отчаяние пока ещё не явилось, а где-то на окраине сознания жил слабенький сигнал, маячивший: «Возможна ошибка, всё может быть совсем не так, возможно не так…». Но этот сигнал был воробушком, среди стаи чёрных и злых воронов, выклёвывающих его мозг.
«Люди не должны видеть меня в таком виде. У меня такое состояние, будто я распадаюсь на составные части, деструкция сознания и тела, — подумал он и, не открывая глаз, сказал, наконец, водителю: «Домой».
В кармане пиджака заверещал телефон, Денежкин отключил его. Шум в голове не проходил, мешал думать. Он пытался собраться, понуждая себя к размышлениям, к поиску решений, но мозг отказывался работать продуктивно, как отказывается работать перегретый двигатель.
Все трудности и проблемы, возникавшие на его долгом жизненном пути, — а их было немало, — так или иначе удавалось разрешать. Если некоторые из них по каким-то причинам не удавалось разрешить, жизнь от этого не останавливалась. На место одних проблем приходили другие. Их нужно было преодолевать, решать подкинутые жизнью кроссворды, в которых иногда допускалось отгадывать не все слова. Горы сдвигать не приходилось, океаны переплывать и доставать звёзды с небес не требовалось, — как-то жизнь складывалась в удачный пасьянс. Дорога была освещённой, накатанной, широкой, с небольшим уклоном, который воспринимался, как должный подарок судьбы инициативному деловому человеку, оказавшемуся когда-то в нужный час, в нужном месте. Какие-то осечки со временем сглаживались, забывались, вода жизни пробивала новые ходы. Менялись условия, ставились новые задачи и, хотя его чуткое внутреннее око замечало, что уклон дороги увеличивается, а скорость движения возрастает, инерция не позволяла остановиться, оглядеться, осмыслить путь, конечная точка которого неотвратимо приближалась. Это вяло всплывало в редкие часы уединения, но об этом думать было неприятно, не хотелось, и он прогонял эти мысли. До сегодняшнего дня ему это всегда удавалось.
Сейчас он не мог нащупать вектор, в котором обязана работать его обычно деятельная мысль: воля его была парализована. Конечный пункт дороги имел своё реальное имя — Смерть. Двигаться в этот неизведанный и страшный пункт желания не было. Мозг не мог охватить, осознать леденящее и парализующее волю слово. Жизнь продолжала видеться ему вещью осязаемой, понятной, знакомой во всех своих проявлениях, которые отложились в сознании представлениями, понятиями, штампами, картинками, ощущениями, но перед ним сейчас проступило нечто неизведанное и главное — непреодолимое. Ему слышался траурный марш, вставали перед глазами картинки с видом гробов, крестов и памятников на могилах, с застывшими лицами людей в гробах, которых ему приходилось хоронить, со связанными ногами и платочком на лбу. Он вспоминал, что на похоронах безвременно ушедших людей ему всегда приходили в голову дурацкие мысли о том, что покойник, возможно, всё видит и слышит, что он просто находится уже в другом измерении, в которое не могут проникнуть взгляд, слух, сознание живых людей; думал о том, что там за чертой жизни, возможно, существует какая-то другая жизнь, где всё по-другому и она невидима и непроницаема для живых людей. Через некоторое время после очередных похорон мысли эти обычно забывались. Жизнь требовала движения, действия, отторгала, отодвигала мысли о финише.
И хотя он, выбирая себе позицию в вопросе смерти, выбрал, а скорее, навязал себе материалистическую, которая говорила, что смерть — это конец жизни, когда он узнал сегодня, что смерть стоит на его пороге — умирать ему расхотелось. Он с досадой и обидой думал о том, что сейчас совсем не время для этого, и его мозг лихорадочно продолжал искать решения вопроса, который так остро и напрямую до сих пор перед ним не вставал. Поиск шёл, не выдвигая пока никаких идей.
Он торопил мозг, требовал от него приемлемых решений и получил, наконец, первое послание, с утешительным посылом. Мозг ему выдал: «У тебя есть деньги. Теперь уже есть препараты, на которых с таким заболеванием можно продержаться довольно долго, нужно только будет беречь себя и жить аккуратно. Внешне эта хворь никак особо не проявляется и об этом долго могут не узнать. Ты не бомж, издыхающий на морозе, у тебя есть возможность жить, и ты обязан жить. Жить, правда, придётся не так, как прежде — это будет совсем другая жизнь, со страхом, со смертью в обнимку, но это всё же будет жизнь. Придётся к такой привыкать».
Отталкиваясь от этой обнадёживающей точки, мозг принялся разрабатывать возникшую тему. «Да, с этим долго живут. Это не рак, который в разы быстрее съедает человека, хотя и с раком были случаи, когда из его объятий люди вырывались. Будут, понятно, трудности. Трудности, трудности, трудности … это не трудности — это бичом моим станет, тяготой моей, тучей вечной, за которой не будет просвета. Пусть так, но я буду жить, я буду работать, я буду есть, пить, спать … нет, нет, не готов, не могу пока осмыслить, как это будет происходить. Какая нелепость! Чёрт возьми, как я пролетел, не уберегся, как лоханулся! Это, конечно же, Джонни. Сходятся параметры. Чуть больше года назад это случилось, и там был момент, когда не было предохранения. Проклятый! Тварь косорылая! Мерзавец мог вполне знать о своём заболевании и подло, из жадности к деньгам, выполнял свою работу, а может быть и из-за злобы на мир и белых людей. Проклятые азиаты, жрущие всё что шевелится, подобострастные пресмыкающиеся перед белым человеком. Рабы, ненавидящие всех нас!»
Тут мысли резко сменили направление: «Подобное вполне могло случиться и до Джонни. То, что я делал на протяжении многих лет, вполне могло привести к такому же плачевному результату, какой-то процент опасности что-то подхватить теоретически всегда присутствовал, могли разные неприятности возникнуть, просто проносило мимо. Мягоньким словечком каким-то — «неприятности» я пользуюсь. Это не неприятности — это трагедия. А может возмездие? Глеб говорил …»
И опять мысли шарахнулись в другую сторону: «Умитян, Умитян, Умитян, … не проговорится ли этот армянский профессор? Ещё лаборантка была, его секретарша, любовница, по-всему. Своей крале профессор наверняка доложит. Бабский язык… Доложит — не доложит! О чём ты? Да ты, Толик, без того заклеймён, тебе чёрная метка вручена. А может, ошибка? Ведь может же ошибка как-то вкрасться, это случается. Хотя Умитян сказал, что это вряд ли. Ошибка, ошибка, Глеб мне говорил что-то про ошибки-грехи. А за грехи или ошибки приходится расплачиваться говорит их закон, маленькие ошибки растут, копятся, после превращаются в одну большую ошибку, за которой стоит расплата…»
И тут неожиданно его сердце забилось гулко и прерывисто, будто решило выскочить из груди, лицо покраснело, сбилось дыхание, набухла на виске венозная ижица, забилась тревожно и болезненно, вместе с оглушающими страшными мыслями: «А главное забыл?! Гурген! Гурген, Гурген…».
«Как это я про него забыл? Самое страшное мозг заблокировал, пожалел старика? Мы ведь с ним теперь, возможно, стали сиамскими близнецами, и если даже нас теперь разрежут, это ничего не изменит. Как сказать ему об этом? — начиная дрожать, думал Денежкин. — Как?! Я же обязан это ему сказать. Это же нужно сказать жеребцу неподкованному. Он же, тварь ненасытная, успел, наверное, не с одной бабой переспать? Как сказать ему это? Он же меня ненавидит, ненавидит, лютейшее ненавидит, тварь косная…»
Денежкин разваливался на куски. Всё продуманное им только что, оказалось ненужным, бесполезным хламом. Он открыл глаза, но тут же закрыл их. «Когда это откроется, он убьёт меня! — с грохотом ударила его новая мысль. — В любом месте, где он меня застанет. Убьёт! Кинется, и, рыча, как зверина, задушит, или ударит меня своим кулачищем, ударит прямо в сердце. Одного его удара хватит мне. Помнишь, как он негра молотил на ринге, как расправлялся с черномазым? Со зверской ухмылкой и наслаждением добивал его, когда уже было уже ясно, что перед ним побеждённый, безвольный, находящийся в отключке человек, с тоской вспоминающий, наверное, прохладу родных пальмовых рощ, откуда его нелёгкая принесла в эту холодную и жестокую Россию под руку злобного белого бойца. Он должен был сам упасть, он уже падал, его нужно было просто пальцем толкнуть или дунуть и он бы грохнулся на ринг. И гонг спасительный прозвучал на его счастье, но не тут-то было! Гургена не удержал рефери, он отшвырнул его, как мальчишку и нанёс противнику страшный разящий удар в грудь. Гурген ненавидел черномазого, и эта ненависть побеждала чёрного громилу! После, когда врач колдовал у поверженного тела, он резвился, бегал по рингу, и такая удовлетворённость была на его роже! Залу, между прочим, такой финал понравился. Орали, улюлюкали, аплодировали, да и ты сам, признайся себе, заворожён был этим зверством. Убьёт! Убьёт не задумываясь. Но, как же быть, как?! Ведь сказать-то нужно. Нужно, нужно, нужно. А не сказать? Будет ещё хуже. Когда он узнает, может с катушек слететь. Разорвёт меня на куски, может быть и прилюдно. Думать и разбираться не будет. А какая это будет сладостная тема для телевиденья, газет и недругов! Но тебя, Толик, тебя это уже никак не заденет: ты будешь гнить в гробу, ничто тебя волновать не будет, там ты будешь неуязвим для людской молвы».
Никогда прежде жизнь не ставила перед ним неразрешимых проблем. Часовой механизм теперешней проблемы был заведён, отсчёт времени пошёл, изменить ничего было нельзя, от него самого ничего не зависело. Не нужно было отвечать на этот вызов, соглашаться или не соглашаться, предпринимать какие-то действия, отложить её на время или отмахнуться — проблема поселилась в его теле, стала частью его, соединённой невидимыми проводами с взрывным устройством.
Прежние проблемы требовали от него простых ответов, «да» или «нет», нужно было только выбрать ответ повыгодней. При этом не он сам решал в большинстве случаев, какой ответ выбрать: ответ обычно являлся выражением корпоративных интересов, где «да» или «нет» отражали объединённое решение кланов, обществ, которым он служил, ему просто нужно было это решение продвинуть. Так было и при прежней власти, так решалось и после, с одним отличием: сейчас оплачивалось лучше и не деревянными, а по преимуществу купюрами с ликами американских президентов и без фарисейских идеологических вывертов.
Таких «денежкиных» во власти стало — пруд пруди, а за ними всеми стояли группы людей с расчётливыми головами, загребущими руками, холодными душами и такая система непременно сталкивала интересы разных групп. Случаев, когда острые проблемы разрешались выстрелом из пистолета с глушителем, автоматной очередью или взрывчаткой приклеенной к днищу автомобиля было немало. Вообщем-то и сам Денежкин, при этом раскладе, мог оказаться «лишним звеном», но чаша сия его миновала: спасала звериная интуиция и невероятная изворотливость. Он ухитрялся не ссориться с коллегами, почти всегда доводил дела до нужного результата, крепко держался на своём месте.
Денежкин дёрнулся, заторможено повёл глазами. За окном сыпал снег, ещё не стемнело, только-только стало сереть, но уличные фонари уже были включены и горели желтоватым, тусклым светом, движение по шоссе было спорое, дорога расчищена и посыпана песком, до дома оставалось пару километров. Он посмотрел на водителя и скривился, раздражённо думая: «Ну, вылитый Витенька! Как я раньше этого не замечал?! Это что же, мало мне того, что я теперь буду страдать из-за роково;й болезни, я ещё при каждом взгляде на водителя буду вспоминать этого поддонка? Зачем мне такая мука? Зачем мне раздражаться в моём нынешнем положении? Мало мне моих мучений, ещё и терпеть это наваждение? Уволю его, к чёртовой матери, уволю сразу после праздников. Чёрт возьми, вылитый дармоед Семак, шкура ненасытная! Кстати, я ему зарплату ещё не выдал, а он тактично и благородно молчит. Дисциплинированный идальго рулевого колеса».
По многолетней стойкой привычке ничего не делать сразу быстро и решительно, а разводить словесный кисель, не глядя на водителя, он спросил:
— Новый год, как праздновать собираешься?
— Да как… дома будем. Тёща придёт, мать, кумовьёв поздравим, они в соседнем подъезде живут.
— Салат, стало быть, столичный, холодец, селёдка под шубой, мандарины детям, водочка, советское шампанское, фильм посмотрите «Ирония судьбы, или С лёгким паром, да?»
— Торт жена испечёт…
— Торт — это хорошо. Это важно. До пятого января отдыхаешь. Телефон не отключай, — обрубил разговор Денежкин и, достав бумажник, вытащил из него четыре сотенные долларовые купюры. На мгновенье он задержал деньги в руке, думая: добавить или нет ещё одну купюру, и решив не добавлять, положил деньги в бокс, буркнув:
— Это зряплата.
— Спасибо, Анатолий Яковлевич», — поблагодарил водитель, быстро скашивая глаза на деньги.
Денежкин ничего ему не ответил, он опять закрыл глаза; сердце болело, валидол не помог. «А может, всё к чёрту, раз пошла такая пьянка? — явилась вдруг мысль, ещё никогда не приходившая ему в голову. — По «собственному желанию, в связи с ухудшением здоровья», чтобы не видеть все эти рожи. Пожить спокойно совсем тебе сейчас не помешает. За пенсией на почту тебе не нужно ходить, тереться среди старух. А можно и в какие-нибудь страны с хорошей медициной, так даже дешевле выйдет, чем у нас, здесь эскулапы обдерут, как липку».
Эту мысль он, поразмыслив, «отложил в стол».
Когда въехали во двор дома и Денежкин, кряхтя, ступил на землю, сердце отозвалось такой болью, что он чуть не вскрикнул. Левая рука онемела, будто он её отлежал, под лопаткой жгло, голова кружилась, пальцы покалывали иголочки.
Морщась от боли, он подал руку майору, встретившего его своим обычным:
— Здравия желаю, Анатолий Яковлевич.
— Много толку от твоего желания, майор, — бросил он удивлённо вскинувшемуся старику и пошёл к дому.
На лестнице его так сильно качнуло, что он с испугом ухватился за перила. В глазах потемнело, шедший за ним майор успел бережно поддержать его за локоть. Он помог ему дойти до вешалки, снял с него пальто. Денежкин смотрел куда-то вдаль безучастным, взглядом. Майор заглянул в белое лицо хозяина и участливо спросил:
— Анатолий Яковлевич, вам плохо?
И Денежкин, глянув на майора жалким, растерянным взглядом, неожиданно для себя жалобно произнёс:
— Плохо. Мне очень плохо, майор.
Впервые за время службы у Денежкина майор не стал спрашивать у него разрешения на действия, а просто сказал:
— Я вызываю «Скорую.
Выскочившей из кухни жене он приказал:
— Срочно вызывай «Скорую», и не забудь сказать для кого вызываешь, знаешь, как они сейчас ездят.
Денежкин посмотрел на него с благодарностью. Майор стал перед ним на одно колено и, периодически заглядывая ему в лицо, снял с него туфли, помог надеть тапочки и, поддерживая под руку, отвёл его в гостиную, где раздел, уложил на диван и укрыл одеялом. Позвав жену, он приказал ей сидеть рядом, а сам быстро спустился вниз и, накинув тулуп, пошёл встречать неотложку.
— — —
«Скорая» подъехала через двадцать минут. Измерив давление, врач сделал кардиограмму, после два укола и настоятельно потребовал проехать в больницу. Он говорил, что дело серьёзное, что нужна госпитализация, что-то о кардиостимуляторе, но Денежкин после уколов почувствовал себя на удивление хорошо и, улыбаясь, ответил:
— Сейчас никак не могу. После праздников, непременно, направлю свои стопы к эскулапам.
На что врач, закрывая свой баул с лекарствами, сказал:
— Как знаете, как знаете. Я вас предупредил. До Нового года ещё дожить нужно. Оставляю вам нитроглицерин и пару таблеток аспирина. Аспирин нужно будет разжевать и запить водой, нитроглицерином не злоупотребляйте, по одной таблетке под язык, раза два можно с интервалом в десять минут-пятнадцать минут. Если совсем худо станет вызывайте Скорую. И никаких нагрузок — лежите и не вставайте, форточку нужно открыть. Если оклемаетесь, вызывайте домой врача.
— Погодите, доктор, — остановил врача Денежкин и приказал майору:
— В пиджаке во внутреннем кармане бумажник, подай мне его.
Майор быстро снял пиджак со стула, на который он его повесил, но врач быстро произнёс:
— А вот это отменяется.
— Но, доктор… Новый Год …
Бросив: «Выздоравливайте», врач, не оборачиваясь, вышел из комнаты. Майор, молча, стоял с пиджаком в руке и Денежкин устало сказал:
— Дай бумажник.
Он вытащил из бумажника десять стодолларовых купюр, немного подумав, добавил к ним ещё две и протянул деньги майору, со словами:
— Это вам с женой премия за хорошую работу в этом году.
— Спасибо огромное, — тихо произнёс майор, беря деньги.
Денежкин отрешённо махнул рукой.
— Заслужили. Иди, иди. Скажи жене, пусть принесёт мне мёда, чаю с мятой, лимон пусть порежет… воды минеральной ещё.
— Слушаясь, — держа в одной руке деньги, а в другой пиджак, майор пошёл к двери, у двери он вспомнил про пиджак и вернулся. Повесил его на спинку стула и тихо вышел из гостиной.
Минут через десять в гостиную с подносом вошла его жена. Она подвинула к дивану столик на колёсиках, аккуратно поставила на него чайник, хрустальный стакан в серебряном подстаканнике, блюдце с лимонном, вазочку с мёдом, высокий стакан с водой и застыла в ожидании распоряжений.
Денежкин поблагодарил женщину и отпустил. Выпив чай с мёдом, он почувствовал себя выздоровевшим, его потянуло в сон, и он заснул. Проснувшись в девятом часу, захотел есть. Ужин жена майора принесла в гостиную, ел он с аппетитом. Настроение оттого, что он так себя хорошо чувствует, поднялось. Он посмотрел по телевизору девятичасовые новости, походил по комнате, попытался читать, но не смог.
Ему стало скучно, захотелось, с кем-то поговорить. Майор с женой для этого не подходили. Думая, что давно хотел завести в доме кошку, но как-то руки до этого не доходили, машинально подошёл к окну.
Без интереса он разглядывал знакомый пейзаж: высокий кирпичный забор с видеокамерами, освещённый подсветкой бассейн, присыпанный снегом, стройную красавицу ель, и соседский участок на пригорке, на котором высился вычурный, с башенками, дом соседа, владельца гостиницы. Неожиданно, в какой-то момент, как это бывает, когда человек долго смотрит в одну точку, всё слилось в одно серое пятно, и на какое-то мгновенье он «потерял» себя, перестал ориентироваться в пространстве и времени, переместился куда-то в бездонную беспросветную темень, в чёрный сгусток глухой мрачной пустоты и липкого страха.
Те, с кем иногда такое происходит, рассказать о том, где они были в такой миг, не могут. Они смутно помнят, что куда-то перемещались, во что-то тёмное и страшное, очнувшись, чувствуют неизъяснимый страх, тревожное недоумение и их тянет на какие-то активные действия, как замерзающего человека, недаром говорят в таких случаях — «вернулся на землю».
Охватила и Денежкина какая-то непонятная суетливость, когда он очнулся. Он нервно заходил по комнате, забыв про наставления врача, бесцельно потирая руки, остро ощущая невыразимое одиночество и оставленность. Его одолевали сейчас тяжёлые думы о том, что у него нет ни одного родного человека, с кем можно было поговорить сердечно, по душам, поделиться своими горестями. Но походив ещё бесцельно по комнате, он, горестно, усмехнувшись, подумал, что появись вдруг такой человек рядом с ним сейчас, он бы не смог с ним говорить чистосердечно, потому что разучился это делать за много лет фальшивой жизни. Он давно ни с кем не говорил с полной откровенностью, жил в подполье, и само слово это — «откровенность» было в нём же заперто.
Непреодолимое желание увидеть сейчас хоть какого-то живого человека, поговорить ни о чём, просто поговорить, ощутить, что ты жив и перед тобой живой человек, разъедало его. Он опять подумал о майоре и отбросил эту мысль: майор для этой цели не подходил, — его роль была определена сценарием, который он сам и написал. «Да и мне ли жалиться майору? — горько усмехаясь, думал он. — Он с женой, тот самый народ, который, конечно же, нас всех ненавидит, как та дрянь на паперти храма, а служат они мне вынужденно и от этого их ненависть только растёт. Какие у нас с ними могут быть откровения? Они, даже не зная потрохов нашей работы, абсолютно уверены, что мы все подонки, грабители и лицемеры. И вердикт этот правильный».
Он полистал мозговую записную книжку и не нашёл там ни одного человека, который мог бы к нему приехать, разделить с ним его одиночество, не по приказу, а по сердечной тяге друга.
— Один у меня друг — Гурген. Близнец-неразлучник, — громко сказал он.
Он постоял у книжного шкафа, рассматривая книги, выпил воды, удивляясь и борясь с голосом внутри себя, настоятельно требовавшим увидеть Гургена. Он пытался найти этому возникшему вдруг неизъяснимому желанию объяснение и не мог его найти. Это противоречило его злобному настрою к Гургену, который владел им в последние недели уходящего года, а трудный сегодняшний день требовал покоя, отдохновения. Появление Гургена могло спровоцировать ухудшение настроения и общей ситуации, но желание становилось настолько тягостно-непреодолимым, что он позвонил ему. Не проговорённая причина такого желания была на поверхности: он хотел себя проверить сможет ли он сказать «это» Гургену.
Когда он услышал в трубке его голос, испугался, решил говорить ни о чем, но всё равно почему-то попросил его приехать. Перед его приходом он приказал жене майора проветрить комнату, и когда Гурген вошёл в комнату, он ясно учуял запах алкоголя, но в этот раз не высказался по этому поводу в своей обычной начальственной манере.
Гурген остановился в центре гостиной. На его плече висела спортивная сумка, на лице застыло мрачное выражение, весь вид его говорил о том, что он недоволен вызовом. Пристально глянув в это насупленное лицо, Денежкин устало сказал:
— Ты присядь, присядь, — договорив про себя: «Товарищ по несчастью».
Гурген резко выдернул полукресло из-под стола, тяжело на него опустился, сумку бросил под стол. Он пожёвывал жвачку с выражением недовольства на его лице. «Дуется, как сыч. Ввалился с сумкой, чтобы показать, что его занятого, делового человека потревожили, — обиженно хмурясь, подумал Денежкин и спросил:
— Ты чего с сумкой-то? Не на машине что ли?
— В спортзале был. Машина не завелась. На такси приехал, да, — выбросил Гурген короткие фразы, почти не раскрывая рта.
Денежкин помолчал, думая о том, что в цепи совершённых им ошибок, связь с Гургеном была самой глупой и непоправимой. Гурген сидел прямо, набычившись, глядя не на него, а куда-то поверх его головы. Не зная с чего начать разговор, Денежкин решил, что сейчас можно сказать что-нибудь в своём обычном саркастическом тоне, что-то вроде: «Что от шалав тебя оторвал?», но вместо этого он, нервно потерев ладони, спросил:
— Ты, когда последний раз к своим в Степанакерт ездил?
Гурген перестал жевать, глянул на него удивлённо и с подозрением. Он как раз-таки ожидал от хозяина чего-то именно саркастического, после чего обычно тот заводил разговор о каких-либо делах или начинал свои длинные проповеди. Он напрягся, хорошо зная, что босс никогда и ничего просто так не говорит. Денежкин же, бросил на него быстрый взгляд, с тоской и страхом думая: «Ну, как это ему сказать? Нет, не смогу я этого сделать. Сейчас точно не смогу».
— В прошлом году, — Гурген хрустнул пальцами.
Денежкин быстро проговорил:
— До тринадцатого января свободен. Можешь к своим смотаться. Будем созваниваться. Отдохни — новый год обещает быть трудным.
Он умолк, удивляясь тому, что только что произнёс.
— А я немного приболел, — прибавил он, — в праздники буду дома, придётся отбросить все дела… «Убьёт. Без раздумий убьёт. Но как же, как же быть?» — тяжело шевелилось в голове.
Гурген немного оттаял лицом, расслабленно обмяк, сделал непроизвольный жест, который хорошо был знаком Денежкину: быстро несколько раз сжал и разжал кисть левой руки. «Левша. Вот этим кулачищем и убьёт. И никто меня не спасёт. Майор с женой ничего не услышат. Не могу сказать, не смогу, не смогу, не смогу!», — ему стало жарко и страшно.
А мозг продолжал мучительно искать выход из ситуации. Явился вариант: сказать всё позже, но этот вариант был быстро отринут, когда он себе сказал: «И сколько я думать буду? Пока он сам к врачу не сходит? Сколько баб он заразит за это время, пока я буду молчать? Красавчик! Он красив той наглой красотой, которая баб, как магнитом притягивает. В нём сила бешеная, мужская, первобытная, животная, она так и прёт из него. Быстро подоспел и другой ободряющий ответ: «В принципе, не обязательно он мог заразиться — это ещё не факт, такое в жизни бывает, у нас это редко с ним случалось».
Ответу хотелось быть правдой, он вызвал хороший внутренний отклик, но в нём был изъян, всё рушивший: этот ответ мог бы стать хорошим только после того, как Гурген сдаст кровь на анализ. А после явился и третий ответ на вопрос, холодный и подлый, но он мог стать спасительным. Тихий голосок раздумчиво проговорил в голове Денежкина: «А может на жеребца всё и свалить, на его половую активность?».
Денежкин замер, сузил глаза, будто прицеливаясь, посмотрел на Гургена, сердце его забилось быстрее, на лбу выступил пот. Мысль была чёткой и ясной: «Он потаскун, мой жеребец, не одну шлюшку не пропускает, любит, подлец, и «оригинальные» способы удовлетворения. Сказать ему криком, затопав ногами, когда созрею, что-де, проходил медосмотр и там всё и высветилось. Перевести «стрелки», разгневаться, мол, у меня никого кроме тебя не было, а ты, красавчик, трахал всё, что шевелится, вот и дотрахался с проститутками грязными. Про Джонни он ничего не знает и никогда не узнает».
Денежкин ожил и тут же «потух» — здесь просматривалось сомнительное положение — анализ крови Гургена мог гипотетически показать отрицательный вариант. Тем не менее, последний ответ, вызвал у него положительный отклик. Но настроение катастрофически падало, он ругал себя за то, что вызвал Гургена, не мог придумать, о чём дальше говорить, как объяснить ему, зачем он его позвал. С отчаянием произнося внутри себя: «Не могу, ничего не могу, мозги закипают, сердце снова начинает покалывать. Сейчас я не могу ничего придумать. Нужно прийти в себя. Должны быть выходы. Когда мне станет чуть полегче, потом, потом, потом, дальше буду решать проблему по ситуации».
Он смотрел на Гургена, который сидел выжидающе с недоумением на лице, и неожиданно успокоился, сказав себе: «Не сегодня, не сегодня, после Нового года, а сейчас… сейчас нужно что-то сделать ему приятное, раз позвал. Да, приятное. Показать ему своё расположение, укрепить жеребца, убрать с его рожи это злобное выражение. Деньги! Таким, как он, только они успокаивают сердце».
Он спустил ноги с дивана, сунул ноги в тапочки, улыбнулся:
— Один хороший писатель метко подметил, что сегодня ты лицо официальное, а завтра уже нет. Жизнь так устроена, что нежданно не та масть может лечь на сукно. Поэтому умные люди, на этот самый случай, предвидя свою следующую неофициальную сущность, стараются отложить в загашник некоторый капиталец для безбедной жизни. Я тебе, Гурген, честно хочу сказать, устал я, устал от всего: от работы, людей, всё надоело. И не уверен я, что темпы новые выдержу, а они убыстряются и убыстряются. И ещё, главного я тебе не сказал: мне придётся делать операцию. Операцию опасную… на сердце. Планирую лечь на обследование после Нового года. Это серьёзная операция, а я, сам понимаешь, уже не мальчик. К чему я это говорю? Я не просто так этот разговор затеял. Я боюсь, Гурген, понимаешь — боюсь. Операция сложная, а я не юноша. Вот такие, стало быть, дела. Поэтому, я решил кое-что сделать для тебя сейчас, а то не ровен час ещё загнусь на операционном столе.
Он сделал многозначительную паузу, пронзительно глядя на Гургена, который заёрзал, но взгляда не отвёл. Пройдя к книжным полкам, он остановился, с минуту разглядывал книги, будто искал нужную, после повернулся к Гургену и продолжил свой монолог:
— Я ничего, Гурген, не забыл и хорошо помню свои обещания о том, что ты мою помощь будешь всегда ощущать. Мне кажется, у тебя не было повода обижаться на меня, у всех есть свои бзики и я не без них. Так ты, уж, не суди меня строго, прости старика, я ведь от тебя многого не требовал, а что касается работы, то работа она и есть работа, тут я строг, ты это знаешь. Ведь не обижал я тебя? Скажи есть у тебя ко мне претензии, обиды может, есть какие, или просьбы? Говори честно.
Гурген поёрзал в кресле, поднял брови, промычал что-то неопределённое. Он опять напрягся: тема разговора и сам тон, каким всё это преподносил босс, не понравился ему. Интуитивно он чувствовал фальшь в тоне Денежкина и какой-то умысел. Он быстро прикинул, что возможно дальше пойдёт речь о каких-то изменениях, которые напрямую заденут его интересы. Он знал манеру босса подолгу рассуждать, всегда приберегая главное на финал разговора, и уверился, что разговор ведётся с какой-то определённой целью.
Денежкин смотрел на Гургена усталым взглядом. Смотрел без раздражения, хотя внутренне чувствовал отторжение, но это была уже не ненависть, а горькая обида на самого себя, зрелого человека, совершившего роковую ошибку, приблизившего близко из-за своего сластолюбия этого необъезженного жеребца, на поверку оказавшегося ломовым конём. Жившего с ним не по желанию, а по какому-то первобытному звериному автоматическому импульсу, толкавшего на противоестественную связь из-за своей неукротимой корыстной жажды прорваться «наверх», «приподняться», как говорят в определённых кругах, — раба этой жажды, с неистовым желанием властвовать, думающего, что вся власть даётся через деньги, представлявшего себе деньги главным атрибутом власти.
Денежкин неожиданно подумал: «Интересно, а этот фрукт корит себя за связь со мной? Анализирует ли происходящее? Ведь я же ему отвратителен и противен. И сам же себе быстро ответил: «Ему плевать на всё, если нужно будет он, не раздумывая, плюнет и разотрёт человека, гангстерская практика не забывается. Ещё неизвестно, как бы он поступил с тобой, этот злой жеребец со страстным желанием перекусить узду, достигнув власти. Благодарности от него мне никогда не дождаться. А, что если… и, правда, употребить самый действенный вариант? Он перспективно закрывает проблему и люди есть, которые такие проблемы легко решают, а молва… молва скажет, что с ним разобрались подельники за старые грешки… видно будет, видно будет… может быть и так, может быть и так. А сейчас нужна услада, бальзам на его кровоточивые раны. Деньги … ох, не принесут они ему никакого добра, таким деньги не приносят добра».
Ему вновь стало жарко, на лбу выступили капельки пота, он чувствовал, как гулко пульсирует кровь в висках. Где-то в глубине затылка зарождалась боль, в ушах появился шум высокого тона. На мгновенье он забыл о Гургене, забыл обо всём, отключился, думал о том, что напоминает ему это шум в ушах и неожиданно вспомнил: раковина. Большая раковина, которая лежала на тумбочке под маминым трюмо, среди всяких флаконов с духами, пудрениц, расчёсок. Он часто брал её и прикладывал к уху, а в ней жил этот шум. Мама говорила, что это море оставляет в раковине свой голос. Он смеялся, говоря: разве можно где-то оставить голос? Мама с серьёзным лицом отвечала: «Ну, на пластинках, например, оставляют свои голоса певцы и музыкальные инструменты. И ещё в головах людей голоса остаются. Ты же голос своей учительницы помнишь, и её саму хорошо себе представляешь, хотя она далеко от тебя».
Денежкин, вздрогнув, очнулся, тоскливо подумав: «Ах, мама, мама, зовёшь, что ли ты меня? Так часто являться стала. Как мне трудно, если бы ты знала!»
— Ты что всё время молчишь? Онемел, что ли? — устало произнёс он.
Гурген, изображая на лице недоумение, пожал плечами:
— Слушаю, да…
— Слушает он. Чего-то ты очень рассеян сегодня, — проворчал Денежкин, решив: «Ну, хватит скудоумному баки втирать, а то он, кажется, со своей интуицией древнего государства Урарту уже сильно сомневаться стал в моих добросердечных помыслах».
Деловито потирая руки, он спросил:
— Ты всё ещё живёшь на съёмный квартире, там же на Охте?
— А где? Там же, да, — Гурген смотрел на Денежкина с удивлением.
— Сколько платишь?
— Двести… бакинских.
— Дерут, однако, советские граждане, получившие бесплатно «проклятое советское наследие», квартирки от их любимой советской власти. Приспособились пенсионеры, нашли источник неплохих нетрудовых доходов. Везде у нас народу лазейки оставили сердобольные коммунисты, — перешёл он на свой обычный менторский тон.
Гурген молчал.
Выждав, Денежкин повернулся к книжным полкам. Это были крепкие дубовые полки, покрытые матовым лаком, расположенные на разной высоте. На одной из них стояли толстые тома энциклопедий и большеформатных книг по искусству. Вынув с десяток книг, он переложил их на соседнюю полку, за книгами в стене был небольшой сейф. Нажимая на кнопки цифрового кода, Денежкин говорил, не оборачиваясь к Гургену:
— Тут мелочёвка у меня, на тот день, когда стану лицом не официальным.
Он открыл дверь сейфа и стал доставать из него пачки долларов в банковских упаковках, складывая их стопкой рядом с только что вытащенными книгами. Он вытащил девять пачек, повернулся к Гургену и увидел то, что и предполагал: глаза Гургена горели; он весь напрягся, непроизвольно приподнялся в кресле, приоткрыв рот, но неожиданно для Денежкина он принудил себя опять развалиться в кресле с бесстрастным видом. «Лицо старается не потерять, гадёныш, — не смог сдержать усмешки Денежкин и достал из сейфа ещё одну пачку.
С этой пачкой в руке он повернулся к Гургену, положил её сверху на стопку денег, накрыл рукой, бесстрастно проговорив:
— Не люблю нечётных цифр. Десять хорошее число.
— Купи себе квартиру, здесь не только на неё хватит. Даю от чистого сердца. А то знаешь, умру на операционном столе, а ты меня проклинать станешь, будешь говорить, что я обманщик. Здесь сто тысяч долларов. Это мой тебе подарок к Новому году.
— Спасибо, — еле слышно выдавил из себя Гурген, лицо его пошло красными пятнами.
— Не за что, — улыбнулся Денежкин и повернулся к сейфу, чтобы его закрыть, и в этот миг сильнейший болезненный толчок сердца не позволил ему этого сделать: он судорожно глотнул воздух, но выдохнуть его не смог — остановился с открытым ртом и искажённым лицом. Сердце, будто рыбу заглотившую крючок, неведомый рыбак резко подсёк и потянул на себя. Оно, трепыхаясь, упёрлось, не желая становиться добычей. Схватившись за полку, Денежкин повернулся вполоборота к Гургену. Он смотрел на него, раскрыв рот, с нескрываемым удивлением. «Рыбак» ослабил леску, и сердце Денежкина, забившись прерывисто, возвратилось на место.
Картинка с развалившимся в кресле Гургеном потеряла резкость. Она слегка покачивалась, как в мареве в жаркую погоду. Денежкина охватила слабость, он хотел шагнуть вперёд, пойти к дивану, но в следующий миг леска опять натянулась — «рыбак» не желал расставаться с добычей.
Резкий рывок — в глазах потемнело. Он слабо вскрикнул. Неожиданно образовался какой-то провал в сознании: не было ни мыслей, ни страха, ни боли. Всё ему стало ему казаться необычным, чем-то таким, чего он никогда в жизни ещё не ощущал. Он не мог анализировать происходящее; ему казалось, что за окном в стекло бьётся какая-то белая птица, гостиная мерно покачивается, как судно в море, вокруг летают и мерцают какие-то огоньки, похожие на светлячков; он чувствовал запахи прелой листвы и чадящих свечей, какие-то люди-тени с одинаковыми печальными масками на лице, бесшумно ходили по гостиной, а сам он стал невесомым и будто чуть приподнялся над полом.
Но сердце опять вернулось на место. Судорожно вздохнув, он пришёл в себя, но идти не мог: ватные ноги подгибались. Туба с нитроглицерином лежала на столике рядом со стаканом чая, в голове пульсирующе простучала мысль: «Гурген будто в кинотеатре сидит и смотрит интересный фильм… нитроглицерин прямо сейчас, а после вызвать «скорую» и в больницу…»
Он стал задыхаться. С каменным лицом Гурген смотрел на него напряженным взглядом. Денежкин разжал руку, которой всё ещё держался за полку. Судорожно цепляясь за посыпавшиеся книги, он медленно оседал на пол, заваливаясь на левый бок, на него и упал. Он смотрел на Гургена, который привстал с кресла с застывшей на лице омертвелой маской.
— На столе… таб… лет... ки… подай пожа… — прохрипел Денежкин.
Гурген не пошевелился. На его ожившем лице медленно вызмеивалась ядовитая улыбка.
Это были не последние слова Денежкина. Шевельнувшиеся губы беззвучно произнесли: «Глеб…» и сердце остановилось.
В этот миг за окном, на соседнем участке неожиданно жахнул фейерверк, Приподнявшийся Гурген, вздрогнув, испуганно упал в кресло. Обернувшись к окну, и поняв в чём дело, он выругался, встал и подошёл к Денежкину. С любопытством заглянув в его остановившиеся глаза, с удовлетворением прошептал: «Сдох, собака!».
Он протянул руку к деньгам, но остановился и ненадолго задумался. Раздумье было коротким. Достав из сумки перчатки, натянул их, после этого не торопясь, сложил деньги на дно своей сумки. Заглянув в сейф, присвистнул, — там оставалось ещё с десяток пачек и какие-то бумаги. Гурген не тронул всех денег, взял ещё пять пачек, отправив и их на дно сумки, привалив спортивной формой и кроссовками. Задумчиво постояв, он не удержался и взял ещё три пачки.
Закрыв дверь сейфа, спутал цифры кода и уложил книги на место. Зорко и внимательно осмотревшись, он поправил книгу, чуть выпирающую из полки, снял перчатки и бросил их в сумку. Закрыв молнию сумки поставил ей рядом с креслом, в котором сидел и резко обернулся: ему послышался тихий стон. Денежкин лежал, в прежней позе с открытыми глазами. Гурген опять выругался, вытер выступившую испарину со лба, вышел из гостиной, и заглядывая в лестничный проём, громко закричал: «Татьяна, Татьяна, майор! Скорей, скорей сюда идите!»
На первом этаже зажегся свет, по лестнице быстро поднимались майор с женой, которая на ходу спрашивала:
— Что случилось, Гурген Аршакович?»
— Всё случилось, — ответил Гурген, закрывая лицо рукой и всхлипывая. — То случилось — умер он.
— Как?! — Прикрывая рот ладонью, вскрикнула Татьяна.
— Как, как! Как умирают, не знаешь, да? Умер, да... просто умер, не понимаешь?
Гурген вошёл в гостиную, за ним последовали майор с женой. Увидев лежащего на полу Денежкина, жена майора, побледнев, качнулась, муж поддержал её.
— Вот, — сказал Гурген, печально качая головой, и вытирая ладонью глаза, — он хотел книгу взять и… всё
— Боже мой, Боже мой, Боже мой, — шептала тихо женщина.
За окном один за другим с грохотом взлетали фейерверки, освещая комнату быстро затухающими, сменяющимися цветными всплесками.
29. Усольцев.
За стол сели в десять. Алик взял на себя обязанности тамады. Первый его витиеватый, по-восточному цветастый тост, был за здоровье матери Георгия и в её лице за здоровье и благоденствие всех матерей земного шара. Алик заставил всех встать и выпить стоя.
Стол ломился от яств. Алик привёз с собой корзину с дарами Азербайджана: нежнейший балык из осетрины, черную паюсную икру, фаршированные зеленью маринованные баклажаны и черемшу, помидоры, сочную зелень, соленья и спелейшие, лопнувшие, истомлённые невыразимым желанием, чтобы их скорее съели, гранаты. Жена Алика, Соня, напекла восточных экзотических сладостей, на славу постаралась и Анна Александровна, — праздничный стол выглядел, как живая иллюстрация к книге «Кухни народов Мира».
Алик был в ударе. За первым тостом последовали не менее красочные тосты за возвращение Георгия в родные стены, мужскую дружбу и дружбу народов. Никита, с сияющими глазами, обласканный вниманием взрослых, сидел рядом с отцом, вид у него был счастливейший: мальчику давно уже не доводилось вот так сидеть на равных за одним столом, в шумной компании взрослых. Он смеялся над шутками Алика, иногда прижимался к отцу, с любовью заглядывая ему в глаза. Но самым счастливым человеком за столом, кажется, была Анна Александровна, её глаза лучились счастьем, она помолодела, морщинки на лице разгладились, на щеках горел румянец.
Неутомимый Алик поднял бокал с тостом за детей, в лице самого юного участника сегодняшнего Новогоднего застолья Никиты. Мальчик, сжимая ножку хрустального бокала с лимонадом, зардевшись, слушал Алика, который заставил всех чокнуться с мальчиком, что все с добрыми пожеланиями в его адрес с удовольствием сделали.
Анна Александровна часто поглядывала на настенные часы, Усольцев заметил эти поглядывания матери и шутливо сказал:
— Мам, ты, кажется, нервничаешь? Боишься, что мы пропустим наступление Нового Года? Телевизор не даст нам проворонить это эпохальное событие. Слава Богу, что нам не сможет отравить праздник уже непрезидент, давно не выходящий из состояния перманентного алкогольного анабиоза. Как это у него «душевно» вышло сегодня в полдень: «Я ухожу»! У меня чуть слёзы не навернулись на глазах.
Мать хмыкнула.
— Подкинут нам нового, у них не залежится. Ещё так может случиться, что беспалый уральский пьяница, нам всем ангелом будет вспоминаться.
Но и после она ещё несколько раз бросала быстрые взгляды на часы. Новый звонок в дверь подкинул её на стуле. Она молодо вскочила. Георгий привставал со стула.
— Я открою, мама.
— Нет, нет, я открою сама, — быстро проговорила мать и поспешила к двери.
Открыв дверь, она ошарашенно отступила назад: за дверью стояли Дед Мороз и Снегурочка. Дед Мороз зычным голосом возгласил:
— А скажите-ка мне, люди добрые, не тут ли живёт мальчик Никита?
Алик, а вслед за ним и Георгий вышли в прихожую. Алик подмигнул Георгию, который через секунду замешательства, покачав головой, погрозил ему пальцем и громко спросил у Деда Мороза:
— Никита Усольцев?
— Он самый, — Дед Мороз поправил бороду, съехавшую набок, — долго ж, люди добрые, пришлось мне со Снегурочкой добираться до вас, чтобы поздравить вашего мальчика.
— Так и мы заждались вас, проходите, гости дорогие, — улыбаясь, ответил Алик.
Ряженая пара прошла в гостиную.
— Ну, Алик, кудесник-конспиратор, никак ты не отвыкнешь от своих кавказских привычек — прошептал Усольцев, стукнув друга в плечо.
По просьбе Деда Мороза изумлённому Никите пришлось встать. За этим последовало небольшое представление у новогодней ёлки и подарки. Из мешка Дед Мороз извлёк игровую приставку и машину, работающую от беспроводного пульта. Когда Дед Мороз опрокинул рюмку водки и артисты ушли, Алик взглянул на часы и захлопал руками:
— Друзья, друзья, мы не проводили старый год, а Новый вот-вот подкатит. За стол, за стол.
Все шумно стали рассаживаться и в это миг раздался короткий звонок в дверь. Анна Александровна опять была первой у двери. Было слышно, как она с кем-то говорит, смеётся.
— Гоша, выйди. Помоги, пожалуйста, гостье раздеться, — громко крикнула она.
— Гостье? Это интересно, — удивлённо произнёс Георгий, ставя рюмку на стол. Он вышел в прихожую и остановился, переводя взгляд с зеленоглазой девушки в шубе на мать и обратно. Девушка застенчиво улыбнулась.
— Здравствуйте, Георгий Васильевич.
— Здравствуйте, прекрасная незнакомка, — залюбовался яркими глазами девушки Усольцев, бросая быстрый взгляд на довольное лицо матери.
— Это Региночка. Не узнал красавицу? — сварливо произнесла мать. — Поухаживай за девочкой, помоги шубу снять.
— Да, да, конечно, — засуетился Усольцев.
Под широкой шубой девушки к его удовольствию оказалось стройное, тонкое создание, с осиной талией, в строгом тёмно-зелёном платье.
— Прошу к столу, — гостеприимным жестом пригласил он гостью.
— Тётя Аня, я торт испекла. Куда его? — застенчиво улыбаясь, спросила Регина, поднимая с пола пакет.
— Иди, иди, в гостиную, девочка моя, знакомься с гостями, я снесу торт на кухню, — ласково сказала Анна Александровна, отбирая пакет у девушки.
Когда Регина вошла в гостиную, основательно захмелевший Алик привстал со стула, восторженно воскликнув:
— О, Аллах, какие чудные розы произрастают в твоём саду! Георгий, где ты прятал такое сокровище, тихушник?
Девушка густо покраснела, а Усольцев натянуто рассмеялся. Усаживая Регину за стол, он шутливо проговорил:
— Места нужно знать. Прошу любить и жаловать — Регина.
Анна Александровна поставила для гостьи тарелки, Георгий бросал на мать пронзительные взгляды, она в ответ таинственно улыбалась. Сидя близко с девушкой, отвыкший от женского общества Усольцев, неожиданно стал ощущать себя невероятно старым; он ухаживал за ней, досадуя на себя за непонятную скованность, охватившую его. И в тоже время он ощущал в себе горячие токи влечения, сладостное удовольствие от близости к этому медноволосому существу, будто явившуюся из его юности, чем-то схожую с юной Валерией.
Он ухаживал за девушкой, говорил с ней, ощущал влекущий запах её духов, незаметно приходил в себя, самообладание возвращалось, скованность уходила. Слабые токи, возникшие в сердечном трансформаторе, незаметно усиливались, этот ток не контролировался рассудком, не регулировался мозговым реостатом. И уже смотрел он на Регину пытливым, свободным взглядом, ему хотелось быть с ней рядом, нравились эти вспыхивающие временами зелёным пламенем глаза, они влекли его заглянуть в их глубину, ему хотелось слышать этот тихий голос.
Мать позвала его на кухню нарезать хлеб. Обняв её, он тихо спросил:
— Ма, ты решила себя попробовать в роли свахи?
Мать улыбалась.
— Ведь чудесная девушка, Гоша, да?
— Чудесная, — ответил он, — да, молода деваха для седоватого увальня-медведя.
Мать обиженно поджала губы.
— Слушал бы иногда мать, меньше бы ошибался в жизни. А возраст… смешные слова ты говоришь, сынок.
В кухню вбежал Алик, щёки его пылали.
— Две минуты осталось. Вы, что? К столу, к столу!
С боем курантов, на улице загромыхав, полыхнули фейерверки.
— С Новым годом, друзья! — кричал Алик, тянясь фужером ко всем через стол.
— С Новым Годом, Георгий Васильевич, — произнесла Регина, улыбаясь, протягивая к нему руку с бокалом.
— С Новым счастьем, Региночка, — нежно заглядывая во влекущие его глаза, сказал Усольцев.
Алик принёс из спальни гитару.
— Жора! — умоляюще воскликнул он. — Спой, брат! Что-нибудь старенькое, старенькое, нашенское — из битлов. Я тебя умоляю!
Усольцев взял в руки гитару, рассмеялся:
— Давненько я не брал в руки инструмент.
Он подстроил гитару, пробежался по мажорному аккорду, встал и объявил тоном манерного конферансье: «Музыка Пола Маккартни, слова Ленина, пардон, Леннона — «Yesterday».
Бесшумно просыпался песок в невидимых часах двадцатого века, каждая его секунда мгновенно становилась прошлым. Георгий пел, Регина смотрела на него повлажневшими глазами, в которых таилась нежность, на лице Анны Александровны витала незримая улыбка, Никита с жадным интересом, оставив подарки, смотрел на поющего отца. Алик, обняв жену, раскачивался в такт музыке.
— Валерия. —
Мощные динамики выплёвывали в зал жёсткие сто двадцать ударов ритма диско, заставляя сердца танцующих биться в заданном темпе, светомузыка завьюжила суматошную цветовую замять, искривлённые цветные тени людей метались по потолку и стенам, — новогодняя ночь в клубе была в самом разгаре.
Валерия глянула на часы: «Третий час …», и наклонилась к сидевшему рядом с ней представительному мужчине с седыми висками:
— Я отлучусь на минутку, Глеб.
— Тебя проводить? — спросил он.
— Не волнуйся, сиди, — бросила она, прихватывая сумочку, висевшую на спинке стула.
Валерия была пьяна. Улыбаясь глупой улыбкой, она пробилась сквозь месиво танцующих, где её хватали за руки и тянули к себе люди с безумными улыбками на лицах.
Приводя в порядок волосы, и разглядывая себя в зеркале, она с раздражением констатировала: «Через пару лет, парик придётся покупать». Подкрасив губы, она вышла из туалета, ощущая неприятную тяжесть в правом боку.
— Пошли, попляшем, — схватил её за руку, пробегающий мимо молодой человек.
— Отвали, ради бога, — прошипела она злобно, оттолкнув его.
Ей было жарко, немного подташнивало, кружилась голова. «Дышать нечем, чёрт возьми. Зачем я сюда припёрлась?» — пробормотала она, направляясь обратно в зал, но у гардеробной приостановилась и уставилась на гардеробщика, ей показалось, что он смотрит на неё с ухмылкой. На лбу у неё собрались морщинки, на лице застыло выражение мучительного размышления.
«Что я вообще здесь делаю? А не двинуть ли тебе домой, подруга?» — заторможенно глядя на гардеробщика, думала она. «К чёрту всё, всех к чёрту! Домой!» — прошептала она и, поругиваясь, стала рыться в сумочке. Рылась в ней долго, один раз оторвалась от этого невыносимо тяжкого занятия и прикрикнула на гардеробщика: «Ну, что уставился, идол чёрный!». Молчаливый гардеробщик терпеливо ожидал, давя в себе усмешку. Когда она нашла номерок, он подал ей шубу и пакет с сапогами, спросив, буравя её глазами: «Вы ещё вернётесь, мадам? Вас, наверное, могут хватиться».
— Ты, что, халдей, решил, что я из общества «Динамо»? Я птица свободная, пошли вы все и ты, в том числе… знаешь куда, — отмахнулась от него Валерия и пошла к выходу в туфлях на шпильках.
На улице пахло порохом, сыпал частый снег. Она жадно и глубоко вдохнула морозный воздух, замахала рукой, останавливая машину. К ней подъехали сразу три. Сев в первую, , икнув, она приказала: «Домой».
Дома, швырнув шубу на пол, прошла на кухню, жадно выпила сока, открыла дверь ванной, заглянула в неё, постояла, и не зашла. Пройдя в гостиную, задумчиво обошла овальный обеденный стол, поглаживая накрахмаленную скатерть, и остановилась у комода, на нём стояла увеличенная фотография сына в красивой рамке. На фотографии Никите было лет шесть, он с нежностью прижимал к груди карликового пуделька. «Ник, сынок, как же ты похож на своего папашу-писаку», — прошептала она со слезами на глазах, и пошатываясь прошла в спальню, где скинув туфли на пол, присела на кровать.
Охватив руками голову, она долго сидела, раскачиваясь и поскуливая, жалобно мыча что-то нечленораздельное. И неожиданно, с силой сжав голову, истерично запричитала, подвывая: «Дура, дура, дура, дура… какая же ты дура. Жизнь прошла, прошла, прошла».
Она упала на кровать лицом на подушку, рыдая и продолжая твердить: «Дура, дура, дура…». Рыдания закончились так же резко, как и начались. Некоторое время в комнате были слышны всхлипывания и мерный постук настенных часов. После остался только ход часов и тихое дыхание засыпающей со страданием на лице Валерии.
Многократно и подолгу звонил телефон, на улице грохотали фейерверки, в квартире во всех помещениях горел свет. Валерия спала, свернувшись «калачиком», лицо её было серым, безжизненным, иногда она постанывала.
— Манихин —
Последний день года тянулся томительным и нервным ожиданием звонка Людмилы. К девяти вечера его охватила мрачная меланхоличность и раздражительность. Она усиливалась по мере того, как приближалось время похода в гости к Павлу, куда ему идти совсем не хотелось по причине того, что нужно было идти с Элеонорой, с которой они за весь день перекинулись лишь парой пустячных слов.
Но ничего уже изменить было нельзя, — всё заранее обговорили. Прошлый новый 1999-й год Павел с женой встречали у Манихина, и Элеонора неожиданно подружилась с женой Павла. Они стали созваниваться, встречаться, ходить вместе в сауну и массажные кабинеты, посещать концерты и магазины, а сейчас собирались вместе лететь на отдых в Тунис.
Из-за общения жён сложилась видимость некой семейной дружбы, и друзья, которым не раз приходилось вместе «шалить» на стороне, благоразумно эту дружбу поддерживали. А жёны, кажется, именно потому и сошлись, что нашли точки соприкосновения — непутёвые мужья давали им обильную пищу для бесед.
В десять вечера, когда усаживались за праздничный стол в квартире Павла, настроение Манихина праздничным не стало. За столом было шесть человек — в этот раз Павел пригласил брата с женой. В начале одиннадцатого телефонный звонок чуть не подкинул Манихина на стуле, он, расплескав шампанское, суетливо полез в карман за телефоном, успев с раздражением обратить внимание на то, что Элеонора обменялась многозначительными взглядами с женой Павла.
Звонила Оксана. Поздравляла его с Новым годом. Глядя на жену, он громко отвечал, что такси не заказывал и выключил телефон, Павел бросил на него быстрый понимающий взгляд.
Всё происходило традиционно: телевизор, шампанское, столичный салат, холодец, винегрет, гусь на горячее, деликатесы, коньяк, виски, сладости, мороженое, фрукты. До полуночи Манихин жил напряжённой внутренней жизнью, ожидая звонка Людмилы. Каждый раз, когда его телефон звонил, он вздрагивал и с колотящимся сердцем хватался за телефон, но это были не её звонки: звонили знакомые, родственники из Астрахани, бывшие пассии. Любопытный Павел успел поинтересоваться, чем закончились проводы Людмилы домой, на что Манихин грубо ему ответил:
— Оно тебе надо? На Западном фронте без перемен.
Павел не обиделся, только ухмыльнулся, хохотнув: «Присох, Труфальдино».
Когда пробили куранты и на улице загрохотали петарды, а телефон так и не зазвонил, Манихин помрачнел.
Он много пил. Павел пытался его одёргивать, но он грубо от него отмахивался. Под утро женщины ушли в просторную спальню и устроились на кровати, пытаясь досмотреть праздничный новогодний концерт, а мужчины остались за столом. Манихин неожиданно подружился с братом Павла, они усердно налегали на коньяк и порядочно набрались. Часов в девять утра Элеонора вызвала такси. Дома скинув туфли и верхнюю одежду, Манихин прошёл в гостиную, попытался снять брюки, но не смог этого сделать — не было сил. Потоптавшись, наступая ногами на сползающие брюки, он скинул их на пол, и свалившись на диван, заснул в носках и рубашке.
Проснувшись в третьем часу дня, он долго лежал, глядя в потолок, не чувствуя в себе сил подняться. В трусах прошёл на кухню, открыл банку пива, жадно припав к ней. В кухню вошла Элеонора в халате, с накрученными на голове бигуди, она ела банан, Брезгливо глянув на него, подошла к телефону.
— Доброе утро. Мне нужно в аэропорт. Перезвоните? Хорошо я буду ждать.
Окинув долгим презрительным взглядом присевшего к столу и закурившего Манихина, взглядом, храня на лице презрительную мину. сказала:
— Если ты помнишь, я сегодня на неделю улетаю в Тунис. Хотя зачем я это говорю? Конечно же, ты не помнишь об этом, как и не помнишь и того, как вчера хамски себя вёл у Павла. Наш эстет и знаток тонкой поэзии ругался матом, был груб с женщинами и красиво облевал туалет. Всё твоё плебейство неожиданно вылезло из тебя, как чёрт из табакерки…
Он не дал ей договорить яростно метнулся к ней, схватив за руку, с силой дёрнул на себя, притянул к себе и зашипел, брызжа слюной:
— Заткни, хабалка, свой мерзкий рот. Это я-то плебей? Торгашеская ваша масть, ростовщики проклятые! Это вы-то аристократы, тонкие знатоки калькуляции и форшмака? Сучка талмудистская! Это ты мне о плебействе будет говорить? Ты в зеркало глянь на себя, на Надежду Крупскую стала мордой лица похожа, знаток российского детектива и женской прозы! Что ты читаешь, что слушаешь, о чем говоришь с подругами? Ты дура безмозглая, ноль без палочки, безобразная фригидная старуха. Лахудра питерская, да ты ноги наших астраханских девчонок, моих одноклассниц не стоишь, дрянь лупатая!
Растопыренной пятернёй он накрыл её красное от напряжения и испуга лицо, с силой оттолкнув от себя. Она ударилась затылком о пенал, заплакала, дрожащими губами тихо уронила: «Мерзавец» и выбежала из кухни. Манихин присел к столу, руки у него дрожали, он никак не мог вытащить сигарету из пачки.
Элеонора появилась минут через двадцать одетая с чемоданом в руке, стала в дверном проёме.
— Был бы жив папа, он бы тебя в пыль растёр, за то, что ты сейчас сделал и сказал. Он, между прочим, предлагал мне поучить тебя уму-разуму. Я, дура, пожалела тебя.
Манихин смотрел в окно, не поворачиваясь к Элеоноре, процедил:
— Если бы, да кабы. Не доставай меня, свали с моих глаз… пожалуйста, дщерь иудейская.
Элеонора не ушла. Сказала злобно усмехаясь:
— Но не думай, Витечка, что в этот раз я спущу тебе твоё хамство и наглость, ты ещё сильно пожалеешь о том, что сделал сейчас и особенно о том, что сказал. Ты себе приговор подписал.
— Уйди, дура, — простонал Манихин, хватаясь за голову.
Когда хлопнула входная дверь, он открыл форточку. Двор был тих и покрыт снегом, девочка каталась с горки, внизу её встречала миловидная женщина. Каждый раз, когда девочка скатывалась с горки, женщина счастливо смеялась, крепко обнимала девочку и целовала.
С гримасой боли, он отошёл от окна, достал из холодильника банку пива и сел за стол.
Остановившимся взглядом он смотрел в какую-то невидимую точку. Так длилось несколько минут, неожиданно, «ожив», он злобно вскрикнул: «Сука!» — и с силой швырнул банку в стеклянный посудный шкаф. Со звоном брызнули сверкающим каскадом и осыпались стёкла и дорогой хрусталь. Застонав, он положил голову на стол, накрыл её руками.
— Фёдор Михайлович Михайлов — «Курносый» —
— Вот такие дела. Такие дела, такие дела, такие, вот, дела, —кружил по пропахшей крепким табачным духом комнатёнке с низкими потолками Фёдор, бормоча, как заведённый:
— Хорош тебе уже круголя-то накручивать, — проворчал недовольно старик, лежащий на диване, — притормози, Курносый, голова с тебя болит.
Фёдор резко остановился в центре комнаты, прыгнув, ловко оседлал табурет, закинув ногу на ногу, глядя на стол, цапнул с него папиросу, чиркнул зажигалкой, жадно затянулся пару раз и обернулся к старику, повторив:
— Такие дела, вот такие у нас дела. Проспались, пропились, в натуре. Засада, коллеги, а завтра Новый год.
— У нас дела теперь маленькие, Федор, — просипел старик. — Деньжат бы достать на дорогу. Пацанам домой надо. Чё здесь теперь Мишке с «Кувалдой» торчать?
Старик посопел простужено, морщинистое его лицо помрачнело, скукожилось. На этом старом, измождённом лице, будто морщин прибавилось
— Да и мне не резон к своим ехать в Шушары, не ждут меня там, — лишний рот никому не нужен. Я с ребятами поеду. Болею я. Лёгкие, сам знаешь. Думаю, загнусь скоро. Отлежаться хочу напоследок, Мишка приветит, похоронит, если ноги протяну. Ты говорил, Федорино горе, жена у тебя… может, у неё деньжат-то перехватишь? Нам немного надо, на электричке доедем, — сказал он.
Всё это время Мишка и «Кувалда», прозванный так за мощные руки и огромные кулаки, сидели с понурыми лицами на кровати и молчали. По неестественно белому лицу Фёдора поползли и высветились яркие свекольные пятна, один глаз ритмично задёргался. Он обвёл тоскливым взглядом своих товарищей, выдохнув с горечью:
— Была. Была жена. Была — да сплыла Хорошая баба, но кому такой муж нужен? Эх, соколики вы мои, горемыки ненаглядные, люди лишние, никому не нужные!
Он вскочил с табурета и опять нервно закружил по комнате. Резко остановившись в её центре, он обернулся к старику с задумчивым видом.
— Жена, говоришь? А это мысль, больше-то и, правда, не у кого занять. По старой дружбе, может и выручит, всё же семь лет вместе прожили, дочь родили, а нет... грабану какого-нибудь фраера.
Он присел на корточки у платяного шкафа и принялся шарить под ним, напевая: «Со мною нож, решил я, что ж, — меня так просто не возьмёшь. Держитесь, гады, держитесь, гады…».
Поднялся он с ножом в руке. Разглядывая нож, нажал на кнопку, лезвие звонко выскочило.
— Работает компьютер, — хмыкнул он, сунул нож в задний карман брюк, добавив бодро,— ну, поехал я тады… к жене».
Мишка и Кувалда переглянулись. Мишка быстро проговорил:
— Мы с тобой, Федя.
Фёдор залез в карман, вытащил из него кучку мелочи, разглядывая деньги, сказал:
— Тут денег, братцы, как у студента перед стипендией, на трамвай в один конец. Зайцами нам несолидно ездить.
— Нож не бери, залетишь, — пробурчал старик.
— Обещаю вести себя, хе-хе, корректно. Отморозков много кругом, для понта нож не помешает, они ж твари бздиловатые, — ответил Фёдор, надевая куртку.
Не оборачиваясь к товарищам, он вышел из комнаты. Старик, покачав головой, повернулся к Мишке и Кувалде, многозначительно разведя руками,
— — —
Дверь Фёдору открыла бывшая тёща. Брови её удивлённо взметнулись вверх, она онемело уставилась на него.
— Здравствуйте, мама, — с серьёзным видом ласково сказал Фёдор. — Неплохо выглядите, а Надюха дома?
Женщина пришла в себя, но не сдвинулась с места. С мрачным лицом она держалась за дверную ручку.
— На работе она.
— А Катя?
— Здрасте! Папашка! Явился, не запылился! Девке девятнадцать лет, замужем она, на Гражданке с мужем живёт.
— Вот как, — помедлив, сказал Фёдор, — и как она?
— На сносях. Родит скоро внучонка тебе бродяге. Эх, Фёдор, бродяга ты, бродяга.
— Чего это сразу бродяга, — скривился Фёдор, начиная раздражаться, — я… это … чего… Надежду хотел увидеть. Не замужем она?
— Не удосужилась. С дитём её никто не брал, а после видать товарный вид потеряла, негодной стала для племени кобелиного.
— А я на Север завербовался к нефтяникам в Тюмень. Теперь не скоро в Питере объявлюсь, завтра утром улетаю, — с печальным лицом врал Фёдор. — Вот, хотел взглянуть на Надю, и Катю, мама... мало ли, как дальше жизнь сложится.
— Мама! Мама мия! — поджала губы женщина. — Забыл, как кидался с кулаками, зенки водкой залив, на маму-то? Уходи. На работе она. На Светлановской площади в стекляшке, в ночную сегодня. Уходи, видеть тебя не могу, ветрогон.
Она захлопнула дверь.
— Ветрогон! — передразнил её Фёдор, смачно сплёвывая. — Вроде я тебя очень желал видеть.
До Светлановской площади он добирался в трясучем холодном трамвае.
— — —
В заднюю дверь торгового павильона, за которой была узкая подсобка, забитая коробками с товарами, требовательно постучали и тут же раздался мужской голос:
—Эй, Надья, Надья, давай, открывай, да? Холодно, да.
«Аскер», — пробормотала Надежда, направляясь к двери. В подсобку вошёл обсыпанный снегом усатый и небритый мужчина. С ним в тесное помещение вплыл запах шашлыка, жареного лука, приторно-сладковатого парфюма и крепкий спиртной дух. Он по-хозяйски закрыл дверь на засов, улыбаясь, повернулся к Надежде, которая отступила от него на шаг и неожиданно, оскалясь, подскочил к ней, крепко обхватив за ягодицы, с силой притянул к себе, горячо лопоча:
— Надья, Надья, ти, почему упрямый такой, да? Женщина, тебе хорошо будет со мной понимаешь?
Он дышал ей в лицо, крепко прижимая к себе.
— Фу, фу, фу! Да, что это с тобой, луковая душа? Очумел совсем? — пытаясь вырваться, вскрикнула Надежда, — отпусти, дурак.
Она упёрлась ему в грудь руками, отворачиваясь в сторону, её стало подташнивать от противного «купажа», исходящего от пропотевшего вдруг Аскера, а он, смеясь, говорил:
— Зачем русские женщины джинсы носят? Юбка надо носить.
Ей удалось оттолкнуть его. Он расстегнул куртку.
— Жарко стал. Ладно, ладно, пойдём. Дэнги много?
— Много. Да тебе всё мало бывает, — поправляя волосы, ответила Надежда, — чёрт бы тебя побрал, джигита.
Аскер прошёл в зал, повесил на стеклянную дверь табличку «Закрыто на десять минут» и опустил жалюзи. Надежда достала из-под прилавка пухлую пачку денег, перетянутую резинкой, протянула её хозяину:
— Тут семьдесят пять тысяч.
Аскер присвистнув, послюнявил пальцы, с ловкостью опытного кассира пересчитал деньги, небрежно сунул пачку в карман куртки и взглянул на Надежду.
— Ти, почему меня не хочешь, женщина? Я — урод, да?
— Да, что на тебя нашло?! — вскричала Надежда, — красавец писаный, Ален Делон.
— Ти хороший, я вижу, ти не шлюха. Будем жить, тебе хорошо будет, мне тоже хорошо будет.
— Ну, спасибо! Уважил! Он уже всё решил, надо же!
— Я мужчина. Я знаю, как женщиной жить.
— Нехитрое это дело, думаю, Аскер. Только я сразу уволюсь, если ты ещё раз начнёшь приставать. Ты вот про мою зарплату и премию к Новому году совсем забыл, с дуростью своей, — усмехнулась Надежда.
Аскер снял с полки бутылку шампанского, поставил на прилавок, из-под него достал пластиковые стаканы, развернул плитку шоколада, осторожно отрыл бутылку, плеснул вина в стаканы и весело проговорил, оскаливаясь золотыми зубами:
— А зряплата, да? Будет зряплата, премия тебе тоже будет, да, за хороший работа.
— А не нужна мне твоя премия, ты мне мои законные отдай, твои премии боком мне вылезут, — начиная злиться, сказала Надежда.
— Ладно, ладно, выпьем, давай, — Аскер поднял стакан.
— — —
Фёдор остановился у павильона, в котором работала Надежда, прочёл объявление на двери и двинулся к соседним торговым точкам. Обойдя все ближайшие ночные магазины, он вернулся к закрытому павильону, внутри горел свет, слышались голоса. Он требовательно постучал в дверь. Подождав, постучал ещё раз, в этот раз кулаком. Раздражённый голос изнутри прокричал:
— Закрыто, не видишь, да?
— Уже не десять минут, полчаса прошло, командир, — ответил Фёдор.
Аскер поставил стакан с шампанским на прилавок и пошёл к двери. Открыв дверь, стал в дверном проёме, подбоченясь.
— Ти умный, да? Зачем стучишь? Своя голова стучи, что хочешь?
Равнодушно глянув на него, Фёдор бесцеремонно, через его плечо, заглянул внутрь павильона и увидел Надежду. Она узнала его, побледнев, привстала.
— Ти, что, совсем, да? — ощерился Аскер.
Отпихнув его, Фёдор вошёл в павильон и низко поклонился Надежде.
— Здравствуйте, достопочтенная Надежда Ивановна.
Надежда испуганно молчала. Аскер, кажется, стал что-то понимать. Бросая взгляды то на Фёдора, то на Надежду, он спросил у неё:
— Это кто?
— Это муж мой… бывший.
Аскер стоял, раздумывая над этими словами, а Фёдор обернулся к нему, и презрительно усмехнувшись, цыкнул зубом.
— Этот красавец, стал быть, хахаль ваш черножопый, любезная Надежда Ивановна?
— Федя, — испугано прошептала Надежда.
— Ти что? Ти много на себя не бери, за такие слова знаешь, что будет! — нервно дёрнулся Аскер, начиная понимать, что это начало возможных неприятных событий. — Я милицию звоню.
Он достал из кармана телефон.
Федор птицей подлетел к двери, лязгнула задвижка, вырванный из рук Аскера телефон полетел на пол под каблук его ботинка, в руке блеснул нож. Прижав Аскера к витрине, вдавил нож ему в бок
— Не надо, Федечка, — со слезами проговорила Надежда.
Лицо Аскера стало бледно-зеленоватым, обливаясь потом, он прохрипел:
— Это только не надо. Не надо это только, друг.
Фёдор чуть ослабил нажим на нож, глянул сумасшедшими глазами на Надежду, что-то прояснилось в его глазах, он расслабился.
— Другом стал? Деньги давай, золотозубый шакал, зарежу, — быстро проговорил он, наклоняясь к уху Аскера.
Тот закивал головой, полез в карман. Фёдор выхватил у него из рук пачку денег, сунул в карман, придвинувшись к нему, назидательно отчеканил:
— В милицию не ходи, так для тебя лучше будет. На Надю деньги не вздумай вешать, магазин твой сгорит, понимаешь? Сгорит. Мои ребята из-под земли тебя достанут. Не рыпайся — дешевле выйдет. Понимаешь? Сгорит твой лабаз с товаром вместе, понял?.
Аскер согласно кивал головой.
Через минуту Фёдор ехал с весёлым таксистом домой. Он не смеялся над анекдотами, которые травил таксист, механически кивал ему, болела голова, покалывало сердце. Тоскливо глядел он на расцвеченный праздничными огнями родной город, думая о пустых, похожих друг на друга днях, ожидающих его на свободе, о том, что придётся как-то добывать деньги, не работой — придумками, под которые умные рассудительные и учёные люди придумали разные статьи наказаний, обречённо соглашаясь с внутренним голосом, говорившим ему: ты чужой здесь, твой «дом» всегда ждёт тебя.
«Нужно с пацанами Новый год по-человечески отметить», — решил он и попросил таксиста остановить у магазина. Купил шампанское, пять бутылок водки, чай, конфеты, папиросы, два батона колбасы, бананы, соленья.
На выходе из магазина его остановил тщедушный, болезненного вида, покашливающий старик, тыльные стороны его ладоней с иссохшей в кофейных пигментных пятнах кожей, были испещрены полустёршимися, размытыми старостью грубыми наколками. Глянув в глаза Фёдора, он тускло попросил:
— Пару червонцев можешь добавить? Сушняк давит, пива хочется.
Фёдор бросил острый взгляд на старика, думая: «Конкретный тюремный пенсионер со стажем».
Доставая из кармана деньги, спросил:
— Много на счётчике намотал-то, батя?
— При трёх генсеках довелось отдыхать на нарах, — прошамкал старик беззубым ртом.
Протягивая старику две тысячные купюруы, Фёдор хмыкнул:
— Грядёт новое тысячелетие сидения россиян. Миллениум называется.
— Ещё тысячу лет сидеть будем, мы привыкшие, спасибо, брат. С Новым годом, — ответил старик, беря деньги.
Дома Фёдор спросил у Мишки, когда они уже сидели за «праздничным столом»:
— А ты вообще слышал, что в твоём городе писатель такой, Фёдор Достоевский любил отдыхать?
— Чё-то такое слышал.
— Чё-то такое он слышал! — передразнил Мишку Фёдор, — у вас в городе его музей есть. Мне писака наш Усольцев говорил, что немцы город ваш раздолбали подчистую, а дом тот уцелел. Я с тобой поеду, давно хотел там побывать. Погостюю. Отпуск себе устрою. Возьмёшь, курносого?
— Спрашиваешь, — пожал плечами Мишка.
30. Суходольские
— Во мне теперь поселилась неизбывная и горькая тревога, — тихо произнёс Мирон, — за тебя, Нинуля и мою новую обретённую семью.
Он стоял с печальным выражением лица у окна, за которым кружились рои лёгких снежинок, они садились на стекло, через миг, стекая по нему слезами. Тишину зимней ночи иногда раскалывали редкие машины за окном, и тогда сумрак комнаты на мгновенье разрезался светом их фар, а по потолку суетливо пробегали паучьи тени, змейками растворяясь в темноте.
Брат уже давно стоял у окна. Нина смотрела на его неясный профиль, периодически становившийся рельефным из-за вспышек света фар за окном. Мирон тронул пальцем севшую на стекло снежнику, не поворачиваясь к сестре, сказал:
— Вот и жизнь наша так же коротка, как жизнь этой снежинки. Мне скоро уезжать и тревога моя возрастает. Помнишь, в одной песне пелось — «расставанье — маленькая смерть»? Смертельно тяжко расставаться с вами в такой прекрасный момент, когда у меня начался новый этап жизни, новый её смысл и новые чаяния, сестрица милая.
— Так оставайся, Миронушка! Ох, как нам без тебя плохо будет! — воскликнула Нина, всплеснув печально руками.
Мирон в задумчивости прошёлся по комнате, опять стал у окна, отрешённо качнул головой.
— Я бы рад, но не могу, Нина. Там моя Полинушка, но не только это. Я обязанностями и обязательствами повязан. Жизни осталось на донышке, а хочется успеть отплатить ей добром максимально. Понимаешь меня, сестра?
—Понимаю, братик. И не только понимаю, я это вижу, — в голосе Нины сквозила нежность.
—Не могу, Нинуля, оставить мою мастерскую, дело, что так трудно склеивалось и получилось, после многих неудач и потерь. Не могу бросить моих дорогих сотоварищей-соработников, единомышленников, для которых работа в ней не рутинная обязанность выполнения нелюбимого дела с девяти до шести. Это моя семья с общим делом и уставом, почти как коммуна первых христиан, где всё решалось сообща. Мы все вместе и местком, и профком с кассой взаимопомощи на всякие непредвиденные жизненные ситуации, а я — хозяин, брат, отец, работник, управленец, толкач, вдохновитель и защитник этой небольшой семьи. От моей инициативности зависит благополучие моих товарищей и их семей в эти нелёгкие для всех времена. Не имею права, Ниночка, бросить своё детище, и, к тому же, у меня, сестрёнка, ещё и дети есть, смена растёт…
Нина удивлённо посмотрела на Мирона, он повернулся к ней, улыбаясь.
— Если б ты знала, какие самородки живут в тех краях! В этом году моему любимому детищу, детской изостудии «Данила-мастер», шесть лет исполнилось. С какой кровью мне пришлось выбивать помещение для студии! Не один крохобор-чинуша поверить не мог, что я не преследую своих выгод, что буду заниматься этим бесплатно, сам буду обеспечивать детей нужным инвентарём и не попрошу денег. Душили. Для их застывших в калькуляции мозгов и ледяных сердец это был неразрешимый ребус. Но я умею переубеждать. Прошло немного времени, и их дети ходят сейчас в мою студию. Не могу я предать этих талантливых ребят, не могу допустить, чтобы они стали шататься и бездельничать. И успехи есть: две мои девчонки на будущий год собираются поступать в «Мухинку». Знаешь, что это для меня и их, обедневших в одночасье родителей, значит?!
— Какой ты! — выдохнула Нина и попыталась подобрать определение, вертевшееся на губах, но, щёлкнув над головой пальцами, не смогла выразиться и рассмеялась.
— Какой? Старый, вот какой, — печально улыбнулся Мирон.
Он закрыл глаза, помассировал висок и повторил задумчиво:
— Старый, старый. И это в минусе — время мчится, не остановить. Хорошо умирать человеку, когда он знает, что дети его не сгинут, что они твёрдо стоят на ногах, преодолеют трудности, останутся людьми. Всей нашей дивизии, Юрке, Полечке, Вике с Эриком, Юле, Лёшеньке — человечку божьему и тебе, моя милая сестрица, увы, уже не девочке, придётся выживать в этом новом расчеловечивающемся мире, стоять перед его теменью, как панфиловцы стояли под Москвой, научиться давать сдачу, учиться и делать разумные выводы. Что с этим миром будет, когда он всё больше становиться похож на африканскую саванну? В настоящей саванне животные за миллионы лет научились сбиваться в стада и семьи, и если не зубы, так ноги или копыта спасают их — инстинкт. А людское стадо, избалованное надёжностью и порядком прошлого советского строя, раздробили и бросили на выживание в саванну, в хаос, разбудили проклятого зверя, который в каждом человеке живёт и дремлет. Этого зверя, в его непредсказуемых проявлениях, власть и сам человек должны ущемлять, сдерживать разумом, чтобы он не разорвал цепи и не вырвался на волю. Мне долго, Ниночка, очень долго пришлось жить в обществе тех, из кого этот зверь вырвался и привёл на нары, страшные исповеди, от которых волосы шевелились, довелось выслушать. А какие в человеках живут чудища, зверьки, твари, насекомые, хищники и упыри! От маленькой гадючки, кусающей счастливого человека из-за того, что завидно стало его счастью, возбуждённого самца гориллы, пожирающего похотливым взглядом чужих жён и детей, до обезумевшего льва, готового рвать плоть беззащитных деток и лакать их кровь и свихнувшейся старой гиены подсыпающей отраву нелюбимой соседке. Этот зверь внутри нас стократ страшнее и кровавей зверья саванны. Да, зверьё может съесть своего детёныша в голодные времена или когда детёныш болен и слаб, и у него нет шансов выжить, если у матери нет молока, но тут всегда инстинкт. Если мать останется жива, она продолжит свой род. Но животное не будет насиловать своё маленькое дитя, тогда как зверь-человек это делает со своим ребёнком, не половозрелым, не познавшим ада человеческой мерзости. Не голодный — сытый! Он насилует, избивает, убивает молодых и старых, отрезает головы, расчленяет и даже демонстрирует с улыбкой дело своих кровавых рук, вырывает изо рта голодного кусок хлеба. Сытый, вменяемый скот, маньяк Чикатило, отец, женатый, советский человек с образованием, уж, наверное, читавший, «Моральный кодекс строителя коммунизма», а может быть и Библию, насиловал и резал детей и ел их плоть. И спокойно, как жвачное животное, смотрел в глаза матерей убитых им детей во время суда над ним. Его расстреляли. А сытые господа в галстуках и хорошо сидящих на них костюмах, — Чубайс, Гайдар и разные бур-бу-лисы, никого не убили в подворотне, не затаскивали в подвалы и не насиловали, но они звери одной крови с людоедом Чикатило и даже хуже него, потому что считали, что смерть тридцати миллионов, не вписавшихся в рыночную саванну, не преступление, а пустячное, обыденное дело на пути к светлому капиталистическому завтра. Они действовали, как католические инквизиторы в Средневековье, сжигавшие на кострах еретиков, глумливо прикрываясь, хитроумным обманом, мол, поскольку сжигание акт бескровный, то это уже не является убийством, не нарушением заповеди «Не убий». Бездушному зверю в человеческом облике нет дела до жизни миллионов людей. Выживай в саванне, как сможешь, топчи упавшего, вырывай еду изо рта, насыщай и услаждай свою плоть и зверя в себе Обыдляйся! Каждый за себя. Мы будем управлять вашей жизнью, жизнью ваших детей и смертью, — закончил Мирон возбуждённо, нервно хрустнув пальцами.
— Да, да Мирон, жалко деток, тяжёлое время настало, — вздохнула Нина.
Мирон сел на диван рядом с ней, поцеловал её в лоб. Он был бледен, левый глаз подёргивался.
— Жалко, говоришь? Жизнь тяжёлая? А когда она лёгкой была, Нинуля? Я блокадный ребёнок, Нина, хлебнул счастливого детства. Да, было там озверение, каннибализм, саванна голода. Но это не естественное озверение саванны — голодное помешательство, часто материнский инстинкт спасения рода, детей, да, и это чудовищная правда. На фоне этих случаев солнцем сияет величайший подвиг, величие духа жителей Ленинграда. Люди остались людьми. Мама много нам рассказывала о тех днях. Недавно я наблюдал сцену в магазине. Расфуфыренная молодая мамзель с тележкой полной заморских яств и алкоголя взвыла на кассе — потеряла деньги. Трагедия вселенского масштаба. Да, жалко человека, но мамзель, совсем не выглядела голодающей, да и выла без слёз, с лицом искажённым такой злобой на весь мир, что страшно становилось, люди отступили от неё. И подумалось мне: «Не видела ты рыдающую девочку, у которой украли хлебные карточки в блокадном Ленинграде, лица людей в очереди за хлебом и старика, отдавшего ей свои 125 граммов хлеба». Помнишь этот мамин рассказ?
Нина закивала головой. Мирон помолчал, глядя в окно, за которым прошла весёлая стайка детей, улыбнулся:
— В жизни на первом этаже, несмотря на некоторые мелкие неудобства, имеются свои плюсы: — рядом с тобой всегда живая жизнь.
Он повернулся к сестре.
— А знаешь, почему сейчас много семей распадается, почему стало мало крепких семей? Потому что мало крепких и стойких мужчин-отцов! По мне, формула благоденствия проста: сильные мужчины-отцы — сильные государства, при крепких, надёжных отцах — крепкие семьи в государствах. Вспомни, что с державой стало при таких «отцах», как слизняк и размазня Горбачёв и алконавт Ельцин? Развалы в истории случаются, когда отцы ослабевают, примеров много можно привести. Но терпеть я не могу эти нюни — «деток жалко» и особенно вот это заклинание: «лишь бы не было войны». А когда, она будет? Она же когда-то будет! Она непременно будет, всё к этому идёт, вопрос места под солнцем, борьбу за ресурсы никто не отменял, она будет обостряться, ведь в саванне всегда съедают слабого. Если мужику отводят только роль добытчика, а детей с ложки кормят до совершеннолетия жалостливые мамаши, то защитить родителей, стариков и Родину будет некому. Скажи, разве наш жёсткий папа не жалел нас и не любил? Любил! И именно из-за любви и отцовской ответственности был строг. Щедра была его любовь! Сколько нам, Нина, пришлось с тобой губки поджимать от смешных обид на папу, а теперь вспоминаем его с любовью и благодарностью. С любовью, прицелом на взросление и трудную жизнь, обвязывал он наши хребты крепкой арматурой. Мне опять об отцах хочется сказать, на твоём примере. Вот у тебя, Нинуля, первый муж, ты сама говорила, что за ним, за мужем, сильным и ответственным мужчиной, ты, как за каменной стеной была, дети росли при мужчине-отце, при царе, воине, учителе, оберегателе. А второго-то и мужем трудно назвать. Трутень, пьяница, мерзавец, погубитель детских душ. Молокососу Юрке вина наливал! Конец! Развал семьи. Сам сгинул, детей оставил на милость варварам-победителям. Дети без отца — плохо скреплённые, слабые звенья цепи под жестоким ветром злых времён, в доме, построенном на песке: И мать-марафонка теряет силы в нескончаемом суетном и призрачном беге физического выживания, в доме, построенном на песке, который без мужчины, не может противостоять буре. А дети, что такое любовь и жалость к матери, очень уж своеобразно понимают в этом доме. Положи и выложи им на блюдце, чего хочется. Это им должен был отец-мужчина и царь объяснить, а его нет…
— Да, да, Миронушка, дорогой мой братик! Всё бы по-другому было, будь жив мой Сашенька, никакие злые ветры не согнули бы нас.
— Я, Нинуля, точно знаю, что если бы не папина арматура я бы непременно сгинул в лагерях, в распыл бы пошёл или мерзавцем бы стал бы. Я и выжил-то там благодаря этой арматуре. Прости за страшные мысли, но можешь ты себе представить нашего, мягко говоря, слабохарактерного Юрку узником нынешней тюрьмы. Выдюжит он там? Не уверен.
Нина быстро перекрестилась.
—Господи помилуй!
— Детей жалко. Кислород им перекрывают, а «чужих детей не бывает» — не актуальный нынче лозунг, — Мирон ласково погладил сестру по плечу. — Ради Бога, не обижайся, Ниночка. Я от скорби это говорю, от боли за твою судьбину горькую, от любви к тебе, ко всем вам. Горькие мысли меня одолевают, когда я думаю о будущем самых близких мне людей, о распаде, обрыве кровных нитей между людьми в этом новом безумном мире. Знаешь, иногда мне думается, что увидеть внутреннюю, духовную смерть дорогого тебе человека — это, пожалуй, пострашней его смерти физической будет.
— Помилуй, Господи! — вскинула руки к лицу Нина. — Знал бы ты, как моё материнское сердце жжёт такая жизнь?! Как душит безнадёга и мысли об их будущем! Года-то мои не девичьи — с горки побежали. Страшно, Миронушка, страшно. Одна Викуля у меня определилась в жизни, характер у неё папин, Автоновский. Упорная, жёсткая, трудяга, годная для любого времени. А остальные слабенькие, ещё не испорченные, наивные во многом, да жизнь вокруг, какая, соблазнов кругом бесовских сколько. Но ничего, Господи, ничего изменить не могу, а сердце кровью обливается. Делаю, что могу. И молюсь, молюсь, молюсь.
— И я теперь усердно за всех вас молюсь. И пытаюсь их вразумить, вбить в их ещё пока не полностью промытые мозги, что несмотря ни на что, всё в их руках. А они, Ниночка, не плохие — они просто другие, чем мы были в юности. И такие разные! Какая крепкая и цельная натура у старшей твоей, красавицы Виктории! Победительница — имени соответствует. И воля к жизни, и твёрдость суждений, разумность, не лишена способности обобщать мысли. Ты права — это наше, Суходольское, от деда Автонома у неё. И хотя не повезло девахе в семейной жизни, но я за неё спокоен, она крепко стоит на ногах.
— Эрику тогда пять лет было, Вика заканчивала медицинский, замотанная была, а Анри заскучал. Мадам себе завёл, «налево забегал», — сказала Нина, — На коленях француз ползал, просил прощения. Но это же наша Вика — если отрубит, то навсегда.
— Француз этот долго ещё жалеть будет, что такую жену потерял, но он хотя бы помнит о сыне и помогает. Дай Бог Викуле встретить настоящего мужчину. Я спокоен за неё и за её сынишку, чудесный и правильный растёт парень Эрик. Кстати, у всех твоих детей к старшей твоей доченьке серьёзнейшая уважуха: чует, чует народ хорошего человека, а Юрка, её просто обожает, жизнь за неё отдаст, думаю. Но какие же все разные! Мне ведь, Нинуля, Полинушка с Эриком подробный расклад про всех наших успели донести. Про Юльку рассказали, что она несовершеннолетней сошлась с Андреем и из дома ушла. А чем её, так называемый муж, занимается?
—Автомобили красил, наглотался краски, заболел, продавцом работал, сейчас в какой-то хитрой фирме менеджером работает, — сказала Нина, покраснев.
— Почему в «хитрой»? Криминал?
— Торговля оптовая левыми сигаретами.
Мирон покачал головой.
— Они венчались?
— Как же! И не расписаны даже. По-новому живут, — раздражённо махнула рукой Нина.
— Не было значит у нашей Юлечки свадебного платья и фаты, марша Мендельсона и букета для незамужних подруг, даже обычного ЗАГСа не было. Как это практично и современно: общая койка без бумажных и моральных проблем! Менеджеры! Псевдосемьи. Сожители по интересам. Чёрте что! Он не муж — она не жена. Что за статус у них? Как они себя людям-то представляют, интересно?
—Ну, как … она — мой молодой человек, он — моя девушка, — хмыкнула Нина.
— Эти статусы в таких отношениях довольно часто трансформируются в статусы — «моя новая девушка» и «мой новый молодой человек», и это будет произноситься с гордостью, — вздохнул Мирон. — Слава Богу, они, похоже, любят друг-друга. Знаешь, я постоянно хитрые тесты детям подкидываю, выведываю их отношение к сегодняшней ситуации в стране, чтобы выяснить их мироощущение и жизненные цели. И что ты думаешь? Примерный общий ответ такой: «Да, всё хорошо, дядь Мирон, всё нормально!». Эх, молодость! И скорбная деталь: ребята ничего не читают и книги их не интересуют. Может и хорошо, что не читают нынешнюю бяку, но они почти ничего не помнят и из школьной программы. Как же так, Нина? Помнишь, какой объём нам задавали на летние каникулы? Мы это всё читали и с огромным довеском по личному хотению, в библиотеки ходили. А как папа нас контролировал! Как много рассказывал о своих любимых Достоевском, Гоголе и Пушкине, о книгах прочитанных. Вот кто книгочеем был.
— Да и они читали и в библиотеки ходили, — устало покачала головой Нина, — да вот оказалось, что книги ни к чему теперь, прыть важнее.
— Книги — это культурное богатство, на одной прыти роботом можно стать. Кстати о Юрке. Я его крепко пытал. Вот он многое помнит из школьной программы, и, несмотря на своё шутовство и липовую крутизну, задаётся трудными и полезными вопросами. Мне с ним интересно, я к нему привязался, как к родному сыну. Может это моё подсознание страдает от того, что у меня не было детей.
Мирон горько усмехнулся. Вздрогнув, провёл рукой по лицу, будто снимал паутинку печали:
— Нам с тобой, Ниночка, нужно думать, как Юру спасти. Болезнь его, сестрица, лекарствами не вылечить, лечение его души в заинтересованности к жизни, в осознание своей нужности, в стремлении двигаться вперёд, в преодолении рифов, волн и ветра. И о Полинушке, она только вступает в саванну. Девочка чудесная, хорошая, наивная, добрая, но ведь и её в лучшем случае ждёт судьба Юлии, хотя это совсем не лучший вариант судьбы. Разведку я провёл. Пора теперь со всей компаний жёстко поговорить.
— Мирон! — нервно вскрикнула Нина.
— Что Мирон? Корень моего имени — «мир», но говорят: хочешь мира готовься к войне. Это дикость и позор! Генетически кровно связанная между собой компания индивидумов, занята своими личными проблемами, пустыми, вообщем то. Не обременены никакими обязательствами и ответственностью, набирают из современной помойки сор, подкинутый хозяевами жизни, плывут по течению в утлой лодке своих пустых хотений. Всё свалено на тебя. Не знаю, не знаю, Нина, я безумно расстроен. Нам с тобой немало лет, всё на тебе. И пока ещё слово «мама» живо и оно как-то склеивает вас всех, но ты не вечная. Уезжать буду с кровящим сердцем и в первую очередь боль моя о неприкаянном Юрке, он боль всей нашей семьи, слаб, легко гнётся под ветрами сегодняшнего дня. Он мне доверился, верит мне и надеется на меня. Дружки его, — я с ними говорил, — ходят по краю, потенциальные тюремные клиенты. Теперешняя его передышка в дружбе с ними связана с моим приездом. Я сейчас рядом, держу его на привязи при себе, промываю мозги, вливаю мозговой физраствор. Но мне придётся ехать, а он может пойти к кентам. Всё шатко. Начнёт дурь курить, башню сорвёт в очередной раз, а может и станет колоться, — дружки пособят, — а это трагедия. Ты не можешь себе представить, каким адом станет жизнь всех, если это случится. Забыть придётся про увещевания и совесть. Подружившиеся с героином её теряют. Я не могу, Нина, этого допустить. Я его заберу с собой, я бы вас всех забрал, да знаю, что вы не готовы поменять свою жизнь, но её нужно менять, нужно. И знаешь (глаза Мирона заблестели), мечта у меня появилась. Представь, — я ухожу на покой, а Юрка, народив пацанов, становится главой семейной фирмы «Суходольский и сыновья» и дело моё живёт.
— Красота! Да поедет ли он? — сказала, вытирая повлажневшие глаза, Нина.
— Он немного, уже самую малость колеблется, и я его понимаю, но поедет, новизну ему хочется познать.
— Мирон не уезжай…
— Мы будем видеться часто, я буду прилетать. И вы будете ко мне приезжать. Всё будет хорошо. Так тихо сегодня. А где Юра с Полинушкой? — Мирон подошёл и приостановился у книжного шкафа, рассматривая книги. Книги были старые, хорошо ему знакомые, читанные-перечитпнные им в юности. Пробегая взглядом по корешкам книг, он улыбнулся, думая: «Папа, не мог пройти мимо книжного магазина»
— Юра с Эриком на катке, Полина на тренировке на Петроградке. Мирон, я целую сковородищу путасу нажарила, пюре наварохонила. К Алёшеньке забегу, а после мы с тобой поедим в тишине, пока орда голодная не вернулась. Как ты?
— С удовольствием.
Мирон взял в руки изрядно потрёпанную книгу. Это был том «Братьев Карамазовых». Он открыл книгу, и защемило сердце, задрожали руки. С трепетом читал он посвящение отца на форзаце книги, написанное таким родным, ровным и мелким почерком: «Моему сыну Мирону в счастливый день семнадцатилетия. Великие книги написаны для того, чтобы заставить людей мыслить, любить мир людей, природу и жизнь. «Знайте же, что ничего нет выше, и сильнее, и здоровее, и полезнее впредь для жизни, как хорошее какое-нибудь воспоминание, и особенно вынесенное из детства, из родительского дома. Вам много говорят про воспитание ваше, а вот какое-нибудь этакое прекрасное, святое воспоминание, сохранённое с детства, может быть, самое лучшее воспитание и есть. Если много набрать таких воспоминаний с собою в жизнь, то спасён человек на всю жизнь. И даже и одно только хорошее воспоминание при нас останется в нашем сердце, то и то может послужить когда-нибудь нам во спасение. — Ах, деточки, ах, милые друзья, не бойтесь жизни! Как хороша жизнь, когда что-нибудь сделаешь хорошее и правдивое!» Это, дорогой мой сын, слова Алёши Карамазова из последней главы этой книги у камня, под которым хотел быть похоронен несчастный Ильюшечка. И слова эти верны для любого человека и во все времена! Сколько раз мои воспоминания о детстве, родителях, их нежной любви, согревали моё сердце в военное лихолетье, вселяли надежду, ободряли живительной силой. Живи с этим и ты, мой сын, твори доброе и правдивое. Твой отец — Автоном… (Непоколебимый).
На глаза Мирона навернулись слёзы. «Папа, папа, мамочка, дорогие мои люди, вы никогда не умирали в моём сердце, думы о вас и моё сердце согревали в самые тяжёлые моменты моей жизни. Знаю, что вы молились обо мне денно и нощно. Простите меня, мои дорогие родители, давшие мне жизнь, — беззвучно шептали его губы.
В комнату вернулась Нина, лицо её светилось.
— Алёшенька такой хорошенький! Щёчки со сна раскраснелись. Поел с удовольствием. Ему очень нравится мигающая гирлянда на ёлке. Смотрит, улыбается, кроха! — с нежностью сказала она и, ощупав пристальным взглядом опечалившееся лицо брата, встревожилась:
— Да, неплохо ли тебе, Мироша?!
Мирон положил книгу на полку, улыбнулся.
— Мне очень хорошо, сестрица. Пойдём, что ли рыбку хряпать…
Нина обняла его.
— Не забыл наши детские словечки.
Они остановились в прихожей, на звук проворачиваемого ключа в замке входной двери. Полина с рдяными щеками с порога прокричала:
— Всем физкульт привет! Мам, хряпать ужасно хочется!
Мирон с Ниной весело переглянулись.
— Тише, тише, Алёшеньку разбудишь, — осадила пыл дочери Нина, — мой руки, доча. Чует моё сердце, — повернулась она к Мирону, — что сядем мы за стол всей честной компанией Пора уже Эрику с Юрой вернуться.
И в этот миг открылась дверь и в прихожую с весёлыми лицами, вошли Эрик с Юрием, принеся с собой морозную свежесть. Раздеваясь, Юрий слово в слово повторил Полинины слова:
— Мам, хряпать ужасно хочется!
— Как по заказу. Как же я устала от этих арий голодных хряпольщиков, — ворчливо произнесла Нина со смеющимися глазами.
Поздний ужин был шумным и весёлым. Дети делились впечатлениями, смеялись, Мирон рассказывал анекдоты, а Нине неожиданно почему-то стало неуютно и тревожно на сердце, она не могла понять, отчего подступила хандра: дети были дома, брат улыбался, Алёшенька накормлен, всё было хорошо. Но тревога не покидала её и даже усиливалась.
Мирон заметил перемену в настроении сестры и наклонился к её уху: «Ты, что Нинуля?» Она ему чуть слышно прошептала: «Что-то тревожно на сердце». Мирон обнял её, она с благодарной улыбкой склонила голову ему на плечо, но тревога не ушла.
Чмокнув мать в щёку, первой вскочила из-за стола Полина.
— Пацаны, у меня в сумке джойстики и свежий картридж «Марио». Начните играть, только тихо, Алёшеньку не разбудите. Сегодня моя очередь мыть посуду, приберусь на кухне и приду к вам.
— Дядь Мирон, выйдем, покурим, — предложил Юра.
Они оделись и вышли во двор, Эрик увязался за ними.
— А чё так тихо-то? — удивлённо спросил Юра, когда они вернулись. — Спать, что ли завалились? Рановато будет.
Он заглянул в кухню, после в комнату к Алёше, констатируя: «У Алёшки сидят, без света чего-то», и открыл дверь. За ним вошли в комнату Эрик с Мироном. Ёлочная гирлянда то медленно притухала, то ярко разгоралась, меняя цвета; по потолку и стенам метались разноцветные блики. Холод пробежал по спине Мирона, сбилось дыхание, он придержал руку Юрия, собиравшегося включить свет.
Полина и Нина стояли на коленях у дивана Алёшеньки. Голова Нины лежала на груди мальчика, руки безжизненно раскинуты в стороны, спина мелко вздрагивала. Она была похожа сейчас на большую подбитую птицу. Сглотнув подступивший к горлу удушающий ком, холодея, Мирон, шагнул к дивану.
Полина подняла на него заплаканные глаза, вскочила, обняла и зарыдала, подошли Юрий с Эриком, недоуменно переглянувшись. Тишину неожиданно разорвал телефон на кухне. Хрипло, захлёбываясь, он звонил и звонил.
Мирон опустился на колени рядом с сестрой. Она подняла голову, посмотрела на него невидящим взглядом, убрала с лица мальчика русую прядь, погладила белое лицо Алёшеньки, не сводя с него глаз. «Ниночка, милая моя сестрица», — чуть слышно прошептал Мирон, обнимая за плечи, а она, вдруг каким-то утробным голосом, горестно подвывая, закричала: «Сынулечка! Ангел мой, бедолажечка моя, кровинушка безвинная!». Она плакала, целовала Алёшины глаза, губы, тоненькие безжизненные руки.
Давясь слезами, Мирон нежно гладил сестру по спине. Замолчавший телефон опять требовательно зазвонил. Юра на цыпочках вышел из комнаты. Вернувшись через минуту, он шепнул на ухо Эрику: «Юлька только что пацана родила, Мироном назвали».
— — —
День похорон был холодным, ветреным и, как водится, суетным. Отпевали Алёшеньку рядом с домом в Николо-Богоявленском соборе. Возвращались с кладбища в ранних зимних сумерках продрогшие, молчаливые, сломленные. К раскрытому столу-парте приставили кухонный стол, недостающие стулья арендовали у соседей. Помянуть Алёшеньку пришли соседи — Анна Никифоровна с внуком Егором, старожил дома, вдовец Потапыч, помнивший Нину и Мирона школьниками, одноклассница Полины Ира с матерью и подружившаяся с Ниной, недавно поселившаяся в их доме красивая женщина Марголина Елена.
Полина, Юрий и Эрик держались вместе на кладбище и дома, за стол сели рядом. Всё было просто: горячий вермишелевый суп на курином бульоне, котлеты с рисовым гарниром, винегрет, красное вино и компот.
Мирон, с валившимися от недосыпания глазами, сидел рядом с сестрой. Сейчас очень хорошо было заметно их родство. Одинаковые выразительные светлые глаза и горбинки на носах без слов говорили за себя; чёрный платок на голове Нины подчёркивал её белое, будто вымерзшее лицо, на обескровленных бледных губах блуждала печальная и ласковая улыбка; она смотрела на собравшихся с невыразимой нежностью и благодарностью.
Тризна, как и положено ей быть, была тихой и горестной. И хотя и слёзы блестели, и лица были печальны, и женщины не расставались с носовыми платками, и поминальные речи произносились короткие и тихие, но какая-то внутренняя незримая, горестно-тёплая улыбка таилась на всех лицах. Такая тихая радость памяти проявляется в глазах человека, неожиданно вспомнившего ушедшего в мир иной дорогого ему человека, и такая непроявленная улыбка светится в глазах стариков, когда они долгим взглядом провожают улетающий на юг клин журавлей.
Все были тихи и предупредительны, мгновенно откликались на любые просьбы и обращения. Взгляды собравшихся за поминальным столом часто магнетически останавливались на Нине. Это белое лицо, с плещущимся в светлых глазах выражением печального, но дорогого воспоминания, притягивало взгляды, заставляло сострадать, пробуждало желание говорить тихие и ласковые слова утешения.
Андрей, уехавший прямо с кладбища в роддом за Юлией, приехал с ней, когда уже собирались пить чай. Все оживились, поднялась невообразимая суета. Юлия, рыдая, передала ребёнка Андрею, бросилась к матери, крепко её обняла. Нина гладила дочь по спине, успокаивала. Вика забрала у Андрея младенца и пошла обустраивать для него местечко в Юриной комнате, с ней пошла Нина. На её щеках, наконец, проступил слабый румянец. Полина посадила Андрея и Юлию за стол.
Всем не терпелось посмотреть на малыша. Первыми просочились в маленькую Юркину комнату Эрик и Юра. За ними потянулись соседи, когда они вышли, вошёл посмотреть на тёзку и Мирон, он обнял Нину. Выражение печали на её лице теперь соединились со светом нежности в глазах. С повлажневшими глазами смотрел Мирон на запеленатый комочек со сморщенным красным личиком, на котором застыло выражение неизъяснимой обиды.
— Новый человечек явился в мир любить и страдать, — еле слышно проговорил он, вытирая слёзы.
Когда ушли соседи, уселись пить чай с тортом. Отходчив человек! Настроение медленно менялось, молодёжь заговорила громче, лица оживали. Говорили уже о жизни, о завтрашнем дне, о Новом годе, о проблемах, делах, часто вспоминали Алёшеньку. Новоиспечённый житель мира людей, живое существо и родная кровь для всех собравшихся за поминальным столом, спал на руках счастливо улыбающейся Юлии.
Нина была молчалива. С нежной улыбкой она слушала беседу детей, вглядываясь, в родные лица с нежностью. Мирон с какой-то тяжёлой думой на лице сидел с ней рядом. Он был рассеян и печален. Когда Полина неожиданно заговорила о том, что любимой игрушкой Алёшеньки была кукла-голыш, он мог часами, улыбаясь, вертеть её в руках, Нина закрыла лицо руками, плечи её вздрогнули.
Полина умолкла и сконфуженно опустила голову. За столом воцарилась неловкая пауза, но Нина быстро откинула руки от лица, и вытирая платком глаза, улыбнулась жалкой улыбкой:
— Ты будто мысли мои угадала, доченька. Знаешь, я сейчас об этом же вспоминала.
— Ребята дорогие мои, — медленно обвёл собравшихся жадным взглядом Мирон, задерживаясь на каждом лице, будто стараясь его запомнить. — Дорогие мои! Родные! Если б вы знали, как остро сейчас я вижу и ощущаю, незримое душевное единение и кровное родство нас всех, то, что делает нас с вами семьёй! Это миг ощущения единой семьи, ячейки в мировых человечьих сотах. Надеюсь, что и вы инстинктивно чувствуете высокий градус этого момента. Как мне сейчас хотелось бы выразить это чувство ёмкими, литыми словами, пока живо это прекрасное мгновенье, незримо витающее здесь среди нас. Боюсь, что мне не выразить его словами, но так и хочется сказать: «Остановись мгновенье!» Нечасто, дорогие мои, происходят такие единения сердец в жизни-реке, текущей в исчезающем и продолжающемся времени, среди забот, суеты и дел…
Все смолкли. Слушали его, затаив дыхание, а он на миг прервался, посмотрел на Нину и продолжил:
— Не за одним поминальным столом довелось мне сидеть в горестной атмосфере тризны, слышать рыдания, охваченных безутешным горем родственников, близких, ощущать их скорбное единение в постигнувшем их горе. Все похороны проходят примерно одинаково, они различаются только материальными возможностями живых, провожающих в последний путь своих близких. Но везде скорбь близких, слёзы и траур друзей и гостей. Скорбел и я на этих тризнах. Скорбел и жалел людей, но моя скорбь, конечно же, не могла иметь той остроты, того погружения в горе, которое бывает в такие минуты, скажем, у матери или сестры, у брата или жены умерших людей. Такая острота ощущения возможна только тогда, когда ты сам, с родными тебе людьми, провожаешь на вечное поселение в небесные селенья родного тебе по крови человека. Тут часть тебя уходит с ним, тут кровь правит сердцем и чувствами! И только в такие мгновенья многое можно увидеть внутренним оком, прочувствовать тонкие движения родных душ, их единство, по-новому прочувствовать душевные токи близких людей. Я это сегодня остро прочувствовал. И ещё… нечто особенное было сегодня на нашей тризне, чему не все, возможно, могли дать определение, но все, думаю, внутренне чувствовали это «нечто». Да, мы горевали, плакали и скорбели, но это «нечто» ускользающее, не проявляющее явно, похожее на радость, незримо присутствовало в нас всех. Да, да, мои дорогие — радость! Я не оговорился. Пожалуйста, дорогие мои, поймите меня правильно! Не радость того, что Алёшенька отмучился. Нет! Уверен, никто так не думал, всем нам всегда хотелось, чтобы наш ангел жил долго, — это была радость того, что мы жили рядом с безгрешным ангелом, любили его! Есть у нас слово — «убогий». Вслушайтесь в него, друзья. Слышите? Убогий — человек под защитой Бога, ближе нас стоящий к нему! Вы обратили внимание на то, какое лицо было у священника в храме, как оно светилось? Отец Василий знал Алёшеньку, он его не раз причащал, знал причину его неподвижности, и лицо его сегодня сияло, ликовало от того, что он сподобился отпевать и передать небесам душу безгрешного ангела. И сегодняшний день, день поминовения нашего Алёшечки — это не грустный, а радостный день — день светлой памяти родного человека, день питающий нас радостью, что он был среди нас этот чистый человечек. Сейчас он на небесах среди сонма радостных детей, обнимающих и целующих его. Помните о нём, помните ту щемящую радость, которую вы испытывали, когда видели его улыбку, не омрачённую греховными помыслами, помните, что вы жили рядом с ангелом, вспоминайте его, когда вам будет трудно, вспоминайте его улыбку…
Мирон помолчал, опять глянул нежно на Нину, жадно и любовно на него смотревшую.
… знаете, буквально за час до смерти Алёшеньки я держал в руках книгу великого русского писателя Достоевского. Книга эта была подарена мне моим отцом много лет назад в день семнадцатилетия. Тогда было принято дарить книги, а не телефоны, даже поговорка жила «Книга — лучший подарок». Не знаю, все ли читали эту книгу, она называется «Братья Карамазовы» …
Мирон остановился и обвёл взглядом компанию, улыбнулся.
— Я знал, что это будет Вика и Нина, по их сияющим глазам вижу. Вам бы пример с сестрички и мамы брать, друзья. Вообще-то стыдно не знать книг гения, герои которого и он сам когда-то ходили по Конногвардейскому бульвару. Ну, да ладно, не суть, в наше время такая возможность есть у всех, да и книга в шкафу томится, ждёт своего читателя. Прочтите, это не будет лишним. Так вот, отец написал мне на развороте посвящение и привёл выдержку из последней части романа. По странному и мистическому стечению обстоятельств это был кусок речи героя романа Алёши в окружении детей, посвящённый смерти их друга мальчика Илюшечки. После его похорон он и дети остановились у камня, под которым хотел быть похороненным Ильюшечка. И Алёша произнёс речь. Он говорил детям о светлых днях детства, о том, что даже одно какое-нибудь воспоминание, вынесенное из детства, из родительского дома, может послужить когда-нибудь во спасение. И это так, дорогие мои, это и меня не раз спасало. Никогда не забывайте своего детства, родительский дом, свои детские мечты, того, что вы жили рядом с ангелом.
Мирон повернулся к Юле и Андрею.
— А вам, дорогие мои, хочу выразить свою глубокую признательность и радость за то, что назвали своего первенца Мироном. И знаете, ребята (он рассмеялся), Господь сказал: плодитесь и размножайтесь, а я бы ещё добавил к его словам: и нарекайте своих детей именами своих матерей, отцов, братьев, сестёр, дедов и бабушек. Вот ведь память будет, а? Родит, скажем, наша Полинушка сыночка и назовёт его Юрием, а доченьку Юлией. Посмотрит на сыночка и вспомнит брата Юрку, который, возможно, где-то в данный миг далеко от неё будет, вспомнит и сестру с улыбкой, взглянув на дочу. А Эрик назовёт свою дочечку Полинушкой! Скажет он доченьке: Полечка, пойдём гулять, и вспомнит сестрицу родную, улыбнётся с нежностью. Как вам такая перспектива? По мне — так просто сладость! И будут имена родные жить в веках, согревать сердца и беречь память.
Все разулыбались.
— Юр, а ты сына как назовёшь? — повернулась к брату Полина со смеющимися глазами.
— Дочу назову Викой, а сына… сына назову Автономом, в честь деда.
— Вот это нам с Ниной будет подарок! Браво, Юра! От сына твоего Автонома новые Автономычи пойдут! — зааплодировал ему Мирон. — Здорово у нас получается. Но одно имя самое родное для вас осталось вакантным…
— Никто не забыт, ничто не забыто, — рассмеялась Виктория и, глянув на мать, продолжила, — мамочка, а свою дочь я назову прекрасным именем Нина. И это будет совсем скоро.
Все разом зашумели, посыпались вопросы. Вика лишь хитро улыбалась. Полина наклонилась с уху Эрика: «А ты знал?» Эрик кивнул головой. «А, чё за конспирация? А кто твой папашка будущий?» Эрик проговорил ей на ухо: «Врач. С мамой работает. Нормальный мужик и каратист крутой. Мама собиралась сказать, да тут с Алёшкой случилось».
— Я догадывалась, догадывалась, что ты беременна, чуяло моё сердце, — вытерла слёзы платком Нина, — моя ж ты умничка!
Краски жизни вернулись к её лицу, глаза ожили.
— После Алёшиных сорока дней обвенчаемся, а после уж скромно отпразднуем. В ЗАГСе мы с Денисом уже всё оформили. Дядя Мирон крёстным будете? — сказала Виктория.
— С радостью! С Юрой прилетим.
— Замётано, — рассмеялась Вика.
Напряжённая тишина лопнула одобрительным гомоном и улыбками. Нина прижала к себе Вику, сидевшая рядом с ней.
Укладывались спать под утро, когда за тёмными окнами разбросал трескучие искры первый троллейбус.
— — —
— Сонное царство. Замаялись. Спит дивизия без задних ног, — сказала Нина, обойдя комнаты, в которых разместились дети. Щёки её порозовели, она улыбалась.
Мирон лежал на диване одетым, закинув руки за голову. На лбу его сбежались морщины, он был бледен, задумчив и напряжён.
— В тесноте, да не в обиде, Ниночка. Мир и тепло в доме, человечек новый родился. Хорошо, Нинуля, всё замечательно, — сказал он тихо, поднялся и сел. — Жив мир людей.
— А тебе не плохо, Мироша? Что ты бледноват, — встревожилась Нина.
— Да хорошо всё, сестрица, хорошо. Думы только всякие теснятся в голове о детях, о времени, о нас, о прошлом, настоящем и будущем, — улыбнулся Мирон.
Улыбка вышла печальной.
Пристально глянув на брата, Нина прошла к заиндевевшему окну. За ним ухнул фейерверк, с треском рассыпав быстро гаснущие разноцветные снопы в рассветной влажной серости.
— Весь декабрь погода кривлялась. Наконец смилостивилась, дала зиме вступить в свои права, разродилась, наконец, стоящим снегом. Решила в первый день уходящего века порадовать и снегом, и морозцем. Всё, как по заказу, на радость деткам, — сказала Нина, помолчала, и заключила печально, — а хорош же сейчас Новый год в чеченских горах, там фейерверки всамделишные и гибельные. Солдатики наши, спаси их. Господи, под пулями его встречают. Представляешь, Мирон, какая развесёлая ночечка сегодня у их матерей и родни, какой праздник?
Качнув удручённо головой, она продолжила:
— Нет покоя людям. Только жизнь хоть как-то устаканится, непременно подоспеет какая-нибудь новая круговерть. Папа наш перед смертью часто говорил, что слишком долго человечество без войны жить не может, что она неминуемо должна случиться, не у нас, так где-то, где срок ей подошёл, Говорил, что и на нашем веку она может полыхнуть. И вот, пожалуйста, от первой чеченской, от терактов страшных ещё не отошли, а уж следующая, — очередная чеченская, подоспела. Странное это определение. С войной Гражданской и Отечественной мне понятно, а тут выходит, что это только чеченцев война, а мы вроде и не воюем, людей не теряем? Приемничек-то Ельцина, землячок наш питерский, круто пообещал с горцами разобраться. Чем всё закончится, какими ещё бедами год обернётся? Опять теракты могут начаться. О, Господи, на всё твоя воля.
Мирон стал рядом с ней, обнял. Утомлённый бессонной шумной ночью город пытался заснуть, кое-где изредка ещё взлетали в небо запоздалые фейерверки, ухали петарды, салютуя утру последнего года двадцатого века.
— Все войны когда-нибудь заканчиваются, — заговорил Мирон, — закончится и эта, оставив после себя, как водится, горькую память, слёзы и горе с обеих сторон. У Юрки в комнате, чаще других, звучит замечательная песня с мудрыми словами: «где бы ты ни был, что б ты ни делал: между Землёй и Небом — война». И это очень верно сказано певцом: война между небом и землёй, никогда не кончалась. Об этом писали и рассуждали великие умы, да и сама жизнь наглядное тому пособие. Дожили мы, Нина, до последнего года века двадцатого, в котором птицей пронеслись наши жизни. Хотелось бы думать, что мы были не худшими его представителями. Пролетит и он на лёгких крыльях времени, неся нас к вратам вечности. Двадцатый век на излёте, грядёт за ним новый и мир, в который раз, может оказаться на очередном перекрёстке. Уходит век страшный и великий, век с тяжёлой и трагичной судьбой, век потрясений, гениальных озарений и великих свершений и побед, век гуманизма и век человеконенавистничества. Сколько раз человечество за век прошедший оказывалась на перекрёстках, где выбор пути становился выбором судьбы мира! Но века летят и летят, идёт и идёт война неба и земли, а недолгие мирные передышки человечества всегда заканчиваются выбросом на этот проклятый перекрёсток-распутье, где перед ним опять и опять встаёт вопрос: куда идти? И этот выбор непременно встаёт когда-нибудь перед каждым человеком, а человек слаб, Нинуля. Один только богочеловек Иисус Христос мог без раздумий и колебаний отвергнуть хитроумно-издевательское предложение Сатаны сделать камни хлебами и насытиться, сказав, что не хлебом единым жив человек, но всяким словом Божьим. А как поступит слабый, современный морально сутулый человек, в нынешнем демоническом, хаотичном мире с быстро меняющимися картинками, когда перед ним встаёт проблема выбора? Не отдаст ли он свою свободу, выбор и совесть ради хлеба земного и покойного счастья, не подчиниться ли он в очередной раз, ради счастья сытости и покоя воле других, чтобы обрести свободу сытого раба, принеся ради этого в жертву любовь и истину? И это вполне может произойти массово. И это происходит! Под лозунги абсолютной свободы и сладостные демократические посулы рая и благоденствия, общество спешит в ворота нового концлагеря. Разве редкостью является то, что человек, оказавшись на этом проклятом перекрёстке, сворачивает на путь сытости и покоя, хотя он, возможно, мечтал и хотел идти совсем другим путём и даже был уверен, что именно это его путь? А если это ещё не приготовленная для мыслей сырая юная головка, то ласковое жульё из призывно мерцающего голубого экрана направит её на широкую дорогу духа смерти. Осваиваем космос, говорим через расстояния, покорили атом, не голодаем, а между небом и землёй война не оканчивается, сатанинское искушение живо, заманчиво, оно кругом, за каждой сияющей рекламой прячется алчное лицо беса-торгаша желающего завладеть твоей волей. И люди падают перед ним на колени и даже делают бессмысленное приобретение фетишей высшей целью. Людей разделяют — так легче ими управлять, манят беспредельной свободой для того, чтобы затянуть в новейший вид рабства — счастья иметь и обладать. И не просто иметь, а иметь сейчас, в сию минуту, в этот миг, не ограничивая себя терпеливым ожиданием и работой души. Ждать — это невозможно страшная вещь для современного человека. Живи сейчас, этим мгновеньем и … отдай свои денежки. Учёные, Нинуля, изобрели микроволновые квантовые часы, они спешат или отстают лишь на секунду в полтора миллиона лет. Мы привычно ощущаем протяжённость и течение времени, хотя говорят, что старые люди ощущают некое его убыстрение по мере приближения к конечной точке земной жизни и, пожалуй, нечто такое происходит. И хотя, «подгонять время» — метафора, но думается мне частенько, что часы мира убыстряются, что восприятие времени человечеством исказилось, что мир, в самом деле, заспешил, стал подгонять время. Один наш молодой и модный певец оформил это в современный песенный манифест. Помнишь, кругом звучало: «Нет, нет, нет, нет, мы хотим сегодня, нет, нет, нет, нет, мы хотим сейчас». Но ведь большое, сестрица, видится на расстоянии, то есть во времени. Ну, скажи мне: преданность, верность, честность, бескорыстность, добропорядочность — разве не временем проверяется? А если жить по-этому песенному принципу, не ограничивая свои желания, ища сиюминутную выгоду, то человеческие связи расшатаются, станут непрочными, сцепка душ ослабнет, непрочное время, непрочные связи, расшатавшийся быт, расшатавшееся беспокойное и убыстрившееся время, расшатавшийся народ-шатун, разбредающийся по миру, расшатавшие семьи, расшатавшееся, склонное к разрушению государство. У американцев выражение есть: «Время вышло из пазов». «Порвалась дней связующая нить», — говорил Шекспир. И в это расшатавшее время от людей требуют уважать любые мнения, верования и действия даже. Пару десятков лет назад совершенно неприемлемые для большинства воззрения, теперь уже у большинства не вызывают отторжения, а вскоре, наверное, многие с ними и согласятся. Война между небом и землёй имеет более простое определение — это борьба между злом и добром, но нас пытаются заставить уважать мнение любого. Но подумай, Нинуля, если это станет личным делом каждого, различать, что есть зло, а что добро, каков будет критерий зла, каково будет его определение? Может статься, что скажут, что его нет вовсе, и в головах людей поменяются плюсы на минусы. Но знаешь, Нина, по слову нашего великого провидца Достоевского, нужно брать в соображение не весь этот хаос, безотрадные безобразия, пляску человеческой гордыни, унижение человеческого достоинства, похабство и раздрай в сердцах людей, а брать в расчёт ту высоту духа, на которую народ сможет подняться, когда придёт срок. А он, этот срок, обязан прийти, так как в последнем сражении между небом и землёй победа будет за небом. Я в это верю, сестрица, всем сердцем. Жив Господь.
— Мирон, Мирон, как же хорошо ты умеешь говорить! Я всё слушала б тебя и слушала! Так всё понятно. Тут по телеку профессора солидные треплют языками, пылят мудрёными словесами. Так хитро и сладко поют, что хоть вперёд крути, хоть назад пластинку — всё одно выходит набор слов, бред.
— Это ты хорошо сказала, — пылят, — рассмеялся Мирон. — Именно пылят вредным набором слов. А точнее — запыливают истинные смыслы. Эти непонятки нынешних говорунов от того, что большинство из них говорит неправду. Сверху донизу неправда, запыливание коренных человеческих смыслов ложью, а сдуй пыль, — под ней лишь обветшалые либеральные мыслишки, ненависть и презрение к простому человеку, да забота о себе любимом и своя выгода. Коли правду бы все говорили, давно бы жизнь другой стала. Да, проклятое сослагательное наклонение…
— Тебя бы пустить к экрану, — рассмеялась Нина, — здорово у тебя выходит.
Горькая усмешка скользнула по губам Мирона.
— Дык, не один университет прошёл, там такие ораторы встречались, ого-го. Да папины уроки нелишними оказались в жизни. Помнишь, его козырную фразу…
— Говорите по-русски, тогда вас каждый поймёт, — улыбаясь, откликнулась Нина.
Скрипнула дверь. Нина с Мироном одновременно обернулись. В комнату тихо вошла босая Полина в ночнушке.
— Доброе утро. А вы, что не ложились? — зевая, спросила она.
Мирон и Ниной весело переглянулись.
— Решили встретить утро последнего года нашего с Ниной века, — сказал Мирон.
Полина с ногами забралась на кровать к матери, обняла её.
— А мы тоже долго не могли заснуть, говорили о разном. Эрика заклинило, он теперь всё о кораблях, о морях и островах говорит. Решил в мореходку идти. Юрка его подкалывает, типа, разобьётся корабль, будешь куковать на острове, ты полненький и аппетитный, дикарям-людоедам на десерт сгодишься.
Они не слышали и не видели, как в комнату бесшумно вошёл Эрик и остановился у двери. Обернулись, когда он сказал:
— Аллё, гараж! А вот и я. Господа, с дикарями я договорюсь, нужно только побольше блестящих безделушек с собой взять, я вегетарианцами их сделаю. Доброе утро дядя Мирон и бабуля. Ба, я сяду с вами? А чего вы не спали?
Эрик сел рядом с Ниной.
— Юрки не хватает, для комплекта, — прыснула в ладошку Полина.
И в следующий миг в комнату вошёл Юрий. Почёсываясь, он недоумевающе оглядел весёлые лица и удивлённо произнёс:
— Чё за сходняк с утра пораньше? Вы, чё, не ложились?
Тут уже дружно расхохотались все, не выдержал и Юрий, на его сонном лице медленно проявилась улыбка. Он присел рядом с Мироном.
Все разглядывали друг-друга, будто видят в первый раз. Разрядила паузу Полина:
— Дядь Мирон. А вы забывчивый или благородный?
— Благородно-забывчивый, Полинушка, — рассмеялся Мирон, — ты о чём?
— Пацан сказал — пацан сделал, — рассмеялась Полина, — Забыли? А я ведь спор с вами проиграла.
— Спор? Какой? — поднял брови Мирон.
— Ну… про Юрку, помните, мы спорили с вами, когда они с Эриком за ёлкой ходили, про деньги и честность? Я проиграла. Пришлось всё «Бородино» выучить наизусть. Хотите, расскажу?
— Куда это вы меня тут приплетаете? — недоуменно перебил сестру Юрий.
— Ах, да, да я вспомнил, — сказал Мирон, — Да, Полинушка, да. Юра отчитался передо мной, как порядочный бухгалтер, внеся в расходную часть пачку сигарет и жвачку.
— Отвес сработал, — расхохотался Эрик.
Юрий погрозил ему кулаком.
— Эх, дорогие мои дети, как бы мне хотелось, чтобы этот отвес жил в вас всегда, не давал вам наклониться и упасть, заставляя вас держаться прямо, с гордо поднятой головой, с достоинством шагать по жизни, — воскликнул Мирон и добавил, крепко обняв Юру за плечи:
— Какой же ты счастливый, брат, что у тебя есть братья и сёстры!
Чуть дрогнули стёкла окон — это глухо бухнула пушка Петропавловской крепости, извещая горожан великого города, о первом полдне нового года.
31. Калинцев
Утомлённый бессонной праздничной ночью город засыпал. Нехотя и заторможено вползали в его улицы серые рассветные сумерки, упрямо вытесняя упирающуюся, пропахшую порохом петард и фейерверков, свою вечную противницу холодную ночь.
Калинцев уже давно не спал. Он лежал на левом боку, подложив ладонь под щёку, и с нежностью смотрел на жену. Редкие машины иногда проезжали за окнами, свет их фар проникал в комнату. Губы Людмилы шевельнулись, прошептав что-то неясное, лицо её расцвело быстрой мимолётной улыбкой. Она лежала на спине со спокойным лицом, дышала тихо и ровно, прекрасные волосы рассыпались по подушке, влажные губы были чуть приоткрыты. Калинцев улыбнулся, прошептав еле слышно: «Людочка, любовь моя, как ты прекрасна!»
Тихо, стараясь не разбудить жену, он опустил ноги на пол, но она открыла глаза, обняла его за шею, притянула к себе, сонно спросила: «Ты куда, Володенька?» Он поцеловал её в шею, прошептав: «Спи, спи, красавица, воды попить на кухню».
Она вздохнула, легла лицом к стене. Нащупав ногами тапочки, Калинцев оделся и прошёл в ванную. У плаката «Битлов» на двери он остановился. «Джордж, какой же ты всё-таки молодец! Ты настоящий мужчина! Выздоравливай поскорей, дорогой», — тихо проговорил он. Вчера он услышал по радио, что 30 декабря, в дом экс-гитариста битлов в Лондоне, проник вооружённый ножом грабитель. Джордж с женой дали ему достойный отпор и даже связали. В стычке звёздный гитарист получил несерьёзное ножевое ранение.
Из ванной Калинцев на цыпочках прошёл во вторую комнату. Алёша с Настей спали. Алёша скинул одеяло к ногам и спал, свернувшись калачиком, лицо Насти было напряжённым, на лбу собрались морщинки, веки чуть подрагивали. «Замаялась, доченька моя», — прошептал он, укрывая внука.
Дверь в прихожую была закрыта, за ней челночила от двери до кухни чуткая Линда. Открыв дверь, он успел схватить стремительно метнувшуюся к нему собачонку на руки и с ней вошёл в кухню. Анна Никифоровна быстро обернулась — она молилась у икон. Он отпустил Линду на пол и обнял тёщу, в который раз удивляясь её тщедушности и воздушности, она тихо поглаживала его по спине. Когда он отодвинулся, и поцеловал её, она спросила:
— Кофе выпьешь, Володечка?
Кофе был уже готов, будто она знала, что зять сейчас войдёт в кухню. Пили молча, кофе был крепкий и ароматный, ему хотелось курить, но он знал, что сигарет нет, и терпел. Тёща, внимательно на него посмотрев, улыбнулась.
— Вовка Белов, сосед наш из барака, когда приходил к нам пить кофе, сразу доставал из кармана пачку своих сигарет, закуривал и говорил: «Пить кофе без сигареты — это всё равно, что целовать женщину в противогазе».
Калинцев рассмеялся. Он хорошо помнил и весельчака соседа и эту его «козырную» присказку. Отставив чашку в сторону, он сказал:
— И он был абсолютно прав. Придётся мне, мама, сходить за сигаретами, потому что у меня сейчас точно такие же ощущения, как у Володи Белова, даже вкус резины во рту. Куда его и семью, интересно, война загнала? Живы ли? А кофе, мама, у вас, как всегда, выше всех похвал, спасибо.
— Да где ж ты сейчас купишь-то сигарет? — всплеснула руками Анна Никифоровна. — Первое января! Магазины сегодня не работают, все перепились небось, отсыпаются. Питерцы и в будни-то любят поспать, а уж первого января святое поспать до вечера, наверное. Володя, покупал бы ты сигареты блоками, это и выгодней, и ходить меньше бы пришлось в магазин. А ещё лучше б, бросали вы с Людой это вредное дело, поберегли б себя, не молодые уже. И вообще, я теперь всегда бояться буду, когда ты за сигаретами будешь уходить, вон чего вышло последний раз с твоей ходьбой за куревом.
Калинцев, улыбаясь, обнял тёщу.
— Насчёт того, что бросить нужно, я с вами согласен, но сейчас не могу, аж скулы сводит, так хочется курить. А купить, конечно же, где-то можно будет, торговцы любят праздники, у них в такие дни самые барыши. Я недавно африканскую поговорку прочёл: продавший зуб кошки, продаст и бивень слона.
Тёща от души рассмеялась.
— А помнишь Лукиничну, ту, что за нами жила, у оврага? Вот где торговка была! Ухитрялась отдыхающим лавровый лист продавать, когда он, как крапива, свободно везде рос в Сухуми, а в чачу бузины добавляла. «Для крепости», — говорила. Раз чуть не отравила людей, дура.
«Живёт воспоминаниями, все мысли в родном Сухуми» — думал Калинцев, с любовью глядя на тёщу.
Он быстро оделся, вышел во двор и остановился у парадной, зябко поёжившись. Морозило, сквозил холодный порывистый ветерок. Сунув руки в карманы куртки, он неожиданно с радостью обнаружил в нём зажигалку, смятую пачку сигарет, в ней три сигареты и с наслаждением закурил.
На вытоптанном снегу валялись банки, бутылки, множество использованных пиротехнических устройств, одинокая мамаша, раскачивала на качелях тепло одетую девочку, мусорные баки под аркой были завалены мусором. Двое мужчин стояли у соседней парадной и громко говорили. Их разговор заинтересовал его, и он не стал уходить, закурил вторую сигарету.
Передавая друг другу бутылку вина, мужчины прикладывались к ней и беседовали. Оба были немолоды, на него не обращали внимания.
— Как, в натуре, не слышал? Бориска-то вчера в полдень от царства отрёкся! — выкрикнул небольшого росточка мужчина с редкой бородёнкой, в шапке ушанке с одним опущенным «ухом», которого Калинцев тут же прозвал про себя дедом Мазаем. Чем-то он напомнил ему и персонажа «купи-продай» из советского телевизионного сериала «Тени исчезают в полдень».
— Прикалываешься? — сказал второй, крепко сложенный мужчина, лысый и без шапки, несмотря на морозную погоду. — До первого апреля не дотерпеть, да? Трепло ты, Федорино горе.
— Да нет, в натуре, вчера, как пушка ухнула на Петропавловке, в двенадцать ровно, нарисовался Бориска в телевизоре. Тверёзый или с бодуна непонятно было, но рожа опухшая, еле языком ворочал. Ухожу, понимаш, братцы, говорит, простите меня, что ухожу. Устал, умаялся я, нет сил, говорит, больше с вами бороться. Давил я вас сволочей, давил, а вы, говорит, никак не передохнете, — захохотал «дед Мазай».
— Шуткуешь? — усмехнулся мужчина без шапки.
— Чуток есть. Но только точно тебе говорю: беспалый уральский демократ свалил на покой.
— И кого поставили?
— Кого, кого…коня в пальто. Радость-то, какая! — с ёрническим умилением на лице, вскидывая руки, фальшивым голосом воскликнул «дед Мазай». — Питерские! Питерские масть в Москве взяли. Ну, этот… как его… ну, министр этот... тот, что у Собчака прпахивал. Не разобрал я, уже хороший был к тому времени.
— Гонишь ты, Фёдор. Нажрался, вот всё и попутал.
— Вот те крест! — обиженно произнёс «дед Мазай», быстро и коротко перекрестившись. — Да все только об этом и говорят. А вот, вспомнил — Путин! Ну, да, Путин!
— Да, ты, что? Самбист из собчаковской бригады?
— Тот самый. Дзюдоист.
Лысый ненадолго задумался, переваривая сказанное товарищем, после, почесал затылок.
— Новый так новый. Поживём под новым, деваться некуда. Теперь этот, блин, дзюдоист через бедро кидать нас примется. А его, не понял я, что, так просто, как при коммуняках, поставили? По наследству, что ли царскую корону передал Бориска?
— Временно, сказали, мол, до марта порулит, после выбирать будут.
— Понятно. Раз сказали временно, значит, будет постоянным. Значит, отрёкся, говоришь, беспалый?
— Отрёкся.
— Брехло. Обещался под трамвай лечь, сволочь, если народу при нём хреново жить станет. Получается, хорошо стали жить? Или не дошёл до трамвая?
Он помолчал, рассмеялся и заключил:
— Да и шут с ними со всеми президентами, министрами! У меня «стошка» есть.
— И у меня такая же имеется, — ощерился «дед Мазай».
— Газанём? Шампанского страсть хочется.
— Газанём. За то, что конец света не наступил, слава тебе, Господи.
— Он наступил. Просто из-за перепоя никто его не заметил.
Мужчины расхохотались, не сдержался и Калинцев.
Проходя мимо него, бородач весело бросил:
— С Новым Годом, сосед.
— С новым счастьем, — рассмеялся Калинцев.
— Но пасаран, — с довольным видом ответил мужчина, отсалютовав поднятым вверх кулаком.
Новость, о том, что президент Ельцин оставил свой пост, Калинцев уже знал. Они в этот исторический момент всей семьёй сидели и завтракали у включённого телевизора. Когда Ельцин закончил говорить, тёща, перекрестилась.
— До восьмого дожила.
— Ты о чём, мама? — спросила у неё Людмила.
— Говорю, до восьмого царя дожила. Ещё какие-то были временные мелкие царьки, Маленковы, Молотовы, но эти не в счёт. А так от Сталина до Ельцина прожила, вот теперь при новом будем, один Господь знает, как жить теперь пойдёт.
Она с горечью махнула рукой и продолжила устало:
— Но ничего хорошего, деточки мои, не ждите. Как бились бедные люди, как выкручивались, как жилы тянули, чтобы выжить, так и дальше придётся всем жить. Только продыху уже людям не будет никакого, при новых-то порядках. Соки будут из людей выжимать. Ой, деточки вы мои золотые, ой деточки, как же мне вас жалко, какая вам доля досталась-то тяжёлая!
Она заплакала. Людмила обняла мать, стала её утешать, гладить по волосам, целовать руки.
— — —
Калинцев прошёл через арку на улицу. Вспомнив о круглосуточном магазине на Почтамтской, пройдя по Конногвардейскому переулку, дошёл до закрытого магазина и остановился, соображая, где ещё можно было бы купить сигарет.
Он стоял лицом к пустынной Исаакиевской площади. И неожиданно, сам не зная почему, пошёл к ней. Шёл споро, периодически убыстряя шаг, как это делает человек, опаздывающий куда-то.
Стояла пронзительная тишина, удивительная для шумного мегаполиса. Пока он шёл встретил лишь женщину, выгуливающую собаку, да симпатичного молодого забулдыгу, обнявшего фонарный столб. Когда он с ним поравнялся, человек неожиданно ожил и продекламировал: «Отпущу себе я бороду и бродягой пойду по Руси…»
Калинцев улыбнулся: «Не дошёл до дома с дружеской попойки». Он остановился на перекрёстке. За ним, на пустынной площади, высился собор с колонами, покрытыми сизой молочной изморозью. Пара машин, нарушив утреннюю тишину, пронеслась в сторону Невы и на площадь опять легла тишина.
Переходя улицу, он видел старика идущего от Александровского сада к Собору, к нему они подошли почти одновременно. Старик остановился, снял шапку, закрыв глаза, опустил голову на грудь, губы его шевелились. Он трижды перекрестился, каждый раз, низко кланяясь и касаясь рукой земли и, надев шапку, побрёл к пешеходному переходу.
Провожая взглядом его согбенную фигуру, Калинцев восхищённо прошептал: «Что человеку этому век наш суетный, колдобины прогресса, болота и топи фальшивых новшеств, сладкие голоса сирен-обманщиц, когда у него есть путь, освещаемый вечным Маяком?! Счастлив, нашедший дорогу к храму».
Задирая голову вверх, останавливаясь, чтобы рассмотреть барельефы на фронтонах Собора, поражаясь ошеломляющей мощи строения, и думая о той неслыханно тяжёлой и гигантской работе, которая была произведена руками строителей этого шедевра, во времена, когда ещё не было строительных машин, он медленно обошёл собор и остановился у его Восточного фасада. Шевеля губами, прочёл надпись по фризу «На Тя Господи уповахом, да не постыдимся во веки».
Опустив голову, он раздумчиво и медленно, вслушиваясь в каждое слово этой надписи, звучащей, как торжественная клятва или присяга, повторил чуть слышно: «На Тебя Господи уповаем, да не постыдимся во веки».
Он погладил холодную колону собора, распрямил плечи, поднял воротник куртки и, улыбаясь, пошёл домой. Перейдя площадь, остановился, достал из кармана измятую пачку сигарет, собираясь закурить, но не закурил. Помедлив, улыбнулся, скомкал пачку и швырнул в урну.
Совсем рассвело. Машин стало больше, на улицах появились люди. С Невы задувало. Начинался первый день последнего года века.
Свидетельство о публикации №226110901828