Большая игра. Капкан для Уайтхолла. Глава 5

Глава 5. Клуб «Альбион»

В начале весны 1886 года в Вест-Энде светило обманчивое, холодное солнце. Оно едва пригревало гранитные фасады фешенебельного Мэйфэра, но его блеклые лучи заставляли лакированные крылья карет и начищенные медные бляхи конных гвардейцев вспыхивать слепящим, аристократическим блеском. Здесь, на Сент-Джеймс стрит, туман казался далеким, дурным воспоминанием. Улицы были чисто выметены, пахли дорогой кожей конской упряжи, духами из парижских пассажей и тонким табачным дымом, струившимся из открытых окон закрытых джентльменских клубов.
Воронецкий стоял перед массивным, окованным медью порталом клуба «Альбион» – самого консервативного и неприступного заведения лондонского полусвета. На нём больше не было помятого дорожного пальто чиновника Иванова. Контрразведчик был облачён в безупречно сшитый на Сэвил-роу вечерний фрак, белоснежную сорочку с накрахмаленным воротничком-стойкой и шёлковый жилет. Его правая рука, скрытая тонкой черной перчаткой, опиралась на элегантную трость из малаккского дерева. В потайном кармане фрака покоился паспорт на имя барона фон дер Остена – остзейского дворянина, богатого землевладельца из Лифляндии, прибывшего в Англию для игры на бирже.
Прошло три недели после ночного штурма Блэкхитского приюта. Шарлотта Альтенроз была надежно спрятана в трущобах Уайтчепела, где за ней неотлучно ухаживала Анна Корсакова, деля время между заботой о сломленной девушке и ночными сменами у посольского аппарата Сименса. Скотленд-Ярд перевернул весь Ист-Энд в поисках «опасных ирландских террористов», но ищейки Мэнсфилда искали рабочих, не подозревая, что немецкая роза Уайтхолла находится под охраной Гатчинской контрразведки.
Воронецкому мало было просто спрятать свидетельницу. Ему нужен был личный, уничтожающий расчёт с Уильямом Кортлендом. Чтобы вскрыть лондонскую сеть и заставить Уайтхолл отступить, Родион должен был сойтись со своим врагом лицом к лицу там, где тот чувствовал себя хозяином – на паркете Мэйфэра. Документы лифляндского барона, ювелирно изготовленные по секретным гатчинским матрицам, открыли перед ним двери, закрытые для всей официальной резиденции полковника Барка.
Воронецкий поднялся по мраморным ступеням. Пожилой портье в строгой ливрее и напудренном парике скользнул взглядом по его дорогому костюму, безупречной осанке и тяжелой трости. Израненное в Азии лицо Родиона, иссеченное шрамами, здесь, среди породистых британских лиц, сочли следствием дуэли на немецких рапирах – привычной забавы остзейского дворянства.
– Барон фон дер Остен, – негромко, с лёгким, безупречным балтийским акцентом произнес Воронецкий, протягивая портье личную визитную карточку с тиснёным гербом.
Портье почтительно поклонился, сверяясь со списками гостей, рекомендованных шведским посольством. Барон Кнут, сам того не ведая, снова оплатил этот шаг в Большой игре.
– Добро пожаловать в «Альбион», милорд, – лакей распахнул тяжёлые створки из красного дерева, впуская «Призрака» в святая святых британского шпионажа. Капкан Мэйфэра взводился.
Внутри клуба пахло старым виски, воском и дорогим колониальным табаком. В Карточном зале, обшитом панелями из мореного дуба, царил приглушенный свет хрустальных люстр. Джентльмены в чёрных фраках сидели за круглыми столами, покрытыми зелёным сукном, в абсолютной, благородной тишине, нарушаемой лишь шорохом скользящих карт, стуком костей и негромким звяканьем золотых соверенов.
Воронецкий прошёл в глубь залы, мягко ступая сапогами по толстому персидскому ковру. Он сразу увидел то, ради чего пришёл.
За центральным столом, где играли в вист по самым крупным ставкам Вест-Энда, сидел Уильям Кортленд. Британский ликвидатор выглядел как истинный лондонский щёголь. Его волосы были идеально зачёсаны, фрак сидел как влитой, а на левой руке была неизменная жёлтая кожаная перчатка. Шрамы на его переносице и у брови, оставленные Родионом в Москве, были аккуратно загримированы пудрой, но в полумраке Карточного зала они всё равно проступали блеклыми отметинами. Напротив него сидели двое лордов из Адмиралтейства и молодой секретарь Министерства иностранных дел.
Воронецкий медленно подошёл к столу и остановился за спиной одного из лордов, опершись на трость.
– Позволите ли присоединиться к вашей почтенной компании, джентльмены? – негромко произнес Родион по-английски. – В Лондоне сегодня слишком скучно, а на бирже затишье. Барон фон дер Остен.
Кортленд, собиравшийся сдать карты, на долю секунды замер. Его единственный здоровый серый глаз поднялся, впиваясь в бледное, иссеченное шрамами лицо Родиона. В этом взгляде не было страха, а только дикое, хищное удивление гроссмейстера, который вдруг обнаружил, что его фигуру зажали на доске. Кортленд мгновенно узнал своего врага, несмотря на безупречный фрак барона.
– О, Лифляндия... Прекрасный край, – Кортленд лениво, одними уголками губ улыбнулся, не подавая виду перед лордами. – Присаживайтесь, барон. Нам как раз не хватало свежей... балтийской крови за этим столом. Сдаю я. Маркиз, ваши ставки.
Воронецкий опустился в глубокое кресло по правую руку от Кортленда. Он выложил на сукно пачку сотенных фунтовых билетов Банка Англии. В кармане его жилета мерно, сухо тикали отцовские часы, отсчитывая секунды этой ментальной дуэли посреди Мэйфэра.
Игра началась. Шорох карт сливался с тихим дыханием игроков. Они играли молча, выстраивая изощренные математические комбинации. Воронецкий действовал хладнокровно, его пальцы в чёрной лайке безошибочно скидывали козыри, перехватывая инициативу у Кортленда. Но настоящая битва велась не в картах. Они обменивались короткими, вежливыми, светскими репликами, за которыми скрывалась смертельная угроза.
– Скажите, барон... – Кортленд неторопливо сдал карты на новый раунд. Его жёлтая перчатка мелькала над зеленым сукном, словно лапа ядовитого паука. – В ваших лифляндских поместьях, должно быть, очень тихо? Зимняя тишина... Монастырский покой. Говорят, русские очень ценят уединение, особенно для своих... больных женщин.
– Тишина обманчива, мистер Кортленд, – Воронецкий принял карты, даже не взглянув на них, и выложил на стол крупную ставку. Его глаза впились в лицо британца. – Порой в самой тихой обители можно услышать такие откровения, от которых рушатся министерские кабинеты на Даунинг-стрит. А что касается больных... Блэкхитский приют, говорят, сильно пострадал от пожара на в прошлом месяце? Какая трагедия для Секретной службы Ее Величества потерять столь ценный архив.
Секретарь министерства удивленно приподнял брови, не понимая скрытого смысла их пикировки, но Кортленд внутренне сжался. Желваки на его челюсти заходили ходуном, а пальцы в жёлтой коже сильнее сжали колоду. Он понял, что Воронецкий полностью контролирует Шарлотту, и её протоколы допросов уже заверены гатчинскими печатями.
– Фортуна изменчива, барон, – Кортленд выложил на стол финальную карту, проигрывая этот кон Воронецкому. – Сегодня вы забираете банк. Но Большая игра в Лондоне ведётся по крупным ставкам. И порой тот, кто считает, что ведёт свидетеля под руку, обнаруживает, что ведёт его прямо на плаху. Берегите ваших... телеграфисток, Остен. В Вест-Энде по ночам бывают очень сырые сквозняки, смертельные для лёгочных сосудов.
Воронецкий медленно собрал выигранные фунтовые билеты со стола, аккуратно сложил их и спрятал во внутренний карман фрака. Часы под его жилетом отстукали половину первого ночи. Ментальный поединок в клубе «Альбион» был завершён. Контрразведчик переиграл ликвидатора на его же территории, на глазах у высших чинов Адмиралтейства показав, что «Призрак» не боится ультиматумов Уайтхолла.
Кортленд поднялся со своего места, делая вид, что направляется в курительную комнату. Воронецкий последовал за ним, мерно стуча тростью по паркету галереи.
Они остановились в уединенном, тёмном эркере в конце коридора, у витражного окна, за которым шумел проливной лондонский дождь. Синее электрическое сияние уличных фонарей пробивалось сквозь цветное стекло, окрашивая их лица в мертвенные, багровые тона.
– Ты думаешь, что победил, Воронецкий? – Кортленд повернулся к нему лицом. Его маска светского щеголя окончательно слетела, обнажив хищный оскал убийцы. Он вплотную подошёл к Воронецкому, и его жёлтая перчатка сжалась на набалдашнике трости-стилета. – Ты вытащил девку из Блэкхита. Но ты заперт со своими бабами в Уайтчепеле. Полковник Барк сдаёт нам каждый твой шаг, даже не зная об этом. Мэнсфилд дал приказ Скотленд-Ярду и живым ты из Англии не уедешь. Анна Корсакова под прицелом моих людей. Один мой жест и её найдут в Темзе до рассвета.
Воронецкий сделал один плавный шаг вперед и его бледное лицо со шрамами оказалось в дюймах от лица британца. В его глазах застыл тот самый леденящий, мёртвый покой инквизитора, который он выпестовал в гатчинских подвалах.
– Послушай меня, Кортленд, – тихо, со стальным звоном в сорванном горле произнёс Родион. – Время вежливых разговоров в тупиках Челси закончилось. Твой «аквариум» в посольстве пуст. Анна перевела связь на гатчинские матрицы, которые твои оксфордские клерки не взломают до конца века. Протоколы Шарлотты с финансовыми расписками Воронцова и ультиматумом Мэнсфилда уже ушли в Петербург через Кронштадт. Если с головы Анны Корсаковой упадёт хотя бы один волос, царь Александр Александрович опубликует эти бумаги во всех газетах Парижа и Берлина. Это будет дефолт твоей Короны, Кортленд.
Капитан приставил тяжелое дуло «Смит-Вессона», скрытого под полами фрака, прямо к животу ликвидатора. Сухой щелчок взводимого курка в тишине эркера прозвучал как смертный приговор.
– Мы пришли в твой дом, Уильям, – прошептал Воронецкий. – И отныне я твой личный кошмар. Я буду пасти каждый твой шаг на Даунинг-стрит, как пастух пасёт волка. Наша Большая игра переходит в кровавую фазу. Жди меня в тумане, Кортленд. Капкан захлопнулся.
Родион медленно опустил револьвер, повернулся спиной к замершему от ярости британцу и стремительным шагом направился к выходу из клуба «Альбион». За его спиной остался онемевший главный исполнитель Форин-офиса, а впереди, в сырых и грязных проулках Ист-Энда, его ждала Анна Корсакова.