Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещен и влечет установленную законодательством ответственность.

Золотой тупик весь роман

Золотой тупик


— Он живёт в Черноморске.
 — Ну, конечно, так и знал. Черноморск! Там даже в довоенное время человек с десятью тысячами назывался миллионером. А теперь... могу себе представить! Нет, это чепуха!
— Да, нет же, дайте мне сказать. Это настоящий миллионер. Понимаете, Бендер, случилось мне недавно сидеть в тамошнем допре.
 Илья Ильф, Евгений Петров. «Золотой телёнок».




 Миллион, к чему бы это слово ни относилось, — слово необыкновенной притягательной и магнетической силы. Но представляем мы себе эту математическую величину смутно, как нечто необъятное, что трудно обозреть и объять. Миллион лет, миллион звёзд или миллион людей, мы привычно переводим в банальное определение очень много. Но совсем другая реакция, когда мы слышим магическое — миллион долларов!
 Перед нашим внутренним взором мгновенно возникают вполне конкретные вещи: сверкающие лаком автомобили, белые яхты, утопающие в цветущих садах особняки с бассейнами, новые фарфоровые зубы, одежда мировых брендов, шикарные квартиры, пляжи Флориды со стайками красавиц в бикини, рестораны с подобострастными официантами и невиданные напитки и яства.
 С участившимся пульсом и поднявшимся давлением для всех этих «ништяков» мы мысленно находим им цену и применение, прицениваемся к иллюзорным покупкам, трепетно подсчитываем свои расходы, и нам кажется, что этот миллион никогда не закончится.
 Некоторые практичные и предприимчивые мечтатели тут же «кладут» этот миллион в банк под приличные проценты, высчитывают с калькулятором в руках годовой прирост вклада, а после долго и мечтательно смотрят в окно, за которым обшарпанные хрущёвки его задымлённого промышленного района с бабушками на придомовых скамьях, неожиданно превращаются в сверкающие зеркальными окнами небоскрёбы и особняки, а любимая битая «шестёрка» цвета «молодая липа», стоящая у мусорного контейнера с надписью «Цой жив», в «Ягуар» последней модели.
 Впрочем, миллион самой низкой мировой валюты — иранских риалов или вьетнамского донга, наверное, производит в головах тамошних мечтателей тот же эффект, с некоторой корректировкой к курсу доллару и количеству ожидаемых благ — слово-то магическое.
Стать миллионером непросто, но хотелось бы многим. Дело это хлопотное, требующее усердия, упорства, стойкости, отваги, крайней степени изворотливости и определённой благосклонности фортуны. Для одних соискателей суммы с шестью нолями забег за миллионами может стать тяжёлой и изнурительной марафонской дистанцией, для других, — это стремительный спурт, победная стометровка; третьи падают ещё на старте, с завистью провожая спины счастливчиков, но для многих забег, увы, часто становится последним.
 Всех участников забега объединяет беспримерная преданность этому виду состязаний. Никакие досадные поражения не сломят марафонца однажды державшего в своих руках миллион. Кассиры и бухгалтеры, считающие чужие деньги не в счёт, хотя и среди них периодически находятся люди, соблазнённые романтичным шелестом купюр, заворожено переступающие рамки уголовного права.
 Вновь и вновь будут выходить обладатели сумм с шестью нолями на дистанцию, пытаясь побить свои же рекорды, измеряемые не секундами, минутами и часами, метрами и килограммами, а долларами, рублями, франками или юанями, а лучше, говорят знающие люди, фунтами стерлингов.
 Автору этих строк посчастливилось однажды держать в руках миллион не деноминированных ельцинских рублей образца 1997 года. На этот миллион тогда можно было купить килограмм конской колбасы, видимо изготовленной из арабских скакунов.
 Миллион добыть нелегко — потерять просто. Накопление требует постоянного притока средств, деньги должны двигаться, а не слёживаться в сундуках и под матрасом. «Мёртвые деньги» подвергаются рискам инфляций, деноминаций, дефолтов, кризисов, реформ, революций и других социальных потрясений, случающихся довольно часто и бьющих по большей части именно по тем, кто честно относил свои кровные копеечки в банки и держал их в тумбочке или под матрасом. Кроме всего их могут отнять спортивные товарищи с горячими утюгами, кастетами и револьверами.
 Устремления всякого миллионера всегда направлены на следующую, более высокую статусную ступень. Нет такого миллионера, который бы не мечтал стать миллиардером. Он будет делать всё, чтобы добиться этой цели: рисковать, влезать в авантюры, нарушать закон, клятвоотступничать, лгать, перешагивать через упавших в этом жестоком забеге. Великая цель оправдывает средства — кредо такого героя: «Боливар не выдержит двоих».
  И во всех больших состояниях, если рассматривать их нарастание под большим увеличением, всегда можно увидеть мутные подводные криминальные течения. Так считал и Остап Бендер, подчёркивая синим карандашом первую фразу «Все крупные современные состояния нажиты самым бесчестным путём» в книге «Акулы капитализма», которую он выслал бандеролью подпольному советскому миллионеру Корейко.
 Правдивейшая иллюстрация к этим словам история взлёта клана Кеннеди. Патрик Кеннеди доплыл до благословенных берегов Соединённых Штатов Америки за двадцать тогдашних долларов. Работая в ужасных условиях бочаро;м, он дожил лишь до 35-и лет, оставив после себя четверых детей. Патрика Кеннеди-младшего судьба отца не устраивала. Предприимчивый ирландец купил в рассрочку сырой подвал, обустроил в нём кабак (бар по их терминологии), в нём его земляки могли после тяжкой работы выпить сивухи и под небольшие проценты занять у хозяина денег. Спаянное верой и алкоголем католическое землячество благодарно выдвинуло земляка в палату представителей штата Массачусетс. Ушлый ирландец шагал широко! Ему удалось приобрести акции угольной компании, основать два небольших банка, и жениться на женщине с состоянием. Своему сыну Джозефу он дал хорошее образование и в 25 лет тот стал банкиром. В 1914 году Джозеф женился на дочери мэра Бостона Розе Фитцджеральд, а в 1917 году у них родился сын Джон, будущий 35-й президент США.
 Этапы триумфального забега Джозефа Кеннеди впечатляют, бежал он быстро. По пути к блистательному финишу удачно спекулировал земельными участками, крупно «наварился» на судостроении, фартово играл на бирже, контролировал в огромном районе Новая Англия кинотеатры. Для комфортной жизни купил большой дом в Нью-Йорке и зимний дом в Пальм Бич, в загашнике держал участок под Бостоном. Он мошенничает с акциями, вкладывается в Голливуд и зарабатывает на этом 5 миллионов долларов. В тридцать пять лет у него несколько миллионов долларов!
 Великая Депрессия не помешала забегу. Ловкач благополучно обратил акции в деньги. С таким состоянием требовалось приблизиться к «телу», пора была завоёвывать высокое общественное положение, а тяга к этому была неумолимая. Видимо на него произвели неизгладимое впечатление мудрые слова досточтимого мистера Джона Смоукера из книги «Посмертные записки Пиквикского клуба» Ч. Диккенса: «Если вас толкает к общественной жизни и общественному положению, вы должны ждать встречи с соблазнами, которых не знают другие люди». Джозеф очень хотел высокого общественного положения, давно грезил «соблазнами».
 Подвернулся подходящий момент — выборы Президента. Джозеф щедро дарит 25000 долларов на выборы Франклина Д. Рузвельта в президенты, одалживает 50000 долларов демократам, ещё 100000 долларов собирает с друзьями ирландцами.
 И понеслось! Как обогатиться во время «Сухого закона», не нарушив его? Джозеф знал как. За свои щедроты он получил у правительства разрешение на ввоз в страну виски для «медицинских целей», виски закупил в Англии на 118000$! По какой цене было продано это виски после отмены закона, история умалчивает.
Благодарный Рузвельт, выигравший выборы, «пустил лису в курятник», сделав Джозефа главой Комиссии по регулированию денежных сделок и биржи. До Джозефа в месяц на рынок выпускалось на один миллион долларов ценных бумаг, через год — 235 миллионов! Стремительно обгоняя в забеге конкурентов, обладатель уже 200 миллионов долларов Джозеф Кеннеди становится послом в Англии, на счетах его девятерых детей отложено по десять миллионов долларов! Им ничего другого не остаётся, как принять, свалившиеся на них «праведными» трудами отца великолепное будущее. Овальный кабинет Белого Дома для Джона Кеннеди становится вполне досягаемой целью — купола Белого Дома сияют золотом ушлого папаши! Приходится, однако, заметить, что обладание «соблазнами, которых не имеют другие люди», довольно часто в истории заканчивается для обладателей каплей яда в вино, перерезанным горлом, удушением в постели или, как в случае с Джоном Кеннеди, пулей снайпера. Но это уже совсем другая история.
— — — — — — — —
 Деятельность миллионеров страны Советов была подпольной и не встречала восторга и широкого одобрения ни властей, ни масс, ожидающих восхода светлого завтра, мало того, — она сурово каралась законом. В любой момент к обладателю зарытых на даче богатств могли явиться «три таинственных мужа» в погонах, а за этим следовала конфискация кровью и потом нажитого имущества, тюрьма и даже смертная казнь. Но несмотря на такие кошмарные условия забега, наши миллионеры сходить с дистанции не собирались, они верили, что придут другие времена, и подвигали их своим беспримерным трудом. И эти времена пришли.
 К концу века, набившие советскому гражданину оскомину едкие газетные шапки: «мир капитала», «власть чистогана», «злобный оскал капитализма», «их нравы» потускнели и полиняли. Замельтешило, обживаясь на страницах газет и журналов, новое слово «рынок», которое раньше ассоциировалось у населения со словом «базар». Теперь оно приняло совсем другое значение, став бесконечной мантрой. Говорливые дикторы на радио и на телевидение, как заклинание, твердили магическое сакральное словцо.     Молодых кандидатов наук, ещё недавно исправно плативших партийные взносыи горячо поддерживающих решения Съездов КПСС и плановую экономику, охватило буйное шаманское камлание. Они хором призывали «невидимую руку рынка» и «свободную торговлю», колотя в бубны, одолженные на загнивающем Западе.
 Из портфелей суетливо доставались краплёные колоды карт. На запасных путях засыпали уголь, заливали воду, смазывали детали локомотива, готовившегося в неизведанный путь, полный потрясений, удач, гибельных падений, счастливых взлётов, надежд и разочарований.
Все в его вагоны поместиться не могли. Остальной стране рекомендовали идти пешими к конечной цели, с фантиками в кармане со словом «Ваучер», где их ожидали новые автомобили «Волги», магазины полные колбасы, туалетной бумаги, японских телевизоров и видеомагнитофонов, джинсов, пива, жевательной резинки, высокие зарплаты в валюте, свободное перемещение по миру и безграничная свобода.
 Всё должно было произойти не то в счастливые сто, не то в пятьсот дней. Это обнадёживало и воодушевляло массы. Закинув за спину мешки с сухарями, народ, смиренно вздохнув, под скорбный колокольный звон придорожных храмов двинулся к обещанным кисельным берегам и молочным рекам.
 Состав рыночного экспресса спешно наполнялся пассажирами. В плацкартных вагонах, битком набитых разношёрстной публикой с воодушевлённо горящими глазами, велись горячие диспуты о демократии и либеральных свободах, в общих играли в карты, пили водку, смазывали револьверы, примеряли кастеты и точили ножи суровые немногословные люди в жёваных спортивных костюмах и кроссовках на босу ногу.
А за закрытыми дверями купейных вагонов рассаживались суетливые люди с одухотворёнными лицами комсомольского розлива, потными руками и лучистыми невинными глазами мошенников и шулеров. Разложив на столиках пачки каких-то документов, они что-то оживлённо обсуждали. Говорили на русском, иногда переходя на плохой английский. Пахло чем-то нечистым: то ли эти господа не успели помыться перед долгой дорогой, то ли вагон не успели привести в порядок после предыдущих товарищей коммунистов.
 Локомотив с грохотом тронулся, набирая скорость, обгоняя толпы бредущего полями народа. Из его окон им махали руками с вытянутыми средними пальцами, кричали здравницы. Народ благожелательно улыбался, отвечая нестройными криками «Ура!!!»
Дошли до заветной цели даже быстрей, чем предполагалось. Автомобилей не получили — не мог один завод выпустить «Волг» на всё население страны, да этого и не предполагалось комбинаторами, стажировавшихся на ускоренных курсах по развалу страны в Йельском Университете. Конвейеры заводов остановили, бумажки с загадочным словом «ваучер» гражданам пришлось продавать, так как перестали платить зарплату, а семьи нужно было кормить. Джинсы, колбаса и видеомагнитофоны появились, но купить всё это стало не за что, заводы и фабрики, шахты и рудники закрывались, в кинотеатрах открывали клубы, на стадионах — рынки, на иномарках разъезжали господа из купейных вагонов рыночного экспресса и бандиты. Народ отправился с клетчатыми сумками в Польшу, Турцию и Эмираты за трусами, бельём, ширпотребом. Рынок – (bazar) заработал!
 Немыслимая, невиданная по своей гнусности, наглости и масштабности мошенническая схема сработала. Огромная страна была поделена, подмята небольшим беспринципным, хладнокровным и жадным батальоном мерзавцев, присвоивших себе труд миллионов и немыслимые богатства недр страны. Величайший аферист мировой истории Виктор Люстиг, дважды ухитрившийся продать на металлолом Эйфелеву башню, не являющуюся его собственностью, — мальчик-подмастерье перед перерожденцами комсомольского разлива, присвоивших себе целую страну. Люстига настигло наказание. Он получил срок в двадцать лет в тюрьме Алькатрас, где скончался от пневмонии, постаревшие комсомольцы процветают и поныне.
 Обрюзгшие кидалы-комсомольцы, среди которых были лауреаты премий Ленинского Комсомола, кандидаты наук, редакторы журналов и прибившиеся к ним вороватые ловкачи и бандиты, обрели статус неприкасаемых. Детей своих они отправили учиться на берега Туманного Альбиона, «распилили» всё, что можно было распилить, обустроились во власти, живут и здравствуют в захваченной стране. Но, наверное, история эта ещё не закончилась. У всякой хитрой затеи бывает плохой конец, говорит народная русская мудрость.

 Шёл тысяча девятьсот девяносто второй год от Рождества Христова. В вечер жаркого летнего дня Тимофей Коврижкин, токарь остановленного завода «Красный коммунар», в тельняшке-безрукавке и семейных трусах турецкого производства с весёленьким овощным рисунком, стоял на крыльце своего дачного домишка. Закурив беломорину, он задумчиво смотрел в сторону городских предместий.
 Солнце нанизывалось на мёртвые трубы заводов и уходило на Запад. На пыльных обочинах шоссе паслись ряды живописно одетых свободных жриц любви, в сторону города, двигался плотный поток автомобилей; два мужика на высоковольтной опоре бесстрашно срезали провода; соседка Коврижкина сосредоточенно втыкала в огородные грядки «заряженные» фотографии Чумака (для урожая), одинокий сварщик резал автогеном полусгнивший трактор; в поле, заросшем борщевиком, валялся рассыпавшийся ТУ-134, упавший сюда три дня назад, вокруг него ходил милиционер с бутылкой пива в руке, в небе точками вились стрижи.
 «Стрижи высоко — это к дождю», — удовлетворённо отметил Коврижкин, глядя с удовольствием на грядки с дружно зацветающей картошкой. «Выживем, если не прилетит, как прошлом годе проклятый колорадский жук, — прошептал он, выбрасывая папиросу.
Из дома раздались музыкальные позывные телевизионной лотереи и он, взволновавшись, поспешил к телевизору. Он всегда покупал билеты этой лотереи и хотя был абсолютно уверен, что эти игры устраивают жулики, которые и снимают пенки, тем не мене, продолжал играть. Волшебное слово «джек-пот» действовало на него магически.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1.
 Город нарзанов, фармацевтов и вокзальных поэтов
 
 Морозным утром последней субботы февраля к перрону курортного города Пятигорска подошла старая электричка. Судорожно дёрнувшись, заскрипев, лязгнув усталыми железными суставами и удовлетворённо выдохнув: «П-ф-ф-ф», как человек, наконец-то окончивший тяжёлую работу,поезд остановился.
 По-лошадиному фыркнув, открылись двери и людской поток, выдавливаемый из вагонов хлынул на перрон. Распадаясь на группки и одиночные фигуры люди текли по лестнице, ведущей на привокзальную площадь к автобусным и трамвайным остановкам. В числе последних пассажиров из вагона неспешно ступил на перрон высокий мужчина в кожаной куртке с меховым воротником, кейсом в руке и наплечной сумкой. Он не заспешил, как все к лестнице, ведущей на привокзальную площадь, а сделав несколько шагов по перрону, зябко поёжился, остановился, поставил кейс на перрон и поднял воротник куртки.
 Закурив, он постоял, угрюмо разглядывая вокзал и видневшийся вдали в сизой холодной дымке заснеженный Машук, скептически усмехнулся, пробурчав: «Машук, податель струй целебных, вокруг ручьёв его волшебных больных теснится бледных рой. Где, чёрт побери, этот рой больных в курортных панамках, с жалкими отпускными, где целебные струи? Серые продрогшие люди, озабоченные мелочными проблемами», молодой человек отшвырнул сигарету и неторопливо направился к привокзальной площади.
 Природа-мать наградила его смуглым цветом кожи, большими карими глазами, над которыми разлетались густые брови с капризным изломом, чуть сросшиеся на переносице, прямым некрупным носом, чётко очерченным жёстким ртом и мужественным подбородком. Жизнь успела внести некоторые коррективы в эту симпатичную внешность: на левой щеке мужчины синел неглубокий шрам в виде латинской буквы L, а виски уже успело слегка припорошить первое серебро, что, однако, не портило общей картины, а лишь добавляло ей мужественной привлекательности. Для полноты картины остаётся только добавить, что молодой человек был прекрасно сложён, совсем недавно ему стукнуло тридцать три года. Звали его Мерфин Эдуард Богданович, друзья звали его Эдди. О себе он обычно говорил: «Я — человек, внушающий доверие».
 С интересом рассматривая провинциальный пейзаж, он подошёл к киоску «Союзпечати» и остановился. Киоск пестрел календарями за 1992 год с изображением улыбающихся азиатских красоток в бикини во фривольных позах. По низу календарей сияла яркая надпись: «1992 — год Водяной Обезьяны. Год успеха!»
Эдди хмыкнул: «Водяные обезьянки очень даже ничего». Скосив глаза, он обратил внимание на мужчину небольшого росточка и неопределённого возраста, топчущегося невдалеке, смущённо и ласково стригущего его скорбными глазами блудного сына, вернувшегося к отцу.
 Несмотря на пронизывающий холод, он был в видавшем виды вельветовом костюме-тройке, на голове красовался кокетливый велюровый берет, явно ему маловатый. Разбитые, растоптанные и обшарпанные лаковые туфли с каблуками «копытами», по всему, помнили студию чечётки времён хрущёвской «оттепели»; когда-то белая «бабочка», косо сидевшая под несвежим обтрёпанным воротником рубашки, обязана была, по всему, дополнять имидж, интеллигентного и страждущего человека, находящегося в плену обстоятельств.
 «Ещё один отстал от поезда жизни», — пробормотал Эдди.
Застенчиво улыбаясь и подволакивая левую ногу, мужчина двинулся к Эдди. Вблизи оказалось, что щёки его украшает густая сеть лиловых капилляров, а в навязчиво-улыбчивом рту отсутствует пара передних зубов. Вглядываясь в лицо гостя курорта выцветшими белыми глазами, дохнув одеколоном «Цитрон», он шаркнул ногой, и неожиданно мягким и поставленным голосом развязно выдал:
— Когда я служил в «Сахартресте»,
Имел в месяц — кусок двести.
Носил брюки в полосочку,
но проворовался в досочку.
Гражданин, позвольте папиросочку!
 Эдди поднял брови, сдерживая смех.
— Бросьте привирать, дружище. В «Сахартресте», никогда таких денег не платили. Папирос нет. Сигарету?
  Сглотнув слюну, новоявленный привокзальный поэт, растерянно затоптался. Из протянутой ему пачки «Мальборо», забыв про интеллигентский имидж, он дрожащей рукой нахально изъял сразу три сигареты. Две он бережно уложил в нагрудный карман пиджака, одну направил в рот.
 Эдди щёлкнул зажигалкой. Благодарно улыбаясь,попрошайка наклонился прикурить и его древний флорентийский берет упал на асфальт. Крякнув, он нагнулся, поднял его, нахлобучил на голову и прибил для надёжности ладонью. Очередная попытка прикурить стала дублем №2 — берет вновь упал.
 Стороннему наблюдателю могло показаться, что встретились два человека, один из которых подобострастно и низко кланяется другому. С третьей попытки, придерживая берет рукой, мужчина прикурил, а Эдди с благодушным видом и смеющимися глазами, сказал:
—Достаточно, достаточно, дружище. Благодарю вас. Я принимаю ваши знаки уважения к гостю всероссийской здравницы. Никогда ещё меня так помпезно не встречали. Не суетитесь, пожалуйста, служенье муз не терпит суеты.
Незнакомец с покрасневшим от тяжкой работы лицом, уставился на своего благодетеля рыскающим тревожным взглядом. Он жадно курил, лихорадочно соображая, удастся ли ему разжиться хотя бы небольшой суммой: похмелье было ужасным, денег не было, а у вино-водочного магазина до сих пор не было видно ни одного «коллеги». Слабая надежда тлела в измученном мозгу выпивохи: возможный благодетель не прогнал его, он улыбался, не грубил и даже не отказал в куреве.
 Человечек лихорадочно пытался придумывать подходящий стихотворный текст, чтобы выклянчить денег, — это был его метод, — но муза, отравленная вчерашним коктейлем из бормотухи, одеколона «Цитрон» и самогона под консервы «Бычки в томате», обиженно молчала.
 Эдди же, улыбаясь, закурил и панибратски хлопнул его по плечу.
— Чёрт возьми! Приятно встретить в губернском городке ценителя тонкой поэзии. В наше суровое время, когда люди скопом кинулись в объятья беспощадной Мамоне, это большая редкость. Теперь доминирует проза жизни, причём без знаков препинания и с орфографическими ошибками. Замечательно сказал поэт: «Горька судьба поэтов всех племён, тяжеле всех судьба казнит Россию».
Незнакомец оживился. Заморгал ресницами и брякнул совсем не к месту:
— Был честный фермер мой отец
Он не имел достатка, но от наследников своих…
… он требовал порядка, — закончил за него Эдди скучным голосом.
 Выпивоха сконфуженно замолчал. Капилляры на щеках из лиловых стали красными. «Опростоволосился. Не даст! Ничего не даст, — болезненно отстучал телетайп в истерзанном похмельем мозгу, — осрамился!».
— Дорогой мой, — Эдди отбросил в урну окурок. — Я сам в душе немного поэт. Страдал и знавал жизненные трудности, хотя не скрою от вас, мой друг, были в моей жизни и невероятно приятные события. Фортуна частенько была ко мне благосклонна, но и нередко коварно поворачивалась ко мне спиной. Кому, как не нам с вами знать, что именно в такие моменты мы замечаем какая у неё чудесная фигура. Что-то мне подсказывает, уважаемый, что у вас сейчас именно тот случай, когда ветреная фортуна отвернулась от вас. Но это, мой друг, проходит, всё проходит в этом мире, как говорил библейский мудрец. Что ж, учитывая бедность вашего несчастного отца фермера, который не оставил вам наследства, я вам дам тридцать… нет, пятьдесят рублей. О, только не нужно благодарностей!
 Поэт заморгал глазами и вытянулся, как рядовой перед генералом, пытаясь изобразить на лице умилённую преданность.
— Хотя, — с раздумчивым видом Эдди щёлкнул пальцами, — поскольку несомненным достоинством рыночных отношений является справедливая оплата труда, не унижающая честь и достоинство человека труда, давайте вступим в эти отношения. Каждый труд должен достойно оплачиваться, в том числе и работника тротуарного фронта с поэтическим уклоном. Эк, я сказанул:почти по Ильфо-Петровски. Я возьму у вас интервью. За каждый вразумительный ответ плачу сто рублей, оплата сразу после интервью наличными. Вас устроит такой вариант?
Поэт икнул и так сильно кивнул головой, что берет опять свалился с головы. Он поднял его, с болезненным видом схватившись за поясницу, и уставился на благодетеля.
— Вопрос первый, — улыбнулся Эдди, — скажите, курорты всё ещё принадлежат народу? Или их уже прибрал к рукам какой-нибудь нувориш со скучной фамилией Абдул Обстул Носом-бей из славного города Усть-Константинополя? Хотя, оценивая, м-мм, тяжёлое материальное положение первого встреченного мною здесь человека, вполне можно предположить, что жестокое проникновение железной пяты капитала здесь уже ощущается. Но, неужели, неужели, мы, батенька, так быстро отказались от социалистических ценностей, куда девалась наша, так сказать, советская гордость — смотреть на буржуев свысока?
Муза спустилась с небес к незнакомцу. Мысль о гонораре, пробила закупоренные сосуды мозга, и Эдди получил достойный ответ:
— Всегда народ к смятенью тайно склонен. Так борзый конь грызёт свои бразды…
 — Неужели, снова подполье, будем брать почту, телеграф, телефон, мосты и вокзалы?Не набивайте себе цену — это поэтический рэкет! — с фальшивым возмущением воскликнул Эдди, — Мы не договаривались на ответы в стихотворной форме. Хотя… валяйте, если вам так удобнее, но оплата от этого не вырастет, учтите это и не изнуряйте себя, пожалуйста. Вопрос второй: имеется ли в вашем городе барахолка, толкучка или большой рынок? Втянулся ли уже ваш город в рыночные отношения?
Поэт думал мгновенье. Предчувствие скорого гонорара подстёгивало его, муза-собутыльница судорожно обнимала его продрогшие плечи:
— Ситцы есть у нас богатые
Есть миткаль, кумач и плис.
Есть у нас мыла пахучие —
По две гривны за кусок…
 — Чёрт возьми! Никакого разнообразия! — возмущённо сказал Эдди, сдерживая смех, — Один ассортимент по всей стране! Но мыло по две гривны — это, пожалуй, недорого. Ну, а маркитанты, негоцианты ваши жируют? Уже открыли публичный дом, казино, ездят на роскошных иномарках, работают коммерческие банки, ходит в обращении зелёная валюта, открыта биржа труда, горят в ночное время милые красные фонари, в город идут иностранные инвестиции, можно получить кредиты под соблазнительный процент, появились долларовые миллионеры?
 Привокзальный менестрель наморщил лоб, ища подходящие строки. Лицо его оживилось, капилляры стали лиловыми, и он радостно, оттого что сам понял, что его ответ к месту, изрёк:
— О, если б из могилы
Прийти я мог, сторожевою тенью
Сидеть на сундуке и от живых
 Сокровища мои хранить, как ныне!
 Благосклонно улыбаясь, Эдди кивнул головой
— О, да. Это классика. Лучше про скопидомов не скажешь. Но это не секрет. Все торгаши и ростовщики скопидомы, полнейшие скряги, жмоты и мироеды. Но поэт сказал и другие, более оптимистичные слова, которые мне ближе:
— Полно, дядя! Страшно мне,
Уж не взять рублишка лишнего
На чужой-то стороне? В принципе, вы неплохо справились со своей задачей, дали мне довольно исчерпывающую информацию. Учитывая бешеный темп беспокойной инфляции, которая, ни секунды не стоит на месте и уверенные шаги по стране либеризации цен, разумно будет увеличить ваш гонорар, — продолжал развлекаться Эдди.
  Он протянул поэту три сторублёвки, но тут же спрятал их за спину, проговорив с серьёзнейшим выражением лица:
— Я, дорогой мой, очень серьёзно отношусь к некоторым событиям на моём жизненном пути, они часто имеют глубокий мистический смысл. Первым человеком, встреченным мною в местах, где когда-то довелось бывать легендарному махинатору Остапу Бендеру, оказался поэт — это хороший знак. Доктор Чехов как-то сказал, что ружье, висящее на стене в первом акте, должно выстрелить в последнем. Кто знает, может наша встреча не последняя и имеет сакральный смысл? Может именно сейчас открылся занавес и под мягкую музыку начинается первый акт замечательной пьесы. Держите гонорар, дружище, заслужили.
Поэт по-обезьяньи цапнул деньги и преданно впился взглядом в щедрого спонсора.
— Полно, полно, успокойтесь. Не нужно благодарностей, — улыбнулся Эдди. — Последний вопрос. Скажите, Провал ещё не провалился?
 Ответа он не дождался. Поэт, по всему, не мог уже вынести похмельных мучений.     Зажав деньги в руке, он вприпрыжку бежал к магазину, у входа в который уже появились его потенциальные коллеги.
 Проводив его взглядом, Эдди неторопливо двинулся к остановке такси и стал в конце длинной очереди. Очередь продвигалась быстро, машины подкатывали одна за другой. Кто-то тронул его за плечо. Белозубо скалясь за ним пристроился негр с лицом цвета баклажана, пролежавшего в морозилке не один день.
— Кто последний? —проговорил он с округлым «о»
    — Землячок? Здорово живёшь! Из Вологды штоль? — весело осклабился Эдди
Тесёмки шапки-ушанки негр завязал под подбородком. Он был в видавшей виды дублёнке, из тех, что носили советские пограничники, ночные сторожа и люди, успевшие купить такую дублёнку до 1987 года в магазинах «Военторга, спортивные шерстяные штаны с начёсом африканец с вологодским говором заправил в меховые унты.
 Негр ответил неохотно.
 — Я из Конго. Учусь на фармацевта, — и подтолкнул Эдди, — не тормози, мотор подошёл. Твоя очередь.
 — Ну, прощай, землячок, желаю тебе открыть собственную аптеку в славном граде Браззавиле, — сказал Эдди, усаживаясь на переднее сиденье «Волги».
 — На центральный рынок, — бросил он таксисту, устало откинул голову на подголовник,пробормотав негромко: «Город нарзанов, поэтов и темнокожих фармацевтов.

2.

Слишком много происшествий за одни сутки.
 А как чудесно всё начиналось! Во внутреннем кармане пиджака паспорт с билетом в купейный вагон до Москвы, в новенькой элегантной наплечной сумке уютно устроились пять тысяч долларов США с портретом Бенджамина Франклина (аванс за проданную квартиру), рядом лучший друг Изя Ландер.
 Что сделают молодые городские повесы, стоя на продуваемом злыми февральскими ветрами проспекте у гостиницы «Баку», что в двух шагах от вокзала, когда у них есть шесть свободных часов перед отправлением поезда, а в бумажнике есть деньги? Все участники шоу ответили правильно.
 Друзья отправились убивать время коньяком, шоколадом и кофе на четырнадцатый этаж гостиницы. В полупустом баре время убивалось плохо, заказали ещё одну бутылку и холодную закуску. И дружеские посиделки вполне могли бы закончиться тем, что друзья, основательно набравшись, дошли бы до вокзала на отяжелевших ногах и, крепко обнявшись, распрощались. Могли бы! Могли бы, если бы не Его Величество Случай, а он особенно услужлив, когда рюмки слишком часто наполняются.
 За три часа до отправления поезда Его Величество Случай прислал в бар шумную компанию музыкантов гостиничного ресторана, находящегося двумя этажами ниже бара. Коллектив праздновал день рождения своего саксофониста. Не поучаствовать в чествовании коллеги по цеху, когда ты сам известная личность в музыкальном кругу города, было бы для Эдди проявлением плохого тона и нарушением кавказских традиций. Когда же музыканты услышали, что их коллега сегодня покидает родной город, гульбище расширило рамки. Посыпались красочные кавказские тосты, количество спиртного на столе росло прямо пропорционально количеству тостов.
И вскоре точка бифуркации была пройдена, а развитие дальнейших событий становилось довольно туманным. День рождения саксофониста и тризна в связи отъездом земляка в столицу превращались в банальную попойку.
 К семи вечера уже не сопротивляющихся Изю и Эдди потащили в ресторан на двенадцатый этаж. Мгновенно были сдвинуты и накрыты столы. Оркестр исполнял песни в честь дорогого земляка, покидающего любимый город, с соседних столов присылали шампанское на стол, где сидели Эдди с Изей. Совершенно незнакомые люди сочли своим долгом приглашать Эдди за свои столы и говорить в его честь красочные тосты; его просили петь — он поднимался на сцену и пел, с желающими с ним выпить — пил. Казалось, всех гостей ресторана охватила вселенская скорбь, а люди собрались здесь сегодня именно для того, чтобы проводить дорогого им человека.
 Все желали ему успеха, обнимали, целовали, напутствовали, две красивые женщины оставили ему номера своих телефонов на салфетках Покидая ресторан, Эдди оставил щедрые чаевые официанту, швырнул на сцену мятый комок денег, попав в лоб пианиста, который спутал аккорды.
 На уже не такой ветренный и холодный проспект друзья вышли обнявшись, в расстёгнутых куртках за полчаса до отправления поезда, на перрон ступили, когда локомотив прощально гуднул. Со слезами на глазах Изя затолкал друга в ближайший вагон и долго бежал за набирающим скорость поездом, прощально маша рукой, пока не упал, споткнувшись о тележку носильщика.
 А его Величество Случай, по всему, не собирался расставаться со своим сегодняшним подшефным, он щедро собирал урожай. В купе он вошёл крепко с ним обнявшись. В купе сидели три черноволосых небритых усача, стол украшала бутылка коньяка, плитка шоколада и тонко нарезанный лимон, рядом с ним дружелюбно поблёскивал финский нож, за ношение подобного в СССР могли пришить статью. Один из усачей, широко улыбаясь, осветил купе вспышкой золотых зубов самой высокой пробы, привстал, широко раскинул руки в стороны, воскликнув с непередаваемым на бумаге тягучим бакинским акцентом:
—Ала-а-а-а, Эдик, красавчик, эта ти, нет?! Ти, где был, брат, да-а-а? Ти в Баку едешь, или в Москву, только честно говори, да-а-а.
 Компания усачей, уже неплохо нагрузившаяся, разразилась гомерическим хохотом. «Сардар…», — только и смог выговорить трагическим голосом Эдди, бросая скорбный взгляд на бутылку коньяка, и падая на скамью.
 Пути Эдди и Сардара Ахундова, известного бакинского спекулянта и авантюриста, через которого всегда можно было найти любой дефицитный товар, много раз пересекались с пользой для обоих. Из ниоткуда появился четвёртый стакан, он ритмично подрагивал под стук колёс, темнел и горько вздыхал вместе с Эдди, наполняясь коньяком. Посветлеть ему не давали: пили за здоровье Сардара и Эдди, за бакинцев, за матерей и отцов, за мужчин и за женщин, за братьев и сестёр, за друзей и недругов, за мир во всём мире, за Муслима Магомаева, ансамбль «Гая» и команду КВН «Парни из Баку». После каждой выпитой порции коньяка Сардар подмигивал усачам и спрашивал у Эдди: «Ты в Москву едешь или в Баку? Честно говори», а усачи начинали истерически хохотать.
  Наконец Эдди объяснили, что это анекдот века: пьяный бакинец едет в поезде Баку — Москва. Выйдя на одной из станций на перрон подышать, он с пьяных глаз садится в поезд, направляющийся обратно в Баку. Через какое-то время он интересуется у пассажира с верхней полки, скоро ли поезд будет в Москве. Удивлённый пассажир отвечает, что лично он едет в Баку. Поразмыслив над этой неожиданной новостью, незадачливый пассажир восклицает: «Вай, мама! Двадцатый век, да-а-а? Верхний полка едет в Баку, нижний — в Москву».
 Во втором часу ночи, набивая синяки на плечах о тамбурные проходы, компания вернулась в купе из вагона ресторана. Эдди свалился на скамью не раздеваясь.
— — —
 Когда застонав, он разлепил глаза, за окном проплывал заснеженный пейзаж. Замедляя ход, поезд подходил к станции Минеральные Воды. Воздух в купе состоял из продуктов окисления винных паров и «аромата» подсыхающих носков черноволосых усачей, заботливо уложенных стоймя в туфли хозяев. Усачи спали со страдальческим выражением на зелёных вурдалачьих лицах, один из них периодически во сне хихикал, бормоча: «Верхняя — в Баку, нижняя — в Москву».
 Срывающимся шёпотом, шепча: «Теперь я знаю, что такое клиническая смерть», ощущая озноб, сердцебиение и мучительную жажду, Эдди прошёл к проводнику. Пива,  минералки у него не было, чай нужно было ждать.
— Долго будем стоять? — спросил Эдди у проводника, тот, глянул на него понимающе:
— Успеешь, брат. Один нога тут — другой там.
 Пришёптывая, как мантру, одну и ту же фразу: «Вода — источник жизни на земле», Эдди накинул куртку, перекинул через плечо сумку, машинально прихватил с собой кейс и спрыгнул с подножки вагона. Его Величество Случай не собирался с ним расставаться — он спрыгнул на перрон вместе с ним.
 В буфет змеилась длинная раздражённая очередь. Под недовольный людской ропот, не церемонясь, Эдди прорвался к стойке, кинул деньги на прилавок буфетчику, у которого под несвежим халатом была тельняшка, а на голове краповый берет десантника, и судорожно выстучав по прилавку сигнал SOS, прохрипел: «Спасай, братишка, пожар в трюме». — «Пиво завозят после двенадцати, — отважный буфетчик поставил на прилавок две бутылки «Нарзана».
 Одну бутылку Эдди сунул в карман куртки, крышку второй открыл зубами, выплюнув её на пол. Проталкиваясь к выходу из зала ожидания, задрав голову, он жадно припал к горлышку. Кто-то грубо толкнул его в бок. Эдди поперхнулся и выругался:
— Извиняй, братан, — обнажил щербатый рот долговязый мужчина в лёгкой куртке, нутриевой шапке и тёмных очках.
— Слышь, Гомер, полегче, — раздражённо скривился Эдди и опять припал к горлышку бутылки. Где-то внутри него включился неясный маячок интуитивного беспокойства, предчувствия беды, но обессиленный алкоголем организм не в силах был забить тревогу.
Нутриевая шапка быстро мелькала над головами людей, она приближалась к выходу из зала ожидания. И тут мозг Эдди оглушительно выстрелил гаубицей четырёхсотмиллиметрового калибра, он на миг остолбенело остановился. Ему показалось, что весь бурлящий станционный зал ожидания от этого взрыва остановился вместе с ним и замер, а бежит только нутриевая шапка и она была уже у выхода.
 Эдди судорожно хлопнул рукой по боку, бутылка выпала из руки и разбилась, по спине побежали мурашки, лоб покрылся испариной: сумка была разрезана! Со страстным и яростным криком: «Стоять, падла, порву как Тузик грелку!» — он бросился за вором, бесцеремонно рассекая толпу людей, испуганно шарахающуюся от него в стороны.
 На перроне он позорнейше поскользнулся на ледке и растянулся на асфальте, но быстро вскочив на ноги, резво рванул за оглядывающимся на бегу мужчиной. Когда он почти догнал вора, закричав: «Тормози, дылда, я всё прощу!» — произошло, то, чего он никак не ожидал. Откуда-то сбоку вынырнул парнишка лет четырнадцати и ворюга, как в эстафетном беге, передал ему бумажник. Пацан с заячьей прытью пронёсся по перрону, свернул в проулок и исчез. «За двумя зайцами погонишься, бери хлеба на неделю», — прошептал Эдди одну из несуразных поговорок тёти Офы.
 Боязливо оглядываясь, дылда перешёл на шаг. Его миссия была выполнена, да и силы, по всему, покинули. Эдди на бегу огрел его по уху, развернув за руку к себе лицом, добавил коленом под дых, а когда тот согнулся, хватил кейсом по спине. Очки дылды упали на асфальт, Эдди яростно их растоптал. Схватившись двумя рукой за живот, вор гнусаво заорал, закрутившись на месте, хватая ртом воздух:
— Люди добрые, что деется-то, а, что деется? Помогите, люди добрые! Инвалида бьют!
И обращаясь к Эдди, плаксиво прогундосил:
 — Что ж ты, зараза, делаешь-то? Больного человека, инвалида, обижаешь, в натуре!
Эдди занёс кулак для очередного удара, прошипев:
 — Сейчас я из тебя лежачего сделаю.
 Вор истошно взвопил, закрывая лицо руками:
— Люди добрые! Помогите Бога ради — убивают!
Народ стал останавливаться, женщины зароптали.
 И тут, как из-под земли вырос немолодой упитанный старшина с отвислыми усами а-ля Тарас Шевченко, возраст которого уже давно обязывал его быть, по крайней мере в звании хотя бы лейтенанта. Вор быстро юркнул за его широкую спину.
 Лениво козырнув, милиционер представился старшиной Деревянко и строго спросил:
— Что здесь происходит, граждане?
Его южнорусское Г в слове граждане выпукло прозвучало белёной хатой, изгородью с перевёрнутыми кувшинами, сморёнными жарким южным солнцем головками подсолнухов, селянином в вышиванке с оселедцем на бритой голове.
За Эдди, который ещё не отдышался, ответил с жалобным видом вор, высовываясь из-за широкой спины милиционера:
 — Вот, среди бела дня напал на больного человека, бить стал, начальник. Дурдом какой-то, ни за что, ни про что накинулся, спортсмен хренов.
— Так уж ни за что, ни про что? — строго сказал страж порядка, с интересом разглядывая ещё не отдышавшегося Эдди.
 — В натуре, ни за что, — опять выглянул из-за спины милиционера вор и Эдди показалось, что он ухмыльнулся.
 — Что ж вы себе позволяете? — сказал старшина, — хулиганите в общественном месте. Нехорошо, нехорошо, людей бьёте, приличный с виду молодой человек, что это на вас нашло?
— Так он пьяный в дымину, начальник, прёт от него, как из пивной бочки, — высунул голову вор, но взглянув на бледнеющего с нервно прыгающей щекой Эдди, опять шустро спрятался за спину милиционера.
 — Помолчите, гражданин, — осадил его тот.
 — А чего это сразу гражданин? — обижено прогундосил вор.
 —Эта мразь срезала у меня бумажник, — тяжело дыша, держась за печень и, показывая разрез на сумке, выдохнул Эдди.
 — И где же он? — с неподдельным интересом спросил страж порядка, пригладив заиндевевшие усы.
 — Бумажник… бумажник с пятью тысячами долларов убежал с пацаном подельником этого хмыря, — ответил Эдди, с трепетом осознавая весь трагизм своих слов.
 — Ты чё гонишь? — возмутился вор, — ты что мне вешаешь?
 — Помолчите! — прикрикнул на него милиционер и повернулся к Эдди, — придётся пройтить в отдел.
В Эдди зарождалось смутное подозрение, что страж порядка и вор близко знакомы, может быть, даже родственники и здесь происходит какой-то спектакль. Он с тоской обернулся — его поезд, фыркая, прощально гуднув, отходил от перрона.
— Поезд … мой поезд, — простонал Эдди.
—Дело серьёзное, нужно разобраться. Не волнуйтесь, мы вас на другой посадим. Пойдёмте, граждане, — сказал милиционер, и Эдди пошёл за ним, провожая глазами уходящий поезд.
В отделе вор ломал комедию, показывал шрамы на животе, но писать заявление на хулиганские действия Мерфина Эдуарда Богдановича отказался, сказав:
— Не, начальник, телегу писать на этого беспредельщика не буду. Не по понятиям это. Бог ему судья. Очки мне сломал, паразит.
— Выдадут новые в Обществе Слепых, — Эдди обессилено и униженно бледнел, устало потирая висок.
У двери вор остановился с весёлым видом. Эдди показалось, что он подмигнул, бросив:
— Покедова, начальник.
 Отпустив нагло ухмыляющегося вора, милиционер со скорбным лицом развёл руками и, пожёвывая прокуренный ус, проговорил:
 —А, что оставалось делать? Ни свидетелей, ни бумажника, одни ваши слова к делу не пришьёшь. Если бы с поличным, тогда бы другое дело. То, что бегает человек по перрону ни о чём не говорит, согреться может, хотел. Скажите спасибо, что он не предъявил вам обвинения в избиении. Дело тупиковое, вы только представьте себе сколько времени может эта тяжба тянуться, не станете же вы здесь сидеть, ожидая исхода дела? А гражданина Дёмушкина я взял на карандаш. Если он, в самом деле, занимается в моей вотчине воровством, то рано или поздно я его выловлю и определю на нары. Хотя это, наверное, будет небольшим утешением для вас сейчас, Эдуард Богданович, пять тысяч долларов сумма приличная в наше время. Да, пять тысяч… сумма хорошая, — закончил сержант и потёр ладони, глянув с мечтательным видом в потолок.
При последних словах его казацкие усы выпрямились кончиками вверх, как у Сальвадора Дали, лицо вдохновенно просветлело, глаза влажно заблестели. У него был вид человека, только что услышавшего от ведущего телевизионной лотереи выигрышный номер своего билета
Эдди, холодея от отвращения и злобы к стражу порядка, а ещё больше к себе, прозревал. Никогда ещё он не чувствовал себя таким оплёванным и униженным! Окончательно прозрев, он встал со стула и, глядя на повеселевшего старшину, пытающегося придать усам прежнее положение, сказал:
 — Всё так просто? Комбинация из двух пальцев? Хороший день, старшина?
Страж порядка удивлённо поднял брови.
— В каком это смысле, гражданин Мерфин?
— В том, товарищ Деревянко, что сумма, в самом деле, хорошая, не каждый день так фартит, да? По два с половиной косаря «бакинских» на брата, или вы, как водится, с начальством делитесь?
 Милиционер пожевал губами.
— А вот за это, гражданин Мерфин, я вас могу…
— Не можешь. Невыгодно тебе, чтобы я копать начал, да заявления в прокуратуру писал. Такую лавочку потерять, а? Вокзал, приезд, отъезд, ты здесь за шерифа, Дёмушкин с пацаном под тобой работают, навар отличный. А пострадавшие…тут ты прав, не сидеть же здесь в ожидании справедливости, — сказал Эдди, но я ещё появлюсь здесь для окончательного восстановления справедливости, имей это в виду.
Сержант цыкнул зубом, нагло ухмыльнулся.
— Граждане, граждане, — передразнил его Эдди и хлопнул дверью.
На перроне он жадно выпил всю бутылку «Нарзана».  Закурил, достал из внутреннего кармана пиджака оставшиеся деньги, пересчитал. Денег оставалось немного. Он с тоской вспомнил комок денег, выброшенный музыкантам. В столице «коллеги» ждали его приезда с деньгами, его доля в интересном аферистическом проекте была определена в пять тысяч долларов.
Зябко поёживаясь, он поднял воротник куртки, пробормотав:
— Остаётся только согласиться с веским доводом бравого солдата Швейка, что на вокзале всегда крали и будут красть, без этого не обойтись.
Он огляделся и неожиданно расхохотался: добрая подруга человечества, госпожа Ирония, подала ему таблетку:
 —Так куда ты, брат, ехал в Москву или в Баку?
 Две старушки испуганно отпрянули от него, он подмигнул им.
— Главное, что б не было войны. Так ведь бабушки?
— Это ты правильно говоришь, сынок, — сказала одна из них, повернулась к подруге и продолжила прерванный разговор:
—Я, Петровна, такого богатого рынка отродясь не видала. Товара и нашего, и заморского окиян-море. Кооперативщики всё задарма отдают. Я себе там такие валеночки отхватила с меховой оторочкой! У нас в станице такие втридорога продают заезжие перекупщики. Клеёнку импортную купила, плёнкой для парника запаслась, джинсы варёные внуку взяла, а деду приёмник импортный, толчея только дикая, но оно того стоит.
 Она наклонилась к уху подруги и что-то стала быстро нашёптывать, та, расширив глаза, прыснула в кулак.
— Врёшь! Срамота-то какая! Неужто и такое продают?
Эдди с серьёзным видом спросил у бабульки:
— Я извиняюсь, что встреваю в ваш приватный разговор. А на этом чудесном рынке будильники продаются?
— Я там китайский говорящий купила, — ответила бабуля.
— Я всегда мечтал о китайском говорящем будильнике, я с вами, женщины, — сказал Эдди.
— Тады за билетом беги, сынок, электричка через десять минут, — сообщила говорливая старушка.
За время пока Эдди слушал беседу женщин, он определился с планом дальнейших действий: вторую часть денег за проданную квартиру, он мог по договорённости с покупателем получить через неделю. «Отзвонюсь в Москву, попью целебной водички в Пятигорске, отосплюсь, наконец, в гостинице, приду в себя. Вернусь в Баку за деньгами, дальше видно будет».
Купив билет до Пятигорска, потирая покрасневшие от холода уши, (утеплённая кепка с ушками осталась в купе), он пошёл к электричке, думая о том, что первым делом купит какой-нибудь головной убор.
 Если бы он мог видеть, картину побудки, происходившую в эти минуты в купе поезда, уносящего усачей в столицу, он бы оценил иронию ситуации. Проснувшиеся земляки обнаружив в купе только его кепку, недоумённо переглянулись и Сардар, хмыкнув, брякнул: «Эдик уже приехал в Москву». Другой усач, подмигнув ему, заключил: «Или в Баку», и поставил на стол бутылку коньяка.

3.
 Геноссе Шнайдер, мытарь Эдуард и зигзуг удачи.

 «Э-э-э, да здесь сущий лоховской Клондайк», — озираясь, прошептал Эдди, ступив на посыпанный песком, обледенелый асфальт рынка. Зорко окидывая взглядом окрестность, он быстро выхватывал бросающиеся в глаза особенности провинциального рынка, чувствуя нарастающий, непреодолимый зуд, зовущий его к действиям. Сразу за входом нагло расположился старый «Форд» с распахнутыми дверями, мощные динамики выплёвывали из салона машины страдающий голос певца Казаченко: «Больно мне, больно! Не унять мне эту злую боль…». Рядом с машиной двое крепких бритых молодцов заломили руки очкарику, а третий отвешивал ему увесистые пинки коленом. Очкарик орал после каждого пинка; казалось, что это именно он страдальчески выводит это «больно мне, больно» ...». «Изумительный синтез формы и содержания», — пробормотал Эдди и свернул к платному туалету, где от души расхохотался — над писсуаром висела табличка с нехитрым призывом: «Товарищи! Уважайте труд уборщиц. Соотносите свои действия с формулой S = V * T». «Это город не только вокзальный поэтов и конголезских фармацевтов с вологодским говором, но и острословов, мне здесь начинает нравиться» — усмехнулся он.
 В голове же зрел план, стремительно прокручивались варианты, его охватило волнение и нервозность. Ноги вынесли его к зданию администрации рынка, где он тщательно ознакомился с вывешенной на стенде информацией. Вернувшись ко входу в рынок, он медленно двинулся вдоль первого внешнего торгового ряда. Субботний день, несмотря на холод, гнал людей на рынок, толчея была невообразимая, а народ всё прибывал.
— — —
Студент третьего курса, будущий преподаватель английского языка Юрий Шнайдер мёрз рядом с «прищурившимися» вьетнамцами, бойко торговавшими самопальными джинсами и куртками «варёнками». Джинсы убегали «влёт». Вьетнамцы начинали торговаться с «тысяся тлиста» рублей, но щедро опускали цену до «тысяси».
 Поглядывая, как быстро пустеют пузатые клетчатые баулы вьетнамцев, Юрий завистливо думал: «Тысяча триста! Это же тринадцать моих стипендий! Народ ноет кругом, что безденежье, а сметают сволочи с прилавков всё. Эх, были б сейчас деньжата, купил бы у «узкоплёночных» весь их товар оптом, рублей по восемьсот за штуку и перепродал бы в розницу по тысяче триста. Хороший товар, не то, что мой, чёрт меня дёрнул купить эту дрянь». Он немного подумал и сказал, раздражённо пнув ногой свою сумку: «По тысяча четыреста».
 Перед Новым 1992 годом он скупил в пригородной станице на всю имеющуюся у него наличность, невесть, как туда попавшую, демократическую новинку — импортные женские гигиенические прокладки в красивой упаковке, надеясь прилично навариться на редком и важном, по его мнению, товаре для женщин. Этим он несказанно обрадовал продавщицу магазина, которая за три месяца не продала ни одного экземпляра диковинной забугорной продукции, и даже дважды снижала цену экзотического товара. Получив экзотический товар, она долго не могла понять его назначение, предполагала, что это скорей всего гуманитарные немецкие галеты. Вскрыв упаковку, обнаружила салфетки, но городская подруга, на ухо ей объяснила, что это за салфетки. Местные фемины-каза;чки, разглядывая экзотический товар, хохотали и плевались, а станичники грубо пошучивали.
 Юрий «пролетал». Планы быстрого навара рушились. Товар не пользовался спросом, он мёрз на морозе, проклиная свой неудачный бизнес-проект. Вьетнамцы расторговались, и весело треща, ушли. На их место пристроились разбитные ребята с сигаретами. Торговля закипела и у них. Юрий с завистью косился на новых удачливых соседей. «Проклятые прокладки, — шептал он, — Как же я лопухнулся! Все торгуют, а я пролетаю, как фанера над Парижем. А может место у меня неудачное? Нужно было мне дураку стать на фартовое место вьетнамцев. Что за день такой ужасный!? И холодно невообразимо, ноги мёрзнут, а говорили, что зима будет тёплой. Чёрт, придётся новые ботинки покупать. Или потерпеть? До марта всего ничего осталось».
Деньги на ботинки (и не одни), у Юрия были, но он тянул с покупкой новой обуви, обманывая себя успокоительными мыслями о том, что зима будет в этом году тёплой и недолгой, как предсказывали синоптики. На самом деле купить новую обувь ему не давала сделать его скопидомская сущность: он самозабвенно любил деньги, экономил на самых необходимых вещах — Юрий мечтал разбогатеть.
 Справа от него пристроился бородатый мужчина в чёрном бушлате и морской фуражке. Покуривая трубку, он разложил на брезентовом стульчике яркие коробочки с презервативами. Тут же на стуле укрепил картонку с рекламой: «Товарищи мужчины! Презервативы не только оберегают от инфекций, но и помогают планировать семью!» Мужчины останавливались, читали рекламу, но посмеиваясь, средства «планирования», брали. «Проклятье! «И у капитана Врунгеля торговля пошла», — с очередным приступом зависти шептал Юрий, начиная приплясывать от холода. Настроение у него испортилось вконец.
Он решил уйти, но тут перед ним остановился незнакомец и улыбаясь спросил:
 — Почём нынче предметы личной гигиены простой российской домохозяйки?
 Юрий смотрел на него неприязненно. Он оценил подошедшего, как праздно шатающегося повесу, раздражённо процедив:
— Оно вам надо?
— Оно мне точно не надо по физиологическим показателям, — рассмеялся незнакомец. — Не грустите, дружище. У вашего деликатнейшего товара есть одно большое преимущество, слава Богу, он не портящийся, когда-нибудь непременно продадите. Я бы вам посоветовал сдать его по приемлемой цене на реализацию в какой-нибудь магазин. Потихоньку ваш товар убежит, а вы хотя бы свои деньги спасёте.
— Купите вы. Уступлю оптом, — нагло ухмыльнулся Юрий.
— Я сомнительные сделки, г-мм, не заключаю, — рассматривая разбитые ботинки Юрия, сказал Эдди и закурил.
— В магазине и трети денег не вернёшь, — обиженно пробурчал Юрий, пританцовывая от холода. — Знаете, по какой цене, у меня его примут? Троглодиты! За рубль примут — за пять продавать будут!
— Таки стойте и мёрзните, пока все магазины не наполнятся этим товаром, а это скоро непременно произойдёт, я вам это обещаю. Тогда уж вы точно «пролетите» окончательно. Газеты нужно читать. В прошлом месяце Ельцин подписал указ о свободной торговле, разве вы этого не знаете? Ушлые торгаши теперь оперативно повезут из-за бугра всё чего раньше здесь не было, да и народ скоро сам рванёт барышничать. Ставлю доллар против десяти вьетнамских донгов, что вы студент и приезжий.
Юрий поднял брови, ухмыльнулся одной щекой, злобно скосив глаза на «капитана Врунгеля», у которого здоровяк в тулупе купил целую связку коробок с презервативами.
— У меня, что на лбу это написано? С чего вы это взяли?
— Из источников близких к официальным. Разрешите представиться: Эдуард Богданович Мерфин, официальный дистрибьютор фирмы «Зеро-Плюс» — оптовая торговля воздухом свободы.
Юрий шутку оценил, рассмеялся.
— Шнайдер Юрий, и добавил для солидности, — Юрий Оттович. К сожалению, на сегодняшний день моё предприятие носит имя «Зеро-минус».
— Из точки бифуркации могут возникнуть самые неожиданные пути развития. Но нужно быть оптимистом. Капитализм у нас в зародышевой форме, но сейчас самое горячее время для накопления активов, хотя путь этот тернистый и опасный. Читайте классическую западную литературу прошлого века. Извините, Юрий, а почему вы до сих пор не в сосично-пивном раю? Фамилия вам сопутствует, переводится с немецкого, как «портной». Возможно ваши предки шили камзолы двору германской знати. Дарю бесплатно слоган для будущего вашего портняжного бизнеса: «Качество проверенное веками».
— Мои родители антифашисты. Меня бы больше устроили берега туманного Альбиона.
— Вот как! А меня бы удовлетворила солнечная Калифорния или Флорида. У нас, оказывается, есть точки соприкосновения, это обнадёживает. Хотите вложить в свой первоначальный капитал, ничего не делая, рублей пятьсот?
Глаза студента на миг вспыхнули янтарным кошачьим блеском, но тут же погасли.
— Так просто денег никто не даёт, — хмыкнул он.
— А я вам просто так их и не дам, вы их отработаете. Вы далеко от рынка живёте?
— Совсем рядом.
— Условия, конечно же, спартанские, как у большинства студентов. Золотое время, хотя и безденежное, — сказал Эдди. — Пристройка к хозяйской усадьбе, удобства во дворе. Но я ужасно устал с дороги, мне обязательно нужно передохнуть пару часов поспать, прийти в себя. Ваша задача проста: я нанимаю такси, вы в нём греетесь, ждёте меня у центрального входа, я еду к вам, расплачиваюсь за работу и приют и испаряюсь.
 Кошачьи глаза студента вспыхнули ещё раз, он ухмыльнулся.
— Мне страшно становиться… вы маг со сверхъестественными способностями?
 Эдди смотрел на студента улыбаясь, Юрий тёр подмёрзшее красное ухо.
— Добавьте пару сотен…
— Мне очень жаль, что ваша гнедая сломала ногу, — Эдди отшвырнул сигарету и повернулся, собираясь уйти.
 — Погодите, — замялся Юрий.
— За что добавить? — с наигранным возмущением воскликнул Эдди, останавливаясь.
— Ну… просто, — Юрий стеснительно опустил глаза.
В голосе Эдди зазвучал металл.
— Геноссе Юрген, вы сутяжничаете. У меня был знакомый, с простым именем Вовчик. В детстве он просто сбегал с уроков, позже из дома, просто обворовывал своих родителей и друзей, просто обчищал чужие карманы. Родители, друзья, учителя, а позднее и следователи, многократно задавали ему один и тот же риторический вопрос: «Зачем, ты это делаешь, Вовчик?» А он им стеснительно, потупив ангельский взор, точно, как вы сейчас, отвечал скромно и с достоинством: «Ну просто». Потом он просто зарезал человека, а простой советский военнослужащий его просто расстрелял.
Юрий хотел что-то возразить, но Эдди ему этого не дал, продолжив:
— Я ещё не кончил, герр Шнайдер, В Армавире жил один скромный и благородный старик калека, трудящийся асфальто-тротуарного фронта. Он прекрасно работал на пересечении двух центральных улиц города, строя из себя несчастного калеку пострадавшего в Куликовской Битве. Не шиковал, но кепка его стабильно наполнялась мелочью, а иногда и мелкими купюрами, на пиво, еду и курево хватало. Недавно я случайно оказался в Армавире и с учётом инфляции и либеризации цен, поддержал старого бродягу, а поскольку «деревянных» у меня не было, бросил в его кепку десять долларов. Он ужасно разволновался, пришёл в неописуемый праздничный восторг и девичьи мечтания. В голове его, наверное, завертелись наполеоновские планы роскошной жизни. Дело, увы, дошло до сердечного приступа, и, не дождавшись неотложки, он скончался на глазах у прохожих, с зажатой в руке купюрой. Большие деньги — большие хлопоты, а иногда и неприятности. Десять долларов для бедняги были огромными деньгами. Возможно, одухотворённое лицо Александра Гамильтона на десятидолларовой бумажке произвели в нём слишком сильное потрясение. Я скорблю по его кончине, и корю себя за необдуманный поступок. Курочка говорят, по зёрнышку клюёт, а скромность украшает человека. Май либе Юрген, я, пожалуй, поищу более сговорчивого одноразового компаньона.
Юрий поднял просветлевшие глаза на Эдди, твёрдо сказав:
 — Я согласен Эдуард Богданович, но… не появится ли у меня личный биограф в погонах? Мне бы не хотелось…
Эдди снисходительно похлопал его по плечу.
 — Хвалю за интуицию. Презумпцию невиновности, либе Юрген, никто не отменял. Вы что-нибудь знаете о моих планах? Сговаривались со мной о каком-то преступном деянии? Так спите спокойно, у нас не сажают за то, что люди дают приют язвенникам, приехавшим подлечиться на воды, решивших купить себе семейные трусы и тёплые носки по сходной цене на вашем шикарном рынке.
   Эдди прошёл за ворота рынка, сговорился с таксистом, усадил Юрия в машину, из кейса взял блокнот с отрывными листами, ромбовидный значок со словом «Контроль», солидные роговые очки с простыми стёклами. Кейс и сумку отдал Юрию со словами: «Юрий Оттович, денег в кейсе нет, там важные государственные документы», и вернулся на рынок. Юрий нежился в тёплом такси, ожидая неожиданного работодателя. Он рассказывал пожилому водителю историю успеха Поля Гетти, начавшего бизнес с трёх долларов в день, и ставшего миллионером к двадцати пяти годам.
— —  —
Вещевой рынок располагался на длинной и широкой площади и состоял из нескольких торговых рядов. В широком среднем внутреннем ряду товар был разложен на раскладушках, ящиках, самодельных столиках, кусках картона, прямо на асфальте. Фактически в среднем ряду было два ряда: торговцы в нём располагались спинами к друг-другу, а лицом к ним располагались торговцы наружных рядов. Между рядами торговцев пролегала узкая дорожка, по ней медленно ползла толпа покупателей, которым приходилось усиленно вертеть головой на товары и влево, и вправо. Тем, кому не досталось места в рядах, толпой стояли за рядами со своим товаром в руках. За крайним рядом у забора были обустроены VIP ряды: плотно к друг-другу жались металлические столы с навесами. Здесь использовался каждый клочок территории, даже на деревьях были натянуты верёвки, на которых развешивалась продукция.
Людской поток, как ртуть, медленно полз по рядам. Перешагнуть через средний ряд не представлялось возможным: ни один из торговцев не разрешил бы перешагивать через свой товар. Чтобы купить товар в другом ряду, требовалось дойти до конца своего ряда и, развернувшись в обратную сторону, перейти в новый.
Купив мохнатую кепку с «ушами» у небритого парня кавказкой внешности, Эдди спросил у него:
— Слышь, братан, я поторговать решил. Где-то заплатить за место нужно, а после с талончиком занять место?
 — Э-э-э, какой талончик, да? — экспрессивно мотнул рукой продавец. — В двенадцать Алик пойдёт деньги собирать. Вон он стоит, курит. Никакой талончик не нужен. Становись и торгуй. Наличкой ему заплатишь, он скажет сколько и всё.
— Здесь народу море. Он, что, один это делает? — с сомнением покачал головой Эдик.
— А, что ему? Не инвалид же, куда спешить. Рынок до вечера работает. Он зигзузом пойдёт, до вечера всех обойдёт.
— Зигзугом?
— Зигзугом, да. Сначала по первому ряду пойдёт, потом в конце повернёт назад, пойдёт по второму, потом дальше, опять поворот сделает. Зигзугом, понимаешь?
— Ах, зигзугом! Зигзуг удачи. Понял, это, вообщем-то, рационально, — сказал Эдди.
— А ты чем торгуешь? — поинтересовался парень.
— Африканскими таблетками для повышения мужской потенции, — подмигнул ему Эдди.
— Помогает? — заинтересованно спросил тот.
— Коньяк и орехи в умеренных дозах лучше.
— Брат, я сам такой, — расхохотался торговец и хлопнул Эдди по плечу.
 Эдди произвёл мысленную регонсценировку на местности. Получалось, что мытарь Алик, начав сборы с конца первого внешнего ряда, где он сейчас стоит, дойдёт до конца ряда, развернётся и пойдёт в обратную сторону «зигзугом», обилечивая торговцев следующего ряда. Узнать суммы сборов за торговые места оказалось просто: они были прописаны на доске объявлений администрации рынка, отходной путь у Эдди был. В случае чего он собирался смешаться с толпой и выбежать к нанятому такси.
 Когда Алик приступил к работе, Эдди пришпилил к куртке значок, надел очки, достал из кармана блокнот, на каждом листке которого стояла неясная синяя печать, и приступил к «работе». Такая «работа» была ему хорошо знакома и до сего времени проходила в Баку без провалов. На Кавказе человек в очках, и особенно в шляпе и папкой в руках, вызывает у торговцев уважение и трепетное осознание завидных полномочий такого субъекта. Правда, обычно с ним в паре работал верный напарник Изя Ландер, сейчас дело было более рискованным.
 Алик и Эдди двигались навстречу друг другу с разных концов, их разделял средние ряды, они не могли видеть друг-друга. Алик шёл вальяжно, останавливался, подолгу беседовал со знакомыми торговцами. Первыми на пути Эдди оказались кооператоры, развесившие на верёвках между деревьев модный и ходовой товар: самопальные «варёные» джинсы, юбки и куртки. Сзади за их продукцией прямо на тротуаре стояла старая «лохматая» Тойота, на её капоте громоздились бутылки с водкой и шампанским, тарелки с застывшим в жиру и кетчупе шашлыком; две «кооперативные» девочки хохотали у машины, магнитофон орал: «Хочу в Америку, хочу в Америку, а если я уже чего-нибудь хочу, так вы поверьте мне, так вы поверьте мне, я брошу всё и улечу, лечу-лечу». Компания была навеселе.
— Краевой контроль! — строго проговорил Эдди. — У вас, господа, малое предприятие, кооператив или патент предпринимателя?
— У нас фирма, которая веников не вяжет, — ответил один из кооператоров, подмигивая истерично захохотавшим подружкам.
 — Коли фирма, то с вас 325 рублей, за два метра площади, занятой под торговлю.
Кооператор с улыбкой протянул четыре сотенных купюры:
— Держи, братан, сдачу оставь себе.
 Эдди оторвал листок блокнота, черкнул в нём закорючку, кооператор не глядя, выбросил квитанцию.
— За стоянку автомобилей на тротуаре, с сегодняшнего дня значительно повышены штрафы, — брякнул Эдди, не удержавшись. — Имейте это в виду.
— С ГАИ мы разберёмся, — ухмыльнулся кооператор. — Всё схвачено, за всё заплачено.
Расположившаяся под верёвкой с джинсами бабуся, торгующая вязаными носками, мочалками, зубной пастой и мылом, робко протянула Эдди замусоленную десятку.
Эдди покачал головой.
— Есть постановление главы администрации города за номером а-1234-зэт о невзимании налога с пенсионеров и участников ВОВ.
 — А Алик, гад, берёт! — всплеснула руками бабуся.
— Зайдите в контору и напишите заявление. Виновные будут строго наказаны.
Эдди быстро двигался по ряду. Никто не роптал, дело спорилось, лишь один интеллигентного вида мужчина, торговавший книгами, возмутился:
— А за, что, спрашивается, взимается плата? Здесь нет никаких условий для труда.
Он получил мгновенный ответ:
— Налоги есть плата за цивилизованную жизнь.
Интеллигент довольно не интеллигента выругался, закрыв одну ноздрю большим пальцем, высморкался смачно, но за цивилизованную жизнь заплатил.
Ещё один, красномордый торговец турецкими свитерами, спросил, подозрительно косясь:
— А что с Аликом?
— С Аликом всё в порядке. Краевая проверка, мы работаем сегодня в паре. Доверенность, накладная, сертификаты, у вас есть?
У торговец ничего этого не было, он безропотно протянул Эдди деньги.
Совершив «зигзуг» Эдди обобрал и второй ряд. В самом конце ряда, откуда уже была видна машина, в которой сидел Шнайдер, стояла цыганка с приплясывающим от холода цыганёнком. Она продавала липовые «под золото» крестики, перстни, кольца.
— Купи золотишко, красавец, дёшево отдаю, — пристала она к Эдди. Он потрепал цыганёнка по курчавой голове, угостил его жвачкой, и, брякнув: «Не всё золото, что блестит», быстрым шагом поспешил к такси.
 Сев в машину, он снял очки и скомандовал одуревшему от рассказов студента водителю:
— На фазенду к геноссе Шнайдеру.
— На улицу Калинина, пожалуйста, — тихо добавил Шнайдер, с любопытством разглядывая Эдди.
Эдди тронул водителя за плечо.
— Командир, тормозни у магазина. Душа требует шампанского.


4.

На фазенде.

«Фазенда» оказалась времянкой с подслеповатым окошечком, приютившейся у забора большого частного дома. Во времянке была одна комната, она же спальня, кухня, кабинет и столовая. В углу комнатки стоял небольшой стол, на стене висела провисшая полка с книгами, у окна ютился колченогий журнальный столик, а к стене прижимался деревянный топчан накрытый одеялом.
 — Уютненько. Келья мыслителя и аскета, — оглядевшись сказал Эдди, ловко метнув кепку на гвоздь на стене и, не снимая туфель, плюхнулся на топчан, открыл шампанское, жадно припав к горлышку. Юрий с постным выражением лица загородил собой столик и быстро прикрыл полотенцем тарелку с сосиской и открытой банкой шпрот.
— Ваша фазенда, Юрген, располагает к аскетическому духовному жизнепровождению. Вы не флагеллант ли случайно? Осторожнее с удручением плоти, не питаетесь одними акридами. Вы бледны, господин фазендейрос, у вас, по всему, пониженный гемоглобин, не бережёте вы себя, мой друг, не бережёте. За ни имением икры, ешьте хотя бы свёклу, — весело трещал Эдди, доставая из кармана измятую пачку денег.
—Не надо аплодисментов, Юрген. Аплодисменты — дрянная инвестиция, пробуждающая гордыню, а гордыня самый страшный порок — мать пороков, — говорил он, пересчитывая деньги, а пересчитав, задумчиво произнёс: «Итого — не густо»
Он протянул Юрию деньги, пятьсот рублей разными не новыми мятыми купюрами.  Тот цапнул деньги с кошачьей резвостью, отвернулся, засопел, пересчитывая. Помявшись, смущённо попросил:
— Эдуард Богданович, не могли бы вы поменять деньги на более крупные купюры? Если можно, поновей.
— Деньги поновей имеют ту же цену, что и потрёпанные. Но проблемо, как говорят мексиканцы. А вы, что ж, только новые коллекционируете? Иногда новые быстро становятся старыми. Один мой знакомый Вениамин Соломонович Кушнер тоже собирал крупные и только новые купюры, возможность такая у владельца пивных точек была. Хранил он их в банках. Не в государственных — им он не доверял. Держал наличные в стеклянных трёхлитровых банках, банки он любовно закатывал, как помидорчики или огурчики на зиму и закапывал в огороде. Закатывал только сотенные и пятидесятирублёвые купюры с Лениным, валюта, конечно, надёжней, но за неё больше давали, в смысле, лет. Занимался он деятельностью подпадающей под многие статьи Уголовного кодекса, поэтому сберкассы обходил стороной. Удивительный необъяснимый парадокс природы: клубника над этими банками, росла лучше, чем в других местах. Интересный феномен, не правда ли? Жаль, что наличность не увеличивалась. И тут, нежданно, негаданно, в прошлом году он попадает на нары. С кем не бывает — от сумы и от тюрьмы, говорят, не зарекайся. Сидел спокойно, срок небольшой, не связанный с его неправедно заработанными миллионами. Страна у нас с надёжным строем, кризисы — это у них, на загнивающем Западе, а о деньгах в земле никто не знал, даже жена не догадывалась о его садоводческом хобби. И тут случается Павловская денежная реформа прошлого года. Помните, обменивали стольники и полтинники? Три дня давали на обмен и меняли не более тысячи на рыло. Это были для народа поистине страшные библейские дни! Великая среда, Великий четверг и Великая Пятница, после которой те, кто не успел обменять деньги не воскресли. Вениамин Соломонович о реформе узнал только в следующую, уже в чёрную для себя седмицу. Амба — сушите вёсла! Его отпускают в конце того года. Вернувшись домой, он сделал эксклюзивный дизайн дома: обклеил стены своими миллионами. Теперь он страстно коллекционирует металлические рубли. Хранит их в выварках, кастрюлях и вёдрах. Монеты продаёт китайцам, а они из них делают лезвия для бритья и некоторые детали самолётов и автомобилей. К бумажным деньгам он больше никогда не прикасается. Был ещё известный случай. У здания Госбанка СССР города Орджоникидзегорячий джигит, не успевший поменять деньги, высыпал из чемодана на снег свои сбережения в виде 50-рублевых банкнот с Ильичом и сжёг их. Вам разными?
 Состоялся неторопливый обмен деньгами, во время которого Эдди намеренно дал Юрию на пятьдесят рублей больше договорённости. Опять повернувшись к Эдди спиной, Юрий пересчитал деньги. Когда он повернулся, Эдди лежал на спине, подложив руки под голову, разглядывая потолок.
— Ну, как, всё верно? — спросил он
— Как в аптеке, — ответил Юрий с задумчивым видом, отводя глаза в сторону.
— Подзабыл, вы по фатеру-то, как наречены?
— Оттович.
— Вы, Юрий Оттович, библию читали?
Студент, как на льду, засеменил ногами.
— Великая книга буквально кричит, что сребролюбие один из страшных пороков, от него происходят ужасные пороки, как-то: жадность, зависть и гордость. Каких людей губил этот порок! Он и вас погубит, дорогой Юрген.
 Студент стал густо краснеть.
— Полно, полно! Не хватало, чтобы вы мне сейчас сказали тривиально-детсадовскоея больше не буду! Ответьте лучше мне на банальные вопросы: зачем вам деньги, сколько вам их нужно для полного счастья, и что бы вы с ними делали, будь они у вас? Желательно коротко, по-суворовски. Мне особенно нравится его крылатое выражение: плох тот солдат, который не хочет.
 Студент ответил сразу:
— Мне бы для начала хватило двести тысяч.
— Долларов, надеюсь или английских фунтов?
— Для начала сгодились бы и рубли, — задумчиво почесал подбородок Юрий.
— И, что же вы сделаете с этими деньгами? Купите какого-нибудь товара на всю сумму, чтобы продать его через пару-тройку месяцев на десять процентов дороже?
 Эдди щёлкнул пальцами в воздухе, пошевелил губами, подсчитывая, и произнёс:
—Потрясающе! Вы бы «наварились» на двадцать «кусков» Я в детстве тоже мечтал о таких деньгах, но в советские времена двадцать тысяч, в самом деле, были неплохими деньгами. А знаете ли вы, мой юный друг, что такое двадцать тысяч деревянных сейчас? Это пшик! Инфляция съест их моментально и то ли ещё будет к концу этого года. Приумножать капитал занятие, конечно, интересное, но и опасное. Капиталы в наше тревожное время ещё делят и отнимают, обкладывают данью, вас могут объегорить, грабануть и, извините, Отдел Борьбы с Художественной Самодеятельностью, то бишь ОБХСС, ещё пока существует. А главное: путь накопительства сжигает душу человека, дорогой Юрген.
Юрий угрюмо выслушал Эдди, нервно кусая ногти:
— За год по моим расчётам я бы мог сделать свой первый миллион, — прибыль, многократно пущенная в оборот, позволила бы мне это.
 Эдди усмехнулся:
— Ах, ах, ах! — развёл он руками, — Ах, миллион, миллион, миллион, волшебное слово! Но у вас нет самого главного в вашем плане — нет этого пресловутого первоначального капитала, а без него ваши планы о миллионах остаются лишь мечтами. Вы теоретик, Юрий, не замечаете, как хваткие хлопцы уже хапают миллионы, пока вы только мечтаете о них. Смотрите, скоро они заберут всё, что плохо лежит, а вы останетесь с носом.
Мечтая о миллионах, в душе Юрий был экспроприатором, зависть жгла его бунтующей злобой к удачливым дельцам.
— Их здесь целая свора, тупоголовых сынков цеховиков. На папины деньги раскручиваются, ходят в коже с гордо поднятой головой, ездят на лохматых иномарках. Попробовали бы они с нуля подняться, как я! — злобно выдал он.
— Да в вас, ко всему, ещё и большевистская закваска бурлит! Вы, наверное, с удовольствием, так сказать, перераспределили бы чужие средства, случись такая счастливая оказия, —глянул Эдди на негос удивлением. — Что до меня, то я не собираюсь строить капитализм в стране, в которой всё становится непредсказуемым. Увольте, нервы нужно беречь. Я хочу пожить там, где капитализм веками устоялся. А капитал всегда можно «одолжить» у какого-нибудь нашего ротозея-прохиндея, который уже успел хапнуть под шумок хороший куш. По мне, деньги, изъятые у грабителя народа, злостного мироеда, не будут жечь карман честного человека, в этом смысле я патриот. У вас нет такого грабителя на примете, случаем?
 Юрий рассмеялся.
— Ваше кредо напоминает мне эпизод из «Золотого телёнка», где Шура Балаганов рассказывает Остапу Бендеру о несметных богатствах Корейко. Фобии у людей бывают разные, вам, кажется, не дают покоя лавры командора, то есть легендарного, но всё же выдуманного писателями Остапа Бендера. Не ошибусь, если предположу, что вашей настольной книгой является «Золотой телёнок». Вы случайно, не родственники с великим комбинатором? — мстительно ухмыльнулся Юрий.
 Эдди приподнялся на топчане. Он побледнел, шрам на его щеке посинел, в глазах сверкнул дуговой разряд. Чеканя слова, он сказал:
— Осторожней, начинающий Гарпагон с насмешками. На Кавказе это опасно, лучше дружите со мной, я неплохой человек, хотя временами горяч бываю. Ошибки командора я постараюсь не повторять, его доброе имя будет мной непременно реабилитировано. Будь он жив, он оставил бы свою мечту о Рио-де-Жанейро. Это теперь город футбола, карнавала, грязных фавел, проституток, наркоманов и уличных бандитов, хотя с деньгами там есть, где гульнуть, он бы полетел в Калифорнию. Ведите себя прилично, герр Шнайдер, и, тогда, может быть, я возьму вас в собой в Калифорнию… секретарём, скажем. Отвечайте прямо, без виляний: хотелось бы вам поехать в Калифорнию?
Юрий чуть не расхохотался, услышав эти слова, но глянув на Эдди, увидел в его глазах блеск зловещей весёлости ва;рвара, ворвавшегося в осаждённый город, осёкся и, не ожидая от себя такого ответа, выпалил:
 — Хочу!
Это было странным, но сказал он это честно, хотя давно уже никому не верил и легко врал, когда ему это было нужно. Новый знакомый, в самом деле, почему-то внушал доверие и уважение.

5.

Опасные гастроли

Через пару минут, допив шампанское, Эдди крепко заснул на топчане. Ему снился странный сон. Он бежал от странного существа без формы, студенистого, непонятно как быстро передвигающегося. Существо настигало его. Он делал рывки, увёртывался, но мерзкая аморфная туша продолжала его преследовать, растекаясь, как прилив по переулку. Он вбежал в тёмную узкую улочку с плотно стоящими домами без дверей и окон, но улица неожиданно закончилась тупиком с высочайшей стеной, преградившей ему путь. Эдди в ужасе заметался. Бесформенная, чуть светящаяся, булькающая, как закипающая смола масса, приближалась, заливала улицу. Раскинув руки в стороны, Эдди вжимался спиной в стену, будто желая исчезнуть в ней.
 И тут ослепительный и горячий свет пролился сверху и стена засияла. Она была из золотых кирпичей — это был золотой тупик! Существо было в метре от него, переливаясь цветами лужи с керосином. Несколько секунд они смотрели друг на друга и мерзкая масса бросилась на него, стала обволакивать тело. Он пытался вырваться, кричал, барахтался, сопротивлялся, но это было похоже на потуги муравья, попавшего в банку с мёдом.
Эдди подскочил на топчане, вытаращив глаза на Юрия, согнувшегося за столом над книгой. Шнайдер, не отрываясь от книги, сказал:
— Вы во сне кричали, Эдуард Богданович. Хотите кофе?
— Тронут вниманием и заботой. Давайте. Не растворимый надеюсь?
— Студенческий, — хихикнул Юрий.
Эдди скривился, сделав глоток, и отставил чашку на стол:
— Я бы назвал его студенческий быстроотравимый. Пыль с тропинок индийских кофейных плантаций. Мне приснилось, что меня опять забирают в армию, сказав, что я не дослужил срока, мне этот сон часто снится, — с хрустом потягиваясь, проворчал Эдди, он ещё находился под влиянием сна. — Юрген, бросайте вашу писанину, пойдёмте в кабак, развлечёмся, гульнём, заведём курортный роман…
— Кровь из носа «хвосты» досдать нужно, — Юрий что-то быстро писал.
— Скучный вы человек, — Эдди уже надевал куртку. Водрузив кепку на голову, он глянул в маленькое зеркальце на стене, покрытое туманной пылью, состроил рожицу, бросив: «М-мм, Вахтанг Кикабидзе без усов», и швырнул кепку на топчан со словами:
— Дарю, голову нужно беречь, стоите на морозе с непокрытой головой. Прощайте. Будьте бдительны на скользком рыночном льду. Где у вас лучшее гнездилище порока?
— Сходите в «Горницу», это на окраине города, но недалеко отсюда. Шикарное заведение, говорят. Слышал, что там прилично кормят, хороший оркестр и собираются дамы полусвета, в народе кабак зовут «Вдали от жён».
— Горница, говорите… полна горница огурцов, — поднял Эдди с пола пустую бутылку шампанского и с сожалением в лице бросил её на пол. — Перед вылетом в Штаты я вам позвоню, а сейчас я намереваюсь поужинать в уютной атмосфере, а после оставить ваш гостеприимный городишко.
 Эдди хлопнул Юрия по спине.
 — До возможной встречи, герр Шнайдер.
 — Эдуард Богданович, вы вещи свои забыли, — сказал Юрий.
Эдди равнодушно махнул рукой.
— Сумку дарю, за кейсом непременно зайду, идти в кабак с ним — пугать администрацию. В кейсе у меня денег нет, только необходимый реквизит свободного художника, так что не стоит взламывать.
 Когда неожиданно быстро подъехали к ярко освещённому деревянному строению в виде русского терема, таксист заломил нереально высокую таксу. Эдди не стал торговаться, протянул деньги водителю, весело проговорив:
— Командир, вам присваивается почётное звание «Мастер машинного доения» и годовая подписка на журнал «За рублём». Квитанцию вам пришлют по почте.
Таксист ухмыльнулся.
— Да я этот журнал с Московской Олимпиады выписывал, но со своим мастерством доения, миллионов до сих пор не скопил.
— Складно излагаете, — улыбнулся Эдди. — Попробуйте открыть частный таксопарк имени Казимира Козлевича «Эх, прокачу», шансы возрастут.
 Между ручками стеклянных дверей «шикарного» заведения была всунута швабра. Бабуся гардеробщица в синем рабочем халате и платочке сидела на стуле у дверей. «Провинциальный колорит», — хмыкнул Эдди и в дверь стучать не стал — ситуация была стандартной — приложил к стеклу десятку. Бабуся отрицательно качнула головой. Не вдохновили её и две десятки и даже сто рублей. Пришлось долго прикладывать руки к сердцу, мимикой и жестами изображать острейшую необходимость проникновения в вертеп разврата.
 Бабуся, наконец, смилостивилась, вынула швабру, чуть приоткрыв дверь.
— Ну, чего вам? Ходють и ходють тут…
— Мне бы в буфет на пару минут, сигарет купить. Я мигом — одна нога здесь…
— Беги. Тильки швыдче, — ответила бабуся с украинским говором, кладя деньги в карман халата. — У нас сёдни банкет, Виконт день рождения гуляет.
— Виконт де Бражелон? — спросил Эдди, войдя в холл и разглядывая себя в зеркале.
— Та, бис его знае. Фамилию вин нэ докладывав. Вин, чи армян, чи зирбержанец — не русский хлопец. Тута все наши спекулянты собрались сёдни, местов нету совсем, столы добавили. Ты давай беги, беги, а то меня заругают, сказали чужих не пущать, буфет направо.
«Придётся и правда разжиться сигаретами и поискать другой вертеп, — досадливо подумал Эдди.
Он открыл тяжеленную дубовую дверь в дымный зал и остановился оглушённый грохотом музыки и гулом плотной толпы, рьяно выплясывающей на пятачке у эстрады с музыкантами, градус свободы уже явно зашкаливал.
Он продрался сквозь месиво танцующих, купил в осаждённом официантками буфете сигареты, когда же взялся за ручку двери, собираясь покинуть зал, её потянули на себя с обратной стороны, и он лоб в лоб столкнулся с усатым толстяком с всклокоченными волосами. Он был пьяни и весел. Рубашка вылезла из-под свитера с вышивкой на груди «Tonyboys», щёки пылали ярким свекольным огнём, глаза пьяно разбегались, пытаясь сфокусироваться на Эдди.
Его Величество Случай вновь оказался на пути Эдди, и он прислал ему в этот раз щекастого кавказца торговца свитерами, которого он сегодня «обилетил» на городском рынке, тот самый, что интересовался, почему обилечивает в этот раз не Алик, Эдди мгновенно его узнал.
Прошептав про себя: «Только раз бывают в жизни встречи», он вежливо, галантным жестом, указывая рукой в зал, сказал:
— Проходите, пожалуйста, уважаемый.
Но с краснощёким случился столбняк. Широко расставив ноги, он застыл в проходе, уставившись на Эдди. Адский огонь в его глазах медленно гас, в них вспышками заметались вопросительные знаки, на лбу собрались морщины. Зал иступлённо выплясывал, никто пока не обращал внимания на застывшую в дверном проёме странную пару, но музыка в любой момент могла закончиться и тогда бы ситуация могла бы резко изменилась.
В проспиртованной голове крепыша, никак не включался нужный отдел мозга, способный расшифровать неожиданную зрительную информацию, но с прохода он не уходил, медлил, держась за дверную ручку, мучительно пытаясь вспомнить что-то, с чем у него ассоциировалась физиономия стоящего перед ним человека. Со стороны казалось, что встретились двое старых друзей: Эдди благодушно улыбался, краснощёкий торговец свитерами топтался, как примагниченный, на одном месте.
 Озираясь, Эдди торопливо перешёл на доступный стиль общения.
 — Слышь, земеля, дорогу-то дай, в натуре, чё тормозишь? Меня тачка ждёт на улице.
И тут в голове краснощёкого громко щёлкнуло реле — мозг расшифровал звуковой сигнал! Глаза провернулись в обратную сторону, вопросительные знаки в глазах сменились пляшущими восклицательными. Он осклабился, кровь отлила от щёк, они порозовели, как молоденькая редиска, после побелели, в глазах затеплилась жизнь и мстительный интерес. Схватив Эдди потной пятернёй за руку, он восхищённо, будто встретил дорогого человека, воскликнул:
— Краевой контролёр, да? Твой маму — контролёр! Сейчас тебя рихтовать будем. Так у нас, знаешь, не делают, у нас по-другому делают.
Эдди с тоской лихорадочно думал о том, что доводы о двойниках, всякие оправдания и выяснения чреваты мордобоем, скандалом и возможным вызовом милиции, а значит, остаётся одно: головой в широкое лицо крепыша и «делать ноги». Но он взглянул через плечо торговца на бабусю и швабру между ручками дверей и ему стало неуютно и жарко.
 Тем временем оркестр скомкано смолк, толпа танцующих с шумом покидала танцплощадку и рассаживалась за столы.
Крепыш заорал в зал:
— Ара, Ашо;т, Ха;чик, Самве;л! Сюда!
 Трое усатых кавказцев в одинаковых свитерах с вышивкой на груди «Tonyboys», спешили на клич товарища. Эдди сделал ещё одну попытку, дёрнул руку на себя, недовольно проговорив:
— Слышь, клещню убрал, не быкуй.
Но краснолицый только нехорошо рассмеялся. Руку Эдди он держал мёртвой хваткой, что-то быстро и радостно сообщая по-армянски подошедшим товарищам, у которых радостно вытягивались лица, как у собак, почуявших поживу.
«Сейчас может произойти избиение мытаря. Мытарей нигде и никогда не любили, не редки были случаи, когда их даже побивали камнями. Когда-то один из них, бросив деньги на землю, чтобы выжить, пошёл за Иисусом Христом. Я тоже бросил бы сейчас деньги и пошёл бы за ним, явись он мне во спасение. Я бы, принципе, хотя это противоречит моим убеждениям, и за дьяволом, наверное, сейчас пошёл бы. Явись, пожалуйста, всемогущий, стань на мою сторону, — всевышний, кажется, решил покарать грешника Эдуарда. После мы поговорим о продаже души и контракте», — с тоской пронеслось в его голове, и он сделал ещё одну попытку изменить ситуацию, раздражённо крикнув бабусе:
— Маманя, ты, что не слышишь и не видишь? Стучат, дверь открой.
 Остолбенело наблюдавшая за развитием ситуации бабуся, машинально кинулась вынимать швабру, не сводя глаз с возбуждённой компании. «Теперь горячее», — ободрился Эдди, напрягшись.
— Выходим, — сказал крепыш, отпуская его руку и весело толкнул Эдди в спину, мстительно предвкушая скорую расправу над наглым залётным аферистом. Двое его товарищей стали с боков, третий — сзади, краснощёкий возглавил эскорт. Дверь была открыта, бабуся смотрела на Эдди с материнским состраданием, он весело подмигнул ей.
«Ну, теперь всё, братцы-кролики! Как только ступим за порог, локтями, что есть дури, бью боковых эскортёров, толстой свинке впереди меня — подножка с хорошим пинком вперёд, а там огородами и «шумел сурово Брянский лес». На длинные дистанции у меня всегда были хорошие результаты, пьяные «Тонибойзы» мне не соперники в беге, — лихорадочно пронеслось в его голове. Он напрягся для удара и в это время за его спиной раздался хриплый, но до боли знакомый голос!
— Что, братва, в футбол решили погонять?
Эскорт остановился. Все повернулись на этот голос. Это был момент, когда вообще можно было спокойно рвануть и дело с концом, но Эдди ошеломлённо застыл — Его Величество Случай в этот раз явился в образе ангела-хранителя Виктора Банникова с сияющим нимбом над головой. Виктор Банников — Баня! Собственной персоной, слегка облысевший, но с прежним могучим торсом и кулаками размером с теннисные ракетки стоял перед ним, вытирая руки салфеткой!
— Баня, залётного контролёра поймали. Учить будем, да. Этот фраер сегодня наших на рынке кинул, — радостно выкрикнул толстяк.
 Ситуация менялась, как в шахматной партии, когда уже не остаётся времени на обдумывание и следуют моментальные ходы. Ещё четвёрка торговцев, жаждущая крови, была уверенна, что сейчас они покуражатся над заезжим проходимцем, а Эдди уже шёл навстречу новому персонажу несостоявшейся маленькой трагедии, широко раскинув руки в стороны. А Виктор отшвырнул салфетку на пол, изумлено воззрившись на него, бормоча:
— Чёрт возьми, Эд? Эд! Ты ли это? Не верю своим глазам! Это ты, бродяга?!
— Да я, я, я это, Баня! Почему ты меня не встречал? Не получил телеграмму? — обнимая Виктора, радостно говорил Эдди. — Тут меня почему-то встречают недружелюбно. Я только что с поезда, (он достал из нагрудного кармана билет, покрутил им перед носом толстяка), подъехал на такси. А меня тут… вот эти пацаны, кажется, спутали с кем-то… с каким-то контролёром. Где контролёр, где я — гуманитарий?!
Виктор сжал его в медвежьих объятьях. Они долго стояли, хлопая друг друга по спинам. Обескураженная четвёрка недоумевающе смотрела на эту сцену, переглядываясь. Когда Эдди отодвинулся от Виктора, глаза его смеялись.
— Баня, а Провал далеко отсюда?
Виктор недоуменно смотрел на него.
— В принципе недалеко. Причём здесь Провал, Эд?
 Эдди обернулся к насупившимся торгашам.
— Товарищи, за всю свою жизнь я никогда ещё не был так близок к провалу.
 Виктор морщил лоб одно мгновенье, в следующее захохотал, хлопнув скривившегося Эдди лапищей по плечу:
 — Эдька, Эдька, Эдос, Эдуля, Эд, ты в своём амплуа!
 Квартет «Tonyboys», переглядываясь, топтался. Наконец, краснощёкий пришёл в себя:
 — Баня, он нас на рынке кинул. Он залётный, у нас так нельзя, его учить надо.
Виктор потёр небритую щёку, цыкнул зубом.
— Ты, чё-то попутал, Арташес, — это мой брат, он ко мне приехал. Слушай сюда, если хоть один волос упадёт с его головы — вы мои враги. Это серьёзный и образованный человек, учить его не нужно, я его тысячу лет знаю. Он никогда такими глупостями не занимался и не занимается, я за это зуб даю, ясно? Все говорят, что это был какой-то очкарик-ботаник.
Эдди, пожимая плечами, обиженно проговорил:
— Я только что, час назад, как приехал. Ты меня не встретил, мне сказали, что тебя можно здесь найти, ты оказывается здесь личность известная. Какой рынок, что там у вас произошло? Вооружённое ограбление, теракт? Забастовка торговцев, о чём вообще речь?
— Слышали? — насупился Виктор, пытаясь не рассмеяться.
 Крепыш хотел возразить, но Виктор не дал ему этого сделать, он повертел пальцем у виска:
— Идём бухать, хотя вам уже завязывать надо, галлюцинации начались, кажется. Всё. базаров не будет
 Взяв Эдди под руку, он повёл в зал, спрашивая тихо:
— Так это, в самом деле, ты?
Эдди развёл руками.
— Сам не знаю, как меня угораздило. Деньги сами просились в карман. Меня бы никто не узнал, я в солидных очках был, в кепке. Но у щекастого оказался абсолютный слух, по голосу меня расшифровал… или нюх обострился.
— Ну, ты даёшь! Весь город говорит об этом, пенсионеры на Алика телегу накатали! Скандал местного значения! Как ты, вообще, в наших краях оказался?
— Его Величество Случай, пить нужно меньше, — пожал плечами Эдди.
 Виктор хмыкнул, качнул головой назад.
 — Про этих забудь, — шестёрки, мелкая торгашня. В этом зале собрались люди, которые без стеснения кидают друг друга на миллионы и ничего. Спок, Эд, я не последний здесь человек, хотя и не первый.
 Четвёрка «тонибойзов» перешёптывалась с обиженными лицами и плелась за ними. Виктор подвёл всех к столу и тронул за плечо эффектную блондинку:
— Маруся, прошу любить и жаловать, мой земляк и лучший друг Эдик. Тот самый, которого мы ждали, а я, козёл старый, забыл его встретить.
— Вообще-то я Марина, — улыбнулась блондинка.
 Эдди присел рядом с ней. Торгаши хмурясь топтались у стола. Виктор разлил водку по рюмкам, поднял свою:
— Пьём до дна за мир и взаимопонимание.
Кавказцы с рюмками в руках угрюмо смотрели на него. Краснощёкий, набычившись, упрямо произнёс:
— Витя, его учить надо.
 Виктор ощетинился.
— Слушай, Арташес, включи мозги. Какой дурак на Кавказе, кинув добрую сотню людей, спокойно придёт вечером в кабак, в котором собрались самые достойные и крутые люди города? У тебя голова есть? Тот кент уже далеко сквозанул отсюда. Мой друг и брат похож на дурака и самоубийцу? Арташес, я люблю тебя, как поросёнка, а ты ведёшь себя, как свинья. Пьём за мир и больше не базарим. Не он это был, ты, что не понял ещё? Мне не веришь?
 Все молча, выпили. Эдди протянул руку краснощёкому:
— Давай дружить семьями.
 Тот мялся, сопел отворачивался в сторону, горевшее в лице уязвлённое самолюбие не позволяло подать руку человеку, объегорившего его на блок сигарет. Виктор, наблюдавший за крепышом, усмехнулся.
— Арташес, ты же сегодня наварился кусков на пять-шесть? Что тебя клинит? Сколько ты потерял? Копейки за место торговли? Я, кстати, не в пример тебе, этого шустрого кента уважаю — мастерски кинул и слинял, уметь нужно так.
 Этого Арташес не мог вынести.
— Ара, Витя, не в деньгах дело!
— Правильно, — согласился Виктор. — Не в деньгах, а в их количестве. Мирись, Арташес, блаженны миротворцы, ты человека обижаешь, гостя нашего города и моего брата.
 Арташес нехотя подал руку Эдди, но упрямо добавил с обидой:
— Такие вещи делать нельзя.
Размахивая руками, он ушёл с товарищами, громко обсуждая происшедшее. Виктор проводил их взглядом, повернулся к Эдди.
— Отдыхай, и не бери в голову, здесь я отвечаю за спокойствие собравшихся. Мне нужно отлучиться ненадолго. Мариша, отвечаешь за моего брата головой.

6.

Бал Виконта, бенефис Эдди, знакомство с фавном.

 В окутанном табачным дымом зале вполне бы держался в воздухе не только пресловутый топор, но и полный набор слесарных инструментов с тисками. Стоял рабочий шум пьющей и жующей публики, стук вилок и звон бокалов, моментами перекрываемый взрывами смеха, пьяными выкриками и бьющейся посудой. Взмыленные официантки носились с подносами, сталкивались, поругивались. Гнусавый кларнет бубнил старинное танго «Аленький цветок». Несколько пар сомнамбулически топтались в центре зала, периодически салютовало шампанское.
 Выбирая для Эдди кусок курицы на блюде, Марина спросила:
— Вам ножку или грудку?
— Всё равно. И давай, Мариш, на «ты». Знаешь, англичане такие снобы, у них когда-то в викторианские времена считалось крайне неэтичным называть ножку птицы ножкой, а грудку — грудкой. Пуритане говорили тёмное или светлое мясо, — сказал Эдди, пригубив нарзана, и даже, представь, ножки рояля они одевали в чехлы.
— Надо же, какие островитяне щепетильные. А у нас здесь всё по-простому, — рассмеялась Марина, намазывая Эдди ломоть хлеба толстым слоем чёрной икры.
 Эдди смешил Марину анекдотами и внимательно рассматривал зал. Распознать виновника сегодняшнего торжества было несложно. Виконт сидел в центре застолья, на его столе высились хрустальные вазы с цветами. Это был седой обрюзгший кавказец лет пятидесяти с подвисшими красными щёчками, обильно прошитыми сиреневатыми капиллярами, образ жизни юбиляра, что называется был на лице. Справа от него восседала лупатая виконтесса: полная брюнетка с двойным подбородком, выдающимся носом с заметными фельдфебельскими кучерявыми бакенбардами. Она была в ангоровой кофте и кожаном пиджаке, в ушах сверкали крупные бриллианты, полную шею душили несколько нитей жемчуга, перстни и кольца туго перетягивали пухлые пальцы. «Обокрала ювелирную лавку» — хмыкнул про себя Эдди. По левую руку от неё сидела носатая и прыщеватая девочка-подросток тоже в ангоровой кофте. Взросление неминуемо обещало ей в будущем стать копией матери, слева от Виконта устроился дофин. Он работал под папу: самодовольно развалившись в кресле, жевал резинку, снисходительно глядя в зал.
Показав Марине глазами на Виконта, Эдди наклонился к ней.
— Виновник торжества?
— Святое семейство, — кивнула она.
— Венценосное, я недавно из Баку. Святое семейство очень похоже на ожившую композицию из одного коммерческого магазина в моём родном городе. Недавно я там лицезрел набор из четырёх нержавеющих кастрюль. Этюд выглядел так себе, но пояснения с бакинским акцентом к нему были впечатляющи — это был высокий слог. На большой кастрюле была приклеена бирка с надписью «Гаструл», на меньшей — «Гаструла», на ещё меньшей — «Гаструлчик», а на самой крохотной — «Гаструлка». Надо же, даже гендерный принцип автор соблюл.
 Марина захохотала так, что на неё стали оглядываться. Она быстро, прикрыв рот ладонью, шепнула на ухо Эдди:
— В кастрюлях этого святого семейства, Эдик, лежит ни один миллион.
— Вот как? Получили наследство от дедушки близкого ко двору сюзерену? — приподнял бровь Эдди. — Мариш, а что это ваши вассалы одеты в одинаковые свитера «TonyBoys» и джинсы турецкого производства марки «Cardinal»? Никакой самобытности, понимаешь ли, и выглядит довольно пошловато, как бесплатная ходячая реклама. А часы «Монтана» с бережливо не снятой плёночки с циферблата, просто вверх изысканности.
— Взгляд сокола, Эдик. Провинция. Здесь у нас всё по-простому: чем торгуют, в то и одеваются, — рассмеялась Марина
— Практично. Недавно я не мог отгадать в юмористическом кроссворде одно слово: национальная одежда кавказцев на букву А. Я всё перебрал, архалук не подходил. Дождался следующего номера, и — какой восторг! Это оказывается «Адидас», —сказал Эдди, продолжая внимательно разглядывать гостей.
 Взгляд его упёрся в колоритного седого типа. Тот периодически взрывался рыданиями, что-то громко и возмущённо выкрикивая. Иногда он вскакивал, хватал со стола тарелку или фужер и разбивал об пол. Ненадолго успокаивался, но через минуту, другую, начинал опять плакать и бить посуду. Трое мужчин успокаивали его, один из них тоже плакал и по-отцовски гладил седого по голове.
— Что за вселенское горе у этого представительного человека на празднике финансового благополучия? — удивлённо повернулся Эдди к Марине.
— Альбертик. Директор станции техобслуживания. Продул сегодня в карты большую сумму и новенькую иномарку, — ответила Марина.
— Богатые тоже плачут, — констатировал Эдди, думая: «Кажется, здесь есть чем заняться инициативному человеку».
Неожиданно на сцену запрыгнул лысый коротышкас рюмкой в руке, ударил по барабанной тарелке и закричал:
 — Слышь, лабухи, закрыли гармошку!
Оркестр судорожно развалил мелодию, лишь пьяный органист продолжал играть. Коротышка ударил кулаком по органу, взвизгнув высоким фальцетом:
— Глохни, я кому сказал!
Это был тамада. Он заорал в микрофон:
 — Сели быстро за стол и наполнили бокалы!
 В зале произошло оживление. Все шумно рассаживались, разливали напитки. Когда наступила тишина, тамада поднял рюмку.
— На свете много наций есть, да? Разные нации есть, нет? Но есть один нация…
Он сделал многозначительную паузу, в зале стало совсем тихо, даже Альбертик перестал плакать.
— Есть один нация — это нация пятигорчан! — заключил свой спич тамада.
 В зале шумно закричали: «Молодец! Джан, Ма;сик! Хорошо сказал, брат!»
 Тамада поднял руку.
— Тихо! Вот наш виконт… такие люди в грязь лицом не промахнутся, да?! Они украшение нашего города, нет? В лице Виконта я хочу выпить за нацию пятигорчан!
 Тамада спрыгнул со сцены и подбежал к Виконту. Выпив рюмку, эффектно разбил её об пол и, облобызав покрасневшего именинника, закричал: «Оркестр, — шалахо!»
Оркестр грянул зажигательный кавказский танец, весь зал, как по команде оставил столы и поднялся танцевать.
 — Как вам наш тамада? — спросила у Эдди Марина.
 — Без пастуха здесь, конечно, не обойтись, — ухмыльнулся он.
 А в центре зала происходило нечто экстазно-языческое! Вспотевшие кавалеры в танце совали в руки своим дамам купюры разного достоинства, те танцевали с поднятыми руками, с зажатыми деньгами в руках. Периодически они швыряли их на сцену музыкантам. Мужчины продолжали давать деньги дамам, какой-то пьяный толстячок швырнул на сцену пачку. Она лопнула, осыпав музыкантов. Деньги падали на пол, танцующие топтали их, танец не прекращался. Осыпанные золотым дождём музыканты с горящими глазами наяривали шалахо, увеличивая и увеличивая темп танца. Казалось, что этот танец, — гимн денежным знакам и демонстрации благополучия, — никогда не закончится, или закончиться только тогда, когда иссякнут денежные запасы у вошедших в раж мужчин, которым, кажется, деньги жгли руки.
«Во мне укрепляется мысль, что может быть стоит пожить в городе нарзанов, поэтов, фармацевтов, богатых негоциантов и именитой знати», — думал Эдди, оторопело наблюдая за происходящим. Когда всё же танец закончился, появилась бабуля дверной страж с веником и совком. Она сметала деньги с паркетного пола в совок и высыпала их на сцену. Распарившиеся танцоры с чувством выполненного долга рассаживались за столы. Появился Виктор.
 — Шефа пришлось домой отвезти, не рассчитал силы человек, — извиняюще произнёс он и весело бросил симпатичной зардевшейся официантке, погладив её по спине. — Подмолоди-ка нам стол, Людочка.
 — Каков экстеръерчик, а?! Могу познакомить, женщина незамужняя, — подмигнул он Эдди, провожая взглядом стройную фигуру официантки.
 — Кобелина, — покачав головой, беззлобно вставила Марина.
— Этот вопрос сегодня не стоит на моей повестке вечера. Кстати, Баня, знаешь, как по-китайски Донжуан? —лукаво улыбнулся Эдди.
— Сейчас отмочишь, как всегда, — рассмеялся Виктор.
— Не очень благозвучное для русского уха слово, но оно, в определённой мере, объясняет теорию единства человечества. Прошу прощения у дамы, по-китайски это будет Бляо-дун.
Хохотали долго, смеялся и Эдди, и ему казалось, что они с Виктором помолодели лет на десять. Вытирая выступившие слёзы, Виктор приложил руки к груди:
— Эдька, братуха, а сотвори-ка, брат, нам красоту. Спой, умоляю, я столько лет не слышал твоего голоса! Маруся, уговаривай Эда, ты получишь такой кайф! В этом городе нет ему равных, да и в Баку он был не последним. Давай, Эдька, прошу тебя!
 — Не могу отказать товарищу юности, — решительно встал из-за стола Эдди.
 Баня уже был на эстраде и говорил в микрофон, который отнял у солиста:
— Тихо, тихо! Сейчас мой брат и земляк Эдик даст небольшой концерт. А ты, Сенька, отдохни чуток, уступи место профессионалу, — прибавил он органисту.
Эдди поднялся на сцену, раскланялся, сел за орган, придвинул к себе микрофон.
— От чистого сердца и с самыми наилучшими пожеланиями здравия и процветания я посвящаю эти песни дорогому юбиляру Виконту, лучшему представителю пятигорской нации и человечества, может быть, даже вселенной. Желаю его сыну продолжить благородное дело отца в высоком звании Герцога.
 Он повернулся к музыкантам.
— Чуваки, не очень громко, всё в ля миноре, на две четверти, в русском домотканном стиле цумпа-цумпа-цумпа-цумпа.
Начав с «Мурки», он азартно прошёлся по блатному репертуару, сделал импровизированное попурри, закончив его песней» «Держи вора».
 Это было, конечно же, в тему! Таких аплодисментов зал ресторана ещё не слышал. Маринастоя посылала воздушные поцелуи, отовсюду слышались возгласы «браво», «бис», «молодец, брат». Пьяный барабанщик привязывался к Эдди, повторяя: «Чувак, иди к нам работать. Не пожалеешь. Лавэ лучшее в этом городе». Даже Арташес с друзьями салютовал Эдди рюмками из-за стола.
Эдди поднял руку, останавливая овации:
— Благодарю, благодарю, господа. Прав был наш Иоганн Себастьян, сказавший: «Цель музыки — трогать сердца». А сейчас я спою лично для моего брата Виктора.
 Эдди спел «Yesterday» и «Michel», а под занавес выступления завёл горячий рок-н-ролл из репертуара Элвиса Пресли. Зал ринулся выплясать. Выплясывали, кто во что горазд, даже Виконт с Виконтессой выдавали какие-то твистообразные па. Один полный господин пустился вприсядку, крупная дама, переполненная эмоциями, видимо, вспомнив занятия в балетной школе, попыталась сделать фуэте, но на втором обороте упала, чуть не сев на шпагат, её со смехом подняли. Если бы в зале находился психиатр, он бы поставил общий диагноз: типичная хорея. Успех был полный. Эдди стоял на сцене скромно улыбаясь и раскланиваясь, зал устроил ему овацию, не было только цветов и киносъёмки.
Все сразу посчитали за честь познакомиться с залётной знаменитостью. Пришлось идти по залу, присаживаться за столы, знакомиться, выпивать. За одним столом, пережёвывая полоску балыка, молодой красногубый толстяк, бесцеремонно хлопнув его по плечу, небрежно бросил:
— Ничего так делаешь, братела, для сельской местности сойдёт. Я скоро казино открою, давай ко мне.
Эдди рассмеялся.
— Я б в крупье пошёл пусть меня научат? Как насчёт творческой командировки в Лас-Вегас?
— Без проблем, всё в наших руках, братела, будет и Лас-Вегас, — икнул красногубый и забыл про Эдди — он был пьян.
 Когда Виктор подвёл Эдди к столу, за которым сидел господин лет шестидесяти с благообразным мучнистым лицом монаха, давшего обет безбрачия, Эдди уже был на «автопилоте», но всё же обратил внимание на его прикид. Господин, что называется, модничал. Несмотря на выпирающий немного живот, фирменный твидовый пиджак с кожаными налокотниками сидел на нём прекрасно. На шею он небрежно накинул лёгкий кашемировый шарфик, из пиджачного кармана торчал угол платка под цвет шарфика. Портил впечатление модности господина крепкий магнолиевый дух: вокруг него витал насыщенный субтропический аромат. «Явный перелив, не хватает только нимба из светлячков», — отметил Эдди.
Виктор усадил друга напротив мужчины, сам сел рядом. Господин манерно протянул Эдди пухлую руку, на отставленном мизинце сверкнул сапфир, представился, глядя изучающе на него:
— Оковитый Лука Матвеевич, получил огромное удовольствие. Не часто можно услышать в нашем провинциальном городишке такое, гм-м, прекрасное исполнение. За ваш талант, уважаемый, — поднял он бокал, — простите, как вас по батюшке? — голос у него был воркующий, тихий.
Эдди почтительно склонил голову.
— Эдуард Богданович. У нас с вами один камень, Лука Матвеевич. К сожалению, мне его пришлось заложить в ломбард в связи финансовыми затруднениями.
Лука Матвеевич учтиво улыбнулся.
 — Время разбрасывать камни и время их собирать. Семьдесят лет краснопузые отнимали, приспело время собирать отнятое. Какие ваши годы, молодой человек? У вас вся жизнь впереди, все камни мира перед вами, нужно только захотеть и они будут вашими.
 Пошатываясь, к столу подошёл красногубый парень, тот, что предлагал Эдди работу в казино, запинаясь сказал:
— Папаня, довези до дому, я водителя отпустил.
Модник глянул на него недовольно.
— Иди в машину, Яков.
Затем он встал, протянул Эдди визитку.
 — Если возникнут трудности — звоните, а теперь, простите, за мной машина пришла. Разрешите откланяться, рад был знакомству.
Когда он ушёл, Эдди недоуменно уставился на Виктора:
— Этот фавн случайно не из этих, что в песне: «всё стало вокруг голубым и зелёным?
 — Он здесь самый золотой. Наверное, золотее всех остальных. И кобелина, между прочим, ещё та. Да ну, их всех к чёрту, Марина, вставай, собираемся и едем домой.
Он стиснул Эдди в медвежьих объятьях.
 — Эдька, Эдька, Эдька.
Глянув на разорённый, засыпанный битой посудой зал, Эдди усмехнулся:
— Полки; отступали с боем.

7.

Тревеломания, «синдром мягкого халата» и агентурные донесения

Новенькая вишнёвая «девятка» резво взяла с места. Изрядно захмелевший Виктор лихо давил на газ, стрелка спидометра ползла к сотне, Марина на заднем сиденье неодобрительно помалкивала.
— Старик, не волнуйся, я за рулём трезвею, а ездить медленно не могу, —«успокоил» Эдди Виктор и, глянув в зеркало, пробормотал, — оп-п-пана! На ловца и зверь. Ночные бродяги в погонах объявились. Моргая фарами, их догоняла машина ДПС с включённой мигалкой. Скрипучее: «Водитель, «девятки» остановитесь», заставило Виктора чертыхнуться, снизить скорость и остановиться на обочине. Патрульный автомобиль притёрся позади «девятки» вплотную. Бросив Марине: «В кармашке бутылка коньяка», Виктор открыл окно. Поднявший было руку сержант, чтобы представиться, разочарованно опустил руку.
— Витёк? А я думаю, чё за гонщик тут гоняет. Новую тачку отхватил?
— Шефа тачка, моя в ремонте, — Виктор протянул сержанту бутылку, — Колян, ты же знаешь, ночью летают только совы и Виктор Банников.
 Сержант козырнул.
— Витёк, аккуратней, не гони, скользко.
 «Девятка» лихо сорвалась с места и уже через несколько минут остановилась у подъезда многоэтажки.
— Мариша, идите с Эдиком домой. Накрывай стол, а я в гараж, — приказал Виктор Марине.
Уютная гостиная в «трёшке» с телевизором «Сони», видеомагнитофоном и музыкальным центром, над которым висел постер с улыбающимися лицами ливерпульской четвёрки, была обставлена дорогой и громоздкой мебелью. В углу комнаты стояла высокая хрустальная ваза с искусственными пластиковыми цветами, на стене хорошая копия «Алёнушки» Васнецова в дорогой раме; в одинокой книжной полке томились книги с девственно чистыми корешками.
 «Витёк — книги и живопись? — удивился Эдди, подходя к картине, и неожиданно улыбнулся, поняв, почему именно эта картина здесь: «Алёнушка» была хитро списана с Марины, несомненно, хорошим художником.
 Пока он знакомился с квартирой, Марина сноровисто накрывала на стол. «Рай в отдельно взятой квартире, — думал он, разглядывая экзотические статуэтки индийских божков на полке и африканские маски с подсветкой на стене. — Синдром мягкого халата и тихое счастье буржуа. Комфортное мини-гнёздышко, манит и приземляет диванная мягкость, погружает в дрёму, расслабляет, навевает дрёму. Витёк приземлился на перекопанный аэродром, с которого уже не взлететь. Хотя… не может быть иначе в том кругу, в котором он теперь вращается. Ежедневная и рискованная противозаконная деятельность этого круга вопиет к расслабленности и мещанскому быту».
Он вернулся к книжной полке, чтобы посмотреть книги и в это время вошёл Виктор и стиснул его в объятьях.
— Читалка! Книги! Ты всё тот же!  Помню, помню, как ты нас просвещал, любитель истории Рима и Греции. Сейчас читаешь?
— Когда придётся, что под руку попадает, а ты, вижу, к полке не подходишь.
— Читает, читает. Программу телепередач, — хихикнула Марина.
— Молчи, женщина, — беззлобно рявкнул Виктор, — Эдька, Эдька! Сейчас ты закайфуешь!
Он пробежал к музыкальному центру, говоря:
 —Эд, ты кайфанёшь! В годы нашей юности о них писали, только в разделе «Их нравы». Чёрт побери, как же нам эти нравы нравились! Пластинка, Эдо, родная, не палёная! Фирма «Эппл»! Помню, ты мечтал о ней, но у нас тогда не было таких денег. А деньги, деньги-то! Сто двадцать рублей! Пшик!
 На пластинку плавно опустился тонарм, зазвучали вступительные аккорды диска «Битлз» «Клуб одиноких сердец сержанта Пепера». Широко раскинув руки, Виктор двинулся на Эдди, стиснул его мощными ручищами, приподнял от пола и закружил по комнате, приговаривая: «Эдька, Эдька, Эдька, дружбан мой дорогой! Верю и не верю своим глазам!»
 Не выпуская друга из объятий, он крикнул Марине:
— Маруся, за стол! У нас будет ночь ностальгических воспоминаний
— Выпьем, Эд, за то, что Бог вновь свёл нас вместе, — говорил он, разливая водку по рюмкам, — за то, что мы имели счастье жить в чудесном городе среди прекрасных людей, в замечательное время. Выпьем за бакинцев, вынужденных покидать свой любимый город по воле сволочных козлов политиков, разделяющих народы ради бабла, за тех, кто остался в нём жить, за тех, кто лежит в бакинской земле, за дядю Богдана и тётю Офу, царствие им Небесное. Эх, это уже теперь не наш город, но в сердце он всё же тот наш родной Баку, он нашим будет всегда, этого у нас никому не отнять. Давай, Эд, за бакинцев.
 Они выпили.  Не закусывая, Виктор тут же опять наполнил рюмки и рассмеялся.
— Эдька, а ты помнишь, как мы с тобой познакомились?
— Ещё бы! Держат за руки? Кусайся, бей ногами, коленями, головой, локтями, бей всем, что попадётся под руку, — рассмеялся и Эдди.
— — —
Когда-то пятиклассника Эдьку поймала за школьным забором троица лихих семиклассников. Заломили ему руки за спину и принялись потрошить карманы. Тут-то неожиданно и появился детдомовец Витка Банников, за которым в школе прикипело прозвище Баня. В их школе учились детдомовцы всегда ходившие группой. Они умели за себя постоять и пользовались непререкаемым уважением среди школоты. Незадачливые переростки-потрошители были, как котята раскиданы Витькой, двое пустились наутёк, одного Витя бесцеремонно положил лицом в землю, заломил руки за спину и без нежностей наступил коленом между лопаток. Надавав ему затрещин, Витька отпустил его, наградив пендалем под зад, а собирающему с земли пуговицы от курточки Эдику, сказал, картинно закуривая сигаретный окурок:
— Фраер. Когда тебя держали за руки, у тебя были свободные ноги, нужно было молотить ногами, коленями, кусаться, они бы отпустили руки, и ты смог бы отвечать руками. Когда видишь, что подступает хана, — кусайся, бей головой, ногами, локтями, чем придётся, всем, что попадётся под руку.
 Эдик смотрел на своего спасителя с восхищением, а Витька, фасонисто и смачно сплюнув, сказал задумчиво: «Шамать дико хочется». Эдик привёл его домой, где он мигом проглотил тарелку супа, который избалованный Эдик всегда ел морщась,никогда не недоедая. Уплёл он и три котлеты, макароны и весь хлеб, которым до блеска отполировал тарелку. В чай он положил восемь ложек сахара, и так интенсивно размешивал его, что брызги летели из стакана, чем привёл тётю Софу в крайнюю степень умиления. Со слезами на глазах она гладила смущённого мальчишку по стриженой голове, шепча: «Деточки, деточки, бедные деточки». Витя стал членом семьи, верным другом Эдика.
Виктор пил рюмку за рюмкой мрачнея, не замечая, что Эдди и Марина аккуратно не допивают. Неожиданно он глухо проговорил, опустив голову, глядя в тарелку:
— Да вижу же я, вижу, Эдо, твой ироничный взгляд. Удивлён моей барской жизнью? Что ж ты не спрашиваешь, как твой дружбан детства, водившийся с правильными городскими пацанами, читавших умные книги, модников, понимавших музыку, дошёл до такой жизни?
 Эдди пожал плечами.
— Успокойся, что не так, Витёк? Моральные муки? Брось, дружище, живи, пока живётся, вживайся в новые реалии, как любил говорить коммунист с божьей метой на лысине Горбачёв. Я рад за тебя, дружище. Ты неплохо встроился в систему, даже гаишники свои, в таких случаях говорят жизнь удалась. Многим повезло меньше, остались на обочине жизни.
Виктор стукнул по столу кулаком так, что подпрыгнула посуда. Марина, усевшаяся на диван с вязанием, умоляюще попросила:
— Витенька, успокойся, пожалуйста.
— Молчи, женщина! — побагровел он. — ты же в курсах, Эдос, что я семь лет у «хозяина» отдыхал. Семь молодых лет, брат, семь вычеркнутых из жизни лучших лет! Ты, знаешь, я никогда не уважал насилие, особенно к женщинам. Они мучили девчонку, три здоровых жлоба, раздевали её соплежуи. Одного я лёгонько вырубил, второй дёру дал, а третий … (Виктор залпом выпил водку), а третий… пистолетом размахался. Я его не бил, ручку хилую вывернул, сжал кисть, пистолет упал, толкнул от себя... очень неудачно толкнул и для него и себя, затылком он упал на бордюр.
 — Жаль пацана, — пожал плечами Эдди, — но он мог из тебя сито сделать, если бы нажал на спусковой крючок.
— Не пей больше, Витенька, — тихо попросила Марина.
 Виктор отмахнулся и нервно мотнул головой.
— Не мог, Эдди, в том-то и дело, что не мог! — Виктор кричал. — Не мог! Пистолет стартовый был… зря я его толкнул, хватило бы с него и оплеухи. Принеси-ка нам ещё бутылочку, Мариша…
— Вы ещё первую не допили, — попыталась остановить его Марина.
— На Кавказе живёшь, женщина, не возражай мужчине, — Виктор опять стукнул по столу. — Короче, Эд, упекли чемпиона. Общественность осудила, спортклуб чемпиона спасти не мог. Да я, собственно, ни на кого не в обиде был, поедал себя, виноватил, хотел, чтобы меня поскорее посадили. Ты не представляешь, как я чувствовал себя на суде под взглядами родителей этого мальчишки, ему семнадцати ещё не было. В зоне мне было легче, меня там, как водится, пытались «ломать», но я ж не в хоромах рос, на ринге привык получать удары, терпеть боль, бороться до конца, меня убить нужно, чтобы сломать. Коечки наши с косым Исмаилом рядом оказались, Ты его должен знать, лихой бандюга, с улицы Советской …
— Зорро косой?
— Он самый, — хмыкнул Виктор, — Зорро усатый без маски. Жить было нужно. Мы с ним тандем организовали, скирюховались, типа, хе-хе, охранное агентство: взяли под свою опеку одного богатенького Буратино, моего нынешнего босса Гамлета. Оберегали его от поползновений, не без корыстного интереса, конечно. Ну, ты понимаешь, — денежным мешкам не везде деньги помогают, а желающих подоить богатого гуся в зоне хватало. Нам никто оборотки дать не мог. Откинулись мы с Гамлетом в один день. Ехать мне было некуда, он меня взял с собой, дал приют, пригрел, на ноги поставил. Видишь, царюю, (обвёл он рукой пространство гостиной), но, чёрт возьми, тоска, Эдька, тоска. Тоска! Не моё всё это, не туда кривая вывела. Дружба липовая, законы тюремные, ухо нужно держать востро;, базар фильтровать, лавировать. Кидалово, сходки, разборки, застолья фальшивые, ну, ты же сегодня видел весь наш бомонд. А самое противное, Эдька, — калькуляция, калькуляция, вечная калькуляция. Одна Маруся, чистая душа, моя отрада и радость. Маруся, пойдёшь за меня замуж?
— Пойду, только ты больше не пей, Витя.
— А это откуда? — тронул Виктор шрам Эдди.
— Метили в глаз.
— Ну, а ты-то, брат, как дошёл до такой жизни, с твоим-то режиссёрским талантом? Неужели всё так плохо? Я поверить до сих пор не могу, что это ты накуролесил на нашем рынке, — расхохотался Виктор и повернулся к Марине, — Мариш, Эд — великий стратег с пелёнок. Знаешь, какую он шикарную комбинацию придумал в четвёртом классе? О, это было конгениально, сказал бы Остап Бендер! Летние каникулы стали для нас золотыми в прямом смысле. В жаркие дни мы пристраивались в очередь за мороженым. Когда подходила наша, Эдик протягивал продавцу рубль и просил два стаканчика пломбира. Получал мороженое и сдачу и жалобно моргал своими красивыми пушистыми ресницами со слёзками в глазах, тихо говоря: «Дяденька, я же вам три рубля давал, а вы мне сдачу с рубля даёте». Усатый продавец обычно махал рукой, типа, э-э-э, отвали, мальчик, не пудри мне мозги. Тут подавал голос я: «Дядя, зачем вы кричите на моего брата? Нам бабушка дала три рубля, чтобы мы купили хлеб, колбасу, молоко, масло, сахар, муку и мороженое разрешила нам купить на сдачу. Разве можно всё это купить на рубль?» Эд, продолжи, — толкнул он друга в бок, — меня смех раздирает.
Эдди рассмеялся.
— Картины далёкого детства порою встают предо мной. Вытирая потные лбы, обмахиваясь платками, очередь напряжённо следила за развитием событий. Всё лучшее детям! Торгашей нигде не любят, народ всегда был на нашей стороне. Тогда мы с Витьком протягивали продавцу мороженое, а я со слезами на глазах говорил: «Что мы бабушке скажем? Возьмите, дядя, ваше мороженое и сдачу и верните нам деньги». Очередь созревала, подтягивались зеваки, назревал скандал, бакинская жара была нам в помощь. Чувство справедливости в народе вскипало и какой-нибудь ветеран или сердобольная бабулька, закипев, непременно возмущённо бросали: «Безобразие, детей обманывают, обнаглели, понимаешь, торгаши! Здоровенный лоб, ему на заводе пахать, а он копейки тут сшибает, да детей дурит. Пора милицию вызывать!» Продавец, трезво сообразив, что всё может закончиться для него неприятностями: базар-вокзал, милиция, простой в работе, жара, мороженное может растаять, доставал из кармана пачку мятых купюр, в которой этих рублей и трёшек было полно, возвращал нам мороженое и сдачу с трёх рублей. Мы уходили под одобрительный гул толпы раскланиваясь. Неразменный рубль давал нам возможность вдоволь пострелять в тире, сходить в кино, наестся в волю мороженного и горячих пирожков, развлечься на аттракционах. Приходилось, правда, ездить в разные районы города, чтобы не залететь.
Марина изумлённо качала головой, а Виктор, хохотнул:
— Мариш, это детские шалости! А какую операцию Эдька придумал, когда мы уже не пацанами были, просто шедевр! Операция «Овощной смерч над Алжиром»! Мариш, ну, это прямо в стиле Остапа Бендера! Конгениально! У нас тогда трио образовалось, прибился Изя Ландер. Кучерявый бакинский еврей, сынок мамы гинеколога и папы военного врача. Бакинская элита! Изя чисто базарил и по-армянски, и по-азербайджански, рожа не поймёшь: то ли азербайджанец, то ли армянин, то ли грузин — гремучая смесь. Они с Эдькой и придумали это кидалово. В Баку тогда в ВУЗах много алжирцев училось, ну, мир, жвачка, дружба. Ребята шустрые, фарцевали джинсами, сигаретами, фирменными пластинками, аппаратурой японской, доллары у них водились. Изя играл роль богатого оптового покупателя, договаривался с арабами о покупке партии шмоток, пластинок, кассетников, фирменных сигарет. В тот момент, когда Изя собирался расплачиваться, на пороге квартиры появлялся я с рацией на плече, наручниками на поясе и Эдька, он же майор Вишня. Красная корочка в руке Эдьки действовала на арабов, как взгляд кобры перед прыжком. Эдька мне приказывал: «Капитан Тыква! Сообщите группе захвата, что вся группа спекулянтов задержана с поличным» Я козырял: «Слушаюсь, товарищ майор» и выходил за дверь. Как только я выходил, Изя, рыдая, начинал лебезить перед Эдди, ползал на коленях, предлагал ему пачки денег, внутри которых была нарезана газетная бумага. Эдди ломался, после выходил для переговоров с капитаном Тыквой, со мной в смысле, а Изя тем временем, рыдая и ломая руки, стращал перепуганных арабов страшным словом Архипелаг Гулаг, кошмарными условиями долгой отсидки в советских северных лагерях, где морозы под пятьдесят градусов, склонял арабов всё отдать, чем с позором быть исключённым из института и сесть, как минимум, на десять лет. Ну, что арабы? Восточные люди, привыкшие к взяткам и откупам, соглашались. Входил Эдди со мной, демонстративно перекладывая пистолет-пугало из одного кармана в другой, Изя отдавал нам липовые деньги, арабы — сумки с товаром, и мы уходили. Арабы благодарили Аллаха за его милость, Изя оставался, рвал ворот рубахи, проклиная советскую милицию, КГБ и коммунистов, выпивал с арабами вина и уходил. Такие спектакли мы больше не повторяли. Баку — город маленький, могли спалиться…
Марина расхохоталась.
— Витенька, в тебе оказывается умер великий актёр! Надо же, капитан Тыква. Ты тоже как кум Тыква в сказке про Чиполино, мечтал о домике?
— А ты думала! — подмигнул Эдди Виктор. — Эд, тебя с консерватории тогда выперли, ты закосил от армии, когда повестки стали приходить, слинял на Юга. Писал ты редко…
— Недолго музыка играла, мы предполагаем. Меня в итоге выловили и забрили, как раз тогда, когда ты загремел в зону и нам не удалось встретиться. Неплохо отслужил в ансамбле Каспийской флотилии, играл на органе, пел, после в Сухуми и Сочи халтурил музыкантом в кабаках. В Москве с Изей, хе-хе, поработали маленько. Баня, выйдем на балкон, покурим и подышим горным воздухом, а Мариночка нам организует крепкого чая.
Пока друзья курили, Марина привела стол в порядок. Когда на столе появился чай в большом заварном чайнике, хрустальные стаканы армуды и сладости, друзья вернулись к столу.
 Наслаждаясь ароматным чаем, Виктор спросил:
— А Изя ещё в Баку или слинял в Израиль?
— Нет, родители давно в земле обетованной, он тоже собирается, но пока не решился, крутится с торгашами.
— А что вы с ним в Москве делали, расскажи, какие ставили спектакли.
Эдди посмотрел на Марину.
— Мариша, не хочу перед тобой выглядеть прожжённым аферистом, я человек добрый и держусь правила Остапа Бендера не грабить трудовые коллективы и простых людей. Меня, как и его, интересовал ворующий индивид-теневик, верящий в могущество денег. И в какой-то мере мне, наверное, удалось некоторых из них заставить осознать, что деньги не главное в жизни, хотя…с теми, кто их потерял, часто происходит обратное: они с утроенной силой берутся за новые авантюры. Деньги — это гипноз, из которого невозможно выйти.
Чему-то улыбаясь, Эдди помолчал.
— Однажды я был на выступлении знаменитого гипнотизёра. В его выступлении принимал участие профессор психологии. Он объяснял зрителям принципы манипуляций сознания, внушаемости людей и тех состояний человека, когда он особенно готов к внушению. Среди множества причин готовности людей к внешнему внушению профессор называл такое состояние, когда человеку одномоментно требуется исполнение чего-то для него очень важного и в этот момент все мысли его сосредоточены на этом. В такой момент, говорил профессор, самое время появиться с ним рядом ловкому манипулятору и предложить ему «помощь», человек почти стопроцентно должен повестись на это. Этим и пользуются большинство аферистов, рекламщиков и зазывал, пояснял профессор. Я с профессором полностью согласился, мой жизненный опыт говорил мне об этом же. Вот тогда-то неожиданно пришла ко мне и идея доходного спектакля. И окончательно навёл меня на эту идею мой юный сосед Ильгар, сын одного бакинского толстосума. Он учился в последнем классе, и я как-то спросил его, куда он думает поступать. Молодой повеса важно ответил, что он не знает, мол, папа всё решает. Мариш, Витёк тебе может рассказать, как в Баку поступают в институты, какие суммы платят родители, чтобы дать своим отпрыскам образование, столичные ВУЗы котируются ещё круче и таксы там в разы выше. Я поделился идеей с Изей, он одобрил. Первоначальный капитал у нас был и мы улетели в столицу. И вот когда наступал тот самый одномоментный период горячей поры близких вступительных экзаменов в институты, а родители абитуриентов с солнечного Кавказа были готовы раскошелиться ради счастья своих детей, ваш покорный слуга перевоплощался в молодого кандидата медицинских наук Иннокентия Вольфрамыча Шаргородского…
Марина поперхнулась чаем.
— Вольфрамыча? Иннокентия?
Глаза Эдди лукаво блеснули.
— Можно было и ещё блистательней отчество сочинить, например: Космогонович или Гарпогонович или Пифагором Пифогоровичем назвать, язык до Гоголя доведёт, как говорится. Чем необычней имя и чем трудней его выговорить, тем оно больше уважается кавказцами, плюс нужен обязательный, внушающий доверие имидж. Имидж был: солидные очки, элегантный костюм, дипломат из крокодиловой кожи, массивный золотой перстень и золотые часы, симпатичный такой молодой человек со светскими манерами. На доске объявлений института Изя прикреплял объявление, вертелся там, обещая помощь в подготовке к экзаменам в медицинский вуз, выискивал отцов кавказской внешности, говорил с ними. Я по объявлениям нанимал репетиторов с образованием, платил больше, чем они просили. Шквал звонков обрушивался на наш телефон в съёмной квартире. После собеседования я выяснял пригодность рекрутов, отбирал со знаниями, отдавая предпочтение умненьким и хорошеньким представительницам солнечных кавказских республик с хорошим аттестатом — такие нравятся педагогам мужчинам. Выяснив финансовую состоятельность родителей, намекал, что мог бы помочь не только знаниями, но и конкретно, так сказать. Срабатывало. Приглашал будущих Пироговых и Бехтеревых с родителями в шикарную съёмную квартиру, знакомил с красавицей «женой», она накрывала прекрасный стол, я пускал в глаза гостей умилительную пыль. Переговоры с клиентами периодически прерывались телефонными звонками. Мне мог звонить академик Чазов или Иосиф Кобзон с приглашением на концерт, директор магазина «Берёзка» сообщал о новых поступлениях, а апофеозом этих телефонных разводов был звонок Первого Секретаря Московского горкома Партии и члена Политбюро товарища Гришина. При разговоре с ним моя «жена», прикладывала палец к губам, глазами показывала гостям на потолок. Она жаловалась гостям, что у неё не жизнь, а каторга, никакой личной жизни, мол, её дорогого Кешеньку рвут на части. Ну, а размякшие гости с Кавказа соглашались на авансик...
— Эдька, Эдька! — подскочил на стуле Виктор. — Ты играл в опасные игры. Неужели ты смывался с авансами? Тебя могли найти! С кавказцами так шутить опасно, да и мелко это при таких затратах на камуфляж.
— Я люблю риск, человек внушающий доверие, а не мелкий воришка, — ухмыльнулся Эдди. Я верю в теорию невероятностей и в глупость людей. Авансы нужны были, чтобы продолжать пыль в глаза пускать, не на свои же абитуриентов обихаживать? На что-то жить нужно было. Впрочем, если бы дело не выгорело, не исключаю, что пришлось бы с несколько поредевшими авансами в связи с накладными расходами, делать ноги. За пару недель репетиторы ставили девочкам мозги на место по предметам вступительных экзаменов, конкурсантки качественно улучшали свои знания, на деле ощущая преимущества платного обучения. Нанял я и психолога, сам лично перед экзаменами по отдельности напутствовал своих протеже: «Никакого волнения вы уже на первом курсе, на каждом экзамене будет мой человек, никакого страха, вы раскованы и уверены в себе». Из восьми-двенадцати девиц две-три становились студентами и, между прочим, эти счастливчики на следующий год присылали ко мне новых рекрутов, а их отцы честно расплачивались со мной. В той же квартире я полностью возвращал родителям-неудачникам авансы, с грустью сообщая, что в последний момент состав комиссии с моим протеже был полностью сменён, со страшными глазами говорил: «КГБ. Антропов!» Неудачники уезжали с мыслью, что есть ещё на свете честные люди. Ну, а поступившие исправно платили оставшуюся сумму, дарили дорогие подарки, умилённо благодарили, звали в гости. Я одним таким приглашением, будучи однажды на мели, воспользовался.
— Могли кинуть и поступившие, — покачал головой Виктор, — типа хватит и аванса, знаешь же эту кавказскую масть.
— Горцы — люди чести, Витёк. Хотя, да, бывает, могут недоплатить из-за пресловутой чести, когда думают, что их обманывают. Их же никто обманет, они самые умные? Я тут на вокзале в Пятигорске видел, как у столика напёрсточника толпа кавказцев с честью спускала деньги, под рыдания своих жён.
— Эх! — Эдди заложил руки за голову и с хрустом потянулся, — это были мои звёздные часы и деньги, кстати, хорошие — кавказские барыги, буфетчики вокзальных пивнушек и сосисочных очень хотели видеть своих внуков и детей врачами.
— Ну, а навар, Эд? Стоил того?
— Пятнадцать штук с поступившего. Мы с Изей умчались в Сухуми на новеньких «шестёрках» цвета «молодая липа»
— Могли залететь, — с сомнением в голосе сказал Виктор.
— Могли, — согласился Эдди. — Два экзаменационных сезона сходило с рук. На третий пришлось срочно испаряться: нашёлся скандалист из числа родителей не поступивших, хотя аванс ему вернули, он пошёл в прокуратуру. Об этом писали газеты.
— Конгениально. И после таких бенефисов, как же тебя угораздило оказался на нашем гнилом рынке, со значком «Контроль» на груди? Чтобы на такое пошёл мой Эдька? Я не могу этого себе представить. Не солидно, не по возрасту, шпанюково. Почему музыку оставил?
— Этот эпизод, стечение обстоятельств. Я всё тебе позже обязательно расскажу. Может быть, ты поможешь мне разобраться, с одним моим недавним проколом здесь, у вас в Минеральных Водах, всё же ты здесь в фаворе. Твоего Эдьку кинули, как пацана, я остался без большой суммы валюты, но это не сейчас. А музыка… Меня выперли из консерватории в конце второй сессии за негативное отношение к прекрасному композитору Глюку. Я пытался доказать почтенному профессору, что сейчас наступили другие времена и в музыке новые лидеры, что старина Глюк бесконечно устарел и музыка «Битлз» стоит выше музыки всяких его «Орфеев» да и классики вообще. Ну, не только за это. Игнорировал комсомольскую деятельность, поколачивал стукачей, пропускал занятия, винопития не игнорировал. Маячила армия, пришлось смыться, когда тихо приехал в Баку, сцапали. С тобой мы в то время почти не виделись, ты постоянно был то на сборах, то на турнирах. Ты «подсел», когда я служил. Когда отслужил, полетел к тебе в Пермь, где ты куковал, но ты сидел в карцере, мы не увиделись. Прилетел домой на похороны тёти Офы, через полгода отец умер. Работал в филармонии, мотался по стране, в кабаках пел, хату бакинскую сдавал квартирантам. Плохой я товарищ, Витя, каюсь…
— Дорогой мой товарищ — это жизнь, Эдька, мы должны были встретиться! Мне так лажово было, когда я узнал, что ты прилетал в Пермь, и мы не увиделись. Ты один? Женат?
— Недолгий гражданский брак. Диана — моя богиня, была девочкой с большими запросами, быстро выяснилось, что мы совершенно разные люди. Ушла к дельцу. Сближаться с женщинами до семейных отношений с тех пор остерегаюсь. Мудрый Сократ по поводу женитьбы как-то сказал юношам: «Что не сделаете, всё будет плохо».
— Шалава, — прохрипел Виктор.
— Потом, Витя, мне что-то опротивело музицировать, петь в кабаках на потребу пьяни. Каждую ночь передо мной проходили лица примерно те же, что и сегодня в вашем кабаке на торжестве по случаю юбилея Виконта и это стало пыткой. Нечаянно опять сошёлся с вольными людьми, разрабатывал схемы интеллигентного отъёма денег, набрался опыта, случались крупные выигрыши. Иногда, заскучав по музыке, недолго работал музыкантом. Мотался по стране, в Баку доводилось бывать наездами. Квартиру бакинскую я сейчас продал, ехал в Москву по делу, да не доехал, оказался в Пятигорске. Такие вот дела.
Виктор вскочил со стула.
— Эдька, Эдька, ты остаёшься здесь! У меня кроме Маруси никого нет здесь родного. У меня всё схвачено, ты это сам увидишь, я здесь при делах. Запустим тебя на орбиту! Тошно смотреть какие бездари оккупировали эстраду. Найдём тебе столичного продюсера, он сделает тебе имя, раскрутит. Как ты сегодня пел, Эдька! Ты ещё лучше стал!
 — И что? Буду петь про любовь, в которую давно не верю? Нет, Баня, это всё в прошлом. Как говорят в Одессе: у вас всё впереди, как нагнётесь —так сзади.
— Брось, брось, Эдька, — мы ещё повоюем, мы ещё ого-го-го, как повоюем! Завтра обсудим всё подробнее.
8.
Агентурные донесения и шарм европейских имён

Эдди проснулся от ярко бившего в окно солнца, в квартире было тихо, чувствовал он себя на удивление хорошо. На кухонном столе лежала записка. Виктор писал: «Мы с Мариной на работе. Заскочу в обед. Еда и пиво в холодильнике. Кофе, чай в буфете. Валяй дурака, отдыхай».
Прихватив банку пива, Эдди долго нежился в ванной. Совершенно придя в себя, он с аппетитом поел, выпил кофе, улёгся на диван и включил телевизор. На экране возник очкарик, доказывающий существование внеземной цивилизации, на другом канале повторяли вчерашний футбольный матч, на следующем — говорили о замечательных перспективах ожидающих свободную Россию с приходом рыночных отношений. Упитанные товарищи с горящими шакальими глазами уверенно прогнозировали выход страны на международные рынки, приток иностранных капиталов в страну, рай для населения.
 Эдди усмехнулся: «Что за лапша, господа бывшие комсомольцы? Кому мы там нужны на рынках Азии? Всё давно схвачено. Буржуи Нового и Старого света платят азиатам на своих заводах не больше ста баксов в месяц, а те на велосипедах приезжают на работу и пашут по двенадцать часов. Кто такие тёпленькие места отдаст вам? Будете вы, господа, грабить своих недограбленных граждан. И причём здесь рынок? В нищих Буркуна-Фасо, Бирме и Парагвае не рынок? Там молочные реки потекли?»
 Он раздражено выключил телевизор, лёг на спину и уставился в потолок. Вползала хандра, такое с ним нередко случалось. Комфорт он любил, но упоение им улетучивалось довольно быстро. Проходило немного времени после того, как он останавливался перевести дух, но вскоре неизменно приходил зуд в подошвах, и тогда ничто уже не могло его удержать. И пока его голова советовала ему быть разумным, руки уже снимали с вешалки куртку, а ноги несли на вокзал или в аэропорт. Красивые женщины дарили ему свою нежность и обожание, перед ним много раз открывались прекрасные перспективы, он ими пользовался, но неожиданно всё бросал и убегал. Такие состояния Эдди называл тревеломанией. Тревеломания обычно давала о себе знать в самые благодатные и спокойные времена его жизни. Когда начинал налаживаться быт, а на горизонте маячили тихие, спокойные дни, на него обрушивалась хандра и это становилось концом сытой и респектабельной жизни. В последнее время болезнь прогрессировала.
Эдди оглядел квартиру. В ней была хорошо видна заботливая женская рука, он уже чувствовал слабые токи: предвестники тревеломании подбирались к нему.      
«Это, странно, — думалось ему, — а что будет дальше? Со временем я начну носиться с места на место, не останавливаясь, со скоростью, на которую только буду способен? И однажды свалюсь где-нибудь на вокзале, а сердобольная уборщица скажет: «Приличный с виду человек, а как все жрёт водку».
Он услышал звук открывающейся двери, в комнату вошёл с помятым лицом Виктор. Друзья обнялись, Виктор парил дезодорантом и коньяком.
— Однако ты, брат, не в форме, — покачал головой Эдди. — Без коньяка уже не жизнь? Пьёшь днём?
— Вчера был трудный день, сегодня трудный день, завтра будет трудный день. Знаешь, как это коротко сказать? Настали трудные времена. Давай лучше закусим и пивком поправимся, — отмахнулся Виктор и достал из холодильника пиво и закуску.
— Короче, я всё решил. Ты остаёшься. Быстро встанешь на ноги, говори мне «да».
— Без меня женили, — усмехнулся Эдди, — ты о чём, брат?
 — Не хорохорься. Будешь заведовать складом, работа не пыльная — отпускать носочки, колготки, трусики, спортивные костюмы, маечки, ещё кое-что. Торгаши перед тобой на цырлах ходить будут. Это для начала, для начала, Эд, — повторил Виктор, заметив ироническую усмешку друга, — чтобы притереться. Это ненадолго, у меня другие задумки, есть планы открыть своё дело. Капитал у меня порядочный имеется, я не просто так здесь трудился, у меня доля в бизнесе, я её продам. Горизонты, Эд, горизонты открываются светлые. Я даже сегодня название придумал для будущей нашей фирмы — «ООО ЭВМ». Такое дело раскрутим!
— Компьютеры будем продавать?
 — Не угадал, братела, ЭВМ — это Эдуард, Виктор и Марина, — гордо произнёс Виктор. — Ну, что? Что ты так на меня смотришь? Я не хочу теперь тебя терять, когда мы снова вместе. Ты куда-то заруливаешь не на ту дорогу, так в тупик можно заехать. Опасный это путь, Эдо. В тот вечер в ресторане я мог не оказаться рядом, пора тебе остановиться.
— В золотой тупик неплохо было бы заехать, — задумчиво произнёс Эдди. — Мы давно не виделись, воды утекло много, а у меня, Витя, серьёзное заболевание…
 Виктор подавился пивом.
— Ты о чём? Что молчал? У нас, знаешь, какие врачи есть? Всё схвачено, сейчас поедем к профессору Гигнадзе в военный санаторий. Молчун! Вылечим, вылечим!
 — Заболевание неизлечимое. Говоря по-русски, шило в заду сидеть спокойно не даёт, вот я и бегаю. Моё лекарство — смена пейзажей. Мне даже сны снятся, в которых я всегда бегу на длинные дистанции. В последнее время все мои забеги во сне заканчиваются золотым тупиком, которым я начинаю грезить, как предвестником крупной удачи. Я стал верить в мистические приметы и сны.
— Фу, напугал, хохмач, —облегчённо выдохнул Виктор.
 Эдди хитро улыбнулся.
— Вить, ты видел фильмы с участием чёрного американского комика Эдди Мерфи?
— Ну, да, смешной чёрт. 
—Тебе не кажется, что у меня с ним есть нечто общее?
— Вы практически с этим баклажаном близнецы! — хохотнул Виктор. — Ты о чём?
— Подумай.
— Ну, говори, говори, Эд. Очередная твоя хохма?
— У меня фамилия какая?
— Это я хорошо помню… Чёрт! Вот те на! Упс!
 — Все люди братья, мне так хочется с ним увидеться, выяснить степень родства.
 — Близнецы! — расхохотался Виктор. — Устроим. Босс уже два раза был в Штатах, у него в Калифорнии в армянской общине брательник, он тоже подумывает сдрыснуть туда.
— Брат ювелир, конечно? — хмыкнул Эдди.
     — Ювелир. Я в Польше был с Маринкой. Слетаем и к американцам и этого чёрного клоуна напоим русской водкой, из горла; заставим пить, по-русски.
 Эдди подошёл к окну. Срывался редкий снежок, прохожие спешили по своим делам, тоска усиливалась. Не поворачиваясь к Виктору, он говорил, задумчиво глядя в окно:
— Я хочу уехать, Витя, мне нужно дело. Большое дело. Такое, какого у меня ещё не было, я к нему созрел. Носочки, маечки, бельевой бизнес и аллергия на складскую пыль — это конец жизни. Если не сделаю серьёзного дела, уйду в монахи замаливать грехи. А для того, чтобы слетать и посидеть в баре с этим чёрным комиком, нужны купюры с изображение американского президента в буклях, а не Ленина без кепки и не Станислава Монюшко в очках.
Виктор разозлился.
— Не суетись. Будут купюры! Будут и с президентом с буклями и без. А пока я тебе обещаю жизнь не хуже, чем за бугром. Даже лучше, дома и стены помогают.
 Эдди зашагал по комнате, заложив руки за спину, мечтательно говоря:
— Сменю фамилию, чтобы не путали меня с комиком Мерфи. Стану, скажем, Эдди Бендером, звучит по-голливудски, звёздно звучит, евреи точно признают. Открою в городе Ангелов бар под названием GoldenBenderBar «The Twelve Chairs». Там у стойки будет ровно двенадцать стульев для почётных гостей, один стул будет персональным стулом Виктора Банникова, на его спинке будет сиять твоя фамилия, выбитая золотом. В дверях будет стоять роскошный швейцар, по правилам моего заведения его нужно будет звать мистер Киса Воробьянинов. Представляешь, как гости будут ломать языки, чтобы выговорить это Воробъя;нинофф! В бармены найму рыжего ирландца, перекрещу его в Шуру Балаганова. В баре можно будет выпить чудный коктейль под названием «Душа Корейко» и «Причастие отца Фёдора», тут же можно будет купить в великолепном переплёте «Золотой телёнок» и «Двенадцать стульев» на 72 языках, включая язык племени масаи...
— Вот сейчас ты похож на себя! Мне, кажется, не помешает в твоём баре и стриптиз. Звёздами стриптиза будут Элочка Людоедочка и Фима Собак, — расхохотался Виктор.
 — Хорошая идея, беру. Это будут ореховые мулаточки, — отходя от окна и садясь напротив Виктора, продолжил Эдди. — Но я не шучу. Мне прискучило здесь жить. Спинным мозгом чую, что здесь может произойти много неприглядного и неожиданного. В северном полушарии земного шарика действуют какие-то магнетические силы, которые действуют угнетающе на людей с моей болезнью. Эти силы могу загнать человека в тупик, хорошо, если в золотой. Надо менять климат, может быть, тогда перестану бегать. По крайней мере попробовать я обязан. Но для этого нужен, как минимум, миллион долларов.
— Не обманывай себя, Эд, — возразил Виктор, — есть хорошая пословица: не откладывай на завтра то, что не нужно делать вообще. Здесь сейчас гораздо легче нагреться и миллионы хапнуть. Скоро можно будет лопатой деньги грести, а в Штаты просто летать оттопыриться.
— Ты стал прагматиком. Представлю себе какой конец меня ожидает здесь. В конце жизни я подсобираю колготочно-носочный миллион и помещу в районной газете в рубрике «Золотому возрасту — золотая осень» объявление: «Симпатичный романтик, старательный и работящий, ценитель прекрасного и природы, спортсмен, любит бег на длинные дистанции, возраст чуть за пятьдесят, хочет создать семью с трудолюбивой и доброй женщиной, ценящей таинственность и нежность Желательно с жилплощадью». Но никто не откликнется на мой призыв.
— Я знаю твой упрямый характер. Мне нужно идти. Хочешь, поедем со мной, глянешь на нашу фирму, а вечером можем сгонять в Кисловодск, там есть отличный кабачок за городом, «Замок коварства и любви», в нём играют музыканты бакинцы.
 — Погоди, Баня, — Эдди выложил на стол визитку Оковитого.
 Витя смотрел на неё с недоумением.
 — Витя, вчера этот человек произвёл на меня впечатление, а ты с ним бы так удивительно уважителен. Как красиво и уверенно он отставлял ухоженный палец с дорогим перстнем!  Мне подумалось, что этот милый человек с лицом фавна, только что вышедшего из парной, местный Корейко.
— Эдди! — Виктор вскочил из-за стола. — Выкинь это из головы. Этот фавн только с виду ангел. Это про него написано на каждом столбе: не влезай — убьёт. У него есть высокий покровитель с говорящей фамилией Глубурцев, если тебе не понятно, этот дядя в погонах работал в КГБ, что переводится как Комитет Глубокого Бурения, сейчас уже руководит коммерческим банком. Оцени аббревиатуру и сравни с фамилией родственника Луки Матвеича. А потом… (он замялся). — Эд, ты прекрасный режиссёр и актёр, но можешь меня каким-то боком подставить. Городок наш маленький, здесь тоже «кидают» периодически, но есть «смотрящие», случаются крутые разборки, при этом общество предпринимателей спаяно между собой, несмотря на конкуренцию, плюс родственные узы, Кавказ, брат, Кавказ.
— Ты не ответил, я твой посыл принял, — не дал ему договорить Эдди. — В рейтинге местного «Форбса», на каком месте может находиться этот франт с апостольским именем и отчеством.
— Скажем так, входит в тройку лидеров, но это условно, возможно он и первый. Эд, Эд, мне хочется, чтобы ты ещё пожил.
 Эдди нервно заходил по комнате, остановившись, проговорил:
— Ты меня радуешь. Да и я того же хочу, но пожить хотелось бы хорошо, пока молод. Я остаюсь. Заключим сделку: я ничего не предпринимаю, работаю с колготками — это ведь на самом деле может быть интересным и полезным изнутри изучить мир торгашей. Обещаю вести себя тихо и скромно в рамках вашего круга, а ты собери для меня агентурные данные об этом человеке. Не дёргайся, я ничего пока не буду предпринимать, без твоего совета. Мне нужно привести в порядок свои мысли, взвесить возможности. Принимаешь моё предложение? Никаких необдуманных поступков с моей стороны не будет. А вариантов и методов безболезненного спектакля у меня в избытке, я повзрослел, Витёк
— Кое-что я и так про него знаю, городок маленький, сообщество любопытно, мир слухами полниться. Не уверен, что смогу много «накопать», но постараюсь.
 Виктор ушёл, а Эдди лёг на диван, закрыл глаза, улыбаясь, представил себе картинку: подследственный Оковитый (что за фамилия дурацкая, чёрт возьми!), ссутулившись сидит на табурете напротив него. Он сам в форме НКВДэшника, направляет свет настольной лампы в лицо фавну, говорит строгим голосом: «Гражданин Оковитый, вы проиграли, имейте же, наконец, мужество признать это. Ваша карта бита, господин хороший». Оковитый растирает по бледному лицу слёзы, бьёт себя в грудь кулаком, говоря сквозь рыдания: «Бес попутал, гражданин начальник, бес попутал». Эдди заснул с улыбкой на лице.
— — —
Поздно вечером, сидя на диване, друзья вполглаза смотрели боевик с Чаком Нориссом, пили кофе с коньяком и Виктор рассказывал то, что смог узнать о Оковитом. Оказалось, что в этом семействе рабочие специальности никогда не были в почёте — уважали торговлю. Отцу Луки Матвеича недавно исполнилось 90 лет, дата эта громко праздновалась в торгашеском кругу, патриарха звали Матвей Лукич. Это привело Эдди в полный восторг:
— Святое семейство! Отец и сын с апостольскими именами! Незамутнённые грехами, добродетельные, праведные, ангелы с кристально чистой совестью! Как бы мне хотелось услышать исповедь одного из них! По окончании расследования я напишу «Евангелие от Луки Матвеича».
 Виктор узнал, что Оковитый-старший появился в этих краях после войны, купил крохотный дом на окраине города, который в настоящее время перестроен в двухэтажный особняк с высоким кирпичным забором. Более сорока лет он проработал заведующим столовой в санатории, откуда и ушёл с почётом на пенсию «Ветераном труда» и коммунистом. Но все в городе знают, что две известные в городе старые пивные, ныне переоборудованные в бары, всегда негласно принадлежали патриарху, и эти бары сейчас стали собственностью его внука Яшки. Было ещё не подтверждённое предположение, что старик приехал на Воды из Средней Азии, а в его доме часто гостят люди с азиатской внешностью. Они и теперь появляются, на фабрику его сына Луки Матвеича приезжают машины с сырьём с узбекскими номерами.
 Лука Матвеевич начинал свою трудовую деятельность мелкой сошкой в тресте столовых и ресторанов — что-то вроде экспедитора, потом вдруг, как блоха, прыгнул высоко, в заместители директора ресторана, а чуть позже в директорское кресло. У него есть приёмная сестра (её удочерил Матвей Лукич), живёт в Москве, замужем за тем самым столичным чекистом Глубурцевым, что лучше любой самой крепкой местной бандитской «крыши». Некоторым местным бизнесменам приходилось бить челом Оковитому, когда они попадали в передряги, а их проблемы не могли решить местные «крышеватели». в трудную минуту обращался к нему и шеф Виктора Гамлет Рубенович. Виктор рассмеялся, сказав, что шеф ругался матом, когда об этом ему рассказывал и выдал весь набор эпитетов, самым безобидным из которых было козёл, в адрес Луки Матвеевича, мол, помочь помог, но за «спасибо» немалое.
Пожил он и в столице, чем там занимался, Виктор не смог выяснить, но домой вернулся с институтским ромбиком, круг его знакомых все первые лица города и торгашеское сообщество. В этом месте рассказа Виктор сделал ремарку, мол, есть мнение в их кругу, что он стукачок и отсюда к нему фальшивое и льстивое уважение сообщества. Случались у него и неприятности, когда он работал директором овощной базы. Работал инициативно, ходил в передовиках, но инициативность эта привела к серьёзным неприятностям. При базе он открыл цех разносолов с ходовой продукцией: капусточка квашеная, огурчики, помидорчики, чесночёк солёный, аджика, черемша. Соленья шли нарасхват по всем Кавказским Минеральным Водам и даже вывозились в соседние регионы. Всё шло хорошо до тех пор, пока группа высокопоставленных отдыхающих курорта не отравились этой продукцией и обратились с жалобами в прокуратуру. В этом месте Витиного рассказа Эдди оживлённо перебил его:
— Расслабился фавн. Усушка, утряска продукции, недовложение, левый товар, на этом делаются большие деньги. На таком предприятии можно фантазировать, купюры сами будут липнуть к потным рукам.
— Скандал, как вспыхнул, так и потух вместе со сгоревшим цехом солений и зданием администрации, которое примыкало к этому цеху, — сказал Виктор.
— Герострат доморощенный, — ухмыльнулся Эдди, — документы, конечно же, сгорели, может и трупы были? Чувствуется безжалостный почерк хапуги.
Виктор пожал плечами.
— Не знаю подробностей, кого-то осудили, бухгалтера, кажется. Кого-то уволили за халатность, сторожей вроде ненадолго посадили. Лука Матвеевич уволился и пропал. Уехал, наверное, к свояку под крыло отлежаться, вскоре возник опять, видать климат Центральной части России вреден оказался. Трудиться стал на ниве снабжения населения мясом и мясными изделиями…
— Обрати внимание, Баня, человека всё время усиленно тянуло туда, где существуют потребкооператорские закупки продукции, а значит и двойная арифметика, отметим особо эту черту подозреваемого, — Эдди нервно потирал руки.
— А чего обращать-то? — пожал плечами Виктор, — от таких мест никто бы не отказался. Приятное и сытное место, но он и там долго не задерживался и правильно — линять нужно вовремя.
— Стал умнее. Хапнул и ушёл, хорошо, что не сжёг предприятие, — резюмировал Эдди.
— После его «уговорили», принять на себя руководство трестом столовых и ресторанов, но он ненадолго задержался в кресле…
— Приверженность своим принципам: он там, где есть что-то унести домой, — вставил Эдди.
 — Да, он с местной грузинской диаспорой особо дружит, а те крупные цеховики. При Горбачёве взял под своё крыло трикотажную фабрику, теперь это ООО «Нинель», так жену зовут. Обороты миллионные. Кстати, мой хозяин Гамлет и не он один, удачно торгует его продукцией.
— У него непременно должны быть враги! С какой-то маниакальной последовательностью он всегда занимал, а скорее отнимал чужие хлебные места. От таких мест добровольно не отказываются, упорно работают годами, а ему все эти места подносились буквально на блюдечке. Виктор, его деятельность тянет на большие срока, точнее сказать тянула, потому что сейчас сажают за мешок сахара или муки, а тех, кто ворует вагонами и кораблями не трогают — даёшь первоначальное накопление капитала! Но это не снимает с него ответственности — подлость срока давности не имеет, продолжайте, товарищ подполковник, вам с сегодняшнего дня присвоено внеочередное звание полковника.
— Служу Отечеству, товарищ генерал.
— Генерал-майор, — поправил Виктора Эдди с улыбкой, — продолжайте, товарищ полковник.
— Слушаюсь, товарищ генерал-майор. Кстати, насчёт фавна, вышедшего из парной… товарищ Оковитый большой любитель таких оздоровительных мероприятий, а без прелестных нимф такие оздоровительные мероприятия не проходят, но это у нас здесь общий метод отдыха. Эти свои пристрастия Лука Матвеевич не оставил и с возрастом, только стал осторожнее. Что ещё… ходит слух, что скоро таксопарк перейдёт под его крыло, несколькими видеосалонами владеет его сын болтун Яшка…
 — Банный бомонд, скисающие сливки общества… Яков? Стало быть, Яков Лукич, неприятный липкий тип. Опять библейские имена, они из староверов, что ли? — задумчиво произнёс Эдди
— Этого я не знаю. Видеосалоны — мелочи жизни. У Якова большой коммерческий магазин, совместный проект с московскими дельцами: сигареты, пивко, алкоголь, обещает открыть в нашем городе казино. Наглючий тип, его никто не любит. И ещё, в народе ходит мнение, что Луке Матвеичу не пришлось напрягаться, чтобы высоко подняться, мол, папаня его составил за жизнь такие капиталы, что их невозможно профукать. Бродит даже легенда, что в доме Оковитого, в одной из стен замурованы золотые кирпичи, сам, понимаешь, таких господ в местечковых городках окружают мифы и легенды. Имеет квартиру в Москве, домик в Хосте, прекрасная дача у Машука …
Эдди забегал по комнате, воскликнув, останавливаясь:
— Видишь! Не просто так мне золотые тупики сняться! Фавн потянет на миллиона два, моя интуитивная, х-мм, симпатия к нему была оправдана.
Витя усмехнулся.
— Ты наивен. Мой босс начал цеховать ещё при Брежневе, прогорал много раз, долго куковал в зоне, расходы были большие, двух любовниц содержит, не одну машину имеет, два дома двухэтажных и три квартиры. Недавно по пьяному делу он мне проболтался, что полмиллиончика «зелёных» может в стоящее дело вложить в любой момент. Вот и сравнивай его с Оковитым, у которого всё идёт по накатанной много лет, как по маслу, без всяких издержек и эксцессов, отсидок и конфискаций.
— Тем хуже для нашего фавна! Вам товарищ Банников, моя личная благодарность за важнейшие агентурные сведения. Надеюсь, говоря о деньгах, мы имеем в виду «зелёные?»
— Зеленей не бывает, их здесь очень уважают. Но, Эдди учти, что этот корабль непотопляем и лучше забыть.
— Иногда одна небольшая пробоина становится причиной гибели самого непотопляемого корабля. Капитан «Титаника» перед отплытием говорил, что даже Господь Бог не потопит это судно. Начинаем работать над операцией «Свет в конце тоннеля».
—Немного подумав, Эд, ты эту идею откинешь. В нашем болоте засветиться легче лёгкого, а это опасно. Оставайся, братан, забудешь об этом святом семействе, мы своё дело на ноги поставим, — спокойно сказал Виктор.
— Остаюсь. Но мне придётся смотаться в Баку, там мне должны за квартиру, — ответил Эдди.
— И ты опять исчезнешь на многие годы, — разочарованно произнёс Виктор.
— Не думаю, не думаю, есть неделька для обдумывания деталей. Расслаблюсь, познакомлюсь с бытом курортных мест.
— Судя по твоему лицу, ты уже усиленно напрягаешь мозговые извилины, — сказал Виктор. — Давай завтра познакомимся с моим боссом. Начнёшь знакомиться с бытом городка с вершин торгашеского слоя. Завтра едем к боссу.
Эдди рассмеялся.
— Замётано. Нужно посмотреть на будущего работодателя, Баку подождёт.
— — —
В это утро Гамлета Рубеновича, директора малого предприятия «Офелия» мучил поистине Гамлетовский вопрос: «Пить или не пить?» Выбор тяготел к спасительному первому варианту, но встать он не мог, а супруга, пока он спал, вынесла всё спиртное из тумбочки.
 Сражённый вчерашним сабантуем Гамлет Рубенович лежал на диване укрытый двумя тёплыми одеялами с лицом тяжелораненого и обмороженного бойца на поле бесславно завершившейся битвы. Он периодически сбрасывал с себя одеяла, но уже через минуту со стоном натягивал их на себя. Его бросало то в жар, то в холод, сердце временами укатывалось к холодеющим ногам, ползком возвращаясь на место взбесившимся барабанщиком. Это было не ритмичное «Болеро», а соло рок-ударника, наевшегося мухоморов.
 Встать сил не было, а вставать требовалось: в одиннадцать его ждали поставщики из Ростова. Он подумал о неминуемом громком скандале с женой и заплакал, ему захотелось умереть.
Виктору и Эдди дверь открыла жена Гамлета, полная женщина с усиками и сразу накинулась на Виктора:
— Совесть есть — нет?! Зачем напоил Гамлета? Что в сумке покажи, паразит.
Виктор открыл сумку, показал термос.
— Кофе. Я на работу еду.
От Офелии последовало что-то экспрессивное и длинное на армянском.
Эдди про себя перевёл: «Говорила мне мама, говорила! Вся семья у него распутная и пьяницы. На кой мне его деньги? Одна беда от них, дети разбаловались, будто у них нет отца».
Виктор скорбел натурально:
— Офа-джан, я Гамлета вчера только домой привёз. Я его умолял не пить, но ты же знаешь… спроси у своих двоюродных братьев Вазгена, Авенира, Рафаэля и Гранта, он с ними пил.
Офелия плюнула и удалилась, размахивая руками и бормоча:
— На диване валяется, свиня. Свиня, свиня, грязная свиня.
Виктор подмигнул Эдди. Они поднялись на второй этаж.
— Ты хоть помнишь, что наобещал Авениру и Гранту? Лагерного друга не послушал, распустил нюни, — спросил Виктор страдальца, заторможенно повернувшего к нему голову
Гамлет Рубенович застонав, вытер заплаканное лицо полотенцем.
— Не надо, Баня, не надо. Лучше скажи, что делать, да…
Виктор достал из сумки термос, из кармана коробочку с нарезанным лимоном. Налил в кружку от термоса.
Ноздри страдальца затрепетали, как у натасканного сеттера:
— Смежники…
— Смежники тоже пьют, — ухмыльнулся Виктор.
Гамлет Рубенович тяжело приподнялся. Судорожно, с отвращением в лице заглотил коньяк, заел лимоном и рухнул на подушки.
Виктор плеснул в крышку коньяка Эдди, сам глотнул из термоса.
— Гамлет-джан, это мой брат Эдик, мы вчера с тобой говорили, ты мне обещал…
Гамлет поднял на него библейские глаза страждущего пророка Иова.
— Витя, давай пото;м…
— Я за этого человека душу и голову отдам. Ты же знаешь, Рафаэль стал подворовывать, мы же это уже с тобой перетирали.
— Хорошо, хорошо. Пусть поработает с испытательным сроком… налей ещё…
 Когда друзья вышли на улицу, Эдди расхохотался.
— Офелии, Гамлеты, Рафаэли, Гранты, Авениры. Торговая артель любителей классики? Дядюшки Скруджа нет ещё?
— Дети капитана Гранта. Есть ещё Марсель и Людвиг, — беззлобно рассмеялся Виктор.
— Интеллектуальненько. Людвиг? Почитатель великого глухого? А ваш Марсель — почитатель Марселя Пруста или Марселя Марсо?
— У нашего Марселя дед в Марселе живёт. Так он увековечил город, в котором дед живёт.
— Не удивлюсь, если в вашем городе есть хотя бы один Лаэрт Гамлетович.
— Ты не поверишь, имеется и такой.
— Обалдеть! Пора крепить мемориальную доску Шекспиру на здании городского ЗАГСа: «Здесь писал «Гамлета» Вильям наш Шекспир».
В машине Эдди раздумчиво качнул головой.
— С испытательным сроком… воришка я или честный фраер? Нет, Витёк, перевоспитывайте Рафаэля сами. Я птица вольная. Завтра еду в Баку.
— Эдька! — вскричал Виктор, — Это только для начала, мы своё крутое дело закрутим.
— Закрутим, закрутим, — задумчиво сказал Эдди, — закрутим. Я вернусь, Витя, слово друга.
— Но сначала, Эдос, мы сходим в наши рыночные бутики, оденем тебя посолидней, ты, мне кажется, обносился, а после покутим — душа просит радости, — критически оглядел друга Виктор.
Обзор курортных красот длился две недели. Обозревал их Эдди лишь из окон такси и ресторанов Кисловодска, Пятигорска, Ессентуков и Железноводска. На пятый день небритые, похожие на не выспавшихся вампиров друзья опомнились и остановились. Через два дня интенсивной водной терапии Эдди стал собираться к поездке в Баку, но утренняя прогулка по весеннему городу неожиданно изменила его планы.


9.

Компромат и Сопромат

Свежий воздух с Кавказских предгорий пьянил. Старуха-зима, с завистью оглядываясь на зазеленевшие обочины, позорно убегала. Юная светлоглазая весна весело гнала её горячими солнечными пинками. Небо скинуло сырой плащ, в котором мокло половину марта, земля разогнула влажную спину и подставила её солнцу. На согретых солнцем клумбах проклюнулись первые ростки тюльпанов и нарциссов. Девушки целыми стаями скидывали опротивевшие зимние шкурки, вызывая тахикардию и повышение температуры у ошарашенно оглядывающихся мужчин. На парковых скамейках, закрыв глаза, безмятежно задирали головы к солнцу счастливые курортники. Чёрные грачи, на нотном стане проводов, пробовали голоса. Грудастые и сановитые голуби нервно гулили, обхаживая гордых самочек. Бабушки в цветастых косынках бойко торговали у магазинов соблазнительными пучками первой розовощёкой улыбчивой редиски, мясистым зелёным луком и букетами щавеля.
С удовольствием вдыхая свежий воздух, Эдди направлялся к Центральному рынку по насущной необходимости купить носки и бельё. «Время убегает, — думал он, улыбаясь девушкам, бросающим на него притворно-стыдливые взоры, — а я ещё ни на шаг не придвинулся к расследованию. С чего начать? Говорить с людьми об Оковитом, выпытывать сведения, наводить на себя подозрения? Витя всё, что мог сказать, сказал. Нет путеводного кончика нити, потянув за который можно было бы дойти до начала клубка»
Он остановился прикурить. «Городская библиотека» — хранилище мудрых мыслей и свидетельств истории», — бросил он рассеянный взгляд на вывеску дома, у которого остановился, и уже было собрался продолжить свой путь, но сработала индукция недавних мыслей о путеводной нити. Сказав себе: «Зайду, может, здесь найду тот самый кончик нити». Купив шоколадку у уличной торговки, он открыл тяжёлую дверь и не удержавшись, смачно чихнул.
 Хозяйка хранилища великих мыслей сидела с книгой за столом, она улыбнулась.
 —Будьте здоровы. Вам повязку марлевую нужно было купить, чтобы не заболеть от советского идеологического праха. Он не заразен, но ничуть не лучше нынешнего демократического.
— Спасибо. Советский прах мы ещё долго будем отряхивать со своих ног, — оглядел Эдди пустой зал библиотеки. — Космическая пустота, однако. Бесплатный духовный хлеб черствеет на пыльных полках, а потенциальный читатель гибнет в борьбе за хлеб насущный.
— Хлеб насущный вкусен и ароматен, когда выпечен на духовной закваске. Вас что-то конкретное интересует?
Эдди положил шоколадку на край стола библиотекарши, поклонился.
— Шаргородский Анатолий Яковлевич. Прибыл на Воды подлечить подорванное непосильным духовным хлебом здоровье. Литератор. Москвич в четвёртом поколении, — беззастенчиво врал он. — Живу по принципу не дня без строчки, но строчки, увы, увы, не дают пока хлеба насущного. Вот оказался в вашем чудесном городе и сразу, знаете, ассоциации: «Кавказ подо мною», дуэль Лермонтова, Провал и, естественно, Остап Бендер, Киса Воробьянинов, нищенствующий у Цветника. Библиотеки люблю, немало времени провёл в их мудрых стенах. Я давно задумал написать трагикомедию о современных ловкачах, собираю материал. Хочется найти типаж вроде Ильфо-Петровского Корейко времён упадка советской империи, безбедно прожившего при развитом социализме и плавно перетёкшего в наши смутные и куражные времена первоначального накопления капитала. Идея была отложена в долгий ящик, но вот вспомнил о ней на Водах, и до зуда захотелось к ней вернуться. Зашёл покопаться в историческом тлене. Кто знает, может именно в местной прессе удастся найти отменный сюжет романа.
— Спасибо за презент, меня зовут Надежда Ивановна Бородулина. За какой год вам хотелось просмотреть местную прессу? — с едва заметной усмешкой проговорила женщина.
Эдди пожал плечами.
— За прошлый год перестроечного разгрома. На сегодня этого, пожалуй, хватит.
Женщина рассмеялась.
— Быстро вы решили управиться. В этих Авгиевых конюшнях ещё годами будут разбираться историки. Имейте в виду, что мы через три часа закрываемся, нас перевели на неполный рабочий день, из-за нехватки пресловутого хлеба насущного мы становимся убыточными.
— Меня интересуют только громкие экономические преступления, думаю, на просмотр криминальной хроники из рубрики «Из зала суда» времени, наверное, хватит.
Через полчаса вдыхания пыли и интенсивного чихания, Эдди заскучал, его потянуло в сон. В глазах рябило от передовиц о ходе перестройки, о борьбе с пьянством, отчётов с партийных пленумов и съездов, статей об успехах и неудачах аграрников края, рекламы курортной медицины Кавказских Минеральных Вод и курортного сервиса. Фамилия Оковитого встретилась ему несколько раз в положительном освещении.
— Неужели мы в этом жили! —воскликнул он, отодвигая подшивки и вставая. — Нет, я сегодня, пожалуй, не готов к кропотливой работе. Что-то не работается, весна будоражит, наверное. Нет ли у вас лично на примете местного человека отдавшего, хе-хе, все жизненные силы на строительство золотого тупика и благополучно переправившегося через пороги ОБХСС? Мир слухами полнится, дорогая Надежда Ивановна, живы же, наверное, местные народные легенды и сказания о таких героях?
Лицо Надежды Ивановны осветилось лукавой улыбкой.
 —И легенды есть и герои живы. Жулья на курортах всегда хватало. Вспомните хотя бы резонансные дела о сочинской торговой мафии, сам Леонид Ильич хвалил, г-мм, гостеприимство краснодарских комбинаторов. В царствование нашего земляка Горбачёва у нас здесь закипело прибыльное цеховое и кооперативное дело. Народная молва хранит память о том, что он, будучи Первым Секретарём Ставрополья, получил кличку «конвертик». В наших краях, как водится на российском Юге, цветёт небывалое кумовство и телефонное право. Жил в нашем городе талантливый журналист, мой хороший друг, который сюжетов по теме «золотого тупика» романов на десять мог бы набросать. Вот кто любил работать у меня в библиотеке. Не слышали ничего о Безуглове Георгии Константиновиче?
Эдди навострил уши.
— Очень интересно. Никогда не слышал, хотя фамилия знакомая.
—Это его тема была — ловкачи эпохи развитого социализма. Он ещё со времён Андропова писал убийственные разоблачительные статьи, да немного толку вышло из его борьбы. Накопал уголовных дел на ловкачей несколько томов и испортил себе жизнь. Выпускник ленинградского университета, сухумчанин, женился на сокурснице пятигорчанке, моей подруге, осел у нас. В перестройку Горбач, думаю не безвозмездно, спас грузинских цеховиков, они скопом к нам сбегали от Шевернадзе, который стал их жёстко потрошить в Грузии. У нас в крае при «меченом» был цеховой рай. Георгий Константинович этот рай дельцам сильно портил, на него случались покушения, был ранен, угрожали семье. Своим острым пером он больно зацепил и одного нашего местного заправилу, у которого отец почётный гражданин нашего города непонятно за какие заслуги.
У Эдди горячо забилось сердце. Он вытер испарину со лба: приятный звук монетки, летящей вверх орлом в пока ещё пустую кружку, звучал где-то над головой.
—Знаете, есть такие фамилии Подплужный, Посыльный, Поперечный, Послушный, Вороватый, Оковитый. Что в очах последнего вито;го не знаю, но глаза у него завидущие, а руки загребущие, с ним-то и сцепился в принципиальной битве мой друг. Этот Оковитый, как положено крепко скумован со всей прежней нашей торговой и партийной элитой, всегда работал на самых хлебных местах, благоденствует и сейчас. Не без его помощи Георгий Константинович вынужден был бежать на родину в Сухуми вместе с семьёй. Слишком глубоко он копнул, могли полететь властные головы. Печальная история, исключили из партии, уволили из газеты, ошельмовали, могли посадить, угрозы жизни были реальные. Отважный человек. Каждое его расследование было его личной схваткой со злом. Зло его не победило, но напакостничало, унизило, испортило жизнь. Убить, правда, не решились, очень уж сильно он осветил тьму, понимали, что Георгий подстраховался где-то надёжно спрятанными до лучших времён документами.
Надежда Ивановна посмотрела на Эдди долгим изучающим взглядом, выдвинула ящик стола. Достав из него увесистую папку с тесёмками, положила на стол и накрыла рукой.
—Я коллекционировала его статьи. Здесь все в местной и союзной прессе. Я храню их в память о нашей с ним дружбе, мы переписываемся, созваниваемся. Этим летом собираюсь окунуться в Чёрное море, повидаться с ним и с подругой.
—Надежда Ивановна, — как ребёнок, прижал руки к груди Эдди. — Надежда — мой компас земной!
    — С возвратом, — улыбнулась женщина.
— Завтра же верну! На какой процент вы рассчитываете в случае получения мной Нобелевской премии?
— Разберёмся, — махнула она рукой, смеясь.
— Но я наглый. Мне страшно захотелось лично засвидетельствовать своё почтение этому мужественному человеку. Нельзя ли адресок и телефон узнать у вас?
— Без его разрешения я не могу вам дать координаты.
— Пожалуйста, пожалуйста, что вам стоит!
— Хорошо, позвоню, тем более случай позволяет, давно не созванивались, нужно о своём намерении прилететь в августе в Сухуми сообщить. Запамятовала, Шаргородский Анатолий Львович?
— Именно так.
Надежда Ивановна весело рассмеялась.
— Никакой вы не Шаргородский. Яковлевичем представились, а на Львовича не возразили.
Эдди покраснел. Не найдясь, что ответить, развёл руками, а женщина продолжила улыбаясь:
— И никакой вы не москвич в четвёртом поколении. Самый, что ни на есть бакинец с неистребимым бакинским акцентом, я-то сама бакинка, но здесь живу давно.
— Как же вы ловко меня раскусили! Так немцы, говорят, раскрыли русского разведчика, нарезавшего буханку хлеба, прижав его к груди. Вот бы мне такую помощницу, какая команда бы получилась! Но почему вы мне доверяете эту бесценную папку, если уличили меня в шулерстве? Совравшему веры нет…
— Сама не знаю. И почему же я вам поверила? Сама удивляюсь. Может рада слышать говор симпатичного земляка, вы внушаете доверие. Но и ещё (она опять рассмеялась), не говори, друг Аркадий красиво, говори правильно. Вы так усиленно пытались говорить красиво, что мне не трудно было догадаться, что вы играете роль с определёнными целями. И ещё. Мне хочется, чтобы наконец-то исполнилось латинское изречение: «Dura lex sed lех», может, вы это сделаете, папка пылится без дела, а вы внушаете доверие.
С пунцовыми ушами Эдди поцеловал ей руку.Когда, наконец, позвонила Надежда Ивановна сообщила ему, что Безуглов его ждёт, Эдди сказал Виктору, что на пару дней смотается в Сухуми к нужному человеку, а поездку в Баку на недолго отставляет. Заняв у друга денег он помчался на вокзал.
— — —
В дождливый мартовский день 1992-го года, когда Президент России Борис Ельцин поражался высоким ценам в магазинах Архангельска, исламское правительство брало власть в Афганистане, Грузия формировала свою армию, Прускене в Литве доказывала, что она не агент КГБ; Россия и Украина делили Черноморский Флот, гроссмейстер Шорт обыгрывал Карпова, а сборная СНГ по футболу сыграла вничью с футболистами Англии, в этот насыщенный событиями день, Эдди метался по станции Минеральные Воды и, теряя самообладание, бегал от вагона к вагону.
 В поезде Орджоникидзе — Адлер не было свободных мест.Проводники, сплошь упитанные усатые мужчины, сурово и скучно сообщали о проверках, контроле и советовали купить билет в кассе. В кассах же творилось что-то невообразимое — народ брал их штурмом.
Раздражённо выбросив сигарету, Эдди подошёл к очередному вагону,
— Билет, — равнодушно буркнул усатый проводник.
Не ответив, Эдди отстранил его рукой, поднялся в тамбур и поманил пальцем.
 — Поднимись сюда на минутку, уважаемый.
 Проводник лениво поднялся и вперил в него ухмылистый взгляд, Эдди сунул ему в карман деньги.
— Здесь две цены. Только прошу тебя, не надо мне про проверки, контроль, а то я тебе такой здесь контроль устрою, что будешь вспоминать это, как самый чёрный день в своей жизни.
Проводник равнодушно пересчитал деньги и аккуратно сложил в бумажник.
— Иди в третье купе, начальник. Там трое едут, — глубокомысленно добавив, — самый чёрный день у меня, дорогой, уже был, вернее их было два. Первый, когда я поставил свою подпись в Загсе города Орджоникидзе и женился на красавице Хадидже, женщине-тайфуне, от которой нет места на этой земле, где можно было бы спастись и укрыться. Второй — когда я спрятал в шкаф кларнет и ноты и пошёл работать проводником, чтобы моя красавица могла дэ-мо-кра-тично одеваться в загармоничные платья.
Произнося слово «дэмократично», многозначительно усмехаясь, он повертел в воздухе указательным пальцем.
Эдди понимающе улыбнулся.
— Как же я тебя понимаю, коллега.
В купе настроение Эдди поднялось: в нём вольно расположилась троица молодых ребят. Двое резались в карты и пили дешёвый портвейн, третий, длинноволосый очкарик, листал толстый том «Теории сопротивления материалов». Неожиданно он захлопнул книгу, подсунул её под голову, сердито бросив:
— Смотрю в книгу, а вижу фигу! Понимаю, что без этой проклятой теории будущему инженеру никак нельзя, а в башку ничего не лезет.
Один из картёжников рассмеялся.
— Не напрягайся, Макс. есть два способа решить эту проблему: шпаргалка, если прокатит, или более надёжный — дать на лапу педагогу, как все наши граждане, он сейчас бедствуют. Вот тебе и вся теория. На тебя раздать карту?
 — Не скажи, — насупился очкарик. — Теорию нужно знать. Потом у таких специалистов, как мы, газовые магистрали будут взрываться, колёса у машин отваливаться, корабли тонуть.
—До этого не дойдёт, — вступил в разговор другой парень. — Окончим институт и пойдём на рынок лабудой импортной торговать, а на рынке свои теории.
—Извините, что вклиниваюсь в разговор, — мягко встрял в разговор Эдди, — согласен, без теории нельзя, но полагаю, что она не всегда способна дать исчерпывающие ответы на вопросы, которые иногда ставит перед человеком жизнь. Великий Гёте говорил: «Суха теория, мой друг, а древо жизни вечно зеленеет». Нередко так случается, что жизнь удивительным образом сама находит совершенно нестандартные ответы, на которые теория стыдливо отмалчивается. Подтверждением моих слов может служить история, которая произошла с легендарным советским авиаконструктором Сергеем Николаевичем Куколкиным. Вы, наверное, помните эти огромные пассажирские лайнеры КУ-123, КУ-128, КУ-131-м и КУ-132-мж?
Студенты дружно рассмеялись, один из них сквозь смех воскликнул:
— А ещё, Ку-Ку — 174.
— Который так и не взлетел — кукукнулся, — кивнул Эдди, продолжив:
— История эта произошла в застойные годы. Тогда было принято приурочивать громкие трудовые подвиги к праздникам и юбилейным датам. В конструкторском бюро Героя Соцтруда, академика Куколкина, работали над новым образцом суперлайнера КУ-146, который должен был превзойти по всем параметрам существующие к тому времени аналоги всех зарубежных самолётов, произвести переворот в мировом самолётостроение. Появлением этого лайнера мы надеялись утереть нос мировым лидерам самолёто-строительства — США, Англии, Франции. Все делалось, как водится, в строжайшей тайне. КГБ сурово бдил за этой работой. Всё выверялось, проверялось, сотни раз. Узлы и агрегаты лайнера испытывались под нагрузкой во много раз превышающей лётные, никаких сбоев за всё время испытаний ни разу не произошло. Государственные испытания, как тогда было принято, приурочили к очередной годовщине Великого Октября. Все шло великолепно. Куколкин на 99,9 % был уверен в успехе, он даже проделал на лацкане своего нового костюмного пиджака дырочку для очередного ордена. Однако форс-мажоры иногда случаются, во время испытаний лайнера этот форс-мажор неожиданно и случился. Когда лайнер, прекрасно выполнив полётное задание, заходил на посадку и казалось, что все волнения уже позади, мысли коллектива были уже за столами праздничного банкета, а Куколкин удовлетворённо потирал руки, случилось страшное: у лайнера отвалилось правое крыло, он рухнул в соседнее поле пшеницы. Через час творение умов и рук сотен людей представляло собой груду искорёженного и обуглившегося металла. Было расследование, которое, увы, не смогло установить причину катастрофы. Куколкин болезненно перенёс разнос в Кремле, но обошлось в этот раз только взысканием. В Политбюро приняли решение продолжить работу и Куколкину дали ещё год на создание второго экземпляра самолёта. К сожалению, через год произошло то же самое — правое крыло отвалилось. В этот раз с Куколкиным не церемонились. Партийные бонзы устроили ему унизительную выволочку, терзали и унижали, как мальчишку. Влепив ему строгача, пообещали, что в случае очередной неудачи он лишится, как минимум, партийного билета. После этого разноса Куколкин из весёлого общительного человека превратился в молчаливого, раздражительного и постаревшего человека. Он почти не ночевал дома и пропадал безвылазно в своём Конструкторском Бюро. Год пролетел быстро, подошло время испытаний третьего КУ-146. Издёрганный, похудевший конструктор за день до испытаний тайком сходил в церковь и поставил свечки всем святым. Он пытался вспомнить их имена, но на ум атеисту и коммунисту с сорокалетним стажем, почему-то шли только славянские просветители Кирилл и Мефодий, креститель Владимир Красное Солнышко и Константин Циолковский. У иконы Николая Чудотворца он остановился, строгий лик почему-то внушал ему доверие. Не зная молитв, он долго и горячо шептал одно и то же: «Господи, Господи, если ты есть, спаси и сохрани моё дитя — КУ-146». И хотя молился он за благополучие своего детища, всё же лукавил перед всемогущим Богом, поскольку его собственная судьба теперь прямо зависела от того, как пройдут испытания. И вот, наконец, третье испытание. В Москву съехались журналисты ведущих информационных агентств большинства стран. Весь мир, затаив дыхание, ждал начала испытаний. В юрте эвенка и на кошаре карачаевца, в фанзе бедного китайца и в роскошном особняке американского миллионера с нетерпением ждали начала испытаний. Радиоприёмники всех стран были настроены на волны радиостанций СССР. Куколкин приехал на аэродром за пять часов до начала испытаний. Бессонная ночь напрочь уничтожила в нём последние остатки оптимизма, посеяла сильнейший мандраж и щемящее чувство близкой беды. Заложив руки за спину, он нервно ходил кругами вокруг своего детища, с тоской поглядывая на часы, стрелки которых неумолимо приближали, как ему казалось, близкую и трагическую развязку. Недалеко от пока мирно стоящего лайнера, у ремонтного ангара, стоял и с жалостью наблюдал, как Куколкин нарезает круги вокруг самолёта, рабочий по фамилии Рябой. Наблюдая за Куколкиным, он с горечью шептал: «Пропал Сергей Иваныч, ох, пропал хороший человек. Чует моё сердце, что и третий самолётище «звезданётся», Бог-то, известно, Троицу любит». Вдвоём с водителем Заточкиным они с утра уже приговорили две бутылки портвейна «Агдам» и сейчас Рябой был в том благодушном настроении, когда хочется всех любить, творить добро, жалеть и помогать. Неожиданно он хлопнул себя по лбу, радостно проговорив: «Дык, чего ж я, дурень, стою-то? Пора Иваныча выручать. Надо срочно звонить в Одессу Рабиновичу, уж он-то точно выручит». Выплюнув папиросу, он решительно двинулся к Куколкину. «Нету у меня никаких человеческих сил, на ваши муки глядеть, Николай Иваныч, — сказал Рябой, подойдя к главному конструктору. — звиняйте меня, конечно. Человек я маленький, образование ремеслуха, ёклмн, да четыре класса школы. Я вам в этом деле помочь никак не могу, ежели чего по токарной или слесарной — то это завсегда, пожалуйста, а с самолётами у меня, контакту нету, опрст. Но есть у меня, ёклмн, человечек надёжный, у которого не голова, а Дом Советов, опрст. Уж он то, точно скажет, почему эти сран… странные крылья отваливаются. Надо, Сергей Иваныч, к нему обратиться, а то не ровен час, (Рябой кивнул в сторону лайнера и перекрестился), и этот… «звезданётся». — «Он, что, — авиаконструктор?» — спросил Куколкин отрешённо, думая о Боге. — «Рабинович-то? Парикмахер он, ёклмн, — ответил Рябой, икнув, — но у него большой жизненный опыт. Мне он лично раз пять помог. В Одессе к нему все за советом обращаются, я-то сам одессит, да вот нелёгкая в ваши края загнала. Сделаешь, Иваныч, ёклмн, как он скажет и всё у тебя выгорит. Это точняк, Иваныч, зуб даю за Рабиновича, опрст». — «Вы, что издеваетесь?! Какой к чёрту парикмахер! — взорвался Куколкин и закричал: — Охрана! Где охрана? Почему посторонние на взлётной полосе?» Рябой, опасливо косясь на главного, тихо пробормотал: «Не посторонний я. Рябой я, слесарь. Я здесь уже десять лет работаю». Куколкин затопал гневно ногами и закричал подбежавшим охранникам: «Что за бардак вы здесь развели?! Убрать отсюда всех рябых, пегих и рыжих заодно, ёклмн!» Подталкивая Рябого в спину, охрана оттеснила его от самолёта, обругали трёхэтажно и неудачливый советчик-альтруист побрёл к ангару, где его дожидался слесарь Заточкин с очередной бутылкой портвейна. Куколкин же, убыстряя шаги, опять принялся ходить вокруг самолёта. Тут произошло нечто, что повергло его в абсолютную деструкцию. Раздался громкий лай, истошный кошачий визг и Куколкин увидел, как облезлая дворняга, высунув язык, гонит чёрную кошку прямо на него. Кошка перебежала прямо перед носом самолёта и тандем скрылся в лесополосе. Сердце Куколкина сжалось, прошиб холодный пот. Он мгновенно вспомнил, что сегодня утром ему перешла дорогу женщина с пустым ведром, теперь кошка перебежала дорогу его детищу! Он сжал голову руками, застонал: «Это всё! Крах, фиаско! Со всех сторон потусторонние силы сигнализируют мне, что беда уже близко. И Рябой этот ещё каркал…»
Сказав заглянувшему в купе проводнику:
— Брат, принеси нам всем чая с лимоном, Эдди продолжил:
 — Говорят, утопающий цепляется за соломинку и Куколкин подумал: «Может и правда связаться с человеком с большим жизненным опытом, есть же гениальные провидцы в народе, особенно в народе с такой фамилией?» Он вызвал охрану и приказал срочно привести Рябого. Через минуту тот стоял перед главным, а ещё через минуту в парикмахерской № 3 города-героя Одессы раздался требовательный междугородний звонок. К телефону срочно просили старого мастера Рабиновича Абрама Львовича. Волнуясь и давя в себе гордыню, Куколкин терпеливо ждал ответа. Наконец, в трубке раздался скрипучий старческий голос с типичными для тех мест интонациями: «Соломон, это ти? У вас, что, кто-то опять умер или у тебя опять неприятности с внутренними органами? И что там слышно за наши визы? Говори быстро, у меня клиент намыленный сидит. Между прочим, ти обещал прислать мне хороших импортных лезвий. Я, таки, жду их второй год. Ти знаешь новость? Нет? Ти будешь смеяться, но наша дорогая Рахиль, таки, выходит за этого мерзавца Лифшица. Да, да, скрипача из филармонии. Ти его знаешь, он ходит в галстуке и должен всему городу. Можешь себе представить, какие убытки мы понесём из-за этого потса? Соломон, что там Москве слышно за наши визы?»
 Куколкин терпеливо выслушал красочную тираду, и как можно доступней объяснил причину своего звонка. Рабинович горестно вздохнул: «Всем нужны советы старого больного человека, но никто не посоветует мне, как дальше жить с такой дороговизной цен. И что я дам за свою красавицу Рахилю, когда летом у неё свадьба? Тут меня недавно приглашали в одно большое учреждение, у них по стенам висят портреты одного чахоточного поляка с бородкой, так мне там сказали: «Абрам, мы сажали антисоветчиков, статьи на советчиков, вроде тебя, у нас пока нет, но ты, сказали, поаккуратнее с советами, поаккуратнее. Это мой сосед, бандеровец Давидюк, настучал. Боже ж ты мой, как живут люди с такой фамилией! Присовокупить к имени великого царя Давида какую-то «юк»! Байструк несчастный написал на меня заявление, когда я ему советовал недавно не верить правде в газете «Правда».
 Куколкин сказал, как его научил Рябой: «Абрам Львович, всё будет, как в лучших домах Лондона и Парижа. И ещё добавил от себя: «И визы у вас будут. Обещаю, у меня большие связи в ЦК». — «Таки, что у вас там отваливается? — спросил Рабинович раздражённо. — «Крылья, — грустно ответил Куколкин. Немного помолчав, человек с большим жизненным опытом сказал, как отрубил: «Просверлите дирочки. — «Дырочки? Какие? Где? Каким диаметром? Сколько? — стал допытываться главный, привыкший к абсолютной точности. — «Просверлите дырочки там, где ваши сраные крылья отваливаются», — сказал в Одессе парикмахер Рабинович, бросил трубку и пошёл добривать клиента, вздыхая горько и, думая о предстоящих расходах в связи со свадьбой внучки Рахили.
 Куколкин задрожал от приступа ярости, посмотрел на часы: до испытаний осталось тридцать минут, уже съехались журналисты и телевизионщики. Рябой стоял рядом с ним, переминаясь с ноги на ногу, бросая на него боязливые взгляды. Куколкин с ненавистью пнул ногой колесо самолёта, повернулся к Рябому, коротко бросив: «Сверли, ёклмн» Через пару минут Рябой уже стоял на крыле самолёта с дрелью в руках. Отступив сантиметра на три от фюзеляжа, он просверлил ровную дорожку отверстий. На всякий случай Куколкин приказал ему сделать то же самое и на другом крыле. Потом, положив под язык таблетку валидола, он поручил руководить полётом заместителю и устало сел в кресло на командном пункте.
 Утомлённый переживаниями он задремал. Очнулся от громких криков. Его схватили и стали качать: все прошло прекрасно, его детище, полностью выполнив программу, стояло на бетоне, отдыхая после нервного полёта. Потом были банкеты, хвалебные речи, Государственная Премия, новый орден и отпуск, которому Куколкин был очень рад. Он не поехал в этот раз ни на Золотые Пески, ни в Пицунду. Человек чести и долга он твёрдо решил ехать в Одессу к своему спасителю и от души его отблагодарить. Куколкин позвонил в МИД и там ему пообещали, что выездные визы для Рабиновича и его семьи будут готовы в ближайшее время, что никаких препонов им чиниться не будет. Купив дорогой ювелирный набор для невесты Рахили, Рабиновичу — «Командирские» часы и электрическую машинку для стрижки волос знаменитой немецкой фирмы, которую достал по большому блату, он вылетел в Одессу. Вечером они с Рабиновичем сидели в номере гостиницы, пили хороший молдавский коньяк, закусывали икорочкой, балычком, виноградом и говорили за жизнь. Рабинович от подарков долго отнекивался и не брал, но всё же взял, резонно заметив: «Кое-где ещё сохранились порядочные люди». Когда они дошли до той стадии откровенности, в которой начинают рассказывать политические анекдоты, добираются до «любимых» тёщ, и вспоминают, как однажды были в доме отдыхе без жены, Куколкин вкрадчиво, как бы, между прочим, спросил о том, что не давало ему спать последнее время, об этих пресловутых дырочках на крыльях самолёта: «Скажите Абрам Львович, как вы пришли к такому не ординарному и оригинальному решению моей проблемы, я об этих дырочках. Я перетряхнул массу литературы, созванивался с зарубежными коллегами и нигде не нашёл объяснения. Разъясните, пожалуйста, в чём здесь дело? Если, конечно, это ни секрет… Рабинович оторвал виноградинку, бросил её в рот и ответил смущённо: «Ви, знаете, я простой парикмахер, но у меня большой жизненный опыт. Есть такие рулончики туалетной бумаги, ви культурный человек и ви, конечно, не пользуетесь газетой, в ней таки есть этот вредный свинец. Вы обращали внимание, что в этих рулончиках есть такие дирочки, что бы ровно рвалось? (Куколкин ошарашено кивнул головой). Так я, таки, давно замечаю: там, где дирочки никогда не рвётся!»
Короткая пауза взорвалась гомерическим хохотом троицы ребят. В купе заглянул милиционер, оглядел компания, и покачав головой, ушёл. Когда ребята отсмеялись, Эдди продолжил:
— Гениальное открытие Одесского парикмахера настолько перевернуло представление Куколкина о сопромате, так поразило, что вернувшись в Москву, он вышел на пенсию, отрастил бороду, стал открыто, не таясь ходить в церковь, очень выгодно продал свои награды и зажил отшельником на даче. Говорят, что во время перестройки он стал застрельщиком кооперативного движения и сильно разбогател. Его кооператив выпускал пользующиеся огромным спросом роликовые доски с реактивным двигателем.
— Вот так вот, ребята бывает в жизни, — закончил свой рассказ Эдди под дружный смех студентов.
Подождав, когда студенты угомонятся, он добавил:
— Как говорил один мой знакомый следователь, на любой сопромат можно собрать компромат, если хорошо сопромат обыскать.
Очкарик прищурившись посмотрел на Эдди:
— А вы, в какой области работаете?
Проводник принёс чай. Эдди сделал несколько глотков, легко подтянулся, взобрался на вторую полку, улёгся поудобнее.
— Я, собственно, специалист в области математической лингвистики с экономическим уклоном или подъёмом, когда как. Так же меня волнуют проблемы сферического коня в вакууме.
Последние слова он говорил, уже засыпая. Денёк выдался утомительный.

10.
Апсны — страна души I

Жадно вдыхая густо насыщенный субтропическими ароматами влажный воздух, Эдди поднимался к дому Безуглова по петляющему крутому подъёму улицы Горийской. Шёл со щемящим от воспоминаний колотящимся сердцем. Много радостных и грустных воспоминаний хранила эта древняя улочка. Здесь он снимал комнату с Дианой. Сюда спешил ночью с вершины Сухумской горы, где пел в ресторане «Амза». Здесь был счастлив, здесь его счастье погасло, когда однажды он вернулся домой раньше времени. Диана бежала за своим любовником, которого он гнал пинками по любимой извилистой улочке.
Прелестную синенькую деревянную веранду дома Безуглова густо оплетала виноградная лоза с уже набухающими почками, калитка была открыта.
 — Вы к кому, дядя? — спросила девочка на качелях.
— К Георгию Константиновичу.
— Дядя Жора, — закричала девочка, — к вам дядя пришёл.
Из глубины балкона раздался ворчливый голос:
— Естественно, дядя. Тёти давно перестали меня навещать. Спасибо, Тамрико. Гривастая седая голова высунулась из-за виноградных лоз.
— Быстро вы, однако, Эдуард. Поднимайтесь, — крикнул Безуглов, хотя Эдди не успел представиться.
— Ба, да я же вас знаю! Не раз гулял с друзьями в ресторане «Амза», что на вершине Сухум-горы. Вы там пели, все Эдом вас звали. И по улице нашей встречал с очаровательной брюнеткой, — говорил Безуглов, крепко пожимая руку Эдди, и ощупывая его колючим взглядом.
— Вам с Надеждой Ивановной сыскное бюро пора открыть, — сокрушённо качнул головой Эдди, краснея. — Как же изящно и легко вы оба меня расшифровали! Рассказ о моём романе века и Нобелевской премии придётся отложить для доверчивых простачков. Напрямоту даже лучше, по крайней мере, совесть будет чиста.
—Это очень правильное решение — совесть трудно отмыть. Говори да-да, нет-нет, всё другое от лукавого, сказано в одной мудрой книге, — усмехнулся Безуглов, усаживая гостя в плетёное кресло. —Жена на работе, я на хозяйстве, сейчас кофе принесу.
— Воспылали любовью к Джеймсу Мориарти провинциального розлива? — без обиняков начал он, принеся в турке ароматный кофе. — Нужно понимать, что мне не придётся выслушивать рассказ о нанесённой вам этим сластолюбивым пройдохой кровной обиды, требующей мести. Думаю, этот слизняк на дуэль никогда не согласится. Даже червяк обижается, когда на него плюёт рыболов, нанизывая на крючок, — этот подгнивший фрукт не обидится, вытрется, как ни в чем ни бывало. Правда, нукеры его упредят дуэль известными способами, имейте это в виду. Хотите стать личным биографом Оковитого на взаимовыгодных полюбовных с ним условиях? — балагурил он, разливая кофе.
—Это было бы неплохим решением некоторых моих проблем. А полюбить — полюбил. Любовь зла, полюбишь и козла, у которого говорят, золотые кирпичи в стенах замурованы. — с удовольствием вдыхая аромат горячего кофе, улыбнулся Эдди.
—Такие козлы занесены в «Красную книгу», — усмехнулся Георгий, — зачем вам этот жалкий и подлый хуторской Гобсек? Убьёте на него драгоценное время. Грядут славные времена грабежа, деньги будут валяться под ногами, засияют лучезарные времена негодяев всех мастей, мутная вода зальёт просторы страны; в ней кинутся ловить удачу отважные смельчаки, которые перебивались грузчиками на пивзаводе, варили джинсы на кухне и продавали их в переходах, бомбили на «копейках», а те, что покруче, самые идейные, заведовали отделами в марксистско-ленинской периодике. Грядёт смута с лже-президентами, лже-министрами, лже-банкирами, лже-законниками-фарисеями. Фортуна вознесёт наверх сонм самых беспринципных и ушлых наглецов, а они раздерут страну на кровавые куски и не подавятся. Не подавятся, потому что напишут законы под себя. Дедовский способ отъёма денег в стиле Остапа Бендера, Эдик, станет уделом мелких аферистов, анахронизмом, по сравнению с новейшими способами отъёма имущества движимого и недвижимого, ресторанов, фабрик, заводов, пароходов, приисков, промыслов и предприятий, целых городов даже. И давай уже на ты, Георгий — длинно, на Жору не обижаюсь.
—Я самозанятый индивидуалист, у меня есть предложение. Я так давно не был в дорогом мне Сухуми, времени у меня в обрез, а хочется вдохнуть морского бриза, выпить холодного «Лыхны» или чего покрепче, поесть копчёного мяса, мамалыги с козьим сыром, хачапури, вах-вах-вах, аджики и фасоли острой хочется. Давай сходим в апацху «Нарта», если она её жива? Когда-то этот ресторанчик был мной особо любим. Закусим, выпьем на свежем воздухе и поговорим. Я угощаю, как говорят у нас на Кавказе.
—Апацха успешно работает. Это дельное предложение, дорогой Эдик, учитывая, что холодильник в моём доме пуст, а жена вернётся с работы только к вечеру, обещала жареной барабульки. А на сытый желудок, доказано практикой, беседуется всегда продуктивней. Идём.
В летнем ресторанчике национальной кухни они уютно устроились под крытой верандой. Безуглов оказался говорливым оригиналом и сразу завладел инициативой. Эдди слушал с удовольствием его пространные монологи, быстро проникаясь к нему симпатией. Он не напрягался и не торопил события, чувствуя, что этот человек с зорким взглядом, всё прекрасно понимает и рано или поздно он услышит от него нужные и полезные слова.
Когда они с удовольствием закурили, выпив для начала по три рюмочки коньяка, Безуглов, откинувшись на спинку кресла, неожиданно безапелляционно заявил:
—Твой метод, Эдик, добиться любви женоликого, так называли на Руси мужиков, у которых были проблемы с выращиванием растительности на лице, плох и абсолютно бесперспективен. Ты, кстати, обратил на внимание на этот физиологический изъян нашего общего друга?
 — Невозможно было не обратить. Странное лицо. Я его при первой встрече прозвал фавном, вышедшим из парной. Лицо цвета сильно разбавленного водой молока, сеть морщинок на нём, как у цирковых лилипутов, а на щеках свежеспелый помидорный румянец. При этом курчавые чёрнющие волосы лысеющей на темени голове, в которых, наверное, прячутся рожки. Да, и добрые, сказочно невинные, светлые глаза.
—Добрый лесной дух, с витыми очами, волосы красит, молодится, — хмыкнул Безуглов. — Рожки у него мобильные. Он их присобачивает, когда охотится на нимф. В этом он точно беспощадный фавн. Если он решит отрастить бороду, то станет похож на старого мудреца китайца с тремя прелестными волосинками на подбородке, правда с детским румянцем на щеках, чего у китайцев нечасто наблюдается. Что-то евнуховское или скопцовское внутри этого лица незримо прячется, хотя и известный кобель. Такие лица запоминаются, фоторобот получился бы качественный. А отца ты его видел?
— Не довелось.
— Мне тоже. Но я видел фотографии в газетах, побывал в санатории, где он трудился в поте лица, ажник со времён Хрущёва и благополучно пережил время правления грозного генсека Андропова. Любовался его портретом с верноподданническими глазами на доске почёта, где он примерно лет на тридцать пять младше нашего фавна сегодняшнего. Сходство феноменальное! Только папаша волосы не красил, светлые у него барашковые седоватые кучеряшки. И, что показательно, думаю, что продолжатель семейных традиций, малохольный глистик-капиталистик внучек Яшка Оковитый в старости непременно станет копией деда. Эдик, наливай, хорошо пошёл коньячок.
 Как-то незаметно, без особых усилий, пара углубилась до середины второй бутылки. Перспектива того, что общение не закончится двумя бутылками, вырисовывалась всё отчётливей, ноБезуглов, по всему, был опытным бойцом в винных баталиях, неплохо чувствовал себя и Эдди.
— А предполагаемый тобой способ заставить себя полюбить в стиле незабвенного Остапа Бендера, Эдик, в самом деле, плох, — повторил Безуглов, принимаясь за дымящуюся кукурузную мамалыгу, в которой аппетитно выступали размякшие ломти копчёного овечьего сыра и таяли жёлтые глазки масла. — Мы ещё дойдём до того, почему он плох. Для особей вроде Луки Матвеевича расставание с нажитым непосильными титаническими усилиями капиталом, а они у него, думаю, изрядно велики, страшнее смерти. Я мог бы кое-какие выкладки озвучить, не один год занимался анатомическим исследованием его личности, способами бытия и накопления, калькулировал примерный его доход, но скажу незатейливо — он богат. Богат по-настоящему. Не понтовой румынской стенкой, японским телевизором и видеомагнитофоном, вишнёвой «девяткой», чешским хрусталём, не полным домом добра богат. Матвеевич — обычный советский миллионер. Валютный, скорей, при таком деде и шурине…
—Жора, ви таки согреваете моё замерзающее уже сердце! Давай выпьем за то, чтобы капиталы сего мастера росли в геометрической пропорции, — воскликнул Эдди, и наполнил рюмки.
Безуглов скорбно качнул головой.
—За это мне пить не хотелось бы, потому что пока такие финикийцы богатеют в геометрической пропорции, охлос в такой же геометрической пропорции будет нищать. Формула проверена историей. Мне всегда хотелось видеть его на скамье подсудимых при оглашении приговора. Иметь счастье дождаться очаровательной музыки слов судьи, постановившего: «10 лет исправительной колонии строго режима с конфискацией движимого и недвижимого имущества», но…
Он выпил, закусил маслиной, махнул рукой удручённо.
— Но даже если бы это произошло, Эдик, конфискованное составило бы максимум одну сотую его спящего капитала, да и не сидел бы долго. Деньги и драгоценности скупердяя, естественно, надёжно припрятаны в закромах, а он никогда, даже под пытками не расскажет, где они хранятся. Его не посадили в советские времена, где существовал специальный отдел по борьбе с хищением социалистической собственностью, тем более не посадят сейчас, когда объявлена свобода торговли и курс на рыночные реформы. Сейчас тем более не тронут. Ты уже слышал о высоком покровителе, служившем там, —ткнул пальцем вверх Безуглов, — а ныне вполне резонно руководящего коммерческим банком?
— Лучше «крыши» и быть не может, — кивнул Эдди, разливая коньяк.
— Кровь —лучшая связка. Дочь-кровиночка и внуки носят фамилию столичного полковника, служителя ведомства с пушкинским лозунгом «Души, прекрасные порывы!», где души — глагол…
Эдди расхохотался.
— Чёрт, какой же у тебя острый язык.
— Я же филолог, —улыбнулся Безуглов, — в университете мы любили заниматься переворачиваем смысла в крылатых фразах, каламбурили круто на перекурах. Полковник, между прочим, перед самым уходом из «конторы» на заслуженную пенсию сменил полковничьи погоны на генеральские. А банк вполне может быть конторский, и там имеется свободно конвертируемая валюта. Дела идут в гору. Понимаешь, Эдик? Так что в родном городе Луки Матвеевича с его головы волос не упадёт. «Крыша» с генеральскими погонами, полная поддержка местной денежной и партийной элиты, криминала — одна воровская семейка, не один литр выпили вместе в загородных саунах, не один вопрос решали сообща. Нет, нет, Эдик, его не взять на компромат из мирного советского прошлого. Попытайся понять, роскошный компромат в наше лихое время —достижение, а не беда! Это констатация того, что жизнь удалась, что ты в защищённой обойме. И плох твой способ тем, что именно сейчас эти другие времена. Несчастный Корейко не мог не отдать комбинатору миллион. Отнеси Ося папочку куда следует, сразу же явились бы к Корейко люди в кожанках и он бы потерял бы все свои миллионы. Остапу он попытался оказать сопротивление, перед наганами бы скис. Сейчас ты даже не можешь явиться к фавну с папкой компромата. Засветишься, и тебя заметут или убьют. А отнести папочку в органы, тоже может выйти себе дороже. Да и дела дней минувших интересны разве только акулам пера. Какой-то куш от них получить можно, но это мелко. Вот патриарха на крючок взять, могло бы выйти дело. Если только это будет такой компромат, такой документ, какой выторговал профессор Преображенский у большого начальства в «Собачьем сердце» моего любимого Булгакова: окончательная бумажка. Фактическая! Настоящая! Броня! А он должен быть, спинным мозгом чувствую, что старик не напрасно прожил долгую жизнь, и мысли есть по этому поводу.
Безуглов расхохотался.
—Так, что, всё-таки, можно сделать, чтобы снискать его любовь? — с сожалением посмотрел на почти пустую бутылку Эдди и разлил остатки коньяка. Рюмки оказались наполнены наполовину.
— Может, возьмём ещё? В самом деле, хорошо идёт, — сказал Эдди.
— Чуть помедленнее, кони, — икнув, погрозил ему пальцем Безуглов, —это будет уже пьянка. Нужен перерыв. По чашечке кофе для осадочки и продолжим беседу во время размеренной пешей прогулки.
 Он одним глотком проглотил коньяк и ответил Эдди очередным оригинальным спичем:
—Можно, конечно, использовать старый гангстерский метод — похищение богатея. Возможно, он даст кое-какие результаты. Живёт в тех краях один отчаянный товарищ, я это дело освещал. Он как-то привёз ночью на кладбище бедного кооператора, заставил его рыть себе могилу. У кооператора денег не оказалось, он отписал гангстеру квартиру. Борца с кооперацией, правда, посадили, — Безуглов рассмеялся, — весёлый был товарищ. На потеху сокамерникам он как-то вылепил из хлеба «лимонку» и уложил насмерть перепуганных охранников на пол. Нет, нет, нет, такие методы не подходит. Чтобы снискать любовь фавна, нужен всего лишь поцелуй, один сакральный и смертельный поцелуй из прошлого, сухая весточка из какого-то документа, суть которого не имеет сроков давности ни у одного народа мира. Roma traditoribus non premia. Рим предателям не платит, сказал римский император Октавиан Август, выгоняя предателей, пришедших за вознаграждением
 Эдди посмотрел на него с недоумением, рассмеялся.
— Патриарх работал на Абвер? Английский разведчик?
Безуглов не поддержал его иронии, он спокойно сказал, закуривая:
 —Знаешь, Эдик, иногда долгие размышления об одном и том же, заводят в дебри, где фантазии переплетаются с действительностью, образуя некий фантасмагоричный сублимат, настойчиво требующий осмысления. Часто какие-то незначащие мелочи тревожат интуицию и вполне может быть, именно в них может крыться разгадка ребуса. Я давно живу уже на белом свете и совершенно уверен, что в жизни может быть всё, что обычно кажется совершенно нереальным. А работал ли патриарх на Абвер, хотя вопрос и риторический, но ведь возможный? Когда я проводил своё расследование, у меня в голове часто возникал один, мучавший меня вопрос: откуда в святом семействе начальные капиталы? Всегда находились деньги для откупа, на взятку, вложений в разные дела и деньги немалые. Популярные в народе кафе «Берёзка» и «Пивная» вполне могли бы называться «У Лукича», так как они в натуре принадлежали отцу фавна Матвею Лукичу, находясь фактически при директорах зицпредседателях Фунтах, это я точно установил. Деньги они могли давать немалые, но на открытие таких лакомых точек в советское время нужны и деньги немалые. При зарплате старика это было проблемно. И заметим, Эдик, точки эти просуществовали долго и не умерли, а за столь долгое спокойное и благополучное существование нужно было платить, туда-сюда, поддерживать дело и иметь прибыль…
— Искусство взятки принадлежит народу, — вставил Эдди.
 … и то, что они принадлежали отцу семейства, само собой подтвердилось, когда они в конце прошлого года легко обрели реального хозяина Яшку Оковитого, легко быстро и изящно превратившись в модные пивные бары «У Яши». Возможно, не за горами сеть таких прибыльных заведений, — закончил Безуглов.
— На очереди казино, —сказал Эдди, — он мне недавно доложил с гордостью, звал в холуи.
— И откроет. Ну, ты же бакинец, должен знать, как торгаши устраивают подобные дела, у вас там, я слышал, во времена даже Андропова можно было за большие деньги купить должность ректора вуза, звание академика, начальника райотдела милиции и даже секретаря райкома. Что говорить тогда о торговле? Все были повязаны. И мы не лыком шиты в России. При скромной зарплате заведующего столовой в 130 рублей с кое-какими премиями ветеран труда Матвей Маркович надёжно содержал свои заведения, бездарного сынка продвигая на хлебные места. Где деньги, Зин? А Лука Матвеевич, между нами говоря, до уровня своего отца не дотягивает, не тянет он на хитроумного комбинатора, не гигант творческой мысли — занудный, необразованный, жадный мужлан и сластолюбивый кобель. Закрадывается у меня мысль, что мозговым центром и денежным мешком являлся не кто-нибудь, а сам папаша Матвей Лукич, а вот теперь о фантасмагоричном сублимате моих размышлений. Приходится думать о том, кто он, кем старик был, откуда корни, чем занимались его родители. Есть начало и есть конец, покопавшись в дне сегодняшнем, становится ясным, что нужно перемотать плёнку на начало. Как он появился на Кавказе, где был во время войны, а он был и даже ранен был. Родился в 1902 году, если следить по биографии, в революцию ему пятнадцать, в войну сорок. Кто нам расскажет про это время, чем он занимался? Чёрные пятна биографии ещё мною не выяснены. И, кстати, он из староверов, хотя и ходит в обычные храмы, но периодически посещает старообрядческую церковь в Кисловодске, жертвует немало. Вот с этой темой я хорошо знаком. Мои родовые корни в Орловщине на стыке с Брянщиной, там живут братья моего покойного отца и матери, я там бываю. В довоенные года туда ссылали разных проштрафившихся и не очень лояльных к советской власти граждан, староверов-раскольников, а их отношение к безбожному коммунизму хорошо известно. Я тему изучал, с людьми беседовал. Ты понимаешь мой посыл? Может быть нужно днём походить с фонарём, как Диоген, поискать человека, но не совершенного, а тёмного скрытного и хитрого? На сей счёт у меня есть кое-какие мысли, но сейчас я не могу тебе их озвучить. Любой предмет при свете имеет тень, меня интересует тень. Дело трудное, оборотни, как известно, тени не отбрасывают, но...
Безуглов с удовольствием вгрызся в принесённую лодочку хачапури, брызнувшего горячим янтарным маслом.
— Слушай, Эдик, вот если у меня будет убойный материал, я тебе его отдам, а тебя полюбят, могу я рассчитывать на скромное вознаграждение? Я много не попрошу, ну, скажем, на пять процентов могу я рассчитывать? — посмотрел он на Эдди совершенно трезвым взглядом.
— На десять смело можешь рассчитывать, ты меня радуешь, не десяток же тысяч ты подразумеваешь в закромах старика?
—Ты сказал, — многозначительно поднял указательный палец к небу Безуглов.
 — Но не делим ли мы шкуру не убитого медведя? Почему ты мне доверяешь? — спросил Эдди.
Георгий расхохотался.
—Мы достаточно выпили с тобой, чтобы испытывать к друг-другу доверие, по крайней мере, на 90 процентов я тебе уже доверяю. А насчёт десяти процентов, ты сказал, а нотариус небесный слышал, так что подписи мы поставили…
Расхохотался и Эдди.
— Осталось догнать всего 10 процентов, для полного доверия. Давай возьмём такси и продолжим беседу, проедем догонять в «Амзу», а? Догоним, уже находясь поближе к небесам пресловутые десять процентов.
—Эдик, ты читаешь мои мысли. Дай я тебя обниму. Мудрейший Экклезиаст говорил, что у человека одна радость — есть и пить. Золотые слова, чёрт бы побрал этого старого жида, легко ему было так говорить при его несметных богатствах.
   Из гостеприимного кабачка они вышли пошатываясь. Безуглову пришлось по пути к стоянке такси, обниматься и говорить подолгу с добрым десятком знакомых мужчин, раскланиваться и целовать руки знакомым женщинам.
Обратный путь с вершины горы растянулся до закрытия ресторана. Во втором часу ночи они спускались с горы пешком, обнявшись, горланя «Ой, мороз, мороз», «По диким степям Забайкалья», «И Ленин такой молодой».
Лёгкий дождь освежил природу, обмывшись небесной влагой, лунный ломтик весело улыбался, все цветы разом выдохнули в ночь ароматы; влажные лаковые листы камелий, магнолий и лавра сверкали под лунным светом, светлячки устроили хороводы вокруг фонарей; внизу расстилалось живое море, по его глади к городу тянулась лунная дорога из Турции, по которой хотелось пойти.
Жена Безуглова уложила Эдди спать на раскладушке в веранде. Разбудили его птицы, голова была ясной. В веранду вошёл Безуглов, поставил на стол тарелку с жареной барабулькой, достал из-за тумбочки графинчик чачи, весело подмигнул:
—Доброе утро.
Эдди обессиленно опустил голову на подушку. После кофе состоялся короткий разговор. Говорил больше Безуглов.
—Знаешь, Эд, дела в этом мандариновом раю назревают хреновые, а у граждан зреет чувство, что в ближайшее время может случится взрыв. Межнациональная распря в республике накаляется. Москва без устали твердит о рынке, как о панацее, но рынок легко может превратиться в кровавый базар. Сколько звонков уже было: Вильнюс, Тбилиси, Сумгаит, Карабах, Узбекистан. Кочегар Горбачёв набросал в топку угля, ездил по Европам, а перепускной клапан закрыл. Пар обязан с убийственной силой разорвать котёл. Вот-вот это здесь произойдёт, кожей это ощущаю. Мы с женой решили податься на Орловщину, проблема, как всегда, в отсутствии денег. Поэтому, как тебя по батюшке?
—Эдуард Богданович.
—Поэтому, Богданыч, у меня остался единственный способ добыть деньги, помочь тебе и себе. Мне-то не с руки заниматься этим из иммиграции, и тут может случиться крупный шухер, который перечеркнёт все наши планы. Известно, что человек смертен и, что совсем прискорбно, он иногда может умереть внезапно, как говорил Булгаковский Воланд. Учитывая возраст наших подследственных, особенно дедули, этот фактор может всё испортить. Не дай Бог сбудется шутка юмориста: долгожитель приказал долго жить. Это большое «но». Прогнозировать дату смерти девяностолетнего старика всё равно, что прогнозировать погоду на первое февраля следующего года. А коли это произойдёт, а мы не успеем вручить для ознакомления дело подследственному, можно будет сказать: следствие закончено — забудьте. Есть и гипотетическая возможность того, что старика хватит удар во время чтения дела. Хотя… такие живут долго, деньги их держат на бренной земле, а умирают они в своей постели, окружённые любящими родичами. Тогда останется только лишь досадный шанс ославить святое семейство статьёй в газете под шапкой: «Эхо войны запоздало», или: «Почётный коллаборант-долгожитель дал дуба».
— Свят, свят, свят, — перекрестился Эдди, — до конца следствия буду заказывать Сорокоусты за нашего подследственного! Коллаборант? Жора, ты сказал коллаборант?    — За наших подследственных, — поднял рюмку Георг. — Я сказал коллаборант.
 Наших подследственных, — согласно кивнул Эдди.
— Наших, наших, Эдуард Богданович. Большинству наших коллаборантов повезло меньше, чем французским проституткам, их повесили или расстреляли. Француженок проституток, спавших с немцами, французы называли горизонтальными коллаборантами, их отлавливали, били, стригли волосы, они легко отделались. Наш удар по злодейскому семейству будет крутым, а я, поскольку мы с тобой вчера контракт подписали, как человек честный его пункты обязуюсь соблюдать неукоснительно. Не скрою, есть у меня личная обида на это злодейское семейство, из-за которого мне пришлось стать изгнанником и возмездия я страстно желаю. Сам я до практического результата не смогу довести дело, я не мобилен и не молод. С меня раскрутка, материал, с тебя — завершающий удар и получение гонорара. И твоя задача в разы сложней и рискованней моей, что я прекрасно понимаю. Так что прямо сейчас думай о способах получения гонорара. Я исхожу всё-таки из постулата «с небольшого ручейка начинается река»: напыщенный самодовольный барин Лука Матвеевич не голова, — голова папашка, вот откуда ручеёк вытекает. И уточнив тёмное происхождение дедули, можно будет подоить весь коровник. Он даст столько молока, сколько посуда сможет вместить. Темой коллаборантизма я давно заинтересовался, несколько лет собирал материал для книги. Собираюсь закончить книгу о коллаборантах времён войны, она почти готова. Выбил творческую командировку под эту книгу, еду в конце месяца в Москву, там у меня одноклассник полковник КГБ, после на Орловщину в соседстве с Брянщиной, в места, собственно, гуртожитка всякой предательской швали в период войны. И сейчас я тебе что-то покажу то, что не даёт мне покоя, но даёт надежду на исполнение наших с тобой желаний, то, что я обнаружил недавно вселяет в меня уверенность.
Он выбежал и вернулся с пухлой папкой с тесёмками, на ней криво и небрежно было написано: «Дело № 666». Торопливо развязав тесёмки, бормоча: «Сейчас, сейчас, сейчас» он вытащил из неё газетные вырезки и выложил их перед Эдди, нервно потирая руки. Эдди рассматривал газетные вырезки с фотографиями мужчин в костюмах, пробежал глазами по строчкам, где говорилось о трудовых успехах тружеников курортов Северного Кавказа и поднял глаза на Безуглова.
— Ну?! —Безуглов вытер пот со лба, он волновался.
Эдди растеряно развёл руками.
— Жора, говори. Слова твои мне всегда сердце греют.
— На снимках ветеран труда Оковитый МатвейЛукич и сынок Лука в разные годы. Передовики производства, апостолы ворюги-варяги, — нервно проговорил Безуглов. — а теперь, как говорят фокусники: внимание, следите за руками!
 Он достал из папкижурнальные листы с текстом и фотографиями. Разложил их перед Эдди. На одном снимке была группа мужчин с оружием, среди них выделялся военный в немецкой форме, рядом с ним стоял, улыбаясь, крупный мужчина.
— Приглядись, — сказал Безуглов, ткнув в него пальцем.
— Да это же Лука Матвеевич! Вот так фокус! —воскликнул Эдди, поднимая глаза на Безуглова.
— Вот и нет! Это Тихомиров Варфоломей Андреевич. Фашистский пособник и убийца. Расстрелян в 1947 году по приговору трибунала, но на допросах он рассказалмного интересного. На самом деле его фамилия Скоробогатов, он старший сын богатого купцажившего в Локте, но переехавшего в Нижний Новгород в начале века. Посмотрим ещё пару снимков. Вот эти. Здесь Варфоломей раздвоился…
На снимке смеющийся Варфоломей в немецкой шинели, обнимался со вторым «Варфоломеем», но в тулупе.
Эдди ошалело глянул на Безуглова.
— Близнецы?
— Правильно мыслишь. Но не близнецы — родные братья, погодки, и очень похожие. Второй — Подгородецский Филипп Андреевич, брат Варфоломея. Местные жители на допросах говорили, что они братья. Время было огневое, фамилии подонки, скорей всего,меняли, обрати внимание на отчества, — оба Андреевичи, то есть отцовские. Подгородецский не найден. Бесследно пропал. Есть предположение, что мог уйти каким-то образом к союзникам, а они не всех и не всегда нам возвращали. Есть ещё предположение, лично моё, что это наш герой Матвей Лукич, основатель династии Оковитых, восставший из пепла с новым именем. Приглядись, одно лицо.
— Бомба! —выдохнул Эдди с восхищением.
— Осталось её принести патриарху, взведя запал. Но все предположения, ненужные наслоения нужно вырезать беспощадной бритвой Оккама…
— Кто такой? Почему он с бритвой ходил? — рассмеялся Эдди.
— Жил такой монах лет шестьсот назад. Грубо говоря, дело в логике, выбрать наиболее логичное объяснение и вырезать нелогичное, мелкие, прийти к истине кратчайшим путём. Знаешь, на Брянщине до сих пор живут люди выжившие в годы войны. Память о войне ещё жива. В пятидесятые годы там ещё бродили недобитки и им доставалось от местных жителей, когда их отлавливали. И даже уже в семидесятые бывший прислужник фашистов организовал там террор, подбив подростков переодетых в форму с автоматами совершать преступления, В тюрьмах, кстати, они не все выживали. Была ещё Тонька Пулемётчица, она расстреливала наших пленных. Дожила до семидесятых, вышла замуж, сменила фамилию, была ударницей труда на фабрике, двух деток родила мужу. КГБ провела операцию, арестовали, после суда расстреляна. Есть пара стареньких местных журналистов, я их знаю, которые эту тему копали глубоко. Я всё закончу в ближайшее время, Эдик. Будь на связи. Сейчас мне нужно в редакцию, спасибо тебе за вчерашний день. Мы попируем ещё, я надеюсь. И ещё…
Безуглов исчез в комнате, вернулся с папкой в руках, протянул её Эдди.
— На всякий случай ксерокопировал, для тебя старые свои работы по Оковитову. Одну копию могу отдать тебе за ненадобностью, в связи с вновь обозначившимися обстоятельствами. Тебе, думаю, будет интересно и полезно для составления, так сказать психологического портрета нашего визави и его окружения. Милый фавн всегда оставлял после себя пепелище, ломал судьбы без сожалений. Да и вся эта местечковая «Коза Ностра», когда пахло наживой.
Они прощались у здания редакции газеты, крепко обнялись. У Эдди перехватило горло и сбилось дыхание. Он смотрел на Георгия с любовью и восхищением и неожиданно быстро достал из кармана бумажник.
— Жора, у меня есть возможность выдать концессионеру и компаньону небольшой аванс.
—Это очень кстати, Эдди, ты уж успел, наверное, заметить, что мы ароматным воздухом здесь питаемся. Благодарю. Вычтешь из моего гонорара, — рассмеялся Безуглов.
Помолчав, он спросил:
— Ну, а ты, как хотел бы отпраздновать победу? Откроешь сеть аптек, казино, бордель?
— Я, Жора, хочу перебраться туда, — кивнул в сторону моря Эдди.
— Не патриотично, но может быть разумно, учитывая, что мы не будем убивать Оковитых, а они мстительны.
Друзья ещё раз крепко обнялись.
— — — — —
Эдди добирался в Пятигорск, гружённый дарами щедрого на вкусности сухумского рынка утомительным путём: до Адлера на переполненной электричке, после с трудом удалось устроиться в плацкартный вагон поезда Адлер-Минеральные воды. Содержимое папки он прочёл ещё в электричке. Информация привела его в трепет, закрыв глаза, весь путь до Адлера он продумывал свои ходы, разные планы, всё больше утверждаясь в мысли, что имеет смысл заняться этим делом, а его консультант-напарник, серьёзный человек, с которым приятно будет работать.
 В конце концов он задремал и разбудил его милиционер. В поезде он думал отоспаться, но в купе оказался с молодыми весёлыми ребятами, они добирались домой в Пятигорск и Эдди думать и спать расхотелось. Выяснилось, что попутчики были в Санкт-Петербурге, заехали на пару дней погреться под южным солнцем после дождливой Северной Пальмиры.
Поутихнув после шумного обсуждения впечатлений о днях, проведённых в солнечном Сочи, они стали выкладывать на стол припасы, пригласили и Эдди. К паре бутылок вина южного вина Эдди приложил бутылку коньяка, связку чурчхел и соленья. Выпили, познакомились. Студенты завели восторженную беседу о пребывании в Питере.
Оказалось, что они студенты Пятигорского университета и ездили в Питер на конференцию, посвящённую творчеству Пушкина. Они говорили об умном профессоре-пушкинисте, о новаторстве гения, об «онегинской строфе», что это такое Эдди не знал, но слушал с вниманием. Вскоре они заспорили о том, смогли бы они, нынешние, жить в эпоху Пушкина, без автомобилей, телефонов, джинсов и дискотек. 
Разгорелась полемика об отношениях Онегина и Татьяны. Длинноволосый очкарик утверждал, что Татьяна глупая девчонка, запавшая на столичного пресыщенного денди и никакого будущего с Онегиным у неё не могло быть, что Пушкин спас её, придумав дуэль, где выяснилось каков Онегин на самом деле. Второй, студент-качок согласился с ним, аргументировав печальный итог дуэли бездушными словами Онегина»: «Несчастной жертвой Ленский пал». Третий, ярко выраженный кавказец, возмущённо сказал, что Онегин козёл, отмазывал себя этими словами, думал только о ногтях, и лицемерно сделал несчастного Ленского чуть ли не виновным. К месту он рассказал анекдот: кавказец зарезал прохожего. Его судят. Он заплатил судье и в своём последнем слове с честными глазами сказал: «Стоял на улице, чистил ножом ногти, этот несчастный прохожий споткнулся и три раза упал на мой нож».
 Эдди прискучила полемика и он прервал кавказца, предложив тост за Пушкина. Выпили,  кавказец спросил у него:
— А вы «Онегина», читали?
Эдди слишком долго отмалчивался, чтобы не завестись.
— Как все советские школьники.
Очкарик рассмеялся.
— То есть до конца, как все не дочитали?
— Нет, осилил «Энциклопедию русской жизни», но за сочинение получил кол, выставив Онегина лодырем и дармоедом, мол, ему бы на БАМе попахать, целину поднимать, то-то ноготочки бы обломали. До сих пор думаю, почему же училка сочла это личным оскорблением, — подморгнул он кавказцу.
Компания расхохоталась.
— Читал и после, но почему-то остался при своём мнении об Онегине. Не знаю, — хитро усмехнулся Эдди, — я же комсомолец, поддерживал инициативы и линию Партии, старался быть идеологически правдивым. Нет, конечно, Пушкин останется в веках, он гений, но думается мне, что через десяток лет школьники вообще не смогут написать сочинение по Пушкину. Будет, как Штатах — комиксы с картинками, а Пушкин будет только для специалистов. Между прочим я знаю человека с именем Онегин, не с фамилией, а с именем. Человек очень известный.
Студенты недоуменно переглядывались.
— Но песню-то, конечно, слышали, «льёт ли тёплый дождь падает ли дождь?» Стихи нашего бакинца Онегина Гаджикасимова. Бакинцы знают своих героев…м-да один мой знакомый, совсем не филолог, ещё в советские времена пользовался эффективным способом, чтобы донести до круга людей, знакомых только с устным городским творчеством бытующим на городских просторах серьёзную классику и объяснить народным языком. Причём, неплохо на этом зарабатывал. Рассказать?
— Рассказать, рассказать, рассказать, — загалдели студенты.
— Тогда наполним наши бокалы и выпьем за классику. Ты армянин? — обратился он к кавказцу.
 — Армянин.
— Будешь переводить ребятам армянские слова, мой герой армянин и в русской речи невольно употреблял армянские слова. Хотя вы должны всё понять, в вашем городе большая армянская диаспора и много бакинцев.
И Эдди начал.
— Героя моего рассказа звали Грант. Он не был капитаном и детей у него не было. Люди звали его уменшительно-ласкательно Рантик. По слухам он когда-то учился в институте, попал за какие-то махинации в тюрьму. Выйдя на свободу, предприимчивый бакинец придумал оригинальный бизнес, став популярным человеком в одной из пивных Арменикенда, это такой район в Баку.. В бакинских пивных пиво пили под крупный варёный горох сорта нохуд с солью. Продавался он в газетных кулёчках, как в России семечки. Рантик организовал продажу гороха в одной пивной Арменикенда, и попутно веселил публику своими сказаниями. Его любили, и дело было не только во вкусном горохе, но и в актёрском мастерстве, в умелом подыгрывании вкусам специфичной приблатнённой публики пивной. Надо сказать, что «косил» он под одобрение публики, под развязного, ушлого, малообразованного, приблатнённого субъекта, хотя, по-всему, был начитан и обладал отличной памятью, рисоваться он мог отлично.  Всё происходило так. Кто-нибудь из посетителей пивной просил его сотворить очередной перл, при этом перед ним возникал бонус — поощрительная бесплатная кружка пива. И хотя известно, что губит людей не пиво, а вода, хочется отметить, что вода в Баку была неплохая, её можно было пить из крана. Потягивая пиво, Рантик, под гогот публики, рассказывал свои баллады. Сочинял на ходу невероятные небылицы, которые непременно начинались со слов: в тот день... Иногда, на самом интересном месте очередной своей фантазии, он замолкал и говорил вдруг, недоумённо разводя руки: «Ара, забыл». Под смех слушателей ему ставили очередную кружку пива, и он, воскликнув: «Ара, вспомнил!», с новыми силами продолжал свой рассказ. Вот как он рассказал любителям пенного напитка о своём походе в театр.
 Эдди взял бакинский акцент, говорил от лица героя:
— Тот день сижу дома. Ара, жарко было, да, август. Стучаться. Ара, кто там? — кричу.
 —Вам участковый.
— Махмудов — ментяра наш участковый ноги притащил. На пенсию козлу пора, а он всё ещё лейтенант. В натуре тупой. Заходит.
—Ара, Рантик, — говорит, — ты у работ строился?
— Тофик-джан, нет ещё, — говорю, — по душе же нужно найти работу, да? Ты же не идёшь дворником работать, нет?
—Я тебя пиредупреждал? — говорит.
—Ара, пиредупреждал, пиредупреждал. Завтра обещали, асыма (как бы, вроде, — перевёл, смеясь, армянин), одно очень хорошее место.
 —Гиде будыш работыт?
—Лифтёром, — говорю, — лифчики женщинам застёгивать буду. Обиделся, шакал. Оттяжку мне кидает. Рука на кобуру глазами играет, как горный орёл, носом точно похож. Ара, каждый пацан у нас на улице знает, что у него в кобуре не даян долдурым (пистолет), а обед, жена кладёт лаваш с брынзой. Ара, кто такому дымбо (балбесу) пистолет доверит?
Армянин захохотал, за ним остальные. Эдди с заблестевшими глазами продолжил:
—Ты такой вэш мине не шути, да, — участковый говорит. — Через один нэдэл на работы не байдош — буду пиринимать мэри. Повестка на тебе пиришлю. Тундиятство нельзя.
 — Ара, денег хочет, петух! Дал ему четвертак, чтобы месяц мозги мне не компостировал. А он:
— Визятка? Статья, знаешь, какой есть?
— Ара, — говорю, — зачем визятка? Пир;емия, Тофик-джан.
 Не ушёл, ишак, политзанятия решил провести, жизни меня учить. У него тёща в театре гардеробщицей работает. Он туда бесплатно ходит поспать культурно.
—Ты, Рантик, сапсэм не куртульный чаловэк, — говорит, — ты, напиримэр, Эвкени Анекин знаешь?
 —Жеку-то, Онегина? Барыгу с 5-й Завокзальной? Ара, кто его не знает!
Эдди пришлось, сдерживая смех, умолкнуть. Откинув головы к стене, студенты хохотали. В купе заглянула проводница, покачала головой и ушла.
Эдди продолжал:
 —Это тятр, — говорит, — у нас город куртульный, цирк есть, пилармоний есть, пиплиотек есть, а ты только свой питица думаешь.
— Это он на мою голубятню намекает.  Питица, говорю, Тофик джан, между прочим, голубь мира. Знаешь, испанский коммунист Пашти;к Пикосян картину нарисовал «Голубь мира»? Везде картина висит, между прочим.
 Армянин глотал слёзы, держась за живот, бормоча: Пабло Пикассо — Па;штик Пикосян...очкарик сказал:
— Погодите, я диктофон включу. Чёрт, начало пропустил.
—Ходи на тятр, Рантик, там такой женщин! Вах-вах-вах! Такой культур-мультур, — дымбо говорит. Пальцы целует, козёл. Запел даже. Прикиньте: «Анекин, я с кроватум встану». Ара, ушёл, наконец, дымбо. Только я пиво открыл, телевизор включил, только этот академик Капица бабским голосом сказал: «Добрый вечер», (у него голос, как у моей бабушки Сусанны), опять, ара, стучаться! Открываю дверь. Аствац! (Бог мой!) Мой двоюродный брат Гамлет и его жена-карлик Офелия! В гости приехали из Степанакерта!
— Стоп! — сказал, вытирая слёзы, патлатый, — давайте выпьем.
Эдди продолжал:
— Гамлет-джан, — обнимаю брата, — заходи, дорогой, гостем будешь. Зачем не писал долго, цаве танем?! (невыносимо, до печёнок дорогой) И ты, Офелия–джан, заходи. Имя хорошее тебе родители дали. Сейчас в Англии такое имя модное. Хорошо выглядишь. Подросла, между прочим. Наверное, брат мой Гамлет хорошо за тобой смотрит. Гамлет ювелиром работает. У него глаз один. Второй в детстве потерял, до сих пор найти не может. Офа когда за него замуж выходила, не видела, что он одноглазый, он ей поднос с золотом принёс, она туда только смотрела. Потом всю жизнь на сумки смотрела: он домой всегда идёт две сумки в руках, продукты-мродукты, подарки-модарки. Офелия только на сумки смотрит. Она, я так думаю, не знает, пока, что её муж одноглазый. Тогда только узнает, когда он, не дай Бог, разорится и один день домой без сумок придёт. Тогда она только голову поднимет, на его лицо посмотрит и скажет: «Гамлет-джан, ты где глаз потерял?»
Армянин схватился за голову, беззвучно трясясь, студенты плакали.
 — Хорошо посидели. Я четыре «шампусика» в холодильнике держал. Арменчика в кябабную послали, он шашлык из осетрины принёс. Зелень-мелень, помидор-мамидор. Я потом на полу лёг. Гостям — диван. Посреди ночи Гамлет встаёт, говорит:
—Здесь так душна, брат, я пойду какну;.
 Я говорю:
—Гамлет-джан, ты в моём доме гость, говорю, какни;, дорогой, на здоровье. Туалет налево, потом спать опять ложись.
Он пришёл, говорит:
— Ты сплишь?
Говорю:
— Спу.
— Ну, ладно, спай, спай.
Смех стоял такой, что у купе собрались люди.
 … другой день мы у дяди Арташеса долму ели, — продолжал Эдди с серьёзным видом. — Шампусик тоже пили. Офелия в цирк хотела. Она очень хотела на своих родственников карликов посмотреть. Ну я билеты в театр купил. «Эвкений Анекин» смотреть. Три билета в лужу купил. Ара, какой лужа? В Баку в августе асфальт жидкий! Смотрю, Боря-портной с 8-й Завокзальной с одной туристкой русской тоже в театр пришёл. Он у гостиницы «Турист» пасётся. Туристок снимает и в театр ведёт. Так, говорит, крохобор, дешевле. Я у него спросил, он сказал: дымбо, ложа — это балкон. Ара, по-человечески пишите, да! Если балкон — пишите балкон, а не лужа! Заходим. Мама-джан! Красиво, в натуре! Бабы все в чёрных платьях, асма, на похороны что ли пришли? Оркестр похоронные марши играет, плакать хочется. Жарко было. Мы в буфете с Гамлетом два шампусика холодных, Офелии — мороженное, потом на балкон-лужу пошли. С нами рядом какой-то петух гамбургский с биноклем сидел, иностранец, сто пудов. Там занавеска такая был бархатный… когда открылся, начался тятр, запели, Гамлет и Офелия заснули. Я смотрел. Жека, короче, приехал к дяде, тот копыта отбросил, а ему хавиру оставил. Деревня, в натуре, захолустье. Пива не с кем выпить или в нарды сыграть. С одним фраером местным скирюховался, с Володькой. Ара, фраер, в натуре, на роже написано. Женька — тот парень городской, битый. Короче, в гости пошли. А там две биксы — Танька и Олька. Танька, асыма, в Жеку сходу влопалась. А Володька с Олькой крутил. Прикиньте, Жеке с Танькой-пацанкой, если, чё-то с ней сотворит — 117-я, часть вторая светит, облом! А Володька закосорезил в натуре, обкурился, наверное. Изменка у него, что Жека к его биксе подъезжает. Асыма, разберёмся, давай. Тут занавеска закрылся. Иностранец всё говорил «Брава, брава, брава». Инчасым (что это) это брава?
Хохот, похожий на стон в купе и у собравшихся в дверях вихрем пронёсся по вагону, позвав новых любопытных.
Эдди выждал и с каменным лицом продолжил:
—Ара, —у иностранца спрашиваю, —что это — не понял я? Всё, что ли? Разборки не будет?
 Иностранец говорит:
—Антрапетум — перекур, асыма.
Мы в буфет пошли — два шампусика. Офелии — лимонад и мороженое. Я буфетчице свиданку кинул. Антрапетум кончился, в лужу сели. Мама-джан! В Баку август, 39 градусов, а у них снег и две берёзы! Володька с Жекой с дурами (пистолетами) стоят. Разборка! Ара, думаю, сейчас менты выскочат, всех повяжут. Забыл… (подают пиво!) Ара, вспомнил! Короче, Жека шмальнул прямо в сердце Володьке! Что садиться? Кому охота. Он в бега. Потом, когда вернулся пустой, в натуре, без бабок, думает, куда прибиться? Про Танюху вспомнил. Ара, бабы есть бабы, нет? Страдала бикса? Не тот — так этот. Выскочила, за старпёра генерала. Жека подвалил к ней:
— Асыма, помнишь, Танюха, те дни золотые?
 А она… я все слова не запомнил только эти. Она Жеке кидает, дура:
 — Я, асыма, другому отдана и буду век ему верна! Ара, бабы, да. Занавеска потом закрылся. Иностранец сидел, плакал, и всё говорил, как попугай: брава, брава… ишак, в натуре! Это же тятр. А я в такси песню пел: Анекин, я с кроватум встану…
Очкарик повалился на армянина, смеяться они уже не могли, только прерывисто всхлипывали. Пассажиры аплодировали. Проводница заглянула, рассмеялась:
— Ну, артист, блин. Цирк уехал, клоуны остались.
Расстался Эдди со студентами в Пятигорске, они просили его включиться в работу их команды КВН. Обменялись телефонами.
Вечером он сообщил Виктору, что завтра ненадолго выезжает в Баку за второй частью денег за проданную квартиру. Виктор, внимательно на него глянул:
— Эдька, что ты крутишь? Что задумал? Не таись, поделись с другом, я тебе добра хочу. Чует моё сердце ты задумал сценарий какого-то спектакля, я знаю, что ты становишься очень мобильным, когда такими вещами начинаешь заниматься. Если ты задумал что-то провернуть здесь, я могу тебе помочь и отговорить, когда увижу угрозу твоей жизни. Не таись, Эд, я друг тебе.
Эдди обнял друга.
— Вот, потому что ты мне друг, я и не хочу тебе говорить о моих планах, создавать нервотрёпку. Придёт срок — скажу. Пока я ничего не знаю сам, есть только задумки. Плод не созрел, он может просто упасть и тогда всё закончится, и я всё, всё расскажу.
— Я тебя знаю, — покачал головой Виктор, — ты не отступишься. Чтобы не случилось, я буду с тобой. Честно говоря, мне моя сегодняшняя житуха порядочно обрыдла, если дело весёленькое, буду содействовать. Будь осторожен, городок наш, похож на коммунальную квартиру. Все про всех знают или догадываются.


ЧАСТЬ ВТОРАЯ
11.

Что в имени твоём? Полтергейст плохо берут


 В купе сидели трое. Мрачный мужчина в пиджаке с орденской планкой, узбек в тюбетейке с тёмным лицом, испещрённым густой сетью мелких морщин, тоже в пиджаке, и седой сухенький старичок-боровичок с розовыми щёчками, опять же в пиджаке.
— Добрый день господа. Я попал на сессию Верховного Совета Пиджачной республики? — рассмеялся Эдди, присаживаясь рядом со старичком, который услужливо подвинулся, хотя места было достаточно. Узбек дружелюбно закивал головой, а мрачный пиджак, буравя глазами невозмутимо уставившегося на него Эдди, строго сказал:
— Здесь господ нет, здесь люди собрались трудовые, понимаешь, заслуженные, господин хороший!
— А вас, надо понимать, избрали в этой сессии спикером? — обвёл попутчиков глазами Эдди.
Мрачный холодно отрезал:
— Не нравится наше общество? Вагон почти пустой, можешь устраиваться, как тебе нравиться. А нас, понимаешь, не тронь, видно сразу, что ты за гусь.
Узбек закивал головой ещё дружелюбней, морщинки сбежались к глазам, они лучились добротой:
 — Вазми, дарагой, кароший ябулук, — протянул он Эдди яблоко.
Учтиво ему поклонившись Эдди взял яблоко.
— Рахмат, дорогой аксакал. Плюрализм мнений ещё существует, уважаемый спикер. Не все желают меня изгнать. Вот товарищ с Востока не против моего присутствия и даже оказывает мне знаки внимания. Надеюсь, и вы не возражаете против моего присутствия? — повернулся он к старичку.
— Да Господь с тобой! — старик с опаской глянул на орденоносца, тронул Эдди рукой, на которой не хватало двух пальцев. — Все едем согласно купленным билетам.
— Вот видите, — повернулся Эдди к мрачному орденоносцу, — Коллектив не возражает. Люди усвоили принципы плюрализма мнений и в этом несомненные плюсы демократии.
— Да чхать я хотел на вашу дермократию! Мы эту дермократию в гробу видели, понимаешь ли! Сталина сюда на пару недель, он бы быстро всё на свои места поставил. Вы у народа спросите, нравиться ему такая жизнь? В гробу мы её видели, дермократию вашу! — повторил багровея, орденоносец, кивая в сторону узбека и старика.
— Честно говоря мне трудно понять, как вы, лёжа в гробу, могли видеть демократию. Хотя, рассуждая философски, надо признать, что смерть всё же самое демократическое явление — перед ней все равны. Нет, конечно же, в истории были случаи, когда летаргический сон инициировал поспешные похороны, — с невинным видом произнёс Эдди.
— Ты чё лепишь? — стал приподниматься пламенный трибун-орденоносец.
— Мы на «ты» перешли? Спокойнее, спокойнее, уважаемый. Давайте проведём конструктивные прения, — улыбаясь, проговорил Эдди и обратился к старику без пальцев, — вот вам, как живётся сейчас, дедушка? Совсем прижало?
— Не скажу, что плохо, — ответил старик, — И потяжельче были времена, это знаешь, пожмёт, пожмёт, да и отпустит. Я ить на чужого дядю пропахал всю свою жизнь, а ихнего светлого будущего так и не увидел. Сейчас кой-какой просвет жизни образовался, главное страху нынче у людей нету. Страх-то он разный бывает. Один, значиться, когда, к примеру, пуля у виска твоего пролетела, аль лошадь понесла, дом загорелся, а ты в ём. Пуля пролетела, лошадь остановилась, пожар потушили и — нету страха. А другой страх, когда ты живёшь и всего и всегда боишься. Собрал, стал быть, ты свою пашеничку, и дрожишь, ждёшь, когда в дверь прикладом стукнут и заберут зерно. И забирали! Кому и куда не говорили, а уж, чтоб заплатить за дармовщинку и речи не было. Это ж грабёж, да ещё, ядрёна вошь, именем народа. И рыло татю такому не начистишь — уведут под белы ручки. Так и жили, язык за зубами держали, кабы чего не вышло. Дети и внуки сейчас хоть спокойно спят. Дома и телевизир есть и машины, Федор мой самосвал себе купил. Дороговизна? Ну, так каждый труд оплачиваться должен, глядишь, заработал деньжат и дорого не покажутся товары. Главное, чтобы человеком ни помыкал никто, тогда и работать можно. И не дай Бог, мил человек, моим внукам и детям, чтобы времена старые вернулись, Новое оно всегда молодое, бродящее, перебродит и всё наладится. Только б революций не было…
— Оно, конечно так, но ежели, как что, то отнюдь, дедушка, — усмехнулся Эдди, — с центральной вашей мыслью я согласен, но сомнения имеются. Первое: мы строим капитализм, а он, как учил Карла Маркс, кризисами славен. С этим явлением мы не очень знакомы, а последние годы застоя жили так, как им там на Западе и не снилось. Второе: по поводу ваших слов «не помыкал бы никто», помыкать, дедушка, непременно станут. Сейчас соломку подстилают, после обложат налогами и законами людоедскими. Третье, насчёт оплаты труда: заплатят столько, сколько посчитают нужным, а взбрыкнёшься, — выгонят в три шеи. По поводу революций. Французский народ тюрьму штурмовал и победил, а его после подвинули ростовщики, лавочники и олигархи. И, наконец, последнее. Россия, дедушка, страна берёзовая, домотканая, лапотная, сдобренная советским строем, нам к капитализму трудно будет привыкать. Там на Западе тыщу лет уже при нём живут, приспособились. Но, в принципе, настрой ваш мне нравиться, он положительный и оптимистичный. Но не обольщайтесь, дедуля, это всего лишь передышка. Пояса придётся затягивать всем. Один поэт замечательно сказал: «Уважаемые потомки! Не спешите выбрасывать котомки».
Старик крякнул и задумчиво почесал затылок.
 — Ну, а вы, дорогой аксакал, вам как живётся? — Эдди тронул за плечо узбека.
Узбек улыбнулся беззубым ртом.
 — Верблюд — карашо, чай — карашо, сахар — плоха.
 Эдди перевёл попутчикам.
— Перевожу на общедоступный русский. Уважаемый старец доволен жизнью, его только не радуют перебои с поставками сахара, но с сахаром не очень сейчас во всей стране. Так что, товарищ спикер, налицо, как видим, оптимизм народа, в пику вашему нигилизму и озлоблению.
Мрачный закричал, обращаясь к старику и испугавшемуся узбеку:
— Товарищи! Вы понимаете, что вы тут наговорили? Вы жили, как у Христа за пазухой! Нас хотят сделать рабами. За что боролись? Весь мир смеётся над нами, придёт время всем воздастся за такие вот разговорчики. Это я вам говорю, майор запаса Уткин, тёртый калач.
— Об меня зубы сломаешь, говорил тёртый калач, когда прошёл год с того дня когда он был испечён, — буднично произнёс Эдди, заставив старика рассмеяться.
Майор смотрел на него, усиленно моргая глазами, а Эдди, как ни в чём не бывало, продолжил:
— У Христа за пазухой тепло зимой, но жарко летом. Скажите, товарищ Уткин, вам не хотелось бы, пожить ещё лет двадцать-тридцать, посмотреть, как там дальше жизнь сложится. Я знаю, хотели бы! И мы все хотим. Вы проиграли, но жизнь от этого не остановилась ни для вас, ни для других людей, и все эти ваши, так сказать, утиные истории о старых добрых временах яйца не стоят выеденного… утиного. Живите, Уткин сейчас, завтра может не наступить.
Не найдя ответа на колкость Эдди, Уткин ответил угрюмо:
— Наступит, наступит светлое завтра. Мне такая жизнь, не подходит. Возьмите хотя бы газеты, противно читать, понимаешь ли, учат разврату, насилию и спекуляции. Оно понятно, за такие статейки писаки деньгу лопатой гребут, продались, понимаешь ли, лапшу на уши народу мечут.
Уткин сделал паузу и, не расшифровав кому продались продажные писаки, распаляясь, продолжил:
— Раньше газета клеймила всю эту мразь — тунеядцев, спекулянтов, проституток и нарко;манов, мы всем миром с гадостью этой боролись. А сейчас вся эта гадость писакам продажным платит, чтобы они их рекламировали. Развалиться, понимаешь, какая-нибудь этакая, тьфу, голая профура в кресле перед газетчиком, кофейку с коньячком глотнёт, и давай ему про свою сладкую жизнь лепить. Газетчик слюни глотает и строчит в блокнот. Потом в газету, а как статейку эту девчонка безмозглая и сопливая ненароком прочтёт и подумает: «А я чем хуже той профуры?» Я бы всю эту банду писак на север, к ногайцам отправил бы оленей пасти, кабы власть моя была. Сталина! Сталина на них всех нет! Нужно повсеместно применять расстрелы.
 Эдди понесло. Начал он издалека:
— Это вы правильно сказали насчёт ногайцев. Многим нашим журналистам не повредило бы съездить за счёт государства в жаркие степные районы страны подлечить расстроенное пляской цен здоровье, кумыса попить. Журналистов у нас много, а денег мало. Перепадает только самым ушлым. Большинству того, что они зарабатывают, хватает сейчас лишь на экскурсию в ближайший магазин. Вот у них там…
Эффектным жестом он вытянул руку к окну и сделал театральную паузу. Все повернулись к окну, за ним мелькали опоры высоковольтных передач и редкие деревья. Несколько мгновений молча и пристально все смотрели в окно, пытаясь увидеть на горизонте далёкие благополучные страны, после, вздохнув, повернулись к Эдди.
…вот у них там, —продолжил Эдди, опуская руку, — можно всего лишь один стоящий репортаж написать и жить на гонорар всю оставшуюся жизнь.
Угрюмый ухмыльнулся.
— Небось сам с этого корыта кормишься, то-то защищаешь паразитов, помелом метёшь.
Эдди терпеливо выслушал майора запаса и сказал с лёгким укором:
— Вы, товарищ Уткин, несправедливо на прессу обижаетесь. Во всём нужно искать плюсы. Пресса, кроме информационного, имеет множество жизненно полезных значений. Я так понимаю, именно информационная составляющая портит вам кровь? Так не тратьте на это ваши уставшие в походах мозги. Просто используйте газеты с пользой в хозяйстве тогда ваше озлобление непременно пройдёт.
— Это как же, хе-хе, заместо туалетной бумаги использовать? Это я завсегда, с удовольствием делаю, — хмыкнул Уткин, — особливо со статейками, кхе-кхе, писарей нынешних дерьмовых.
— Ну, при современной нехватке туалетной бумаги — это тоже выход. Вы, так сказать, входите в прямой физиологический контакт с ненавистным текстом этих мерзких писак и получаете некий род сатисфакции. Хотя про свинец в газетах и доказано, однако страна семьдесят лет отважно использовала газеты, как безальтернативный в гигиенических целях. Правда был период времени, который вам так мил, когда желательно было, чтобы сосед-стукач не видел, как вы гнусно с фотографиями вождей обращаетесь в сортире. Это, да, пахло тайгой, но ненужно принижать и полезные достоинства газет. В конце-концов, из газеты всегда можно свернуть себе самокрутку самосада или махры, сделать себе шапочку, чтобы не покупать на лето панаму, кораблики внуку свернуть, самолётик. Наконец, идя в пивную, воблу завернуть в неё, мочалку, в баню отправляясь. Стены оклеить под обои, костёрок помогут разжечь газеты, вместо портянок можно использовать, Я знаю около ста способов полезного употребления газет. Могу половину этих советов дать вам бесплатно, но вторая половина советов, простите, будет платной. Между прочим, один мой знакомый с хорошим чувством юмора, благодаря газете стал миллионером. А дело было так. Одна американская газета объявила конкурс. Она опубликовала фотографию оголённых мужчину и женщину в постели, занимающихся, прошу прощения за новомодное слово, сексом. За лучший заголовок к фотографии была объявлена премия в миллион долларов. Мой знакомый прочитав об этом, отослал в редакцию американской газеты нашу советскую газету, подчеркнув заголовки газетных статей. Все эти газетные шапки он предложил использовать в качестве заголовка к той самой фотографии. И представьте, он победил! Ни одна, все заголовки этой советской газет стали по мнению жюри лучшими. В американском посольстве в Москве, в торжественной обстановке, ему вручили миллион долларов. Он немного потерял, некоторую часть миллиона его обязали внести в Фонд Мира, но не обеднел. Открыл шикарную прачечную в столице, прикупил усадьбу в Подмосковье с землёй и живёт, как белый человек.
— Как это? — вытаращил глаза майор запаса.
— Так это, так это, — улыбнулся Эдди и взял со стола «Комсомольскую Правду». — Любой из вас мог бы выиграть этот миллион, если бы обладал чувством иронии. Занятно, что любая наша газета подошла бы для выигрыша этого конкурса. Просмотрим хотя бы эту.  Вот, пожалуйста, гениальный заголовок к той самой нехорошей фотографии: «Быки развратничали. Арендатора под суд». Как вам? По мне, совсем неплохо.
Попутчики смотрели на Эдди, раскрыв рты. Поискав глазами очередной заголовок, Эдди продолжил:
— «Медовый месяц полковника Исаева», неплохо, неплохо. В конце-концов, это правда. Медовые месяцы не только полковника Исаева, но и всех молодожёнов именно с определённых действий в спальне начинаются. Дальше… Гениально! «Делегации встретились, уже хорошо». Представляете, они только встретились, а им уже хорошо. А что будет дальше! Но вот, по мне, отличнейший заголовок: «Не надо трогать зад тигра!»
Узбек рассмеялся вместе с Эдди.
— Тигра, нельзя… это…нельзя…
Эдди согласно кивнул:
— Абсолютно с вами согласен, уважаемый аксакал, это очень опасно, определённо ему это может не понравится. Смотрим дальше. «Как «прокатили» фрау Шветцер». Прокатили! Конгениально! Или вот ещё суперзаголовок: «Что может помешать плохому танцору?»
Беспалый старик прыснул в ладошку:
—Знамо дело, что!
 Эдди, смеясь, читал: «Пока только семечки», — вы только вдумайтесь, товарищи, если это пока только семечки, что будет дальше, трудно себе представить. Будет много пара и воды. И вот убийственный заголовок! Это тянет на полтора миллиона. Внимание! «После двадцати лет советские микробы заговорили».
Узбек хихикал, старик уже хохотал. Угрюмый сидел набычившись.
 Эдди поднял руку:
— Тихо! Последний заголовок! «А на горячее…
Он встал и с лукавой усмешкой сделал танцевальное па ламбады, закончив голосом пафосного конферансье: «Ламбада!»
У узбека текли слёзы, старик, всхлипывая, повторял: «Про танцора хорошо сказано». Майор запаса Уткин долго глядел на попутчиков, потом обратил горящий злобой взгляд на Эдди, вскочил и прошипел, трясясь:
— Издеваться вздумали? Ну, понимаете, я с вами в одном купе, дермократы…
Он выскочил в проход. Дверь оставалась открытой и все слышали, как угрюмый громко спрашивал: «Где начальник поезда? К кому мне обращаться с жалобой?
 Эдди высунулся в дверной проём купе:
— Обращайтесь на Московский Вентиляторный Завод.
 Старик выкладывал на стол сало, варёную картошку, яйца, узбек достал дыню. Эдди скрасил стол бутылкой вина и коробкой конфет. Старик ехал до станции Прохладная, узбек до Баку, откуда собирался добраться до Самарканда. Он подарил Эдди дыню.
 Майор выходил в Махачкале. Он заглянул в купе и погрозил кулаком.
— Ужо наподтираетесь газетами. Свинцовыми.
— Наше оружие — слово, — бросил, ухмыльнувшись Эдди.

В Баку всё сладилось лучшим образом. Вторую половину денег за квартиру он получил без проблем. Поведав о своих курортных злоключениях Изе, он обсудил с ним идею интеллигентной экспроприации богатств Оковитого нажитых неправедным путём. Изя расстроился из-за срыва московской афёры, в которой и он собирался принять деятельное участие в тандеме с Эдди. Почесав затылок, потерявший былую кучерявость на чужих подушках, он засомневался в успехе мероприятия. Хорошо зная упёртый характер друга в достижении поставленных целей, спорить не стал, но посоветовал всё взвесить. Аналитический и изворотливый ум сына древнейшего библейского народа напрягали и смущали мизерные географические размеры места действия, замкнутость, сплочённость и мстительность делового мафиозного кавказского круга. Изя любил «работать» в российских городах-миллионниках, где можно было легко раствориться, спрятаться, где соседи бегают, глядя в пол, не здороваются друг с другом.
 Эдди и сам так же думал и пообещал другу, что будет осторожен и бросит это дело, если оно не будет склеиваться. Изя же с воодушевлением рассказал, что поучаствовал немного в интересном деле, которое приносит крутые барыши и набирает обороты. Товар для продвинутых людей с деньгами: компьютеры, оргтехника, игры, разлетается влёт; он знает надёжный канал в Москве, где можно всю эту современную технику приобрести. И хотя техника стоит дорого, а в Баку ещё дороже, растёт ажиотажный спрос и есть смысл заняться этим делом. Эдди предложение заинтересовало, но он уклончиво сказал, что подумает и спросил есть ли люди в Москве, через которых можно купить такую продукцию. Изик расхохотался: «Ещё какие! Наш незабвенный Ильюша Гринпис давно в столице живёт, крутит делами и «зелёными» промышляет». — «Жлобяра» Ильюша?! У меня с ним давно конфликт произошёл, но надеюсь, что земляк простил меня, как говорится: кто старое помянет, тому глаз вон». — «А кто не забудет — оба вон. У меня есть его рабочий телефон, работает в каком-то НИИ, типа физруком, — усмехнулся Изя, — гнусный тип, скажу тебе по секрету».
Обратно пришлось ехать в поезде Баку — Махачкала, что предполагало пересадку в Махачкале. В пустом купе старого поезда он сразу завалился на полку и углубился в книгу «Что в имени твоём» изъятую из Изиного книжного шкафа.
Обзор фамилии Оковитый его восхитил. Оказалось, фамилия эта громкая. В Малороссии она была известна ещё с 15-го века. Её носители — круг людей обеспеченных, замкнуто живущих сословий, тщательно охранявших ноу-хау своей деятельности, которое сейчас знают все: Оковитые были самогонщиками, а по-тогдашнему — винокурами. Фамилия Оковитый возникла от аналогичного прозвища, восходящего к украинскому нарицательному «оковита», что означает «крепкая водка высокого качества», то же самое, что горилка. Была и вторая расшифровка фамилии: человек с выразительными глазами и острым зрением.
— Олигархи своего времени, кабатчики с выразительными острыми глазами, — восторженно воскликнул Эдди, щёлкнув пальцами в воздухе. — Прощелыги! Господа Оковитые умудрились даже в тёмные века найти себе тёплое доходное местечко, впрочем, в тёмных-то временах-то и куются состояния. Лукич, по всему, не знаком с историей рода. Знай он её, обязан был возродить семейную традицию в наши быстро темнеющие времена. Скажем, производить классную горилку «Оковитовка» со своей голографической физиономией подмигивающего фавна, его деньги позволяют это сделать. Тут бы и подошли его выразительные глазки. Чёрт, как же мне хочется, заглянуть в эти выразительные очи в их гибельный час расставания с несметными богатствами, увидеть, как они превращаются в концентрические, вращающиеся круги, в центре которых стоит животный ужас!
В дверной проём заглянул скорбный усатый проводник с невыразимой скукой на небритом лице. Постоял, задумчиво почесал грудь и раздражённо махнул рукой.
— Ала, я не понял, да-а? У нас сегодня вагон-пиплиотек? Этот тоже книги читает!
  Он ушёл что-то возмущённо бормоча. Эдди дочитал книгу, закинул руки за голову, закрыл глаза. Старый поезд, мерно и монотонно отстукивал на стыках рельсов размеренную чечётку, поскрипывая старыми суставами; вагоны убаюкивающе покачивались, ночь за окном иногда взрывалась приветственным гудком и всполохом огней встречного поезда, сбивая с ритма железного собрата; бешеный стэп-дуэт составов через минуту, другую, сменялся мерным покачиванием вагонов, а за окном чёрной лентой вновь растягивалась ночь с редкими переездами и мирно помигивающими огоньками дальних поселений.
Эдди открыл глаза от тяжкого вздоха локомотива. Чечётка стихала, замедлилась, словно в партитуре железо-шпального танца было написано pocoapocoritenuto, артрозные суставы поезда заскрипели так, будто он сейчас развалится. Фыркнув, поезд стал.
 Эдди глянул на пустой перрон станции Хачмас и затосковал. Ему было скучно. Требовалось выплеснуть накопившуюся скуку, хотелось общения и действия. Долго он молчать не мог, а такого скучного переезда, без вагона-ресторана в полупустом вагоне, где все читают и скучает даже проводник, ещё не случалось в его жизни.
Его внутренний призыв был услышан. В купе вошёл худой человек в очках. Большеватый пиджак висел на нём, как на вешалке. Он поздоровался, достал из портфеля кипу толстых разноцветных газет и погрузился в чтение. Иногда он отрывался от чтения, бросал удивлённый вопросительный взгляд на Эдди и вопрошал: «Чушь собачья?», будто читал он вслух, а попутчик был его слушателем. Эдди оставалось только деликатно улыбаться и изучать подвижное лицо соседа. Не дождавшись ответа, попутчик скорбно вздыхал: «Что за идиот-эрудит пишет эту чушь и зачем?», и вновь погружался в чтение.
В проёме опять показалась голова проводника, озадачено крякнувшего:
— Пиплиотек, да? Мама, я с ума сойду сегодня! Этот тоже читает!
Читал сосед недолго. Швырнув очередную газету на столик, он возмущённо проговорил:
 — Полтергейст, чёрт побери, призраки, телепортации, НЛО, колдуны, вуду, прорицатели, маги в коктейле с наглой рекламой. Чёрт знает что! А это вообще запредельно, — ткнул он пальцем в газету: «Забеременела от поцелуя», «Брат брату подарил яичко», пасхальное, надеюсь, «Шварценеггер сам себе делает клизму», «Сухие сперматозоиды — просто добавь воды». И вот этот шедевр: «Русалка забеременела от водолаза». Ужас! Не заснёшь теперь! Призраки будут сниться, бешеные сухие сперматозоиды в очереди у автомата с газировкой, русалка в объятиях водолаза…
— И кто же пишет эту чушь? — стукнул он возмущённо ладонью по пачке газет. — Бесфамильные авторы, не на кого в суд подать за это издевательство над людьми.
— Цепные газетные псы, — улыбнулся Эдди, — стерегут карман издателя и свой, разумеется. Даже если и есть фамилия автора, она будет вымышленной. Газетная утка — существо хищное и жадное. На заре газетного бума в Германии под такого рода публикациями ставили буквы N.T. По-немецки энтэ — утка.
— Вот, вот, полетит такая утка на Кавказ, и там введут чрезвычайное положение. Мигрируют «уточки» по свету и всех сорят.
— В паранормальные времена паранормальные явления естественны. В сдвинутых мозгах встревоженного населения неожиданно проявляются исключительные умственные способности, случаются всякие невероятные явления, — заводился Эдди. — Одному сварщику упал на ступню сварочный автомат.И он напрочь забыл родную русскую речь, без устали повторяя только два слова: «Япона мать». Читателю не оставили права на домыслы, потому что автор заметки пишет, что предки сварщика были японцами…
— Или аппарат был японским, — рассмеялся собеседник.
— Возможно, — согласился Эдди, — Паранормальные явления панонормальными, но, в конце-концов пора уже соблюдать технику безопасности на работе, чтобы не остаться без сварщиков. Или вот ещё: один человек, выживший в авиакатастрофе, стал понимать язык животных, ну, если он произошёл от обезьяны. Почему-то фигуранты таких уникальных газетных заметок кочуют из газеты в газету, а они сплошь сварщики, слесари, бухгалтеры, водители, с простыми русскими фамилиями — Петров, Иванов, Никифоров, Сидоров. Никакой фантазии у журналюг. Неужели ничего сверхъестественного не случается с грузинами, армянами и евреями и им остаётся горькая доля вечно скрашивать газеты только анекдотами о них? Чёрт побери, это какая-то дискриминация по отношению к другим народам!
— О, да, — принял ироничный посыл Эдди сосед, глаза его хитро блеснули, — Нужно разнообразить национальный состав свидетелей полтергейстов и телепортаций. Да и понаехавших Сидоровых подвинуть, у нас столько прекрасных фамилий. Знавал я банщика Голомудько, вирусолога с фамилией Чума, женщин со звучными фамилиями Шмаровоз и Бочечка, провизора Мышьякова. У нас в больнице работал монтёром армянин Газон Засея;н. Это же чистая телепортация человека в табличку на газоне с армянским акцентом. Один мой знакомый рассказывал, что в дореволюционном журнале «Нива» нашёл объявление, вызвавшее в нём неподдельное сострадание к человеку, разместившего оное. «Моя фамилия Раздолбайкин, —писал человек, — меняю её на любую пристойную за солидное вознаграждение». Барин предков данного, г-мм, субъекта, не мудрствовал лукаво при выборе фамилии крепостных, выбирал фамилию для своих работников по их поступкам и дедам.
Эдди от души расхохотался.
— Отлично! Подходящая тема разговора. Хорошо коротать время с образованным ироничным человеком. Вы до Махачкалы? Бакинец?
— Он самый. Добираюсь до Минвод, после ещё до станицы Лысогорской нужно доехать, это в двадцати девяти верстах от Минеральных Вод. Выговор выдаёт?
— У меня такой же. Не стереть, говорят. Из-за этого выговора одного моего талантливого друга-актёра забраковали в московском классическом театре и посоветовали для перековки годик-другой поработать в Вологодских или Архангельских театрах.
— Это жестокое наказание для бакинца, хотя … нас всех перестройщики сейчас не спросили, хотим ли мы покидать Баку. Меня Николай зовут.
— Эдуард, — доставая из портфеля бутылку коньяка, представился Эдди, — у меня есть коньяк маркиVSOP. Звучит, как ОПРСТ и должно означать, что перед вами очень старый коньяк, с выдержкой не менее четырёх лет.  Коньяк, конечно же, разлит в каком-нибудь подпольном цеху, а этикетка обязана увеличивать цену и уважение покупателя. Пить можно, сегодня пил с другом, пока жив. У одной моей знакомой вкусовые ощущения зависели от надписи на продукте. Как-то мы были в гостях у моего друга. Хозяин стола угощал нас прекрасным армянским коньяком. У него в баре хранились по тогдашней советской моде пустые бутылки из-под импортных напитков и пустые пачки заморских сигарет. Коньяк был выпит, не хватило. Мой друг незаметно перелил в бутылку из-под греческой «Метаксы» наше «палево» за семь рублей пятьдесят две копейки. Знакомая была в восторге, налила себе и мужу по полному стакану, заявляя: «Вот это коньяк! Не то, что эта ереванская наливочка!»
Сосед расхохотался.
— Надеюсь, она осталась жива. Встречаются врачи, которые лечат по справочнику. Мы шутим по этому поводу: «Больной может умереть от опечатки». А у меня есть прекрасный каспийский балык из осетрины и лаваш.
Он выложил на стол пластиковый бокс с рыбой и ещё тёплый лаваш, завёрнутый в полотенце. Эдди пробежал к проводнику за стаканами. Усатый ненавистник читающей публики клевал носом у столика с початой бутылкой водки. Просьба Эдди его невыразимо обрадовала, он весело оскалился, сверкнув золотыми зубами:
— Пиплиотек закрыл? Делом занялся? Мужчина!
Когда с удовольствием выпили и закусили, Эдди продолжил начатую тему:
— Если бы этот древний субъект, фамилия которого ярко говорит о недюжинных способностях пофигистского отношения к любому делу, дожил до светлых дней построения социализма, ему не пришлось бы тратиться на смену фамилии и подавать объявления. В книженции этой, — Эдди тронул рукой книгу, — описан замечательный набор фамилий, хотя некоторые, по мне, звучат, как ругательства. О тайнах имени въедливыми исследователями написаны тома. Любознательный читатель может сейчас спокойно взять с библиотечной полки толстенный том и узнать, как возникла его фамилия и имя, и будет неприятно удивлён, узнав, например, что его прекрасная фамилия Золотарёв, которая ему нравилась и сияла золотом, могла произойти от профессии его предков и пахнет довольно специфично — золотари занимались очисткой отхожих мест. Порывшись в словарях, составленных учёными ономастиками, индивид найдёт удивительные сведения о своём имени и фамилии, а копнув поглубже, даже сделать вывод о всемирном братстве народов. Потомственный металлист Козьма Кузнецов откроет, что в славянском мире у него есть братья Ковачи, Ковальские, Ковали, и даже его такое русское имя Козьма берёт истоки в Древней Греции, ведь Космас и значит «кузнец» или «мир».
— Кузнец Кузнецов, всемирный Коваль, — рассмеялся Николай.
— Полнейший кузнец, — улыбнулся Эдди. — На берегах Темзы наш Кузнецов отыщет побратима Смита, в Берлине — Шмидта, правда, перед его европейскими собратьями Ковачами, Смитами и Шмидтами встанет непосильная задача, если они попытаются понять значение некоторых наших имён из нашей недалёкой советской истории. Задача потрудней теоремы Ферма. Перед европейцами, вообще, встают трудности перевода многих русских выражений. Предложите европейцу перевести культовую утреннюю похмельную фразу русского человека: «Мы вчера хорошо выпили». Бесхитростный галл и англосакс представят себе, конечно, прекрасно сервированный стол и дорогие напитки. После революции 1917 года в России пролетарской произошла и аббревиатурная фамильная революция, по счастью, не постигшая страны Запада. В самом деле, как осмыслить, что Варлен не фамилия французского революционера Эжена Варлена, а имя из слогов, означающее — Великая армия революции Ленина? Вил и Виль, задача полегче — аббревиатуры фамилии, имени и отчества Владимира Ильича Ленина, а Вилор — Владимир Ильич Ленин организатор революции, Видлен — великие идеи Ленина. С женскими именами тоже есть сложности: звездопад Звездолин, Энгельси;н, Феврали;н, Октябри;н, Индустри;н, Истали;н, Правди;н, Электри;н, Тайги;н, Стали;н и Алгебри;н обрушился на советские словари и ЗАГСЫ. За говорящим и звучным Владилена, к слову, тоже незримо стоит тень Ильича. Солнцем засияла среди трудолюбивых русских женщин Гертруда, не в честь Шекспировской королевы: имя прозаически переводилось Герой Труда. Брали всё, что плохо лежало. Например, таинственное Ворс, что в природе пушок или волокнистый покров (никогда не отгадаете!) — Ворошиловский стрелок! Неисчерпаемым кладезем имён подвернулась периодическая таблица элементов Менделеева, на свет появились советские люди Гелий, Вольфрам, Радий; сгодились и имена корифеев науки, появились двойники Амперов, Вольтов, Эдисонов и нелепые Автодор, Агитпроп и Большедор — «Большая железная дорога».
— Если бы тогда были ГИБДД, ДПС или МРЕО, они вполне сгодилось, — вставил Николай, разливая коньяк.
— Или СОВНАРКОМ и ДОСААФ, — рассмеялся Эдди.
— Не падайте, — хохотнул Николай, — как вам ЧУСОСНАБАРМ?
— Звучит, как имя знатного индийского раджи. Никогда не слышал.
— Звучит, — хитро усмехнулся Николай, — ЧУСОСНАБАРМ — Чрезвычайный уполномоченный Совета Рабочей и Крестьянской Обороны по снабжению Красной Армии и Флота.
Эдди зашёлся в смехе, прокашлявшись, поднял стакан.
— Чёрт побери, давайте выпьем за то, чтобы никогда какого-нибудь Чусоснабарма не назначили руководить ГИБДД. Кстати, «чёрт побери» тоже вошло в сокровищницу советских имён, слегка демократично трансформировшись, — проговорил Эдди, закусывая балыком. — Как вам страшное для верующих граждан Дэвил, то есть дьявол? Ха-ха, красиво зашифровывается: «Дитя эпохи В. И. Ленина». И на десерт имена Догнат и Перегнат, от которых берёзовой Русью веет. Не тут-то было! Они от глаголов «догнать» и «перегнать». Были такие близнецы у одного советского труженика, читающего за обедом «Правду» с лозунгами «Догнать и перегнать Америку».
Сосед расхохотался, разлил коньяк и озорно подмигнул Эдди.
— Давайте и мы догоним. Ваше здоровье, Эдуард. Хорошо резвимся.
— Представляю Догната и Перегната на школьных соревнованиях по бегу, — сказал он, выпив. — Вот где было раздолье для подколок несчастных близнецов! А каково же будет детям близнецов Догнатовичам и Перегнатовичам, или Догнатовна и Перегнатовна? Как жить детям с отчеством Болшедоровна, Агитпроповна, Вольфрамович, Автодорович, Радиевна, родившихся от автодорог, агитпропа, вольфрама и радия? Фердыщенко звучит, как благозвучная украинская фамилия. Куда ни шло человека назвать дитя именами гномов-озорунов Никеля и Кобальта, как назвали двадцать седьмой и двадцать восьмой элемент периодической системы Менделеева, но назвать человека Агитпропом и Большедором — перебор. Загадкой для меня осталось имя терапевта нашей районной поликлиники. Представьте, доктор Шершагого! Доктор оказался совсем не шершавым — гладенький, как помидор, ласковый, из тех врачей, кто старикам говорят: нужно закапать ушко, горлышко у вас красное. Я думал опечатка на двери. Получил рецепт с печатью, на ней фамилия — Шершагого Ш.Ш. Шершагого Шалва Шамильевич! Ого-го, нет — чего-кого? Ого-го, Шершагого Шалвы Шамильевича. В конце концов, Живаго — тоже не склонятся, но звучит приятней и гастрономичней.
Эдди удовлетворённо потёр руки, подморгнул соседу:
— Это вы присочинили. Хотя… у нас в оркестре работал флейтист Мокрово-Коровин. Он в самом деле страшно потел и мычал, как корова с переполненным выменем. Гораздо приятней, конечно, было бы работать с Сухово-Кобылиным. Чёрт! У меня пословица родилась: баба с воза — Сухово-Кобылину легче. Да, мне говорил один товарищ, много лет проведший в местах не столь отдалённых, что с ним томился человек с обычной украинской фамилией Сало. Он совершил некие нарушения тамошнего братства и получил к фамилии почётную приставку Зашквареный. Чудная фамилия вышла — Сало-Зашквареный.
— Ха! Национальный колорит создали. Наливайте… наливай, Эдик. Выпьем за великий русский язык и, кстати, за команду КВН «Парни из Баку» выигравшую четвертьфинал. Смотрели вчера телевизор?
 С нежностью глядя на спутника, Эдди поднял стакан.
— За бакинцев и за триумф в юморе бакинского акцента!
Коньяк и ирония теплили, убивали время, стремительно скрепляли дружбу и взаимопонимание, но коньяк заканчивался, а дружба требовала поддержки градуса общения.  У проводника, коньякане было. Водка после коньяка, — рассудил Эдди, — обещает рождение нежеланного мулата с пробуждением мутных древних инстинктов.
Выбор между кислым белым вином и шампанским был в пользу шампанского. Шампанское — лучшая «полироль» для коньяка, решил он и взял две бутылки полусладкого.
После третьего стакана шампанского друзья прилегли. Эдди не спалось, и он стал рассказывать Николаю занятную историю, подкинутую ему захмелевшей Музой, развивая тему паранормальных явлений в связи с фамилиями. Николай дремал, иногда похохатывая, а вскоре смолк и Эдди. Он лёг на бок, посмотрел на Николая, тот похрапывал, причмокивая губами, сонно бормоча:
— Люсенька … я еду, еду, еду… милая…
«Люсенька! Ему есть куда ехать», — горько вздохнул Эдди и закрыл глаза, проваливаясь в дрёму.
Разбудил друзей проводник, сипло бросив в рифму:
— Махачкала, закрывай пиплиотек, ала.
Друзья приподняли головы, глянули друг на друга и рассмеялись.
— Гляжусь в тебя, как в зеркало и думаю о ней, — сказал Николай и разлил по стаканам выдохшееся шампанское.
Друзей так развезло, что по перрону Станции Махачкала на пересадку они шли обнявшись. В переполненном плацкартном вагоне они заснули, Эдди спал на плече Николая. Разбудил их на подъезде к Минеральным Водам мужичок-с ноготок с рюкзаком, охапкой журналов и красочных газет. Выйдя из тамбура, он зажал большим пальцем одну ноздрю, трубно высморкался и крепко выматерился. Медленно продвигаясь по вагону, разносчик развязно вскрикивал:
— «Павел Глоба обещает конец света в этом году», «Депутат Ленинградского городского совета Марина Салье заявила: Полковник КГБ пустил Питер по миру», «Ливия напала на Российское посольство», «Алан Чумак излечивает рак заряженной водой, большие урожаи картошки при добавлении небольшого количества заряженной воды в полив», «Королева Англии скрывает беременность», «Сокровища «Титаника», «Барабашка угнал электричку», «Кашпировский излечил 10 миллионов человек всего за шесть часов», «Дети-экстрасенсы», «Верховный Совет против Ельцина», «Русский Дом Селенга — гарантия стабильного дохода», «Пьяный мужик с ружьём захватил трамвай с пассажирами. Требовал ехать в Стамбул», «Кисловодчанин выиграл 50 миллионов в лотерею», призраки, телепортации, НЛО, колдуны, вуду, прорицатели, маги… этот, как его … полтергейст.
В этом месте он прервался, остановился у скамьи, на которой сидели Эдди с Николаем, и закончил:
 — 300 километров в час не пер … 
Пассажиры, усиленно прячущие улыбки, делавшие вид, что не видят ходока с прессой, взорвались, схватившись за животы. Кто-то громко бросил:
— Дел!
Приятели переглянулись, расхохотались.
— Метеоризм — ни есть падение метеоритов. Надеюсь, на триста первом километре бедолага не взорвался, — сказал Эдди продавцу.
— Ёклмн, здесь так написано, перд...  покраснел разносчик прессы, глянул в газету, — чёрт, предел.
Он почесал затылок, пытаясь понять причину хохота, и с видом прицелившегося охотника собрался было ещё раз выстрелить ноздрёй известным ему способом. Эдди придержал его за руку и протянул две сотни.
— Отбой, дружище. Купите платок, или лучше примите граммов двести поллитргейтса и телепортируйтесь в другой вагон.
Мужичок деньги охотно принял, пробормотав сконфуженно:
— Я это… сквозняки, день на ногах, полтергейст плохо берут.
— — —
Минеральные Воды встретили друзей моросью, мрачным небом, толпами хмурых людей и цветущими клумбами. Бронзовый орёл у входа в вокзал — символ Минеральных Вод, крепко держал мощной лапой забронзовевшую мокрую и продрогшую змею.
Не сговариваясь приятели совершили два синхронных телодвижения: рванули к павильону, жадно выпили по бутылке пива и рысью пробежали в туалет, где на стене за писсуарами висела табличка, развеселившая приятелей: «Господа, не льстите себе, сделайте шаг вперёд».
— Это прекрасное начинание нужно распространить на все общественные туалеты России, — сказал Эдди.
Николаю нужно было дойти до Пригородного автовокзала. Приспело время расставания, и тут только Эдди подумал, что ничего не знает о попутчике, кроме того, что он как-то связан с медициной.
— Дружище, почему ты сел в поезд в Хачмасе? — спросил он.
Жизнь Николая, как и многих бакинцев, была изломана перестроечным тайфуном. После кровавых событий в Баку 90-того года неумолимо встал вопрос о переезде. Пришлось бросить работу врача в Железнодорожной больнице Баку, за бесценок продать квартиру. Сейчас он снимал с семьёй угол в станице, от которой до больницы, где он работает врачом, тридцать километров. Из Хачмаса он пытался вывести мать, дом которой никак не продаётся и его, очевидно, придётся просто бросить.
Короткий невесёлый рассказ земляка заставил повлажнеть глаза Эдди.
— Разноязычную Вавилонскую башню разнесло ветром демократических перемен, — пробормотал он.
Земляки крепко обнялись Эдди записал телефон Николая. Отстранившись, он неожиданно заявил:
— Коля, если у меня всё пойдёт, как надо, я куплю тебе и квартиру, и машину, и маму помогу перевезти.
— Приятно слышать, но не слишком ли самоуверенно, Эдик? Ждёшь смерти бабушки-миллионерши? — рассмеялся Николай.
— Я словами не бросаюсь. Сказал — сделал.
Глянув на посерьёзневшее лицо Эдди, Николай протянул руку.
— Я с удовольствием подожду. Мне только это остаётся. Удачи, земеля, не хворай.
Он прошёл несколько шагов, остановился, обернулся и рассмеялся:
— И чего я в тебя такой влюблённый, Эдик?!

12.
Всё устроилось

 В который раз перечитав жизнеописание «святого семейства», Закрыв папку Безуглова, Эдди нервно заходил по квартире. Думы были невесёлые: «Георгий прав, он реалист с железной логикой. Дела давно минувших дней сейчас никому не интересны. Ну воровал фавн в проклятом СССР — молодец, мог, деляга. Расследовать прошлое воровство при ненавистном режиме, когда новая власть дала отмашку на демократию, свободу, рыночную экономику, а всё советское теперь чёрное и дрянное, дело не благодарное. Воровство — дело строителей капитализма, менты сами кинулись конвертировать звёздочки на погонах в «зелень», скоро уже их погоны «позеленеют», как у пограничников, а стричь «зелень» становится проще — свобода торговли. В стране вал беспредела, бардак, жульё всех мастей, потирая потные ручки,вылезло из нор, а возможность урвать кусок пирога в такие времена соблазнительно велика и то ли ещё будет. Шантажировать Оковитого за прошлые аферы, с его тылами, себе может выйти дороже. Невероятное же предположение Жоры о двойной биографии патриарха похоже на сценарии остросюжетных фильмов, которых в советские времена наклепали немерено. Но, чёрт возьми, я не могу ему не верить, чувствуя к нему безграничное уважение! Он мне напоминает Шерлока Холмса, который уцепившись за пустячок, мог раскрыть хитроумное преступление. У Жоры бульдожья хватка и нюх, как у немецкой овчарки. Так, что? Ждать его расследования? Он говорил, что в июле во время отпуска всё узнает, до июля невыносимо далеко. Придётся ждать и заказывать сорокоусты за здравие патриарха, вживаться в провинциальную жизнь, чтобы быть ближе к телу. А как снискать хлеб насущный? Вторая часть денег за проданную квартиру с нынешней пляской цен разлетится быстро. Жить всё это время в квартире Виктора не в жилу, сидеть в четырёх стенах вынудит тревеломанию ко мне явиться. Витюля, конечно, никогда не выгонит меня, но он, как бы женат и какие-то неудобства я создаю. Сниму квартиру, а дальше? Глотать пыль на складе цыганского торгового табора? Ничего в голову не идёт».
Он нервно походил по квартире, глянул в окно, за которым сиял солнечный день и не приняв никакого решения, вышел на улицу. На такси доехал до центра города, с намерением развеяться, может быть сходить в кино, если дают хороший фильм.
К билетным кассам выстроилась очередь, встал и он.
— Что будут крутить? — спросил он у впереди стоящего парня.
— «Гений». Классный фильм с Абдуловым. Второй раз смотрю.
Но на фильм Эдди не попал. Его хлопнул по плечу патлатый парень в джинсовом костюме.
— Привет, чувак. Не помнишь меня? Кабак, день рождения Виконта? Ты такой шухер устроил на его дне рождения. Я тебе предлагал поработать с нами, помнишь? Серёга, —протянул он руку.
Эдди замялся.
— Чувак, чего, в натуре, тормозишь? — напирал Сергей. — Видел же какие бабки мы в тот вечер загребли. У нас такие денежные вечера постоянно, ещё свадьбы лабаем у крутых цеховиков, там вообще накидывают нам бабла круто, на брата выходит нехило.
— Чувак, я в кино собрался, — вздохнул Эдди, наблюдая, как толпа входит в кинотеатр.
 — Ладно тебе, в духоте сидеть? Купишь видеокассету, дома на диване с пивком посмотришь. Давай перетрём, Эдик, дело стоящее. Тут рядом хинкальная грузинская классная, угощаю.
Эдди с сожалением посмотрел на близкое окно кассы и пошёл, он ещё не завтракал. В хинкальной выпили за знакомство. Слушая красочную рекламу Сергея, он выстраивал новый план своего жизнеустройства на ближайшее время. После горячих хинкалей и пары кружек холодного пива согласился, но выдвинул свои условия: ходить каждый вечер в кабак он не будет. Никаких трудовых книжек, оформлений, будет приходящей звездой по вызову, на крупных гульбищах и свадьбах. Он объяснил, что собирается заняться кое-каким бизнесом и ему не обойтись без свободы перемещения, мол, бизнес — дело хлопотное. Сергея это вполне устраивало. Скрепив договор рукопожатием, расстались, договорившись о репетиции в ближайшее время.
 Эдди решил пройтись по рынку, хотелось увидеть Юргена, но его остановил Яков Оковитый. Он быстро протянул маленькую для его габаритов ручку и так же быстро её выдернул с брезгливым лицом.
 — Ну, чё, певун, шляешься без дела? Деньги нужно делать деньги, а не гулять. Ты чего здесь пасёшься на наших Елисейских Полях?
— Был на Монмартре, решил прогуляться. А ты чего тут? Торгуешь? Яша, это же не твой масштаб, наслышан, как ты быстро поднимаешься.
Якову такая открытая лесть понравилась, он самодовольно улыбнулся.
— Мелочи жизни, копейка рубль бережёт. Присматриваю за реализаторами. Деньги к деньгам липнут, кое-какой товар поставляю голодранцам, работают за малый процент, навар мой…
Он не закончил. Увидев солидного усатого прохожего, не попрощавшись оставил Эдди и рванул за ним с криком:
 — Вахтанг, Вахтанг, тормози, дело есть на миллион.
— Голодранцы… напыщенный индюк, — цыкнул зубом Эдди, наблюдая как Яков, взяв усатого под руку, стал что-то быстро говоритьему на ухо.
Рынок сильно изменился с того момента, как он казался на нём по вине Его Величества Случая. Народа не протолкнуться, торговля кипит, появились новенькие одинаковые брезентовые торговые палатки. Некоторые торгаши из тех, кто уже успел его заметить на эстраде ресторана в вечер дня рождения Виконта здоровались с ним. «Как в деревне, все всех знают», — усмехался Эдди.
Путь ему преградила шумная очередь у грузовика, с негоС шла бойкая торговля картофелем в сетках. Люди шумели. Как всегда, в таких очередях возникало брожение умов. Эдди остановился. Пожилых людей волновало стремительное удорожание хлеба. Одна по-боевому настроенная бабулька громко возмущалась:
— Гнать этих демократов вместе с Ельциным поганою метлой! Вчера по радио сказали, что хлеб к концу года будет стоить 50 рублей. Пятьдесят рублей, с ума сойти! Ну, гады!
Другая старушка, вытирая слезящиеся глаза, охала и подпевала революционерке старческим фальцетом:
— К стенке их. А что ужо по пятьдесят-то? Пущай по тыще ставят сразу оглоеды бессовестные. Проверят пусть, выдержим али загнёмся.
Эдди тронул её за плечо и успокоил надёжным антидепрессантом пожилых людей:
— Бог с ней тыщей-то. Войны бы не было, так ведь, мать?
Проверенный седативный тезис мгновенно успокоил старушек. Революционерки быстро закивали головами:
— И то правда, сынок. Не дай Бог нам ещё и войны!
Очередь была и за сахаром с автолавки. Здесь возникали более радикальные суждения в связи высокой ценой, включая пожелания сажать на кол ельцинскую клику, расстрелять, как Чаушеску двух стигматных могильщиков страны: Горбачёва с отметиной на лысине и беспалого уральского алкаша.
«Чем длиннее очередь и выше цены, тем крамольней лозунги рождаются в ней. Но до ленинского: «Вчера было рано, завтра будет поздно, власть надо брать сегодня», — далеко, плод ещё не созрел, — пробормотал Эдди, останавливаясь рядом с рыжим гитаристом. Тот играл сложнейшую мелодию Пако Де Люсии «Entre dos aguas» и у него неплохо выходило. Бросив в футляр крупную купюру, Эдди восхищённо хлопнул гитариста по плечу: «Откуда у хлопца испанская грусть?»
 В самой гуще рынка свечой торчала долговязая фигура Юрия Шнайдера. Со скорбным выражением лица,злобно поглядывая на соседей, весёлых парней, торгующих из машины пахучим товаром: дезодорантами, парфюмерией и косметикой. У них кипела бойкая торговля, но женщин в шумной очереди не было, — к продавцам теснилась толпа мужчин. Эдди заинтересованно подошёл ближе. Взмыленные продавцы не успевали открывать новые коробки, товар рвали из рук и это был одеколон «Тройной». Народ затаривал сумки, рюкзаки. Один мужичок, вырвавшись из толпы, тут же скрутил крышку бутылька и заглотил его содержимое.
— Тройное удовольствие для печени, — пробормотал Эдди и подошёл к Юрию.
— Юрий, у вас вид человека, размышляющего о самоубийстве. Чем торгуете?
Вздрогнув, Юрий повернулся, кисло улыбнулся:
—Здравствуйте,Эдуард Богданович.Сигареты. Приходится конспирироваться, за сигареты могут повязать.
— А как с предметами гигиены?
—  Пролетел. Еле сбагрил. Продал дешевле, чем покупал. Купите сигареты, хорошие, «Магна», для вас по старой дружбе по полташке.
— Почему же мне по полташке? Старая дружба дорожает? У всех по сорок и даже по тридцать пять кое у кого.
— Да у меня же свежие, только из Москвы, — пыхнули добрым светом жёлтые глаза Юрия.
— Из травы с московских газонов? — хмыкнул Эдди. — Давайте блок.
Юрий быстро рассмотрел купюру на свет,озираясь, достал из рюкзака блок, Кажется, мысли о самоубийстве стали его покидать, щёки порозовели.
— А вы, Эдуард Богданович, вижу на коне, — с завистью глядя на новые кроссовки Эдди ипереводя взгляд на свои разбитые ботинки, — сказал он.
— Конь брыкается, но шагом идёт помаленьку. А вы, вижу, не оставили свои планы о первоначальном капитале?
— Цены галопируют, у пролетариата иссякают деньги, доллар растёт. Берут самое необходимое, рынок быстро наполняется товарами, а купить много ходового товара я не в состоянии.
— Инфляция — мать финансовых пройдох, а вы другого ожидали при ваших-то младенческих финансовых возможностях? Что только у вас будет уникальный товар вроде прокладок и его будут рвать у вас с рук? Вы, Юрген, простой, как некрашеный забор. Слышали новогоднее поздравление юмориста Задорнова? Простой юморист глядел в корень, сказав: «Пролетарии всех стран, извините». Пришло время рискованных людей, нужно рисковать и анализировать потребности покупателей.
— С каких рисковать? — скривился Юрий, скорбно поджав губы. — Проанализируешь тут с моими деньгами. Разрываюсь между учёбой и толкучкой. И доучиться нужно, и кушать хочется, что ещё делать?
—Этим вопросом вечно задаются лучшие умы. Образование не всегда делает человека образованным и богатым. Гляньте на этот торговый табор — сплошные двоечники с калькулятором, мечтающие приподняться, далось им это образование. Ну, закончите вы институт, я уже ясно вижу вас преподом иностранного языка со ставкой 18 часов в неделю. Через год женитесь на миленькой учительнице начальных классов, которая позже заочно закончит пединститут. По вечерам она будет вязать вам тёплые носки из старых распущенных свитеров, а по утрам варить овсянку. Каждое утро, взявшись за руки, станете вы ходить в родную школу, утро будет встречать вас свежим ветерком и щебетом птиц, а в школе вас ждут замечательные дети-вундеркинды, будущее России. Через пару лет общения с этими маленькими мерзавцами у вас появится стойкое желание задушить самого одарённого из них на пакости, а стоны супруги по поводу отсутствия денег сделают вас угрюмым мизантропом. И вы, возможно-таки, придушите какого-нибудь сопливого говнюка или даже супругу. У меня есть знакомый, голова головастая, два Ньютона в одном флаконе. Колю с детства прозвали конструктором из-за того, что он всегда что-нибудь мастерил. Он мечтал стать образованным человеком, предполагая, что станет финансово независимым. За время образовательного процесса Коля нажил язву желудка, потерял зубы, грызя гранит науки, посадил зрение, стоически закончил аспирантуру, но титанические усилия на пути к лучшей жизни, не принесли ему пресловутой финансовой независимости. С голоду он не умирал, но жить приходилось на зарплату и редкие премии. Семья образованного человека распалась, жена ушла к необразованному продавцу пива, а в конце перестройки в институте стали платить зарплаты через раз. И тогда он засунул в чемодан все свои дипломы, вспомнил, что у него золотые руки, и пошёл работать наладчиком станков в успешный кооператив, которым владеют бывшие двоечники, не закончившие среднюю школу. Они в нём души не чают, станки при нём работают как часы, платят ему так, как ему никогда не платили. Живёт сейчас, как белый человек, ни в чём себе не отказывает, что называется вовремя перестроился.
— Я в наладчики пошёл бы пусть меня научат? Я в жизни гвоздя не забил, — обижено поджал губы Юрий, — у меня семья интеллигентная, все с высшим образованием и бабушка с дедушкой. Кровь из носа нужно институт закончить не подвести родителей. Не хочу с них тянуть, вот и стою на рынке, кручусь. Да не с чего тянуть, отец с матерью преподаватели.
— Благородненько, м-да… высшее образование, — Эдди стало жалко Юрия. — Ладно, ладно, не обижайтесь, но всё же образование образованием, а жизнь жизнью. Будем считать, что конструктору и троечникам владельцам кооператива просто повезло. Нет, конечно, есть справедливость в том, что дворник получает меньше, чем дирижёр, хотя тот и другой машут палками. Но в СССР наплодили столько дирижёров, что в новых рыночных условиях многим придётся пойти в дворники, а ежели шустрый музыкальный дворник проявит смекалку, перестоится, то вполне сможет стать директором театра, или партию организует с предвыборным лозунгом: «Выметем коррупционеров поганою метлой», депутатом даже. Недавно читал в газете: «Требуется уборщица, со знанием иностранных языков». Это подтверждает моё заключение об образовании в наше время, — оно также подвержено инфляции. Между прочим, образованнейший гений с мировым именем Пётр Ильич Чайковский, безбедно жил в своей усадьбе в провинциальном Клину на три тысячи рублей годового дохода. С таким доходом в наше время при нынешней инфляции ему пришлось бы подумать о работе дворником. И я удивляюсь вашей стойкости, Юрген, вам ведь даже умирать не потребуется, чтобы переселиться, м-мм, в мир лучший, я уже вам говорил об этом. Молодой, фамилия подходящая, язык знаете, что вас здесь держит? Страшно, что вас будут окружать одни немцы или вы патриот страны?
— Я бы уехал, да папа с мамой патриоты, — хмыкнул Юрий, — они против.
— Так вы уже не маленький немец!
— Они коммунисты, а папа был секретарём парткома в институте, они боятся.
— Стены нет, Германия объединилась. Рот Фронт, коммунистический интернационал? Да чего ж боятся? Того, что вокруг будут сплошные немцы? Парадокс — немецкий коммунист России, боится немцев! Может он хочет здесь добиться, чтобы ему вернули корову репрессированного деда?
И тут Эдди вспомнил, что недавно Марина жаловалась Виктору, что нужен второй продавец в их магазине, ей тяжело работать одной. Юрию хотелось помочь, рождалась новая идея.
— Мне тут мысль пришла, не хотите ли найти постоянную работу?
— За копейки, да с дуриловкой хозяина? Да и учёба…
— У моих друзей у входа в рынок свой магазин, нужен помощник. Организуем график. Будете учиться и работать, а в свободное время сможете приторговывать свободным предпринимателем. Я воплощаю в жизнь одну идею, если у меня всё получится, буду вас ещё и ходовым товаром снабжать для приработка.
Юрий вытаращил глаза. Жёлтый свет пыхнул зеленоватым нездоровым недоверием.
— Надо подумать.
— Подумайте, недолго. У вас каникулы летние на носу, проведёте их в спокойной атмосфере и деньги будут. И кстати, что здесь на рынке сейчас катит, не ширпотребное, а редкое и эксклюзивное. Вы же изучаете этот предмет.
— Полароиды котируются, игровые приставки, видаки, телевизоры, факсы, компьютеры, принтеры, двухкассетники, телефоны беспроводные, техника, словом. Но продавцы конспирируются, без товара стоят, менты обдирают
— Долго не думайте, вы говорили, что верите мне, — пожал холодную лягушачью руку Юрия Эдди, — я вас найду, когда определюсь.
В голове у него сложился окончательный план, к вечеру дальнейшие планы оформились. Он рассказал Виктору, что принял предложение музыканта из «Горницы» и поведал ему о своём плане житья бытья,
— Если коротко, вопрос, что делать, назревал давно и ты меня уговорил, я остаюсь, — закончил он.
— Марина, — закричал Виктор, — Эдос остаётся! Неси коньяк.
Эдди рассмеялся.
 — План такой. Дышать складской пылью я отказываюсь, это вредно и пошло. Стать звездой эстрады поздно и затратно, а вот стать местечковой кабацкой звездой я согласился, руководитель оркестра «Горницы» горячо меня просил поработать с ними. Это знакомая мне работа, да и деньги там, я заметил хорошие, хотя контингент трудный. Это, может быть мелковато и утомительно, но на безрыбье и рак рыба. Но ты же мне говорил о своих планах создания совместного предприятия…
— Напомни?
— Ты говорил о фирме ЭВМ.
— Говорил.
— Это мне нравится. Аббревиатура кроме душевности и дружеских отношениях ненавязчиво намекает на профиль хорошего бизнеса. Что если именно этим займёмся?
— Но проблемо, как говорят испанцы, Эдос! — потёр руки Виктор, — организуем. Чем будем торговать?
— Вить, мы были в твоём магазине, торговый зал отличный, но это пошло торговать местным бельём и одноразовой трикотажной левятиной твоего босса, станичный товар малообеспеченного населения. Нет, я понимаю, что ты с ним завязан и ничего не платишь за товар, за доставку, просто реализуешь его и имеешь процент. Но пройдись по рынку, люди уже давно в очереди стоят за фи;рмой, которую инициативные граждане уже учатся доставать. Давай расширим ассортимент товара. У меня есть кое-какой первоначальный капитал, есть идея — народу нужны электронные игрушки, развлечения, радость обладания ими. Изя сейчас впиливается в это дело, будет нужная информация. Найду хороших поставщиков, есть в Москве коны. Возможно это, Вить?
— Эдик, какие вопросы. А что за товар?
— Ну, для начала, полароиды, картриджи к ним, игровые приставки, радиотелефоны, принтеры, тетрисы, факсы, мелочёвка для музыкантов, говорящие игрушки для детей. Хорошо идут компьютеры, это дорогая штуковина, но за ними будущее, нужно подумать, моих финансов может не хватить.
 — Иду в долю, компьютерыэто круто.
 — Только, чтобы я обладал свободой передвижения, Витёк.
 — И это идёт, Эд, — обнял Виктор друга.
— Эдик, все просят фейерверки, — вставила Марина.
— Фейерверки летом? — удивился Эдди.
— Да здесь без это не обходятся ни свадьбы, ни дни рождения, да и просто так бабахают для веселья круглые сутки, — сказала Марина.
— Достанем, но это ещё не всё, — замялся Эдди, — загостился я, не хочу вас стеснять…
Виктор ничего не успел сказать, Марина схватила Эдди за плечи, затрясла.
— Эдик, Эдик, как ты можешь такое говорить! Какие стеснения! Ну, ты, Эдька, вообще, как ты можешь такое думать?
— Разве я могу забыть, как меня принимают в вашем доме? Это же святое! — с повлажневшими глазами Эдди улыбнулся, — Родные мои, я это всё ценю, но я ведь половозрелый мужчина, а тебе, Мариша и вашему наследнику скоро нужен будет покой…
— Заметил, глазастый какой! — рассмеялась Марина и погладила наметившийся живот, — оставайся, Эдди. Нашему мальчику нужно, чтобы он рос в кампании настоящих мужчин…
— Он меня будет слышать часто, завтра поищу квартиру.
— Не нужно снимать, — сказал Виктор, — у меня есть небольшой домик в черте города. Была развалюха я привёл его в порядок, будешь крёстному клубнику выращивать
— Какой всё же я везучий, за один день всё у меня устроилось!
— А чтобы ноги не протирал, — сказал Виктор, — там в гараже стоит без дела моя старая «шестёра», отлично ходит, выпишу тебе доверенность.
— Всемогущие друзья, я нахал, у меня ещё одна просьба. Мариша жаловалась, что ей нужен помощник. У меня есть деловой студент на примете хочется ему помочь. Толковый, крутиться на рынке, чтобы выжить.
— Витя, давай возьмём, мне веселей будет и легче, — умоляюще сложила руки на груди Марина, — тем более, уже скоро…
Виктор почесал затылок.
— Будет воровать, побрею налысо.
Эдди решил на неделе отправиться в Москву за товаром.
13.
Зелёный горошек, или Почём пуд лиха?

Две недели назад Андрей Серёгин вернулся из долгих гастролей, получил за работу хорошие деньги и запил. Он фундаментально запасся «боеприпасами» (два ящика водки, десять блоков сигарет и изрядное количество томатного сока в трёхлитровых банках), отключил телефон, звонок и заперся. На исходе третьей недели, когда «боеприпасы» почти были израсходованы, он стал слышать нежные голоса. Они ему сообщали, что он призван покинуть землю и за ним вот-вот явятся посланники другой галактики. Голоса шли из-за окна, он вышел на балкон и поднял глаза к небу. Там на облаке стоял Бог с саксофоном в руках, он играл «Take five», а три ангела в белых смокингах аккомпанировали ему.
У Андрея был абсолютный слух, но при всём уважении ко всевышнему, он незлобиво отметил: «Фальшивишь, отче». Закончив играть, голосом диктора Кириллова, Бог произнёс: «Возлюби ближнего своего, как самого себя, сын мой возлюбленный». Сергею страстно захотелось возлюбить ближнего своего.
Под балконом слышались громкие голоса: дворник Никитич ругался со скаредным управдомом, второй месяц задерживающим зарплату. Управдом Сергею не понравился, а дворник показался ему именно тем человеком, которого он обязан возлюбить. Со слезами восторга на глазах он швырнул с балкона комок денег дворнику со словами: «Возьми, брат мой, употреби на благое дело и сбегай для меня за боеприпасами».
Короткая схватка Никитича с жирным и неповоротливым управдомом, который попытался подобрать пару купюр, закончилась сокрушительной победой дворника, вооружённого метлой. Никитич не зажилил все деньги, сбегал в виноводочный магазин и принёс Андрею «боезапас», Андрей открыл дверь посланнику небес, крепко выпил с ним, перекрестил и трижды расцеловал при прощании.
Эдди собирался остановиться у Сергея, он с ним созванивался (это было до его запоя), и тот гостеприимно его приглашал. Битый час, психуя, он стоял сейчас у двери его квартиры и стучал кулаком в дверь. Сергей подходил к двери и голосом робота спрашивал: «Пароль?» — «Серёга, чёрт бы тебя побрал, ты что меня не узнаёшь?» — не было правильным ответом на пароль. Следовало опять: «Пароль», и ни один ответ Эдди не удовлетворил Андрея.
Не помогали ни идиоматические выражения из лексикона музыкантов, ни приземлённые выражения-онёры из разговорника грузчиков. И неожиданно Эдди осенило! На очередное: «Пароль» он пропел фразу классической джазовой темы «Take a train A», любимой темы Сергея. После паузы равной двум тактам темы, послышался звук проворачиваемого в замке ключа и Сергей укоризненно ему сказал:
—Эдди, ты на четверть тона ниже спел от родной тональности, стыдно.
Помывшись, Эдди попросил Сергея подключить телефон. Телефон молчал, в начале первого часа пополудни ему ответили, но это был не Илья. На его пожелание услышать Илью, человек из института расхохотался. Хохотал долго, а после сказал:
— Сизифов труд. Даже ветер в поле легче поймать. Наш Джо неуловимый свободный художник, сейчас он скорей всего на пленэ;ре. Его быстро мелькающую тень в наших научных пенатах можно увидеть изредка только после обеда.
Эдди узнал у весельчака адрес, взял у Сергея дубликат ключей и отправился в институт. Там Илья ещё не появлялся, а вахтёр на его расспросы об Илье, ухмыльнувшись, отвечал, что не каждому дано хотя бы раз в три дня лицезреть неуловимого методиста производственной гимнастики Илью Борисовича.
 Пришлось торчать на улице со слабеющей надеждой на встречу. Эдди стал в дозор у телефонной будки напротив парадного входа храма науки с гербом СССР. Заморосил дождь и ему пришлось прятаться в телефонной будке, из которой его периодически выгоняли. Илья не появился не через час, не через два. Глянув на часы, Эдди дал себе ещё десять минут на ожидание.
Приближающийся вечер в обществе Сергея обещал лекцию о деградации современной музыки, творчестве старых мастеров джаза и водку под томатный сок. В который раз послав громы и молнии на голову неуловимого земляка, он решительно поднял воротник куртки и, обходя лужи, прошёл на автобусную остановку. Когда дверь автобуса за ним захлопнулась, он увидел у парадной лестницы института паркующийся Форд времён Великой Депрессии и выкатывающуюся из него круглую тушку Ильи. Расталкивая пассажиров, Эдди протиснулся к кабине водителя, закричав голосом трагика:
— Случилось страшное! Товарищ, я забыл выключить реактор! Сто рентген в час. Остановите! Здесь и ваша вина будет в гибели двух тысяч сотрудников!
Глухой ропот пассажиров всколыхнул воздух в автобусе.
— Из-за таких растяп и случаются трагедии и аварии. Живём рядом и не знаем, что в этих институтах лоботрясы делают. Эот хоть вспомнил, другой бы не подумал о людях – беги дурень – водитель, немедленно остановите!
Водитель остановил автобус, зло бросив:
— Меньше пить нужно, профессор.
— Спасибо, товарищи, вы настоящие советские люди, — просиял Эдди, прикладывая руки к сердцу.
Никогда ещё он не бегал с такой скоростью. Он летел по лужам, прохожие шарахались от него, ни Бэн Джонсон, ни могучий Карл Льюис не смогли бы его сейчас обогнать. Илья Борисович уже был на предпоследней ступеньке парадной лестницы, ещё мгновенье, и он бы исчез за дубовыми дверями с гербом СССР.
 Могучее и страстное:
— Ильюха! — сотрясло влажный воздух, согнав с проводов воробьёв. Такой крик издают разгорячённые охотники, когда внезапно в пылу погони они осознают, что жертва от них уходит. Илья вздрогнул, остановился, и тут же оказался в крепких объятьях земляка. Излучая братскую радость, Эдди тискал его, не забывая поддавать кулаком в бок, икающему после каждого удара Илье, приговаривая:
— Где ж ты бродишь, Иерусалимский козак, свинтус ты зажравшийся, держимордище окаянный, ты не зелёный мир, а вздувшийся в банке зелёный горошек.
Ошалевший от наскока Эдди Илья взвизгивал, как от щекотки и взмолился:
— Да больно же! Отпусти, Эд. Перестань.
Эдди отпустил. С нежностью поглаживая Илью по начинающим редеть библейским кудрям, он больно ударил его кулаком в плечо.
—Ильюха, брат, наконец-то мы вместе! Ты я вижу не рад мне? Как же так, земляк? Это свинство.
Илья скривился от боли и, потирая плечо, уныло пробормотал:
—Зайдём в институт. Мне нужно кое-какие дела утрясти, там и поговорим.
Они прошли через проходную. Вахтёр от удивления раскрыл рот, прокричав вдогонку:
 — Илья Борисович, солнце советской физкультуры! Зайдите к Ивану Денисовичу, он второй день вас ищет.
— Да, да. Я как раз к нему иду, Семёныч, — бросил Илья и потянул Эдди за руку.
 Они быстро шли по коридору, но неожиданно Илья остановился и схватился за живот.
—Эд, Эд, извини, живот прихватило. Подожди меня здесь. Я быстро, туалет за углом.
Внутренне напрягшись, Эдди кивнул, а Илья быстро прокатился до конца коридора и завернул в проход. Минут десять Эдди рассматривал графики и диаграммы на стенах. Нехорошее предчувствие охватывало его. Он остановил проходившего мимо очкарика в белом халате.
— Скажи, учёный друг, в вашем туалете нет ли случайно черного хода?
—А что стряслось? Туалета на этом этаже нет вообще, они у нас на первом и третьем этаже.
Эдди помрачнел.
—Да вот друга юности Илью Борисовича потерял.
Поморгав глазами, очкарик расхохотался, протёр очки полой халата.
—Ещё один присяжный заседатель на будущем суде над летучим засранцем. То, что он засранец знают только избранные, а то, что летучий — известно всему институту. Не ждите, не ищите, уже не найдёте.
Заговорщицки подмигнув Эдди, парень наклонился к его уху.
— Вы ему, как, баксами платите или нашими?
— Кто это мы? —удивился Эдди.
— Стукачам известно кто платит, аббревиатуру называть не стану.
— Ах, вот так даже! Суд говорите? —зло ухмыльнулся Эдди, — на суде я буду безжалостным прокурором.
— Высшая мера наказания. Десять суток в запертом туалете без еды и ежедневные клизмы, — весело брякнул очкарик и посмеиваясь ушёл.
 Постояв минуту в раздумье, заламывая пальцы, Эдди зло проговорил:
— Ждать суда я не буду, свершу суд правый и скорый.
Ему повезло. В кабинете «Отдела кадров» сидела ни бабуля предпенсионного возраста и не бывший военный, а прелестная блондинка. Шоколадка — обаятельная улыбка — комплимент — остроумный анекдот — письмо блудному сыну Илье от престарелой матери, забывшего о её существовании — адрес.
Илья Борисович работал в институте в должности методиста производственной гимнастики. В его обязанности входило ставить в полдень на проигрыватель пластинку с записью определённого комплекса упражнений и включить усиление. После чего во всех лабораториях и помещениях института из репродукторов должно было послышаться бодрое: «Добрый день, товарищи! Начинаем производственную гимнастику…»
Уже много лет Илья Борисович в свою коморку не заходил, но в полдень пластинка магически включалась сама. Сотрудники же в полдень предпочитали съесть бутерброд, согреть кофе на спиртовке, перекурить, а некоторые и спиртику хлебнуть для тонуса или довязать шапочку дочери. Иглу же на пластинку опускал какой-нибудь молодой лаборант за небольшое вознаграждение от Ильи Борисовича, обычно блок болгарских сигарет или раз в месяц бутылка портвейна.
Любые внутриинститутские потрясения, сокращения штатов, смена начальства, собрания, обходили Илью Борисовича стороной — он держался на плаву. Его ценили по простой и банальной причине: мог многое достать по части дефицита. Стройматериалы, мебель, аппаратура, шмотки, запчасти для автомобиля, его ремонт и другие нужные вещи доставались быстро и с терпимой переплатой.
 За де;нь, стремительно катящегося по коридорам методиста, могли видеть десятки людей. Он как биллиардный шар вкатывался в какой-нибудь кабинет и испарялся. По странному совпадению его фамилия переводящаяся, как «зелёный мир», прямо говорила и о его страстном хобби: Илья трепетно любил «зелёные», не равнодушен был и к золоту. Из-за этого хобби в молодости ему пришлось хлебнуть тюремной баланды.
Неплохой кларнетист с консерваторским образованием работал в известных бакинских коллективах, выезжал с оркестрами на гастроли. В гастролях он скупал золото, о его хобби многие знали, но до времени проносило. Предприимчивым человеком был Илья Гринпис: торговал джинсами, грампластинками, галстуками, забугорными красочными пластиковыми пакетами, зажигалками, дисками, авторучками, сигаретами, импортными, разумеется. Кроме всего делал за деньги нелегальные записи западных рок-групп и давал деньги в рост.
 Был он невероятно скуп и для всех, кто его знал, стало неожиданностью женитьба начинающего Гарпагона на красавице и певице Нелличке Арутюновой. Вокруг неё всегда крутились мужчины, которые могли сделать её жизнь счастливой в финансовом смысле, но она остановила выбор на Илье. Странные создания женщины!
Брак быстро распался. Нелли рассказывала знакомым, что муж морил её голодом, внезапные непредвиденные расходы по хозяйству выводили его из равновесия, он топал ногами и кричал. Илья копил. Целеустремлённо, не ставя перед собой конечной цели. У него была плохая память и поэтому все свои гешефты он записывал. Вот эта записная книжка его и погубила, несмотря на то, что записи были им закодированы весьма изобретательным способом. Например, грампластинки у него значились, как «сковороды». Две «сковороды» — 2 отс. означало покупку двух дисков по сто рублей (отс. – читай наоборот – сто) рублей. Телефоны он также записывал наоборот. Номиналы денег в зависимости от суммы продаж или покупок он занижал, на десять двадцать, пятьдесят процентов, валюту называл салатом или тархуном,
Взяли Илью, когда он этого совсем не ожидал. Кто же этого ожидает? Он шёл к знакомому зубному врачу с царскими червонцами в кармане. Стоматолог обещал расплатиться валютой и Илья клюнул. Врач этот был на крючке и с удовольствием звякнул куда следует. Из плавно подъехавшей черной «Волги» выскочили дюжие молодцы, надели Илье наручники, затолкали в машину и увезли в родное ведомство.
Сыщики покатывались со смеху, расшифровывая коды Ильи, но над одной записью им пришлось биться всем отделом. Хитрая запись: «Ход конём — 2 руб. 90 коп. + червонец» не поддавалась дешифровке. Из профессиональной гордости следаки не спрашивали разгадки шахматного языка у Ильи, а несколько офицеров даже поспорили между собой на разгадку ребуса на пятьдесят рублей. Каждый записал свой вариант разгадки загадочной фразы и, наконец, спросили у подследственного. Ответ убил их наповал! Илья уныло сообщил, что ход конём это траты на визит к шлюхе. Рубль 17 копеек — портвейн,73 копейки на развесные конфеты, плюс червонец — оплата услуг дамы.
 Срок он получил с конфискацией. Забрали пластинки, импортный магнитофон и проигрыватель, ящик Мальборо, упаковку джинсов, немного золота и валюты.
Пока он отбывал срок в зоне на безводном Мангышлаке, где когда-то томился Тарас Шевченко, закопанные на даче прабабушки Сары его основные сбережения зелёными ждали возвращения хозяина. Освободившись, он для вида поработал расклейщиком реклам и художником кинотеатра и по-тихому перебрался в предперестроечную Москву. Фиктивно женился на одинокой москвичке пенсионерке. Записной книжкой больше не пользовался: в зоне, где за «базар» отвечать нужно, он развил свою память, но любовь к самой надёжной валюте у него не остыла.
Осторожничая, с оглядкой, он взялся за любимое ремесло. В исправление таких фруктов люди с холодными головами и горячими сердцами не верят. Илья засветился и за ним начался пригляд. Забыть лютый зимой и знойный летом Мангышлак Илья не мог. Часто ему снился лагерь и он просыпался в холодном поту. Очередное попадание грозило ему повышением уголовного статуса до уровня рецидивиста, и когда его взяли, рыдая, он согласился на предложение, от которого невозможно было отказаться, получив агентурное имя Пророк.
 Делом его занимался Глубурцев, тогда ещё майор. Через всесильную контору он был устроен на тёплое местечко методиста производственной гимнастики в оборонный научно-исследовательский институт. Конторе нужен был свой человек, Илья стал в своих донесениях описывать брожение умов в среде работников института, по-простому — постукивал в контору. Подпольную свою деятельность он не бросил, но стал ещё осторожней. Его не трогали, но пригляд за ним остался, стукачок им был нужен, а опекун Глубурцев в нём был заинтересован. Илья наивно заблуждался относительно своей смётки и изворотливости. От зорких глаз конторы и опекуна Глубурцева ничего не удалось скрыть. Однажды он был вызван на ковёр и получил ещё одно предложение, от которого тоже нельзя было отказаться. Он стал работать по двум направлениям — постукивать на сотрудников института и аккуратно на своих коллег по тёмному зелёному промыслу — свой личный бизнес подполковник Глубурцев поставил очень умело.
 Пришли времена перестройки, а с ней достигли апогея брожения умов. Стали раскрываться преступления власти, в газетах, писали такое, за что несколько лет назад в два счёта можно было заработать «вышку». А вскоре наступил всероссийский бардак и резко повысился спрос на валюту. Дела у Пророка, потерявшего к тому времени большую часть библейских волос, под патронажем Глубурцева, уже полковника,шли блестяще
— — —
Пьяный и икающий Илья добрёл до своего подъезда в первом часу ночи, достать ключи из кармана он не успел. Эдди кинулся на него сзади, как барс из засады. Левую руку он бесцеремонно выкрутил ему за спину, Илью притянул к себе, а локтем больно саданул по печени. Издав звук проржавелой водопроводной трубы, из которой вот-вот хлынет вода, Илья выдавил:
— Мамочки…
— Папочки, — горячо зашептал ему в ухо Эдди, слегка придушивая, — гадёныш паршивый, я никому и никогда не позволяю так со мной поступать. Где ты шукаешь Хаву Нагилу вечерами?
—Эд, прости, отпусти, пожалуйста, — ныл Илья сдавленно. Эдди толкнул его вперёд.
—Не буди во мне зверя. Ещё один ускользающий манёвр может стать для тебя последним, ты знаешь, каким я могу быть, когда взбешён, а я взбешён, давно я не был так взбешён…
 Открывая дверь подъезда, Илья хныкал:
—Да меня ректор, в натуре, поймал и грузить стал, а у меня память… ты же знаешь, у меня с этим плохо… прости ради бога, Эдос, что я про тебя забыл.
—Бог заодно со мной сейчас, он не Тимошка и всё видит в окошко. Пошли в закрома. Представляю, какой бардак у тебя, грязнуля, — толкнул его в спину Эдди.
Прихожая квартиры Ильи до потолка была заштабелёвана коробками с видеокассетами и сигаретами, ящиками с баночным пивом. Илья сразу же бросился в туалет, на ходу скидывая туфли. Эдди прошёл в комнату, включил свет, сбросил с кресла упаковку джинсов, присел и огляделся. На журнальном столике стояли пустые бутылки из-под портвейна, пепельница полная окурков, тарелка с засохшим хлебом и недоеденная банка консервов «Бычки в томате». Из неё показал голову любознательный таракан, пошевелил усами и, не увидев угрозы, нырнул в банку продолжать трапезу.
В комнате, как и в прихожей, в беспорядке высились коробки с какими-то товарами. Прошло несколько минут Илья не появился. Нехорошее предчувствие заставило Эдди выбежать в прихожую и дёрнуть дверь туалета — он был пуст! В ванной был слышен шум воды. Эдди облегчённо выдохнул. Илья вернулся в кухню и принялся нарезать Краковскую колбасу на какой-то книге, нарезанная колбаса была похожа на комплект хоккейных шайб. Не оборачиваясь к Эдди, прожёвывая колбасу, он нудел:
—У меня с желудком нелады. После тюряги в желудке завёлся Ихтиандр и он часто просится поплавать в унитазе.
Думая: «Немудрено, при таком жлобском питании», Эдди спросил:
—А где Нелличка твоя?
Бросив в рот очередной кусок колбасы, Илья равнодушно пожал плечами.
— В Штаты уехала с мужем.
— Ходишь конём? —усмехнулсяЭдди.
—Искусство секса принадлежит народу, — Илья взял из холодильника бутылку портвейна. Сдвинув в сторону остатки прошлого пиршества, он налил вина в залапанные стаканы, выпил и стал жевать колбасу. Эдди закурил.
—Зачем тебе столько добра-то? Затоварки не случится?
Илья бросил равнодушный взгляд на ящики.
—Пусть лежит. На днях цены опять подскочат.
Он налил себе ещё и опять молча выпил. Немного помедлив Эдди, глядя в посоловевшие глаза Ильи, спросил:
— Слушай, а чего ты от меня бегаешь-то? Мне твои координаты Ёсик в Баку дал, наши земляки у тебя уже брали компьютеры, сказали, что всё надёжно. Я поехал к тебе, думал по старой дружбе договоримся, все хотят заработать, и я хочу. Или, (Эдди пристально глянул на него), ты до сих пор не можешь простить мне ту оплеуху…
Илья отвёл глаза в сторону.
—Честно? У меня интуиция, предчувствие, я тебя боюсь, с тех пор боюсь, меня кроме тебя и зеков в лагере никто не бил. Ты всегда был темнилой и кидалой.
—Интуиция у него, — рассмеялся Эдди, — в Баку меня никто темнилой, а уж кидалой тем более не считает и ты это знаешь. Меня не нужно бояться, себя бойся, интуиция доведёт тебя до суицида. Короче, у меня к тебе дело. Нужны всякие электронные игрушки, фотоаппараты, фейерверки, ну и купить «зелени» по нормальной цене я был бы не против.
Илья пьяно икнул, его развезло.
— Сколько?
— Сколько не жалко. У меня магазин, навариться хочу, дело обычное сейчас.
— У ебя магазин, азохен вей?! Разбогател? А в килограммах? — ощерился Илья. —Я ж говорил, что ты темнила. Не верю я тебе. Чего надо, можешь сказать? Хорош ходить вокруг да около.
— Ильюш, что ты кипятишься, ты всегда такой уравновешенным был, мягоньким безобидным барчонком…
— У тебя магазин? Ты и магазин? — захохотал Илья. — Азохен вэй, не смешите мои бейцы, ты же аферюга, белоручка, любитель пенки снимать. Кинуть меня решил?
Эдди играл желваками, он не предполагал говорить о делах с пьяным Ильёй, забыл, что в бытность музыкантом, напившись, тот частенько отрубался и привести его в чувство было делом бесполезным.
— Не пей больше, — сказал он, но Илья ухмыльнулся, плеснул вина в стакан и грубо бросил:
— Моё дело! Будет он мне указывать.
Положение становилось катастрофичным. Илья ронял голову на грудь, пьяно покачивался. Эдди смотрел на него белыми глазами, думая о том, что ждать, когда он придёт в себя до утра в этом гадюшнике совсем не комильфо, а второй марафон погони за неуловимым засранцем он не вынесет. Нужно было что-то делать без терапии, хирургически. Тут он вспомнил слова парня в халате о стукачестве Ильи. Он вполне поверил в это, зная зелёную болезнь земляка, уверен был, что контора своих не забывает и конечно, она его подловила: Илья валютчик, живёт в столице в своей квартире, превращённой в склад дефицита, торгует, крутит валютой, работой себя не обременяет. Таких товарищей обычно любят и бомбят бандиты и воры, а он, как нэпман жирует, конечно же, он под конторской крышей.  Эдди заботливо убрал со стола бутылку, грубо ткнул Илью кулаком в плечо.
— Слышь, я бегать за тобой больше не буду, затащу пьяную тушку в ванну и брошу в твоём чудном пиджаке в винных пятнах в воду, заодно и пиджачишко выстирается.
Илья дёрнулся, истерически захохотав, открыл глаза, вывернул кукиш и хотел ткнуть им лицо Эдди, но его рука мгновенно была прижата к столу. Эдди встал, вены на шее набухли, он вжимал кулак с кукишем в стол, сверкая глазами.
— Больно же! —  Взвизгнул Илья, делая нелепые движения телом, в попытке вырвать руку из железной хватки. Эдди отпустил руку, постанывая Илья, растирал её, лицо принимало осмысленное выражение.
— Что ж ты такой злопамятный-то, Ильюха? — говорил Эдди. — Не можешь забыть той оплеухи? Но ты же был достоин её. Что тебя подвигло шепнуть дирижёру оркестра, что у меня связь с певичкой Тамаркой, его пассией? Зависть? На премию надеялся? Разрушил союз немолодого человека с Тамарочкой, угробил ей карьеру, меня выперли из оркестра, сам получил коллективный остраки;зм, неужели ты влюблён был в неё?
Илья смотрел в стол, молчал.
Эдди вздохнул.
— Колись, Илья. Коню ясно, что ты работаешь под крышей конторы, сухим выходишь из воды, постукивая на коллег.
 — Ты дурак. Думаешь, что я вкладываю клиентов и коллег? Закон омерты! Знаешь, что в нашем мире бывает за такие дела? Я не наводчик, честный барыга, — вытер он ладонью слюнявые губы.
— Несовместимые вместе слова — честный и барыга, — усмехнулся Эдди, — в вашем мире мать родную за деньги продадут. Эх, Ильюша, разве «контора» когда-нибудь переставала присматривать за своими бывшими клиентами? У тебя, по всему, всё тип-топ, работаешь спокойно, всё катит как по маслу. Где-то рядом не менее ловкие валютчики залетают, один Илья не па;лится, скромного методиста производственной гимнастики в упор не видят. Между прочим, в институте тебя давно раскусили, доложили мне, что ты стукачок и неуловимый засранец.
Илья ухмыльнулся.
— Работать нужно честно, по заветам «Морального кодекса строителя коммунизма», языком не чесать лишнего. На то и волк в лесу, чтобы заяц не дремал. Всё схвачено, за всё заплачено, я своё оттрубил. Плачу куда надо, от меня кормятся, пальцем никто не тронет.
—Я бы сказал волчара, — ухмыльнулся и Эдди, — покровитель хороший? Покровители тоже залетают и обычно всех за собой тянут. Слышал, как тряханули недавно генералов бурильной конторы?
— Читал. Ну и что? Отмажутся. Я тут с какого бока? Все под богом ходим, залечу, значит залечу, судьба. Хотя ты и знатный разводила, Эд, но фантазии у тебя дикая. Я ещё выпить хочу. Коньяк будешь? Я принесу.
 Через пару минут он появился с бутылкой в левой руке. Правую руку он, как подобострастный лакей держал за спиной, мстительный огонёк горел в глазах. Через миг в лицо Эдди смотрел пистолет — не библейское выражение застыло на лице Ильи. Он дрожал, крупные капли пота стекали по лицу.
 —Я сейчас тебя грохну, потом разделаю на куски и спущу в унитаз вместе с Ихтиандром! Тебе крышка. Добазарился, — прошипел он.
—Ты сам это придумал или по видаку такое видел, Голиаф? — рассмеялся Эдди.
—Молчи, гад. Кинуть меня решил? На понт взять? — повёл пистолетом Илья.
 В следующий миг Эдди нанёс удар ногой снизу по руке с пистолетом, описав дугу, тот шлёпнулся на ящик с видеокассетами, а Илья, раскрывши рот, получил страшный удар под дых и согнулся пополам. Десять минут пришлось приводить его в себя и первое, что он сказал, было:
— Ты чего дерёшься-то, я ведь умереть мог.
 Эдди небрежно сунул пистолет за пояс.
— Я Ихтиандра хотел убить, чтобы он тебя больше не истязал. Шёл к тебе с миром, хотел по-деловому, не бесплатно, без вреда для обоих гешефт сделать. Ты же, мало того, что бегал от меня, ловкачом гнилым выставил, но ещё и за оружие схватился. На дуэль не хочешь со мной? Давай с завязанными глазами на теннисных ракетках или подушках? Что ты будешь делать, если я пущу слушок, что один знатный бакинский стукачок работает на контору и не только на идеологическом фронте, но и, по всему, подельников закладывает? Такое радио работает безотказно. А пока я добрый, я твой бизнес не ломаю, приехал с деньгами, без мыслей о кидалове, а ты повёл себя, как обиженный ребёнок.
 Илья налил полный стакан коньяка, выпил, как воду, прихдёбывая. Из банки показались тараканьи усы, таракан смотрел на Илью, Эдди рассмеялся.
— Плесни усатому соседу коньяка.
Илья зло скинул банку на пол.
— Чего хочешь?
— Того же, что хотела Нелличка от тебя, любви и понимания.
— Ты всё тот же, плагиатор и болтун, Остап новоявленный, — буркнул Илья, — чего всё же?
— Уже ничего, пустячок. По-землячески продай мне нужный мне товар, не задирая стоимость и разойдёмся или наколочку дай, где закрома.
— Уходи, Эд, ты у меня не был, я тебя не видел, забудем.
— Я прямо сейчас позвоню очень авторитетному товарищу, ты же знаешь с кем я вожусь. И ты рано или поздно поймёшь, что самоубийство было бы лучшим способом избежать встречи с разгневанными коллегами по бизнесу. Люди из конторы не могут поставить перед каждым настоящим пацаном охрану, а слухи самая быстрая пуля. Советую отравиться. Достопочтенный отец Сэма Уиллера разумно говорил сыну по поводу самоубийства: «Повеситься — пошлое дело». Он советовал ему отравиться, потому что в последствии, он бы об этом не пожалел.
Илья задумчиво почесал тонзуру.
— Лучше уж отравиться.
— Никогда не поздно, — пожал плечами Эдди, — говорю тебе, как на духу, зла тебе не желаю, свою шкуру пытаюсь сберечь, земляк. Войди в моё положение, я не хочу крови. Слово джентльмена — расходимся, забываем друг о друге. В конце концов, мы должны в первую очередь заботиться о себе. Согласись, мы с тобой не от хорошей жизни делаем то, что умеем.
Кажется, Илья пришёл к какому-то решению лицо его прояснилось.
— Ты ещё предупреди всех, что я работаю на ФБР, МИ-6 и Моссад. Эд, нужный тебе товар я беру у крутого барыги под реализацию, накидываю свой процентик и толкаю, берут хорошо. Могу тебя с ним сконектить, человек затаренный, всё что хочешь найдёт.
— Следствие закончено — забудьте. Надеюсь, ты понимаешь, что не должен мне мстить. Месть — это бумеранг, который возвращается назад, быстрее чем мы ожидаем. Ты молчишь — молчу я.
Илья потоптавшись, уныло попросил:
—Пушку-то верни.
—Табельное оружие сверхсекретного агента? Скажешь потерял, новый дадут. Я тебе рекомендую зашить в воротник рубахи ампулу с ядом, мало ли. Шутка. Так что, как с этим человеком? Время меня поджимает.
Илья написал номер телефона на бумаге, протянул Эдди.
— У кента этого добра завались. Утром я ему позвоню и порекомендую тебя.
Эдди рассмеялся:
— За клиентов он тебе приплачивает? Процентик от барыги капнет?
— Сущие пустяки, копейки на пиво.
У двери Эдди остановился:
—И чего ты не сваливаешь за бугор? Там ты окажешься в мире «зелёных», в комфорте и безопасности, можешь стать брокером, банкиром, Ихтиандра изгонят хорошие врачи.
 Чтобы размяться Эдди спускался с шестого этажа лёгким бегом. Дом просыпался. В квартирах нарастала водопроводно-унитазная увертюра. На улице, потягиваясь, Эдди остановился. Оранжевый дворник скрёб метлой на одном месте, позёвывая и наблюдая за нагнувшейся поправить чулок девушкой, мамаша тащила хныкающего и упирающегося малыша к автобусной остановке. На скамейке, дико озираясь, просыпался заснувший пьяница. Унитазо-водопроводная увертюра усиливалась, загорались окна домов. На востоке, за трубой котельной, рдел новый день. У набережной Эдди остановился и швырнул в воду пистолет.
После ухода Эдди, допив коньяк, Илья схватился за живот и рысью бросился в туалет.  Ихтиандр с необычной силой рвался из него. Он сидел на унитазе напряжённо уставившись в дверь, на которой был пришпилен поблёкший календарь с Олимпийским Мишкой.
—В конце-концов этот прохвост прав, — сонно бормотал он, — меня в совке уже подташнивать начинает от быдло-братков, гебистов, недобитых коммунистов и фальшивых демократов.  Всё раздербанили, душат друг друга. Расторгуюсь в ноль и уеду, графа в паспорте мне позволяет, денежки спасу от коммуняк недобитых мечтающих о реванше. Не ровен час опять красные придут, ещё та конфискация начнётся. Куратор мой уже перекрасился, живёт по принципу грабь награбленное, он и меня спокойно грабанёт властной рукой, если власть сменится. Уеду! За бугром желудок подлечу, зубы приведу в порядок, там врачи классные. Палестинцы правда… да где их нет — палестинцев этих, не в арафатках, а в кепках и здесь полно.
 Он принялся подсчитывать, что он выручит от продажи квартиры, товаров, машины. Настроение у него поднималось, успокоился и Ихтиандр. Встав с унитаза, Илья застегнул молнию на джинсах, бормоча: «Прощай, немытая Россия», вышел на балкон, хотел молодцевато поднять с пола гантели, но, застонав, схватился за спину, подумав: «И люмбаго там вылечу». 
14.
Будни торговые. Кузькин и другие

В субботний день премьера продаж в магазине «Марина» превзошла все ожидания.  Троица посетителей с ходу купили по полароиду, кассеты к ним, тетрисы и пакет фейерверков; после солидный мужчина купил полароид и игровую приставку, а стайка пацанов стала в очередь за фейерверками и «бомбочками». Видимо они успели похвастаться друзьям, потому что пацаны группами повалили в магазин. Брали горючий товар и взрослые, тетрисы уходили влёт.
Слух об аншлаге в магазине Виктора и Марины быстро разнёсся по рынку.Глянуть на цены и товар приходили конкуренты с рынка. Предлагали купить весь товар оптом, но как водится за смешную цену, Эдди всем отказывал. К пяти часам была продана треть товара. Марина помогала ему, зашёл Виктор, понаблюдал за торговлей и остался доволен. Договорились вечером встретиться у него и обсудить дальнейшие планы.
Конечно же появился с инспекций и Яшка Оковитый. Пожевав губами, бросил презрительно: «Ну, ну, суетитесь, муравьи?» и ушёл. После ужина у Виктора обсуждали дальнейшие планы. Виктору и Марине ход нового бизнеса нравился, но Эдди обрисовал и негативные стороны нового дела. Он говорил о мизерном количестве товара, о том, что мелкий опт мало эффективен и предполагает частые поездки в столицу, а значит, траты, что близок час, когда рынок непременно наполнится популярными игрушками, цены будут падать, что он может, конечно, ещё раз смотаться в Москву, но челночить долго и стоять у прилавка ему претит.
Виктор задумался, он всё и сам прекрасно понимал.
— Короче, нужно оседлать твоего поставщика, брать крупные партии с существенной скидкой, чтобы ставить цены ниже наших мелких базарных единоличников. Надо подумать, Эдос, намётки у меня есть и давай уже твоего студента, пусть учится, а я порешаю, покумекаю, — резюмировал он.
Утром Эдди нашёл расстроенного Юрия на рынке, тот рассказал, что кроме оплаты места, с него выбила денег и рэкетирская шпана. От расстройства он неожиданно согласился работать и Эдди привёл его в магазин, обрадовав Марину, которая приходилось бегать от основного товара к прилавку с новым товаром, а торговля шла бойкая. В магазине оставил записку Сергей из «Горницы, просил сегодня прийти вечером в кабак поработать на дне рождения крупного воротилы, что в субботу планируется поездка в Грозный на свадьбу местного дельца, где обещан большой куш.
День рождения дельца в «Горнице» был зеркальным отражением памятного дня рождения Виконта с теми же гостями, тостами, вакхическими танцами, разбиванием фужеров и швырянием денег. Был здесь и Виктор без Марины, Виконт, фавн с сыном Яшкой и четвёрка «Тонибойзов».
После банкета до трёх ночи Эдди с Виктором и музыкантами пировали за барским столом, накрытом для них виновником торжества. Обслуживала ихЛюдмила, та самая официантка с памятного первого вечера. Эдди не мог не заметить её ласковых взглядов на себя и пригласил её к столу, ухаживал за ней, а Виктор подначивал его, мол, она ещё в первый вечер заметил, как она на него запала. Эдди уехал с ней в свой домик на окраине города.
На следующий день Людмила привела дом в порядок. Вымыла полы, окна, сняла занавески, протёрла от пыли люстру, с кровати исчезло постельное бельё, в ванной комнате утробно урчала стиралка, из кастрюли на плите шёл вкусный дух. «М-да, — подумал Эдди, обнимая и целуя Людмилу, — всё в самом деле устраивается. Но тревеломания уже дышит в спину».
Восхитительный борщ и свиные котлеты с тающим во рту пюре, несколько отодвинули от него мрачные мысли. После обеда Людмила ушла к матери, а он сел за стол, и в который раз просмотрев разведданные Георгия, задумался. Зуд в подошвах звал его к действиям, неделя безделья обещала быть скучной и однообразной.
«А не посвятить ли эту неделю знакомству с потерпевшими от потных ручонок фавна? Это же интересно, узнать из первых уст мнение о мерзавце. Узнаю что-то новое, ведь пепел возмездия должен стучать в их сердца, дам им повод выговориться», — думал он, и бросив: «Позабавлюсь» — решительно переоделся в костюм. прихватил из кейса красную книжицу с гербом СССР и выбитым на ней МВД СССР и вышел из дома, бормоча: «Я обязан проведать пострадавших, мало ли чего ещё можно узнать от обиженных им людей. Так сказать, составить моральный портрет фавна, укрепить в себя ярость праведного мщения. Хотя и сказано: «Мне отмщение и аз воздам», но ждать справедливого возмездия Бога я не могу, чисто из любви к сирому и обманутому человечеству»
 В адресном бюро, подсластив старушку шоколадкой, он узнал адрес Кузькина. Тот жил в посёлке Золотушка, недалеко от Пятигорска.
Автору сего романа хотелось развёрнуто и правдиво рассказать о персонажах, которых собрался с благородной миссией посетить наш герой, поэтому он не мог не включить в повествование эти небольшие главы.

Час икс бухгалтера Клюквина

 Любимица бухгалтера Кузькина кошка Нюська обожала рыбу, но не всякую. Запросы у неё, как и у хозяина были скромные. Предпочтение она отдавала дешёвой мойве и путасу. К новомодной, появившейся на прилавках кошачьей еде в пакетиках и банках из стран с развитой демократической системой, Нюська чувствовала стойкое патриотичное отвращение.
 Она прошла вместе со своим хозяином трудный путь перестройки и тот её этап, когда прораб перестройки Горбачёв, занятый важными международными делами, напрочь забыл о том, что перестраивающейся стране нужно ещё чем-то питаться. В это время на прилавках магазинов прорастала морская капуста, сахар и водку давали по талонам, а вместо хлеба насущного, страну обильно кормили радужным, но быстро черствеющим хлебом политическим, обещая в ближайшем будущем невиданное изобилие, высокий уровень жизни, достойную жизнь, и свободу слова.Кроме всего обещали к концу двадцатого века всех граждан, по-программе «Жильё - 2000» обеспечить жильём. Эту программу неунывающий и острый на язык наш народ мгновенно окрестил «Жульё — 2000».
 Нюська вместе с хозяином, наблюдала в телевизоре за нескончаемыми политическими баталиями в Верховном Совете СССР. В этих словесных битвах участвовали видные партийные деятели, министры, члены правительства, многочисленная депутатская рать и блатная тать. К сожалению, жаркие и важные дебаты не оставляли этим деятелям времени, на то, чтобы подумать о хлебе насущном для народа и о насыщении прилавков магазинов самыми обычными продуктами. Отягощённые заботами о благе народа, депутаты быстро проглатывали скромный обед из пяти блюд в депутатской столовой, в которой цены оставались такими же, как в добрые времена застойные, и возвращались на рабочие места благородно радеть о народе.
 Народ хорошо понимал какой титанический труд у депутатов и выживал как мог. Не роптал, терпеливо ждал улучшения жизни, понимая, что государственные мужи не боги и не могут накормить народ пятью хлебами и двумя рыбами. Не мог этого сделать даже кудесник Чумак, проживающий в каждом телевизоре: он поил людей «заряжённой» водой, таким способом, видимо, пытаясь компенсировать дефицит жизненно необходимых продуктов.
 Мало-помалу что-то улучшалось, но обвально росли цены. На прилавках появилась горбуша, кета, лосось, осетрина, белуга, всякая экзотика вроде нототении, телапиуса, панагиуса из ядовитой реки Меконг из Вьетнама, но цены, а вернее скромные заработки Кузькина, не позволяли ему кормить свою кошку золотой рыбой. Голод не тётка и кошка от безысходности стала есть макароны, суп, сдобренный хлебом и рыбные консервы. В народе поговаривали, что «меченый» Миша продал какую-то часть океана то ли японцам, то ли американцам, от того, мол, и случился рыбный дефицит.
Как только Кузькин открывал холодильник, Нюськаподбегала к хозяину, тёрлась об его ноги, ожидая, что хозяин наконец-таки побалует её любимой рыбой, вкус которой она уже стала забывать. Кузькин доставал из холодильника консервы, горько вздыхал, приговаривая: «Перестройка, Нюсечка, перестройка, будь она не ладна».
 После многократных повторений хозяином слова «перестройка», у Нюськи выработался на него злобный рефлекс. Услышав его, она выгибалась, принимала защитную стойку, шипела и даже могла броситься на опрометчиво произнёсшего эти страшные слова. Несколько раз она бросалась на Горбачёва, на диктора ЦТ Кириллова, на спикера Верховного Совета Рафика Нишанова, Егора Лигачёва и даже на Гельмута Коля, каждый раз, больно ударяясь об экран телевизора.
— — —
 В дверь квартиры Кузькина звонили. Шлёпая разношенными тапочками, Кузькин пошёл открывать. На пороге стоял Эдди.
— Кузькин Иван Иваныч? — деловито спросил незнакомец.
— Он самый есть, — ответил Кузькин удивлённо, его давно никто не навещал. Ему пришлось отступить на шаг назад, так как Эдди мягко и непринуждённо вошёл в квартиру, закрыв за собой дверь.
Поманив гостя пальцем, Кузькин сказал шёпотом:
—Только умоляю! Не говорите слова «перестройка», моя кошка терпеть его не может, впрочем, как и я, собственно.
— Страшное слово, — тоже шёпотом говорил Эдди, понимающе кивая. — Это кодовое слово, открывающее путь другим негативным словам, шлагбаум через опаснейший переезд. Посудите сами: пере… ах да, пардон, кошка, за ней — перестрелка, межнациональные конфликты, бандитизм, и, как следствие, непременный черёд переписи, убывшего в мир иной населения. Портят статистику головастые люди всеми правдами и неправдами усилено убывающие в мир лучший, то есть, на загнивающий Запад, где проблема питания населения решена. Пару прошлых веков они с аппетитом ели друг друга, поняв, наконец, что это нехорошо.
— Вот, вот, — мотнул головой Кузькин, — скоро переписывать некого будет. Часть народа загнётся, часть сбежит на Запад. Пройдёмте в кухню.
Кузькин провёл гостя в кухню. Вбежала Нюська, не увидев в Эдди человека, связанного с перестройкой, доверчиво потёрлась о его ногу. Потрепав её за ушами, Эдди прочёл бухгалтеру познавательную лекцию о кошках. Бухгалтер узнал, что многие великие люди любили кошек. Любил их и коварный кардинал Ришелье, и поэт Бодлер, а великий Данте даже выучил кошку, неизвестно в каких целях, держать в лапах горящую свечу. Рассказал Эдди и о том, что кот по имени Уилберфорс, с которым был знаком сам Михаил Горбачёв, изничтожил всех мышей на Даунинг-стрит 10, что этому коту Маргарет Тэтчер привезла из России партию рыбных консервов, а он недавно издох, — то ли от старости, то ли от наших консервов.
 Иван Ивановичпригласил гостя к столу, поставил перед гостем чашку чая и вазочку с пряниками. Эдди поблагодарил и, хлопнув себя по лбу, воскликнул:
— Я же к вам по делу! Вы не можете себе представить, как трудно стало работать. Все эти пертурбации, слияния органов, потом разъединения, новые аббревиатуры, партии. Сегодня одно начальство, завтра — другое, вывески меняются, а дело стои;т.
Он суетливо полез в карман, достал из нагрудного кармана пиджака красную книжечку с гербом, и произнёс извиняюще, сунув её к носу Кузькина:
— Следователь по особо важным делам капитан— Иннокентий Дормидонтович Шаргородский.
 Кузькин нервно привскочил. Лицо перекосилось, пошло алыми пятнами.
— Я уже всё рассказывал тысячу раз, меня затаскали на допросы, год был под следствием, два месяца в СИЗО, мне дали два года условно без права работать в должностях, связанных с материальными ценностями. А я бухгалтер! Ничего другого не могу делать, мне приходиться работать сторожем, чтобы выжить. Говорил, гад, о дисциплине, о законе, о честности, а каша заварилась, всё на Кузькина спихнули,миллионщики чёртовы!
 Эдди успокаивающе тронул рукой разволновавшегося бухгалтера.
— Гад? Надо понимать вы об Оковитом? Именно потому я здесь. Успокойтесь, товарищ, мы знаем, что вас подставили. Но всё же, не обижайтесь, пожалуйста, это выглядит крайне наивно. В самом деле, работаете у наглого махинатора, ничего не ведаете, ни о чём не догадываетесь. Перед вами были бумаги, вы их изучали, вполне могли понять, что к чему. Вы же понимали, что двойная арифметика рано или поздно станет компроматом, материалом для следователей. И ещё… известно, что руководителю предприятия нужны такие бумаги, чтобы на них всё было чисто, за это он приплачивает их составителям, а несчастные исполнители «горят».
— Я уже всё говорил, — повесил голову Кузькин.
— Прошу вас, успокойтесь. Я это говорю к тому, что нужно не терять бдительности, оценивать риски, уметь сказать нет в решающий момент. Этот хитроман ни одного вас обвёл вокруг пальца, хотя вам повезло, вы ещё легко отделались, некоторым его подчинённым повезло меньше. Думаю, на решение суда повлияло ваше безупречное прошлое и чистосердечное раскаяние, — строго сказал Эдди и, сменив тон на доверительный, наклонился Кузькину:
 — В МВД России идёт пересмотр старых дел. Готовится указ о реабилитации и выплате пострадавшим от рук нечистоплотных дельцов денежной компенсации, между прочим, многие их этих дельцов уже отдыхают за решёткой.
Кузькин засмущался.
— Да не надо ничего мне. Работаю, живу неплохо, ещё в детсаде на полставки, отчёты на дому пишу.
— Как это не надо! — возмущённо воскликнул Эдди. — До каких пор волки в овечьей шкурах будут ходить чистенькими?!
Эдди так стукнул кулаком по столу, что звякнула ложка в чашке и, глядя на Кузькина горящими глазами, брякнул:
— Пробил час Икс!
Бухгалтер вздрогнул.
— Опять на допросы?
— Никаких допросов, вы чисты, как Гималайский снег. Вся коллегия Министерства в этом убеждена. Напишите всё, как есть, честно и обстоятельно о подпольной деятельности Оковитого и его помощников. И ещё, у многих финансовых работников есть привычка брать работу на дом, если у вас есть какие-то сохранившиеся документы, приложите их к вашем записям. Возмездие неотвратимо! Грядут новые справедливые времена, только об этом пока никому ни слова. Скоро всё появится в прессе. Вор должен сидеть! Оковитые и им подобные будут наказаны. Закон суров, но это закон.
Кузькин грустно смотрел в окно, думая: «А что я теряю, в конце концов? Хватить жить с клеймом, реабилитация хорошее дело».
— Вот именно, — сказал Эдди, словно прочитав мысли бухгалтера, — вы встаёте рано?
— Как штык — в шесть утра.
— Тогда в десять я у вас.
Проводив Эдди до двери, Кузькин смущённо спросил:
— Извините, Бога ради. У вас несравненно больше возможностей, чем у меня, не могли бы вы достать для моей кошки немного мойвы или путасу? Я заплачу, очень хочется Нюську побаловать, она другой рыбы не ест. Проклятая пере…ну, вы понимаете…
— Завтра в десять у вас будет большой брикет этого кошачьего деликатеса, — крепко пожал руку бухгалтера Эдди.
Прикрыв за гостем дверь, Кузькин сел за стол, мстительно думая о каре настигшей распоясывавшихся буржуев, и принялся писать. Иногда он поднимал голову и шептал: «Пробил час Икс», наслаждаясь загадочностью фразы и своей причастностью к государственной тайне. Закончил он писать глубоко за полночь. Правда он не написал о том, что Оковитый платил ему помимо зарплаты в сто сорок шесть рублей, ещё одну такую же зарплату наличными из собственного кармана, были и внеочередные премии, а это были деньги приличные по тем временам. Не говорил он этого и на следствии, прикидываясь наивным «лопухом», дескать, не мог предположить, что влип в ловко расставленные сети. Естественно, и Оковитому совсем не с руки было говорить о том, что он «подкармливал» бухгалтера. Но на Оковитого Кузькин был зол за то, что он вывернулся и не стал ему помогать в трудную минуту, а после и вовсе забыл о его существовании.
 Эдди явился ровно в десять и принёс целый брикет замороженной путасу, сказав:
— Пришлось потрясти буржуев, чего только не гноят в своих подсобках мерзавцы.
 Кузькин полез в карман за деньгами.
— Начальство выделило мне деньги на непредвиденные траты, — укоризненно качнул головой Эдди, беря из его рук пачку листов бумаги, исписанных убористым красивым почерком.
 — А про бани нужно было писать? — смущённо спросил Кузькин.
— А как же! Бани — важный аргумент для следствия, вы, что, не написали? — удивлённо поднял брови Эдди.
— Нет, нет, написал коротко, конечно же, просто стыдно было про это всё писать. Я два раза был приглашён на эти злосчастные мероприятия, после сказался больным и не стал ходить. Там вся шайка собиралась, «перетирали», как они говорили, — Кузькин нехорошо ухмыльнулся. — Перетирали, хе-хе, с хорошенькими старшеклассницами…
— Пошлые банкеты за государственный счёт по статье «Культурные мероприятия». Всё опишите. С фамилиями участников мероприятий и обслуживающего персонала. Завтра я к вам загляну, — Эдди, по-отцовски погладил опального бухгалтера по плечу.
Кузькин описал весь период своей работы на овощной базе, кроме всего к листам приколол годовой финансовый отчёт последнего года своей работы. Отчёт был с помарками, и он его оставил себе, переписав новый начисто.
 Эдди долго тряс ему руку, сказав на прощанье:
— В конце концов, товарищ Кузькин, согласитесь, пора уже давно новоявленным капиталистам показать Кузькину мать, мы это просто обязаны сделать.
— А насчёт бань, вы у Артура Арнольдовича спросите, он про это много чего знает. Он мне говорил, что у него даже фотографии есть с этой блудней. Его «перетиральщики» очень сильно обидели, — говорил ему вслед Кузькин.
Эдди приостановился.
— Клюквин, Клюквин… такой вроде не числится в делах.
— Клюквин Артур Арнольдович. Фотограф и массажист, местная знаменитость, выставки устраивает. Он на Базе Отдыха в этих самых банях долгое время работал массажистом, мой сосед, в первом подъезде живёт.
— Номер квартиры?
— Десятая.
— Непременно зайду. Работёнки же мне привалило! Ещё и с поджигателями побеседовать нужно, найти бродяг уголовных.
— С Карапузовыми-то? А чего их искать-то, там же и живут в Кисловодске в Дарьяльском переулке. Я сегодня видел и Диму и Ивана на нашем рынке в ряду, где всякую дурь непотребную тайком продают, там они и толклись, говорил с ними.
— Так они в Пятигорске живут?
— Кисловодчане, я как-то был в их, хе-хе, апартаментах, письмо от Луки Матвеевича им отвозил. Как первый раз их увидел, сразу определил, что быть беде. Нормальных сторожей Оковитый не взял хотя многие просились, а этих уголовников прямо-таки обласкал. На суде говорили, что они наркоманы со стажем.
— Дарьяльский переулок говорите?
— Переулочек маленький, синие ворота с надписью «Цой, ты с нами». А знаете, что Лука Матвеевич злостный алиментщик? — мстительно ввернул бухгалтер.
— Я бы этому не удивился, чёртовы банные патриции.
— Вот, вот, бросил с ребёнком хорошую девушку Полину Дулину. Она в суд подавала на алименты, а он отбился. Ну, вы же знаете, рука руку моет, судьи карманные у богатеев. Я ей деньги отвозил от Матвеича, ну, вроде как, чтобы откупится от неё хотел. Не взяла.
— А она в Пятигорске?
— В столовой на автовокзале работает.
— Спросим, непременно спросим! И про этот чёртов банный бомонд, и про Геростратов доморощенных, и про алиментщиков, и судей продажных прижмём, —бросил Эдди, направляясь к двери.
— Погодите, — остановил его Кузькин, — а Рыков у вас есть в списках?
— Рыков, Рыков, г-мм…кажется…
— Парторг мясокомбината, Рыков Константин Лукич.
— Парторг? А что с ним не так? Уже не парторг, сдал партийный билет?
— Так Матвеевич же успел и на мясокомбинате, хе-хе, поработать и там свою блудню воровскую организовать. Когда всё раскрылось, шум большой был, а парторга чуть из партии не погнали. Так мой знакомый с мясокомбината мне рассказал, что и парторг этот и бухгалтер и вся администрация под Матвеевичем ходили и всё знали, а Матвеич сдрыснул — опять чистеньким вышел.
— Отмазался, сволочь.
— Как водится.
— Иван Иваныч, дорогой, как же таких наблюдательных и честных людей не хватает сейчас в органах! А живёт парторг?
— Прямо напротив ресторана «Горница» у озера, кирпичный дом, флюгер на крыше с петушком.
— Куда ветер дует, — легко сбегая по лестнице, прокричал Эдди, — всех выловим.
На следующий день, не теряя времени, он поехал к соседу Кузькина Клюквину, тщательно подобрав имидж для местной знаменитости. Плана не было. Там видно будет, «по ходу пьесы», решил он.
Золотой час фотографа Клюквина

Артур Арнольдович Клюквин в душе был эстетом, его волновала и воодушевляла красота женского тела. Наслаждаться ею он начал совсем всопливом детстве, когда бабушка брала его с собой в женскую половину бани. Краснея, стесняясь и волнуясь, Артурчик разглядывал голых женщин и это доставляло ему неосознанное удовольствие.
Когда он подрос до того возраста, в котором ходить в баню с бабушкой стало неприлично, ему пришлось мыться в мужском отделении. Ему уже довелось пролистать иллюстрированную книгу об искусстве Древней Греции с фотографиями скульптурных работ мастеров того времени из музейных коллекций. Прекрасные тела юношей и дев восхитили его. В бане же он видел карикатуры на мужское тело: кривые ноги, волосатые груди и спины, брюхастые тела, свисающие ужасные детородные органы.
По мере взросления эстетизм в нём стремительно возрастал. В отрочестве, чтобы восполнять приятные ощущения, Артур вместе с другими подростками иногда пробирался на чердак бани, где было отверстие, через которое можно было наблюдать за моющимися женщинами. Такое «кино» длилось недолго. Через некоторое время за этим занятием подростков застукал кочегар бани Тимофеич. Он надрал ребятам уши, но родителям о гнусном поведении их детей ничего не сообщил. Причина была банальной — это суверенное отверстие проделал сам Тимофеич и огласки ему совсем не хотелось. Двор всё же узнал о «хобби» кочегара (проговорился один из любопытных мальцов, которому мать надрала уши), и Тимофей был побит мочалками и полотенцами разгневанными женщинами. Во время наказания женщины не посмотрели даже на то, что кочегар был партийным. Обсуждалось ли его аморальное поведение в парткоме жилконторы неизвестно.
 В юности Артур прочёл роман Эмиля Золя «Нана», который потряс прыщавого юнца сексуальными сценами. Ходил он под впечатлением романадолго и неожиданно понял, что влюблён в молоденькую учительницу французского языка Нину Васильевну. На уроках он стал не мигая, совсем не платонически, смотреть на учительницу, не обращавшую на него никакого внимания. Тайком, прячась, он провожал учительницу до её дома, прятался за забором и мечтал о том дне, когда его избранница заметит его. Он верил, что она всё поймёт и предложит ему зайти в дом. И тогда…о, тогда он бы бросился к этим прекрасным ножкам, покрыл бы их поцелуями, признался бы в горячей любви и преданности!
Бедного юношу ждал страшный удар судьбы. Однажды вечером, стоя на своём посту у дома Нины Васильевны, он увидел, как в её дверь проскользнул озираясь, волосатый и толстый буфетчик Магомед из привокзального ресторана. Артур рыдал. Он стоял у дома своей возлюбленной до тех пор, пока в окнах не погас свет.
Переживал этот удар судьбыАртур болезненно. Нину Васильевну возненавидел, стал ей дерзить, схлопотал двойку в четверти за предмет и поведение. С горя он посетил известную в городе многостаночницу Мадлен (шмара Маруся в народе), в постели которой ни одно поколение школьников города потеряло невинность. От неё он вышел состоявшимся мужчиной, полный гордости и новых радужных планов.
Наверное из-за любви к женскому телу он окончил курсы массажистов и освоил фотографию, преуспев в обеих профессиях. «Девушки с веслом» и «Рабочие с крестьянками» угнетали его творческую мысль, Клюквин считал себя выше этих поделок соцреализма. Его фотографии иногда печатались в местных газетах, один раз он даже участвовал в фотовыставке посвящённой русской женщине под названием «Коня на скаку остановит» и получил хорошие отзывы. Его откровенные фото «ню» было трудно опубликовать в те времена, но Клюквину удавалось ловко изворачиваясь, так преподносить свой материал за счёт подписей к ним, что иногда они проходили.
Под свои фото он придумывал шапки, несущие некую идеологическую нагрузку, соответствующую времени. Например, под фото, на котором была изображена грудастая женщина, стоящая вполоборота у раскрытого окна, чуть прикрытая прозрачной занавеской, и мечтательно смотревшая вдаль, значилось «Вся жизнь впереди». Под другим его фото, где голая женщина с распущенными волосами выбегала в брызгах воды из реки, а под брызгами воды угадывалось прелестное тело, значилось: «Будущее прекрасно». Клюквин интуитивно, не ведая того, использовал эффектный инверсионный метод «показывая не показывать», но привели его к этому методу морально-идеологические кандалы, как говорится — нет худа без добра.
Клюквина тянуло к классической женской красоте, он любил снимать полных женщин. Его притягивало тело, где было на чём остановиться взгляду, любимыми его художниками были мастера эпохи барроко. Надо сказать, что перебоев с натурой у него не было. Почти все женщины, которым он предлагал позировать в не очень сытные перестроечные времена, упирались недолго, а некоторым это даже нравилось. Меркантилизм непритязательных провинциалок не поднимался выше бутылки шампанского, растворимого кофе и шоколадных конфет. В близкие отношения с натурщицами Клюквин не вступал — в эти отношения с ним вступали сами некоторые грубые натурщицы.
 Фотодело требовало материальных затрат. Вторая его специальность приносила ему неплохой заработок. Он успешно работал массажистом в профсоюзном санатории «Труд», где по-настоящему смог ощутить, — в осязательном смысле, — красоту женского тела.
 Под его крепкими руками кряхтели, постанывали, похрустывали, ойкали и пыхтели женщины худые, как жердь, с торчащими лопатками и грудью подростка, дамы с тройными окороками и животами, студнем растекающимся по кушетке, мускулистые спортсменки, старушки пенсионерки, строители, артрозные ответственные партийные деятели, домохозяйки и курортницы. С хорошим материалом было неважно, но платили хорошо. Был и постоянный приработок от «левых» денежных клиентов.
 Однажды Клюквин влюбился в одну свою клиентку и женился на ней. Но семейное счастье длилось недолго: виной стала эстетическая одержимость профессионала-фотографа. Однажды ночью он встал и принялся фотографировать безмятежно спавшую голую супругу. Та проснулась, дико возмутилась, надавала ему пощёчин и ушла от него в эту же ночь. Артур Арнольдович не смог ей объяснить, что в нём живёт эстет.
Через пару лет работы в санатории директор на ушко предложил ему высокий приработок в загородной базе отдыха. Клюквин согласился. Оказалось, что это был подпольный бордель, вертеп с сауной и бассейном. Здесь тайно расслаблялись не бедные люди города, партийная элита, нужные гости из столицы. Здесь вершилась местная политика, решались глобальные экономические вопросы, совершались сделки.
 В дни больших гулянок, после массажа и пропарки в сауне, гости пировали в холле. Кутили широко. Столы ломились от яств и напитков, дамы всех мастей и возрастов скрашивали мужские застолья, не брезговало отдыхом на базе и местное уголовное сообщество. Нимфы и мужчины напивались до поросячьего визга. После баньки часто ходили голышом, танцевали вакхические языческие танцы.
Однажды один самодур, из отцов города, кровно обидел художника. Он, — «а подать сюда Тяпкина-Ляпкина», — приказал позвать его к столу патрициев и патрицианок, сидящих за столом в простынях, и предложил высокому обществу выпить за нашего мясника. Клюквин почти не пил, но партийный бонз заставил его выпить два стакана водки кряду, а когда тот отказался от третьего и взмолился, мол, у него язва, милостиво отпустил. Но один из гостей, сильно пьяный местный деляга Оковитый, вероломно подставил Клюквину ножку, и он растянулся на полу под гомерический хохот и свист собравшихся.
Артур Арнольдович рыдал и хотел уволиться, но понял, что ему отсюда так просто не уйти, никто ему этого не позволит, — все здесь были повязаны одной верёвкой, да и заработки намного превышали его бонусы на официальной работе, а в фотоделе могла случить стагнация, это останавливало. Позже Оковитый перед ним извинился. Клюквин пожал руку обидчика, но затаился в злобе.
 У него была своя комната, где он отдыхал и готовил чай гостям. Она была смежной с большой комнатой, в которой стояла только трёхспальная кровать, две прикроватные тумбочки и раздаточный столик на колёсах для тонизирующих напитков, как говорится, all Inclusive). Официально считалось, что это комната отдыха, на самом деле на этой кровати резвились отягощённые сексуально гости. Стена между кельей Клюквина и бордельной залой, как её прозвал сам фотограф, была тонкостенной, деревянной, стоны из бордельной комнаты были слышны в его каморке. Однажды Клюквин отдыхал на своём топчане и на него сверхней части стены выпал большущий сучок. Клюквин встал на стул, заглянул в отверстие, опыт у него в этом был: через отверстие чётко была видна, будто в специально наведённом фокусе трёхспальная кровать, над которой сияла пятирожковая люстра, а на кровати!..
 Клюквин задрожал: могут получиться уникальные мстительные снимки! Объектив свободно входил в отверстие, и он стал снимать ничего не подозревающие парочки, благоволило и освещение. Гости любили развлекаться при включённой люстре, или забывали её выключать, поскольку путь к кровати был для них затруднителен в подпитии. Кто только не попадал в объектив его фотоаппарата! Фотографии не всегда получались удачными, но суть и люди были хорошо видны. В художественном смысле фотографии были низкого качества и вульгарны, но Клюквин был мстителен: мясника властного самодура и ту подножку пьяного Оковитого он не мог забыть и простить, и Оковитый не раз попадал в объектив его камеры, Клюквин припрятывал негативы: мало ли, как могла жизнь повернуться дальше, он много чего видел и знал, и подстраховаться совсем не мешало.
При Андропове свора развратников ненадолго приутихла и на время затаились. Артур Арнольдович остался без солидного приработка и вновь серьёзно и с удовольствием занялся любимым творчеством. Совсем скоро дым слабеющего костра идеологических догм стал выдуваться перестроечным ветром. Люди, занимающие посты в обкомах и горкомах перекрашивались, на экранах телевизоров каждые две минуты раздевались, в киосках появились пособия по ликвидации половой безграмотности. Клюквина вновь призвали работать на базу отдыха. Но на то и щука в воде, чтобы карась не дремал. Кто-то «стукнул» куда нужно и в самый разгар шабаша в гнездо разврата ворвался ОМОН, следователи, общественниками и журналисты. Скандал был грандиозный! Но до суда дело не дошло, как-то рассосалось, кем-то обильно подмазанное. Клюквин ходил на допросы, отвечал по методичке «ничего не видел, ничего не слышал», сообразив, что откровенность выйдет ему боком.
На скопленный капиталец на массажной ниве Клюквин открыл фотоателье. Он платил желающим позировать женщинам небольшие гонорары, начал выставлять свои работы на выставках, их печатали в некоторых журналах, но червь неудовлетворённости, напрасно прожитой в бесславье жизни, грыз его — он считал себя достойным большего. Сейчас его откровенные фото были выставлены на очередной выставке, где он получал лестные отзывы.
— — —
Когда в квартире раздался звонок, он с грустью разглядывал итальянский порножурнал, думая с горечью: «При их технике, деньгах и условиях работы, можно было бы всё это снять гораздо куртуазней и с большей выдумкой. Штампы! Сплошные штампы и конвейер».
Раздражённо бросив журнал на стол, он пошёл открывать дверь. За ней стоял молодой мужчина с тонкой полоской усиков а-ля Кларк Гейбл, в шикарных зеркальных очках и с кожаным кейсом в руке. Строгий костюм-тройка, кипельно белоснежная рубашка, безупречно завязанный галстук, ставили жирную точку в имидже бесспорно интеллигентного человека, фирмача со вкусом.
 Широко улыбаясь, делая ударение в слове «Клюковкин» на букве «и», незнакомец сказал:
— О, сори, ви ест мистер Клюковки;н?
— Клю;квин, — улыбнулся Артур Арнольдович, с удовольствием разглядывая незнакомца.
— Сорри, я хотел говорйит, ви можьете… ви имеетэ э литл времъя для, м-мм, конверсейшн?
 Клюквин сделал широкий приглашающий жест рукой.
— Прошу.
В комнате он усадил гостя на диван, сам сел напротив, с нетерпением ожидая, что скажет ему нежданный гость. А тот, оглядев стены, оклеенные его опусами, восторженно воскликнул:
— Ви ест та;лант!
— Сходите на мою персональную выставку, там мои лучшие работы, —снисходительно улыбнулся Клюквин.
— О, я толко, толко, бил виставка ваш фото (Эдди щёлкнул пальцами, будто подыскивает нужное слово), грэйт! Зе бэст!
 Смущаясь, Клюквин засуетился.
— Кофе? Чай?
 — О, ес, коффи … э литл.
 Фотограф ушёл за кофе. Вернувшись, он обнаружил на столе бутылку виски, печенье в яркой упаковке, коробку конфет.
— Это, как у вас говорьят, не с пу;стыми ру…ка;…вами, сорри, — сказал незнакомец, которого Клюквин, не раздумывая, определил в американца.
— Пустыми руками, — благодушно улыбнулся и поправил гостя Клюквин, расставляя на столе чашки с кофе.
— О, ес, ес — рукамы, сори, я плёхо говорью русски. Выпье;м?
Клюквин достал из серванта рюмки, поставил на стол, Эдди разлил виски в рюмки. Подняв свою рюмку,торжественно произнеся:
— Фор ю!
 Сделав глоток, он отставил рюмку на стол, извинительно произнеся:
 — Сорри. Менья зовут Джон Ли Хукер, я работат в «Плейбой».
Он достал из кармана пачку «Салема» и протянул Клюквину. Клюквин не курил, но импортную сигарету взял. Иностранец щёлкнул зажигалкой, которая пропиликала весёленькую мелодию, дал прикурить Клюквину, закурил сам. По комнате поплыл приятный ментоловый дым.
«Ну, черти западные! Могут же жить красиво, я б такие сигареты тоже курил, это не наша «Прима» и даже не болгарские «Ту-134», — думал Клюквин.
 — Ваше имя А;ртур? — спросил Эдди с ударением на первый слог.
 — Арту;р, — поправил гостя, затягиваясь ароматным дымом Клюквин.
Эдди кивнул. Ему уже надоело ломать язык, но он принудил себя продолжать роль.
— Мистер А;ртур, я смотреть ваш фото на эксэбейшн. Это ест зе бест. Америка много фотопрофешнл, но это автоматический фото, ваш фото ест смысл, воздух, чувство, жизнь.
Артур Арнольдович вспыхнул, как в юности, когда отец заставал его за разглядыванием картинок с голыми красотками и подумал: «Проклятая страна! Меня здесь только снисходительно похваливают, как школьника, а там мгновенно, с одного взгляда, оценили и оценили правильно».
Одолживший себе на время имя легендарного американского блюзового музыканта Джона Ли Хукера, Эдди достал из дипломата упаковку плёнки «Кодак». Положил её на стол и прихлопнул рукой:
— Литл прэзент. У меня ест айдиа, бизнес айдиа, мистер А;ртур. Я везу Америка ваш фото для наш мэ;газин, потом вы прыезжайт юэсей. Ви пэй… мы платит самольёт, хотел и другой кэш экспендитьюр, ми бай, извиньитэ, купить ваш фото саусанд, тисяча доллар. Ми делать вам эксэбейшн, виставка Нью-Йорк.
 Артур Арнольдович не верил в происходящее, такое счастье вдруг свалилось на него! Он бросился за фотографиями, на бегу подсчитывая, сколько будет деревянных в тысяче долларов, гордость переполняла его. Быстро вернувшись, он выложил перед гостем из США пачку своих лучших работ.
Эдди долго рассматривал фотографии и на вытянутой руке, и поднося их к близко к глазам, причмокивая и восторженно восклицая: «О, ес! Зэ бест! Ви есть ма;ста».
Наконец он сложил фотографии в стопку, накрыл их рукой и, постукивая по ним ладонью с крупным золотым перстнем на мизинце, сказал:
— Ви менья слуша;т?
Обласканный невесть откуда взявшейся фирмой, Клюквин сидел в трансе.
— О да, да, да, мистер Хули…э… Ли… Лихукер, — воскликнул он, краснея.
 Эдди заложил ногу за ногуи выпустил изо рта кольцо дыма, Клюквин с восторгом смотрел, как кольцо мечты плывёт к люстре.
— Как это сказат… (он опять щёлкнул пальцами), мне нужен… клюква;. Ноу, ка;линка, о, сори — ма;линка. О, май гад! Ка;линка-ма;линка — difficult русский язык! Мне нужен — клу;бничка! Мы делаем фотоальбом мировой стори секс. Это ест суперпро;жект. У нас ест секс Африка, Азия, Европа, лесбос, гомосекс, энимал секс. Мы имеем фото интим Мао Дзе Дун, Фидель Кастро, президент Кеннеди. Один ваш леди говорьил, Советский Союз — секс нет! Это ни ест правда;, я не верью, один мой друг говорьил, коммунисты тоже лъюди, — нагло потешался Эдди.
Затушив сигарету, он опустил очки на нос, подмигнул совершенно деморализованному Клюквину, игриво погрозил ему пальцем, сказав безо всякого акцента:
— Секса нет, а дети-то, откуда брались, андэстэнд?
 Бдительность фотографа была притуплена полностью, психика парализована открывающимися перспективами, в голове звучал гимн Америки, а Эдди нагло рубанул напрямик:
— Я уже э литл понимаю русский язык. Короче, нужны снимки разнузданного секса людей, которые с трибун говорили о высокой нравственности, а ночами в роскошных саунах предавались пьянству и разврату. Мы знаем, что среди таких людей были и секретари, и директора, и министры, и даже кэгэбэшники. Тысяча долларов за снимок коммунистического разврата. Бизнес есть бизнес. Окей?
Клюквин смотрел на гостя и видел над его головой нимб. Поражённый таким размахом свободы в Америке, он согласно закивал головой, погладил гостя по руке и ласково сказал:
— Есть, есть такие фото, есть такая партия. Есть, коллега, есть грязный секс, известных местных моралистов, членов партии, членов, хе-хе.
 Эдди сделал круглые глаза.
— Отчен грязны;й?
—Невозможно грязный, — прошептал Клюквин, озираясь, махнул рукой, и стремглав, бросился в кладовку. Негативы лежали там и ждали своего часа. Вернувшись, он положил перед гостем цилиндрики с негативами.
— Итс зат ол?  — спросил Эдди строго.
— Ес, полный ол, — ответил Клюквин и почему-то добавил, — зер гут!
Эдди лениво сложил негативы в кейс, встал, потряс потную руку фотографа, проговорив:
 — Мы ждём вас Америка. Ваши мани-мани будут в «Бэнк оф Америка».
 Любовно поправив Клюквину перекосившийся галстук, усмехаясь, он добавил:
 — У вас говорьят, как повьяжешь галсту;к — береги его, он ведь с красным знамэ;ньем цвета одного. Бай, мистер Артур, увидимся в Нью-Йорке.
 Когда посетитель ушёл, Клюквин сел за стол, подпёр щёку ладонью и мечтательно уставился в окно, за которым маячила в розовом тумане статуя Свободы. Он видел себя на презентации своей выставки в Большом Яблоке среди блестящего общества тамошних поклонников его таланта. Но к вечеру, уныло обкусывая ногти, он сообразил, что его развёл ловкий махинатор, которому достались компрометирующие кого-то материалы.
 А Эдди уже купил всё для печатания снимков, напечатал, и хохотал над снимком, где голого Луку Матвеевича оседлала, голая же, толстомясая, будто сошедшая с картин Рубенса бабенция.

Братья Карапузовы

К встрече с братьями Эдди подготовился. По узкому переулку он дошёл до калитки с кривоватой надписью: «Цой, ты с нами!». По двору пришлось идти лавируя, временами пригибаясь: во всю длину двора были протянуты ряды проволоки, с развешенным на них мокрым бельём. С удивлением вертя головой, Эдди пробормотал: «Фавелы Кисловодска».
До войны здесь был ряд конюшен. Когда она началась, хозяев конюшни выселили в Казахстан, а лошадей взяла на довольствие Красная Армия. Отступающие советские войска оставили лошадей немцам, а после войны в конюшню вселили людей остро нуждающихся в жилье. За годы развитого социализма облик конюшни благородно изменился. Дом оброс архитектурными излишествами,крыши обросли индивидуальными телеантеннами.  появились надстройки, прилепились пристройки, сараю;шки, сузив просторный двор до узкого прохода,
В бытность свою конюшней здесь было спокойно и мирно, пахло сеном и навозом, лошади на тесноту не жаловались и не сорились. Когда люди заняли конюшню, они превратили её в хлев. В доме поселились злая и пьяная тоска, ругань, драки, удручающая безысходность. Из деревянного дворового туалета с двумя отделениями несло мочой, из «раненого» крана, перевязанного проволокой, по двору круглый год текла вода, зимой превращая проход между домом и забором в каток. Единственным местом, где могли играть дети, была вросшая в землю «Победа» без дверей.
Эдди постучал в первую дверь. Из-за неё вынырнула сопливая мордашка мальчонки лет шести. Мальчонка пронзительно зыркнул на него злыми глазами и, смешно шепелявя, выдал:
— Пшёл вон, козёл! Чё припёрся? Напьётесь с мамкой, колбасу всю сожрёте, алкашы.
Рука с грязными ногтями отодвинула мальчика и на пороге появилась в халате растрёпанная, нестарая дама со свежим фингалом под глазом.
— Чё надо? Ты кто? С ментовки опять? — просипела она.
— Слышь, коза, фильтруй базар, я к братанам. Как пройти? — цыкнул зубом Эдди.
За неделю до этого визита он коротко остригся и не брился,реквизит купил у старьёвщиков на рынке.Выглядел он отпугивающе: креплиновые клешённые брюки, архивная нейлоновая рубашка зелёного цвета, помятый клифт-пиджачишко, на ногах растоптанные остроносые туфли, лихая кепчонка на голове,
«Коза» наконец рассмотрела посетителя,,простужено просипев:
— Откинулся, что ли? Зайди, налью.
Криво ухмыльнувшись одной щекой, Эдди пососал верхний зуб.
 — Не сейчас. Так, чё, близняшки дома?
 — Через дверь живут. Три дня Карамазовы не просыхали, чё-то затихли. Устали или копыта откинули. Хорошо бы, достали всех уже, — ответила женщина и раздражённо захлопнула дверь.
 «Карамазовы?», — недоумённо поднял брови Эдди, включил диктофон в кармане пиджака и стукнул кулаком в дверь. Открыла старуха с клюкой, став в дверном проёме.
— Чё, мать, за первого русского пограничника Ильюху Муромца стоишь? К братанам я, малява у меня до них… из ООН. Очень важное письмецо от генерального приседателя.
Старуха ткнула в него клюкой, прошамкав:
— Ну, что вы всё ходите, ходите, покоя от вас нет. Шёл бы ты… не в духах нонче оне.
Эдди отодвинул старуху и, пройдя через заставленный хламом закуток, пригибаясь вошёл в низкую комнатушку, где висел кислый запах перегара, нечистых тел и табака. Один близнец — безбородый, сидел за столом и сосредоточенно чистил воблу, второй —болезненно бледный, с жидкой бородёнкой китайского мыслителя, по пояс прикрытый простынёй, полулежал на кровати, прислонившись головой к спинке кровати. Он был похож на умирающего поэта Некрасова с известной картины Н. И. Крамского «Н. Некрасов в период «Последних писем», но вместо лекарств на прикроватной тумбочке стояла переполненная окурками пепельница и кружка пива, а на стенке были не портреты Адама Мицкевича и Николая Добролюбова, а пришпилен кнопками журнальный лист с «Купальщицей» Гюстава Кюрбе.
— Здоров, братаны, — хрипанул Эдди. — Вечер добрый в хату.
— Здоровей видали, — ответил чистящий рыбу, испытующе его оглядывая. Лежачий брат хотел поднять голову, но не смог этого сделать, спросив дребезжащим тенорком:
— Колян, ты?
Эдди ногой придвинул свободный стул к столу, ловко оседлал его, кинул в рот кусочек рыбьей икры.
— У вас, типа, больничка здесь?
— Типа того. Закурить есть? — спросил брат занятый воблой.
Швырнув на стол пачку «Беломора», Эдди ухмыльнулся.
— Не-е-е, сегодня базара у нас не будет, приду, когда оклемаетесь. Вы в натуре на одну рожу, —хохотнул он, — кто из вас Димоном, будет?
Братья Карапузовы Иван и Дмитрий были близнецами по рождению и по судьбе. Жизнь братьев протекала синхронно, как у неразлучных сиамских близнецов. Обоих выгнали из школы в один день, вместе они впервые пошли в тюрьму, вместе из неё вышли, в один день женились, в один день от них жёны ушли. Вторая отсидка была так же парной.
Братья держали в страхе весь дом, связываться с ними никто не хотел, участковый давно махнул на них рукой. После того, как дом посмотрел советскую многосерийку «Братья Карамазовы», двор перекрестил их в Карамазовых. Это к ним прилипло, они не обижались.
— Ну, я, — сказал, сидевший напротив Эдди братец, выпуская дым ему в лицо.
Эдди нагнулся, вытащил из носка бумажный пакетик, развернул его и положил на стол. Дима нагнулся к столу, понюхал содержимое пакета, ноздри его дрогнули, как у охотничьей собаки. Он поднял глаза на Эдди, сглотнув слюну:
— Руки дрожат, забей сам, братан.
Эдди выдул табак из папиросной гильзы на ладонь, смешал его с содержимым пакетика. Что стоило это сделать бакинцу! Ловко втянул смесь назад в гильзу, поджал бумагу папиросы, чтобы табак не высыпался и протянул её Диме, внимательно наблюдавшему за его действиями, со словами:
— Взрывай, братуха.
 Сделав несколько жадных затяжек, тот зашёлся в кашле, а Ваня стал подавать признаки жизни: он тянул носом, шевелился на постели, сучил ногами под одеялом, наконец, просипел:
 — Не понял я, у меня «галюники» или кто-то нас подогрел?
Дима передал ему окурок, тот со свистом затянулся и хотел передать папиросу Эдди, но тот отмахнулся:
— Докуривай, я уже хороший.
— Так ты чего здесь? — спросил Дима.
— Один хороший кент, наш общий знакомец, прислал, — сказал Эдди, — Я у него обретаюсь. Бедовал я со справкой от хозяина, порожняк был полнейший. Нигде приткнуться не мог, у меня здоровья нет асфальт укладывать. Набрёл на объявление, пристроился добро сторожить чужое на фабрике. Директор на мою автобиографию глаза закрыл, работаю, присматриваюсь, вижу бугров тамошних самое время на нары пристраивать. Просекаю, что, главный ко мне присматривается, кругами ходит. Поговорили, короче, дядя адресок дал… к профессионалам за помощью послал.
Ваня приподнялся на кровати, что-то у него забулькало в груди и он проговорил, задыхаясь:
— Матвеевич, что ли? Петуха опять пустить нужно?
— Ты б метлу-то придержал, — осадил брата Дима.
— Чё темнить? Пацан свой, за версту видать, — огрызнулся Иван, — Какие ништяки обещает, старый козёл?
Помедлив, Эдди лениво произнёс:
— О ништяках ещё поговорим…
— Тормози, — не дал договорить Эдди Дима, буравя его глазами, — сам бы и сделал работу, слабо?
— Я б легко, да мне не предложили. К вам послали, как к специалистам, попросили передать, что при согласии оплата будет вперёд.
 — По десять косых на брата, — сказал Иван.
 — По пятнадцать, — остановил его Дима, — сейчас это…как его… инфляция.
 — Годится, — кивнул головой Эдди, — Завтра утром деньги будут.
Когда он вышел, Дима раздумчиво произнёс: — Двадцать нужно было просить.

Покаянные дни

На следующий день Эдди вызвали в кабак, петь на банкете. В перерыве он вышел покурить на крыльцо кабака. Он смотрел на добротный дом с флюгером напротив ресторана. «Ба, так это ж дом этого, как его… парторга Рыкова! Грех не зайти!
С Рыковым же на неделе случилось невероятное мистическое происшествие. Насмотревшись за неделю репортажей из зала Конституционного суда, где проходил процесс по делу Коммунистической партии, он потерял покой. У него болезненно обострилась память, стал ворошить прошлое, пытаясь понять, какова его личная вина, как составной единицы родной партии, в которой он безбедно провёл четверть века.
Он вдруг мог вспомнить партийное собрание десятилетней давности, до мельчайших подробностей его детали, выступления ораторов. Это с ним происходило внезапно, как озарение. Его охватила тоска, а в голове стали прокручиваться дела давно минувших дней. Ночи стали для него пыткой.
Когда он закрывал глаза, включался невидимый механизм. Он слышал голоса товарищей, как в кинохронике перед ним проходили прошедшие годы. Несколько ночей подряд он видел съезд партии, на котором был депутатом. Сон был полнометражным. Начинался он с момента его посадки в поезд в родном городе и заканчивался приездом домой. Сон шёл строго хронологически. Он видел каждый свой шаг, включая посещения туалета Дворца Съездов. За ночь он проживал те дни, а проснувшись, помнил всё подробнейше. Пробудившись, он всё ещё слышал аплодисменты с овациями, одобрительные выкрики, оглушительные здравницы депутатов в честь партии и правительства, у него долго болела голова и таблетки не помогали.
Рыков анализировал свои выступления и действия на различного рода мероприятиях и каждый раз ему становилось стыдно. «Господи, неужели я это говорил? Неужели я мог говорить это с таким серьёзным лицом?» — думал он после каждого разбора очередного эпизода из своей прошлой партийной жизни и хватался в горьком отчаянии за голову. И чем больше он анализировал, тем в большее приходил отчаяние. Он пытался себя успокоить, мол, все так жили, но это не успокаивало, а наоборот добавляло уныния.Жене он ничего не говорил, но она замечала изменения в его поведении и настойчиво просила посетить врача, Рыков отмахивался.
Совсем добил его сон, в котором он увидел эпизод исключения из партии технолога Золотова, честного, цельного и прямого человека. Врать он не умел, не желал и не подлаживался под начальство. Рыков был парторгом мясокомбината, вакханалия воровства, приписок, махинаций, кумовства и взяточнества на предприятии зашкаливала.
Золотов пытался бороться с этим злом. Понимания он не нашёл и обратился в горком. С этого дня у него началась неспокойная жизнь. Когда он пожаловался в обком, его жалоба вернулась в горком. Первый секретарь горкома взбесился и очень скоро коммунист Золотов был нагло опорочен, на него навесили позорные ярлыки, он был изгнан из рядов партии. На том последнем для него партийном собрании, положив на стол свой партийный билет, Золотов громко сказал представителю горкома: «Наличие в кармане партийного билета не всегда говорит о том, что перед вами честный коммунист. Очень часто это приспособленец и ловкач, затесавшийся в ряды честных партийцев, чтобы обтяпывать свои меркантильные делишки».
Рыков закрыл глаза, и в который раз увидел себя и услышал цитату из своей речи на том злосчастном собрании:«Мы, товарищи, видим явное перерождение товарища Золотова. Пытаясь опорочить руководство нашего предприятия, он хотел опорочить нас всех, честных коммунистов. В то время, как коммунисты нашего родного мясокомбината, не щадя сил, претворяли в жизнь решения последнего Пленума ЦК партии, товарищ Золотов пытался внести раскол в наши ряды, затеял грязную интригу, расколол коллектив на кланы, лил помои на нашего руководителя товарища Оковитого и замахнулся даже на самого товарища Дерябина, коммуниста с тридцатилетним стажем, кристально-чистого человека, орденоносца, прекрасного организатора. Я думаю, что выражу мнение всех присутствующих здесь коммунистов, что таким людям, как Золотов, не место в рядах КПСС. Кто за?»Лес рук, как взлёт стаи птиц, взметнулся вверх.
Дёрнувшись,Рыков открывал глаза, хватался за голову, стонал: «Ну, почему я не сказал, что всё, что писал Золотников, правда? Ведь несли! Несли, кто сколько мог. Устраивали пересортицу, мясо самого высшего качества записывали, как второсортное, составляли акты, а мясо сбывали на рынок торгашам. Кормили горкомы, обкомы, исполкомы, важных столичных гостей курорта, да кого только не кормили! Пирушки и свадьбы высокого начальства отоваривали деликатесами за символическую плату, брали деньгами без оформления товара, несли конверты куда надо. Квартиры давали нужным людям, а автомобили уплывали ни тем, кто в очереди стоял; шашлычные, кафе и рестораны от нас кормились, путёвки в Болгарию своим распределяли. А со шкурами, что творили! Отличнейшего качества шкуры машинами налево толкали грузинским и армянским цеховикам, сколько из неё отличной кожи получилось, а писали гниение, третий сорт. Вот из-за таких, как ты,и развалилась партия, если бы все мы говорили правду — сейчас всё было бы по-другому. Предали идеалы Ленина! И ты, Константин, Иуда, соблазнившийся на тридцать сребреников проклятого фарисея и вора Оковитого. Ты один из многих предателей! Такие же предатели, как я, исключили меня из Партии, уволили с должности, спасая свои шкуры, меня сплавляя подальше от дел. Большевики стрелялись при схожих обстоятельствах».
Так он каялся и мучился и, наконец, всё рассказал жене, которая, поглаживая его по голове, как ребёнка, сказала:
— Костик! Не мучайся так. Всё в прошлом, этого не изменить. Ты телевизор посмотри. Какие знакомые в нём лица: все сплошь большевики со стажем и не страдают, на них озарение нашло, раз, — истали демократами, борцами за рынок».
 Но Рыков продолжал каятся, так как сны не прекращались. За день до посещения Эдди, глубокой ночью, прихватив бутылку водки, он прошёл в гостиную, взял с полки том избранных произведений Ленина. Допив бутылку, принялся читать, но вскоре задремал в кресле.
Через какое-то время он почувствовал, как на его плечо легла чья-то рука. Он открыл глаза: за креслом, прищурившись, стоял Владимир Ильич! Рыков протёр глаза и вскочил —
 сомнений не могло быть — это был Он! Вождь обошёл кресло, в котором он заснул, взял со столика книгу, открыл наугад и прочёл вслух, знакомо картавя:
— Если наши противники, то есть капиталисты и герои II Интернационала, подчёркивают совершенные нами глупости, то я позволю себе привести здесь для сравнения слова одного знаменитого русского писателя, которые я несколько изменю, тогда они получатся в таком виде: если большевики делают глупости, то большевик говорит: «Дважды два — пять»; а если его противники, то есть, капиталисты и герои II Интернационала, делают глупости, то у них выходит: «Дважды два — стеариновая свечка.
 Ленин вытащил из нагрудного кармана пиджака красный карандаш, отчеркнул цитату, положил книгу на стол, зашагал по комнате, заложив руки за спину. Безуглов смотрел на Ильича, выпучив глаза. Вождь же, вышагивал по комнате, мило грассируя:
—Да, именно так я проводил грань между ошибками большевиков и империалистических лиходеев. Теперь ситуация кардинально изменилась. Нынешние ваши господа демократы говорят дважды два — одиннадцать с половиной, а господа империалисты довольно потирают потные ручки и полностью с ними соглашаются. Это им вполне на руку: ещё несколько такого рода ошибок и нас можно будет брать голыми руками.
 Ленин остановился, с цепким прищуром глянув на Рыкова.
— Вы мою мысль улавливаете, товарищ?
— Да, да, да, Владимир Ильич, — выдавил из себя Рыков.
Ленин кивнул головой.
— Тогда я продолжу.
 Он вновь зашагал по комнате.
— Дважды два — и нет наших братьев коммунистов: чехов, поляков, немцев, дважды два и нет союзных республик, с таким трудом присоединённых к России; дважды два — нет армии и Черноморского флота, завтра отдадим Курилы, послезавтра Якутия отколется, а дальше лучше: акулы капитала скупят нашу страну на корню…
«Наслышан, однако, Ильич, о ситуации в стране», — подумал Рыков, встал с кресла, и вытянулся по-военному, глядя на легендарного пришельца со страхом и почтением.
Ленин остановился.
— Что это вы, голубчик, стоите? Присаживайтесь, в ногах правды нет. Хотя, пожалуй, и я присяду — притомился.
 Рыков сел на край кресла, Ленин сел напротив него, вытянул ноги. Подперев пальцами щёку, он говорил:
— Тяжко, батенька? Каетесь, маетесь… помниться, я написал в девятнадцатом году: «Лакей может быть честнейшим человеком. Но он непременно осуждён на то, чтобы лицемерить, поскольку основной чертой его профессии является соединение интересов барина, которому он служит, с интересами той среды, из которой рекрутируется прислуга. Отсюда лицемерие и трусость».
Рыков густо покраснел и опустил голову.
— Полно, полно, — вздохнул Ленин. — Не вы один такой. Всех обкрутили, запугали, оболгали мои идеи. Я прихожу теперь ко всем, кто снова стал думать, размышлять, медленно приходить к истине. Наш час непременно пробьёт и довольно скоро. Тогда мы будем говорить только «Дважды два — четыре» и никто нам не посмеет возразить. Больше ошибок мы не допустим. Опыт у нас огромный, а история всё расставит по своим местам. Мы теперь знаем, кто есть кто. Готовьтесь, товарищ, борьба предстоит изнурительная и тяжёлая.
Ленин встал. Встал и Рыков. Ленин посмотрел на свой портрет на стене, поморщился.
— Снимите! Я чинопочитания никогда не любил, к тому же сейчас архиважна конспирация, конспирация и ещё раз конспирация. К вам придёт связник, будем всё начинать сначала.
Рыкову безумно хотелось узнать о Сталине и он, набравшись смелости, спросил:
— Извините, Владимир Ильич, а там у вас… ну… я хотел спросить, он… в руководстве?
Ленин весело рассмеялся.
 — Почему всех интересует судьба этого недоучившегося семинаристишки? У нас недавно было расширенное заседание Совнаркома, обиженные им товарищи единогласно исключили его из наших рядов. Досталось ему от всех по филейным частям! Сейчас, кхе-кхе, он раздувает из искры пламя, работая истопником. Недавно тайком собирал всех этих Ягод, Ежовых, Вышинских решил очередную чистку устроить. Да куда им теперь! Феликс Эдмундович быстро разобрался с ними. С этими Брежневыми, Хрущёвыми, Горбачёвыми и Ельциными только начинаем разбираться. Наворотили, говоруны, дел, не расхлебать. Ситуация сложнейшая, голубчик, возможно крепкие руки Сталина ещё могут пригодиться, держим товарища прозапас.
 — А эту гадость, снимите, голубчик, — Ленин коснулся рукой спортивного костюма Рыкова фирмы «Адибас» китайского производства. Дома, батенька, гораздо приятней ходить в пижаме. Ну, что товарищ Рыков, встретимся на баррикадах?
Рыков машинально кивнул головой.
Лёгкое облачко окутало вождя, откуда-то дохнуло прохладой, облачко оторвалось от пола, заколыхались занавески, скрипнув, открылось окно и облако вылетело в него.
Рыков накрыл голову руками и с силой сдавил. В комнате было холодно, окно было открыто настежь. Он закрыл окно, его охватило нервное возбуждение. Схватив томик Ленина, он лихорадочно принялся его листать и, побледнев, замер: красным карандашом в книге была подчёркнута цитата, которую отметил Ленин.
«Мистика? Сон, явь? — чувствуя бег холодных мурашек по спине, взволнованно забегал он по комнате. — Как это могло произойти? Я хорошо помню, что я ничего не подчёркивал, у меня и привычки такой нет портить книги. Но факт остаётся фактом — цитата подчёркнута, хотя я этого не делал. А Ленин? Всё так живо, так реально! Если он мне снился и в этом сне подчёркивал свою цитату, то в книге ничего не должно было остаться. Но цитата, чёрт возьми, подчёркнута… в книге остался его автограф!»
Он забежал в кухню и закричал:
—Где у нас лупа?
Жена посмотрела на мужа испуганно:
 — Какая лупа?
— Стеклянная! — взвопил Рыков.
 — Не волнуйся, не волнуйся, родной, пожалуйста. Сейчас, сейчас, она у меня в шкафчике, — ответила женщина, глядя на мужа с испугом.
Она быстро нашла мощную лупу и протянула мужу. Выхватив лупу у неё из рук, Рыков убежал в спальню, где принялся внимательно изучать через стекло подчёркнутую цитату. Посидев задумчиво несколько минут, он с книгой в руке поспешил на кухню и принялся долго и подробно рассказывать жене о метаморфозах происшедших с ним ночью. Он говорил громко и взволнованно, бегая по кухне. Жена пекла блины, слушала мужа, скорбно поглядывала на него, покачивая головой. Когда он замолчал, усадила его на табурет, и ласково проговорила, поглаживая по голове:
— Костя Майер, твой одноклассник, открыл медицинский центр «Возвращение в Эдем». Там работают классные психотерапевты, кодируют по какому-то новому методу, это приводит нервы в порядок, возвращает душевное равновесие и нормальный сон. Говорят, результаты просто великолепные. Завтра же пойдём к нему на приём, больше ждать нельзя, это может далеко завести тебя. Здоровье ни за какие деньги не купишь, ты уже не юноша, а так изнуряешь себя.
— Какой Майер? Какой Эдем? — простонал Безуглов — Карандаш! Красный карандаш! Я никогда, слышишь, никогда ничего в книгах не подчёркивал! Ты, что меня сумасшедшим считаешь?
— Нет, нет, миленький, нет ни считаю, просто нервы нужно беречь, а когда не выходит, нужно обращаться к врачам. А карандаш… Серёженька, между прочим, когда в институте учился, сдавал «Историю Партии», «Научный коммунизм», «Политэкономию», он пользовался твоей библиотекой… возможно он…
Нервы у Безуглова сдали окончательно, он в бешенстве заорал:
— Наш сынуля лоботряс каких ещё свет не видел! Никогда в эту книгу он не заглядывал, а за его экзамены и зачёты платил всегда я. На хрена ему диплом был нужен, если он с челноками торгует теперь на рынке турецким ширпотребом?! Ты меня не слышишь, жена. Послушай ещё раз внимательно, может, поймёшь, наконец, что это не нервы, как ты считаешь, а вещий посыл с материальными свидетельствами. Цитата эта, когда я сел за чтение Ленина не была подчёркнута, красного карандаша у меня не было, слышишь? И окно было закрыто на все защёлки, а оказалось раскрытым!
Рыков опять кричал, вновь начал рассказывать в подробностях о том, как он разговаривал с Лениным.
— — —
Калитка дома была открыта, Эдди подошёл к входной двери дома несколько раз надавливал на кнопку звонка, но ему не открывали. Он раздражённо пнул дверь и она мягко приоткрылась. Он услышал крики Безуглова, просунув голову в проём, но никого не увидев, мягко ступил в прихожую. Он вошёл в тот момент, когда Рыков только начал рассказ о ночи с Лениным. То, что он услышал, походило на бред сумасшедшего. Прослушав диалог супругов, он громко крикнул:
— Есть здесь кто живой? Дверь открыта, заходи кому не лень?
Жена Безуглова всплеснула руками, выбежала в прихожую.
—Господи! У нас дверь не заперта!
Эдди укоризненно покачал головой.
— Безрассудно. Сейчас вал квартирных краж. Калитка открыта, дверь открыта, на звонок не отвечаете. Заходите, воры, наше добро к вашим услугам? Мне, собственно, нужен товарищ Рыков Константин Лукич, — строго произнёс Эдди.
— Ой, простите ради Бога! Говорила с соседкой и забыла закрыть дверь, проходите, пожалуйста, муж прошёл в гостиную, пойдёмте.
— Костя, к тебе пришли, — крикнула она и поманила Эдди рукой, — Проходите, проходите. Извините, мой муж неважно себя чувствует.
Рыков с книгой в руке, рассеянно посмотрел на протянувшего руку пришельца, представившегося Бауманом Николаем Николаевичем.
— Рыков Константин Лукич, — бегая глазами, вяло пожал руку гостя Рыков, — Фамилия у вас громкая и говорящая.
— Семейная, — ответил Эдди, оборачиваясь к жене Безуглова, та засуетилась:
     — Сейчас чая принесу, располагайтесь.
Когда жена вышла, Эдди быстро подошёл к тумбочке, приподнял телефон, внимательно рассмотрев его днище, решительным шагом прошёл к окну, слегка отодвинул занавеску, несколько секунд внимательно рассматривал пейзаж за окном, после кивнул на другую дверь.
 — А там что?
— Позвольте, в чём дело? — озадаченно крякнул, удивлённый поведением гостя Рыков. —Может быть, вы, наконец, объясните, что вам нужно и кто вы?
 Эдди подошёл к нему близко и прошептал, озираясь:
— Нам бы поговорить тет а тет. Дело важное, лишних ушей не нужно.
— Говорите. Надо же, тет а тет. Что за секретность?
— Времена такие…
Эдди подошёл к портрету Ленина, постоял немного рядом, и повернувшись к Рыкову,  укоризненнопокачал головой.
— Портрет вам рекомендовали снять.
Рыков побледнел, затрясся. Вошла жена, принялась расставлять на журнальном столике чашки для чая. Эдди поблагодарил её, а Рыков на немой вопрос жены, с тревогой на него глядевшую, сказал неестественно громким голосом:
— Людочка, мы поговорим с гостем немного.
Жена вышла и прикрыла дверь. Эдди приложил ухо к двери, и, подойдя к Рыкову, который обессиленно упал в кресло и кинул в рот таблетку валидола, тихо сказал:
 — Покажите автограф вождя.
Рыков дрожащей рукой передал ему книгу, открыв на нужной странице. Любовно погладив книгу, Эдди положил её на столик.
— Да в этом весь старик. Вы уже догадались, надеюсь, что я от Петрова, от рабочего Петрова, — сделал нажим на слове рабочего, Эдди. — Видите, вам не пришлось долго ждать. Вы партийный билет сожгли вместе со всеми ренегатами отщепенцами?
— Нет, — ответил Рыков блекло, не веря своим глазам и ушам, — в серванте лежит.
     — Вы, надеюсь поняли, что мы работаем оперативно. Партийный билет вам понадобиться, но скоро мы выдадим вам билет нового образца, это произойдёт на тайном съезде партии. Это будет не цирковой съезд, какой пытались провести недавно в подмосковном совхозе лже-большевики под водительством Серёжи Скворцова. Это будет наш родной съезд верных ленинцев. Предварительным местом съезда выбрано село Шушенское, далековато, но согласитесь, символично? Ну, а пока ведётся работа, мы выявляем предателей в нашей среде. Вы можете писать молоком?
 Рыков не верил в происходящее, голова у него кружилась.
— Вы, что не слушаете меня? — строго спросил Эдди, он не мог остановиться, сдерживая рвущийся из него смех.
— Нет, нет, слушаю. Я не пробовал писать молоком, но думаю это несложно, — ответил Рыков.
— Впрочем, молоко нынче ужасно поднялось в цене, — задумчиво сказал Эдди. — Последнее время вы работали парторгом мясокомбината? Мы выяснили, что там было свито паучье гнездо прихлебателей от партии, предателей, лицемеров и воров. Время не ждёт! Ваше первое задание: опишите деятельность всей этой своры, упор сделайте на руководителях псевдо-коммунистах, опишите деяния руководства, этих упырей с партийными билетами в кармане. Всё скрупулёзно и тщательно с фамилиями, датами. Сейчас всё списывают на партию, но партия это, г-мм, не сообщество воров, а такие кающиеся простые её члены, вроде вас. В наши ряды не должны больше просачиваться предатели. Готовый материал заверните в газету «Правда». Какой позор! Самая дешёвая газета становится недоступной из-за цены для рядовых коммунистов! Но когда мы придём, газета станет бесплатной. Итак! Завтра в пять вечера встречаемся у «Цветника». Вы передадите материал мне и никому, вы слышите, никому, ни слова, даже жене.
 Эдди встал с кресла, подал руку Рыкову. Лицо его вдруг помрачнело.
— Впрочем, вы можете отказаться, наше дело было предложить…
— Я согласен, согласен, согласен, — прикладывая руки к груди, — выдавил из себя Рыков.
— Это правильный выбор, — потирая руки, сказал Эдди. — Да, кстати, ваш партийный псевдоним с сегодняшнего дня «Верный», мой псевдоним перешёл ко мне от деда, если вы помните его псевдоним «Грач». Семейная традиция! В пять у «Цветника».
За калиткой дома Рыкова Эдди, наконец, расслабился и расхохотался:
— Капец! Время вызывать психушку. Что делает с людьми идеологическое зелье и партийная дисциплина! Опьянев, они готовы на любые безрассудства, подчиняясь тупой воле вожаков. Придёт ли на встречу? Придёт! Ну пусть постоит,подумает, подрожит, мне он не нужен, Безуглов всё про этих ловкачей красочно рассказал.
Следующим вечером Рыков, мандражируя и тревожно озираясь, часа три простоял у «Цветника» с тетрадкой в газете «Правда», для конспирации купив букет роз. В тетрадке он подробным образом описал схему афер на мясокомбинате и деятельность Оковитого. Не дождавшись связника с псевдонимом «Грач», меняя транспорт, он кружным путём добрался до дома, с твёрдой уверенностью, что связник прокололся и арестован.  Букет он без слов подарил удивлённой жене.

Лингвистическиеизломы. Ватрушечка.

В семнадцать лет Полина Дулина была пухленькой, аппетитной и развязной девицей, ещё в школе к ней прикипело прозвище Ватрушечка. Мужчины липли к кокетливой пышечке: комплименты, намёки, взгляды, предложения, приставания, навязчивыми кавалерами, среди которых преобладали лица кавказкой национальности. Всё это сопровождало юную Полину и нельзя сказать, что особо досаждало.
Творожная цитадель подпускала неприятеля совсем близко к своим стенам, с интересом оборонялась, но силы истощались, а мощь наступающих подкреплялись всё новыми и новыми бойцами идущими на приступ.
 Школу Полина окончила кое-как, в аттестате зрелости теснились дружные тройки.  Окончив курсы поваров, проработала совсем недолго и переквалифицировалась в официантки: кухонный чад действовал угнетающе на её здоровый цвет лица. Совсем скоро её сердце завоевал немолодой красавец-джигит. Это был её непосредственный начальник, пятидесятилетний директор ресторана, в котором она работала.
 Взятие цитадели произошло с восточным коварством. На одной пирушке, куда её пригласил Вахтанг Зурабович, он незаметно подливал в фужер Полины с шампанским, умеренные дозы коньяка, шампанское Полина любила. Утро она встретила в номере местной гостиницы.
В роли счастливой любовницы Полине пришлось пробыть недолго. Совсем скоро об этой связи узнали родственники директора, его жена, представители обширной грузинской диаспоры Кисловодска. В семье директора ресторана начались скандалы. Полине угрожали, но она смеялась над этими угрозами, самоуверенно решив, что её избранник ради неё бросит семью, требовала, чтобы милый друг развёлся и женился на ней. Однако тот уже тяготился такой ситуацией и даже стал поколачивать дерзкую любовницу.
Случай удачно сбагрить куда-нибудь Полину в хорошие руки представился ему на одном из закрытых банкетов, на котором был Оковитый. Банкет обслуживала Полина и ещё несколько официанток. Полина к тому времени ещё не успела потерять свежесть и привлекательность форм и похотливый Оковитый «запал» на неё. Он знал о связи директора ресторана и о негативных для него перипетиях, связанных с этим, и намекнул Вахтангу Зурабовичу, что готов перехватить эстафетную палочку. Тот с лёгкостью уступил ему надоевшую и скандальную подругу. Уступил предприимчиво: выторговав за эту услугу у Оковитого, у которого были коны в мясокомбинате, льготную поставку мяса.
Технически всё произошло не сразу. Оковитый немного поухаживал за Полиной, ходил в ресторан, где она работала, оказывал ей знаки внимания, оставлял щедрые чаевые. Когда же Вахтанг Зурабович намеренно грубо разругался с любовницей, в этот роковой час он оказался рядом с Полиной, вступился за неё и утешил в загородном ресторане, где были отдельные кабинеты для уважаемых гостей, опять же не без помощи шампанского с коньяком.
Связь была довольно долгой, спокойной и финансово полезной для Полины, но она прервалась после того, как Лука Матвеевич не смог уговорить её избавиться от нежелательной беременности. Когда Полина вынашивала ребёнка, он перестал общаться с ней. Своего сына от Полины он никогда не видел.
Полина часто меняла места работы, стала выпивать, докатилась до подавальщицы в вокзальной забегаловке: Ватрушечка неуклонно превращалась в несвежий городской батон. Жизнь её катилась под уклон, но однажды ей предложил жить вместе одинокий и тихий пожилой вдовец Лев Коган. Полина долго не раздумывала: сын рос без отца и она сделала выбор в пользу совместной жизни с Коганом.
Фамилия нового мужчины не имела никакого отношения к миру музыки. Лев Давидович не мог отличить фагот от гобоя, но он был отличным портным и хорошо зарабатывал. Музыку же он ненавидел с детства. Невзлюбил её ещё тогда, когда его младшая сестра осваивала скрипку. Сара вставала ни свет ни заря, брала в руки фанерную свежесрубленную, пахнущую хвоей десятирублёвую скрипку и их небольшая квартира наполнялась визгом рассорившихся котов, шипением кишащего гадами террариума и другими не музыкальными звуками. Лёва мучился на кровати, закрывал голову подушкой, но едкие звуки проникали везде.
 Однажды он совершил теракт. Вскочив с кровати, когда Сара со скрипом пилила «Савка и Гришка сделали дуду», — он выхватил из рук оторопевшей сестрёнки скрипку и словами: «Раз дуду, два дуду, три дуду», опустил скрипку на безвинную головки будущей звезды. Скрипка разлетелась вдребезги, в руках Лёвы остался гриф с болтающимися струнами. Занятия музыкой в многодетной и небогатой семье Коганов прекратились, но быть может из-за дикого поступка юного Лёвы мир лишился ещё одной знаменитости с фамилией Коган. Лёва после сильно стыдился этого своего поступка, а на свадьбе сестры подарил ей золотую брошь в виде скрипки.
Практичный Лёва пошёл в ученики к своему дяде Исааку, хорошему портному, и не прогадал. «Брюки людям нужны всегда, а музыкой, — любил говорить дядя Исаак, — кое-что интересное не прикроешь». Дядя Исаак оказался прав. Люди продолжали прикрывать кое-что и интересное и неинтересное, и платили за это деньги. Гриф от скрипки сестры рукастый Лёва приладил вместо ручки к старой сковородке, отчего сковородка стала похожа на банджо.
Лев Давидович прожил с Полиной недолго. После расставания с ней он говорил всем знакомым, что потерял полжизни за один год с этой вулканической женщиной. Полина много читала, любила лёгкое чтиво на желтоватой газетной бумаге. По прочтении очередной книжки она любила пересказывать содержание своим знакомым, при этом, оно обрастало массой новых подробностей, которых не было в книге и с выражениями свойственными её необыкновенному лексикону.
 У неё был язык достойный того, чтобы коротко описать это лингвистическое явление, исторически идущее от Эл Людоедочек, но с южнорусским колоритом и мягким Г. Надо сказать, что любимым наклонением Полины Ивановны было сослагательное, что было самой частой причиной скандалов со Львом Давидовичем. Портной, уставший после трудового дня, войдя в квартиру, без конца слышал:
1) Вынес бы мусор.
2) Снял бы туфли, Лёва.
3)Помыл бы руки.
4)Починил бы кран.
5) Помолчал бы … и так далее.
Особенно жена выводила Льва Давидовича из себя, когда он бывал в подпитии, — а грех сей за ним водился, — фраза Полины, произносимая обычно с брезгливым выражением лица: «Шёл бы ты, Лев Иерусалимский, спать».
 В такие моменты ему очень хотелось ответить: «А не пошла бы ты, Полина древнерусская, куда сама», но природная робость и такт не позволяли ему этого сделать.
 Хорошо одетых женщин Полина Ивановна звала — экстравагантная мадам, молодых интересных мужчин — красавчик писаный; любое восхищение, как и у ЭллочкиЛюдоедочки, вообще, обозначалось у неё словом красивый: например: красивая кофта, красивая машина, красивая ваза, или коротко наречием красиво. При крайней степени ужаса, потрясения или восхищения она говорила невероятно загадочную фразу — темно дышать! Не понравившихся ей людей обзывала гвинейскими уродцами. почему гвинейскими не расшифровывалось, фраза возникла у неё после того, как она увидела обнажённых папуасов с проткнутыми палочкой ноздрями. Форменный дурдом — означало чувство сильного раздражения. Ещё были слова шкондылять, то есть, волочить ноги, шаркать; деловой, блин или деловая, блин, не переводилось, но имело сотни значений, что вообщем-то, означало неприязнь к людям, чем-то ей досаждающих или раздражающих; а-то — могло означать удовлетворение, согласие и несогласие, восхищение, и было любимой отмазкой, когда она не понимала о чём идёт речь; затрапезный — вид любого предмета или лица чем-то ей не понравившегося; воловодиться — заниматься бесцельным делом или якшаться с кем-то; не надо ля-ля — то есть, не нужно трепаться; муздыкалась — возилась с какой-то трудной, неприятной работой; тру;сит — нервный озноб, волнение. Словами сказочный, сказочная она пользовалась для обозначения вкусностей. Например, сказочный торт или сказочная черешня. В крайней степени раздражения, если ей что-то предлагали, она говорила: а оно мне надо?! Она употребляла и множество других слов, которые ждали своего появления в новейших толковых словарях. Кроме всего у неё в лексиконе было одно иностранное слово — ахинея. Его она употребляла его к месту и не к месту, в основном, когда чего-то не понимала. Мексиканцы в таких случаях говорят: «Не может отличить магнезию от гимназии». И, наконец, она обожала всех образовывать, сообщая, что слово кофе мужского рода.
— — —
Полина Ивановна завтракала на кухне с соседкой. Перед ними стояло блюдо со сказочной селёдкой крупными кусками, будто нарубленной топором и густо посыпанной ворохом луковых колец. Они ели селёдку и просматривали журнал «Отто», вытирая руки об одно полотенце. Когда прозвенел звонок, она встала с табурета и со словами: «Форменный дурдом», с недовольным видом пошла к входной двери.
 В дверях стоял Эдди с букетом роз. «Красавчик», — подумала Полина Ивановна, разглядывая гостя, и изобразила на лице радушие.
 — Вы ко мне по поводу… — протянула она жеманно.
 Эдди переступил порог, улыбаясь, протянул ей букет:
— По поводу, по поводу, по поводу.
 Хозяйка засуетилась, сунув букет подмышку, провела гостя в кухню, говоря извинительно: «Простите, у меня форменный дурдом», и шикнула на соседку: «Дуся, чао бамбино, сорри»
 Размалёванная, как дрессировщик кошек Куклачёв, Дуся кокетливо глянула на Эдди, усмехаясь и оглядываясь, неторопливо пошла к двери.
«Шкондыляет», — раздражённо глядя вслед соседке, — ехидно усмехалась Полина Ивановна.
Поставив букет в вазу, она присела к столу, отодвинув в сторону блюдо со сказочной селёдкой, сказав:
— Коффэ? 
— С удовольствием, — улыбнулся Эдди.
Глядя на блюдо с селёдкой и думая: «Селёдка в кружевах», Эдди, оседлал табурет ибыстро осмотрел незатейливый домотканый дизайн кухни, .
 Сварив кофе, хозяйка поставила чашки на стол, села напротив гостя, назидательно проговорив:
— Кстати, коффэ мужского рода.
 Эдди улыбнулся и произнёс загадочную фразу:
— Совершенно с вами согласен. Кофе непременно должен быть мужского рода, но не среднего и совсем плохо, если он ниже среднего.
 Отпив жидкого невкусного кофе, он закончил восхищённо, выдав ещё одну невозможную белиберду:
— Арабика?! Кофе, приготовленный женским родом, гораздо вкуснее приготовленного родом мужским, хотя исключения бывают.
«Ахинея», — постановила про себя Полина Ивановна, но вслух сказала на всякий случай, хохотнув баском:
— А-то!
Эдди с удивлением глянул на хозяйку. За ней на стене висел цветной плакат мексиканской актрисы, сериалы с которой с успехом шли по телевизору.
Он несколько секунд разглядывал плакат и повернулся к Полине Ивановне.
 — А хороша, чертовка! Я только что вернулся из Уругвая и мне удалось там посмотреть 997 серию сериала. Вы представляете, Луиса Альберто так довели женщины его дома, что он запил с тоски и тронулся умом. Его положили в психушку, но перед этим он пинками выгнал из дома Рамону. Бедная Рамона! Ей пришлось пойти на панель. Представьте на панель в её возрасте? Но главная интрига, вы не можете себе представить… Сара вышла замуж!
— За кого? — со спёртым дыханием, замерев, — прошептала Полина Ивановна.
— За Хайме! Они оказались земляками, их родители были родом из Одессы.
— Темно дышать, — выдохнула Полина Ивановна.
— Жуть, как темно, — согласился Эдди. — Я, собственно, к вам от Луки Матвеевича.
— Уродец гвинейский! — встрепенулась Полина Ивановна.
— Но почему же уродец, да ещё и гвинейский? Скорее, г-мм, скорее Пятигорский. Он хотел бы с вами встретиться поговорить, Лука Матвеевич раскаивается…
На глазах Полины Ивановны проступили слёзы:
 — Уродец, гвинейский уродец, скотиняка! Жизнь мне испортил! Поволоводился и бросил, уродец, аВатрушечкой называл, руки целовал попервах. Мне двадцать два было, когда Алёшка родился. Приехал, деньги совал. Про сына даже не спросил, увидеть не схотел. Сколько лет пролетело, сын вырос, а отец будто умер. Сердца нет у него! Парень вырос без отца, а я корячилась, чтобы вырастить его. Во, деловой, блин!
Она вытащила из халата платок, оттёрла слезы и высморкалась:
 — Простите, меня всю тру;сит.
— Меня тоже всего затру;сило от таких жутких подробностей, мексиканские сериалы тут отдыхают, а где же сейчас ваш Алёшка?
— Служит! Зимой домой пришкондыляет. Во, уродец-то, Лукич, а?! Я на него в суд подавала, жена его приходила, деньги приносила, посыльного с деньгами посылал, ублажить меня хотели. Не согласилась я и денег не взяла. Попробуй с ним бодаться! Ещё и потаскуху сделал из меня, ославил. В газету писала — молчали, в горком ходила — отбрёхивались. Передайте ему, что всё это ахинея и не надо ля-ля. Деловой, блин, проживём и без него. Ему вообще в тюряге место, да фартовый он, аморал.
— Кто? — поднял брови Эдди.
— Аморал, — махнула рукой Полина Ивановна. — Аморалом был — аморалом и сдохнет. Он и со мной живя, с девками по саунам парился, урод, у него, таких, как я, целый гарем был.
 — Моральный облик строителя коммунизма оказался подмочен в банных оргиях, — произнёс Эдди. — Не ожидал таких откровений о своём боссе, я был лучшего мнения о нём. Скажу этому уродцу гвинейскому всё, что вы о нём думаете, может быть и ему станет темно дышать, затру;сит, и он отправится на исповедь к священнику. За сим — прощайте и извините.
Женщина плакала. Эдди погладил её по плечу и тихо вышел.
 Когда Полина Ивановна вернулась в кухню, в верхней квартире на все имеющиеся ватты включили магнитофон. Она взяла швабру и несколько раз стукнула по потолку; музыка чуть притихла, но через минуту опять загрохотала с прежней силой.
— Уродцы гвинейские, — произнесла женщина, тяжело садясь за стол и закуривая.
Выйдя на улицу, Эдди закурил, постоял, раздумчиво разглядывая двор с домиками-курятниками, общим туалетом и водопроводным краном у шаткого заборчика и негромко проговорил:
— В таком комфорте человеку непременно станет темно дышать, затру;сит и жизнь превратится в настоящий дурдом. Ай, да фавн, миллионер и злостный неплательщик алиментов, в самом деле, уродец гвинейский бездушный. Аморал, собственно.
Он поехал в магазин, где встретил Виктора. Тот с интригующим видом потащил его в кафе для срочного разговора и за пивом рассказал, что покумекал и у него созрел план. План был такой: Эдди созванивается с московским дельцом, договаривается о крупной партии товара, они едут в Москву на его машине с двумя милиционерами в форме и с оружием, сопровождая нанятый им автобус без сидений, приспособленный для перевозки грузов.
— Ряженные менты? — рассмеялся Эдди.
—Почему же ряженные? — усмехнулся Виктор, — менты самые настоящие с удостоверениями и оружием, с командировочными документами.
— Фантастика! Так бывает? — не поверил Эдди.
— Сейчас всё бывает, бардак по всей стране. Мой босс давно пользуется при перевозках товара таким способом. Эд, ты отстал от жизни, милиция, как и граждане великой страны тоже сидит без денег и промышляют, как могут. Приедут и поделятся с бугром. Знаешь сколько с нас сдерут менты на дорогах, если сами поедем? Мама не горюй, а бандюки на трассах?
Эдди неуверенно сказал:
— А накладные на груз, налоговики, не будет неприятностей?
— Да что ты в самом деле! Ты их видел в магазине? Мы до сих пор без кассы работаем, сами себе кассиры и бухгалтера, за отчёты, правда, приходится умному марамою платить. Дока, я тебе скажу в цифирьках, ему бы романы кропать. А налоги мы, как ответственные граждане исправно платим хорошим отзывчивым товарищам. Народ кооперируется в трудные времена. Пока всё прокатывает, рано или поздно прижмут, а пока — куй железо пока горячо.
— Страна непуганых мужественных смельчаков, — хмыкнул Эдди.
— Короче, — продолжил Виктор, — в столице грузимся и домой. Сутки туда, сутки обратно, трое суток в крайнем случае, Не возражаешь, если всю выручку от игрушек пустим в дело?
— Виктор, дело есть дело. Я добавлю сколько смогу, но в эту субботу и воскресенье я на свадьбе в Грозном.
— Подождём, — весело потёр руки Виктор.
Милиции на трассе было, как грибов в грибной сезон, некоторые останавливали, но дружески побеседовав с пятигорскими коллегами, пожимали руки. Другие, заметив людей в форме, лениво отмахивались жезлом, не останавливая. Загружались в каком-то ангаре за Москвой, делец сделал приличную скидку. Виктор прихватил ещё с десяток ящиков сигарет  какую-то импортную парфюмерию, партию плееров и бюстгальтеров.
 На обратном пути тоже шло всё, как по маслу, но в Ростовской области идущая впереди ржавая и битая «шестёрке» стала вилять перед автобусом, предлагая остановиться. Они остановились. Эдди и Виктор выскочили с кусками арматуры в руках, милиционеры на бегу расстёгивали кобуры. Троица в спортивных костюмах птицами влетела в свою машину, но она не завелась. Бандюков сдуло в кукурузное поле. Ехавшие позади дальнобойщики остановились и помогли опрокинуть машину наглецов в кювет. В Пятигорске выгрузили товар в склад босса Виктора.
А время бежало быстро, Эдди пел в ресторане, на свадьбах, по просьбе Марины иногда помогал в магазине, когда там случался аврал, магазин пользовался дикой популярностью. Раз в неделю он заходил в библиотеку к Надежде Ивановне. Безуглов молчал. Надежда Ивановна звонила ему, но каждый раз он получал от неё один успокаивающий ответ: он жив, здоров, но ещё в Брянске. Эдди нервничал. Ещё раз съездили в Москву за товаром. Говорил с Изей, он крутился в Москве, снабжал бакинских толстосумов электроникой, Эдди сделал ему протекцию перед московским поставщиком. Буйно цветущий июль был на исходе, Безуглов молчал. Тихая Людмила скрашивала жизнь, ничего не требовала, Эдди к ней привязался, баловал. В первой декаде августа Безуглов его позвал.Надежда Ивановна, смеясь, собщила Эдди, что Костя просил передать ему, что «окончательная бумажка-броня» готова, дело завершено.

15.
Плацкартные откровения. Поговорили!

 Несмотря на все нынешние бурлящие политические и экономические катаклизмы в России, тяга к путешествиям у людей не ослабла, а даже заметно усилилась, хотя путешествовать стало дороже и опаснее. Если все дороги ведут в Рим, то в большое село Мешковка всего одна и та грунтовая. Из Мешковки народ трясётся в автобусе в районный центр за мылом, нитками, носками, бельём, резиновыми сапогами, тяпками, лопатами, дихлофосом и другими нужными в хозяйстве вещами, а из районного центра горожане, по этим же ухабам, едут в Мешковку разжиться картошкой — больно хороша она у них, рассыпчатая и дешевле, чем в райцентре. Наверное, всего того, чего нет в Мешковке, пора было завести в неё предприимчивым кооператорам, размножившихся нынче, как плесень, а из Мешковки в город наладить подвоз первоклассной картошки, тогда и не нужно было бы людям тратить время, деньги на дорогу, бросать семью и детей, а спокойно купить всё необходимое дома, на месте. Но инициативу эту почему-то никто не проявлял.
 Хозяина же Мешковским сельским поселением Никифорова проблема ниток, носков и дихлофоса не волновала. Ему было не до поездок в город и не до чаяний односельчан: на носу была свадьба сына, свою картошкуон уже выкопал, бесхозные трактора продал, часть земли отдал в аренду кооператорам, откормленный боров ожидал удара судьбы, абрага на самогон достигла полной кондиции — пора было варить амброзию. Никифоров свою самогонку любил беззаветно и на бутылках с зельем наклеивал ярлычки с надписью «Nikiforoff».
 Директор же городской овощной базы в картошке никогда не нуждался, а про Мешковку и про знатную тамошнюю картошку ничего не знал: база получала достаточно картошки из далёкой и уже не совсем дружественной Польши. Вот и приходилось гражданам страны при таком равнодушном отношении власти к потребностям простого народа трястись в автобусах, электричках и другом транспорте, личной инициативой восполняя пробелы снабжения.
И куда только не заносит в свободные либеральные времена российских Колумбов! В Польшу, Турцию и даже в Африку добирается наш мобильный народ, опровергая слова известной песни — не нужен нам берег Турецкий и Африка нам не нужна; добираются до Вьетнама и до Китая и ещё Бог знает куда. Да, времена изменились — свобода!
И везут из Турции в фирменных клетчатых сумках упаковки мужского и женского белья, связки носков, джинсы местного производства под громким названием «Кардинал», мыло «Duru» и школьные портфели, которые рвутся в течение первой четверти — турецкие портфели не рассчитаны на такое количество учебников. Из Эмиратов везут материалы, костюмы, свадебные платья, купальники, бижутерию, а из Китая всё, что там изготавливается, включая нашего говорящего на китайском Чебурашку со слегка зауженными глазами. Туда везут лес, никель, молибден, алюминий, медь, сталь, медвежьи лапы, раскуроченные автогеном советские подводные лодки и корабли.
С Украины везут сахар, конфеты, сало, эмалированные кастрюли; из Молдавии — вино и сигареты, из Пскова в Прибалтику везут наш металлолом, оттуда только шпроты и сыр: больше там ничего нет нужного. На Север везут, что придётся, оттуда — лес, рыбу, пушнину, икру. Во Владивосток от соседей везут «японцев» с правым рулём, аппаратуру. В Польше есть все, но туда всё равно везут остатки наших советских товаров со знаком качества, продают в два-три раза дешевле настоящей цены, поляки любят дармовщинку. С Юга, Закавказья, Средней Азии везут фрукты овощи, вино, наркотики, домой от нас шлют валюту и немалую.
 С военных складов везут во все стороны света гранаты, автоматы, бинокли, приборы ночного видения, распиленные самолёты, эшелонами продают танки и БТРы. На Майями, в Таиланд, на Багамы везут юных длинноногих девиц, назад девицы везут горькое похмелье, опустевшие бумажники и «сувениры», порой требующие медикаментозного лечения.
 Из Самары везут шоколад, он отличный, но дорогой. Из Голландии — спирт «Royale». Спирт сто;итдёшево, там его не пьют, он у них служит для разжигания каминов и костров. У нас пьют с удовольствием, не закусывая, под музыкальный тост: «Вдарим по клавишам!», для купажа разбавив сухим лимонадом «Зуко». В Таджикистан везут медикаменты, гуманитарку, солдат, назад — цинковые гробы и беженцев. Беженцы ничего не везут — рады, что живы остались. Туда, куда они едут, их никто не ждёт. Они едут на историческую Родину, хотя раньше думали, что родина — это место, где они родились.
 Политики везут займы и кредиты. Через неделю займы и кредиты почему-то кончаются, остаются не выплаченные проценты, которые придётся отдавать поколению нынешних школяров; везём зерно из-за границы — своего много, но нет хранилищ, техники и бензина, хотя нефти навалом и за «бугор» она льётся рекой.
 Депутаты самая путешествующая публика. Они очень любят заграницу. Туда они везут рассказы о демократических переменах в нашей стране, назад им не хочется возвращаться, придётся опять в своих округах обещать избирателям лучшую жизнь, напрягать мозги и мимические мышцы лица, много говорить о несправедливости.
Девушки наши осваивают западный рынок сексуальных услуг, говорят, котируются. Бизнесмены везут деньги в западные банки — в наши они не верят. Наши, — их пруд-пруди, — горят, как солома в августе, политая бензином. Банкиры не сгорают. Они принимают обличье саламандры, обернувшись несгораемыми долларами.
Иванов третий год везёт соседу Петрову его велосипед, который он нечаянно сломал на даче. Художник Маринич везёт в Штаты свои картины. Здесь не нужны, не до художников нынче. Самуэль Израилевич Левитан перевозит семью в Израиль, хотя побаивается арабов. Молодая мамаша везёт дочурку в коляске — успела купить недавно для первого ребёнка, ещё в СССР за 62 рубля, а Приходько Николай Опанасьевич везёт на дачу ворованный кирпич, трудно поверить, но кирпич он своровал сам у себя, будучи директором строительной организации. Марлен Кошатников уже долго ничего не повезёт, хотел иконы ворованные вывезти туда — не получилось. Теперь его повезут на допросы, если достанут бензина. Житель Сухуми Анзор Вахтангович Дурбаладзе поехал торговать своими фруктами в Тюмень, домой не может вернуться, поскольку пока он успешно торговал, на его родине началась война.
 Броуновское движение народов страны создаёт видимость экономической активности населения, и пока это движение занято самовыживанием, ловкие граждане спокойно откусывают огромные лакомые куски от ставших бесхозными советских пирогов в виде гидроэлектростанций, железных дорог и аэродромов, нефтепромыслов, заводов и фабрик, рудников и шахт. Потрошители проглатывают народное добро не прожёвывая, быстро и жадно, никто до сих пор не подавился. Часто слышны выстрелы и взрывы — Боливар не выдержит двоих.
— — —
Эдди слегка пожал локоть проводницы:
— Вы, Людмила, прямо-таки светитесь внутренней красотой и добротой и в то же время, в вас сквозит какая-то северная строгость.
 От Людмилы «сквозило» стойким запахом пота, вторые сутки она работала без напарницы, которую перевели в другой вагон. Она покраснела и довольно улыбнулась.
— Ой, скажете тоже! Через полчаса вагон на треть опустеет, а сейчас проходите в последнее купе, там ещё есть, где присесть.
 Войдя в купе, Эдди поздоровался, но ему никто не ответил, кроме пискнувшей еле слышно, молоденькой девушки. Он присел на полку рядом с пожилым мужчиной, который неохотно подвинулся. На второй полке читал газету рыжеволосый парень, над Эдди похрапывал пассажир, свесивший вниз руку с наколкой «Слон», что скорее означало не «погоняло» пассажира, а расшифровывалось, как «смерть лягавым от ножа».
Напротив Эдди сидел, сложив руки на объёмистом животе представительный кавказец, рядом с ним пискнувшая девушка в джинсах и коротенькой маечке. Между маечкой и джинсами белела вентиляционная полоска тела, с кольцом в пупке, девушка постреливала невинными глазками на Эдди. И наконец у окна, притулилась напудренная старушка в парике, она рассказывала сидевшему напротив неё интеллигентного вида мужчине какую-то историю. Он сонно кивал, поддакивал, издавая иногда восклицания: «Да что вы говорите!», «Ну и ну», «Ах вот так даже?»
 Ободрённая вниманием тактичного пассажира, старушка в парике тараторила, не обращая внимания на присутствующих. Эдди прислонился к стене и закрыл глаза.
— Моя Иринушка, ехала тогда из Японии, — трещала старушка, — или из Якутии? Господи, я вечно всё путаю. У неё там случился роман с одним золотоискателем. Он был женат семь раз и богат, как Вротшильд, у него на книжке тридцать тысяч рублей накопилось. Иринушке было нужно отдохнуть после жутких японских морозов, и она заехала в Лоо, это рядом с Сочи, там тепло. Там у неё случился промежуточный роман с одним лаосцем. Лаосцы — это люди, которые живут в Лоо.
Мужчина, пытаясь не задремать, пробормотал устало:
— Промежуточный? Лаосец из Лоо? Вот так дела.
Бабуся продолжила:
— Вот именно — дела! Обманщик! У лаосца этого трое детей было в Степанакерте — это Нагорно-Карабасская область, и жена беременная. Вернулась Иринушка в Санкт-Петербург, это бывший Ленинград, удручённой, в подавленном состоянии, ехала в общем вагоне, где была ужасная теснота и давка, она страшно похудела. И в Питере у неё неожиданно случился окончательный роман с немолодым уже адвокатом Глаупердом-Епселем — это фамилия такая... странная. Вдовец, жена у него умерла от соломенной лихорадки, простудились в деревне на сеновале. Они поженились и неплохо жить стали, но тут, как снег на голову, сваливается из Японии, Господи, из Якутии, наш золотоискатель — первая любовь Иринушки. Выбрит до синевы, а взгляд у него, вы знаете, такой магнетический и без копейки денег…
— Взгляд без копейки денег? — сонно пробормотал терпеливый слушатель.
— Совершенно без копейки, — подтвердила старушка. — Он там у себя в Японии, вот же привязалось, — в Якутии, загулял и все деньги, представляете, размотал. Адвокат, естественно, обиделся ужасно и ушёл, как благородный человек, забрав с собой только книги по юриспруденции. А золотоискатель на работу не стал устраиваться, он запил. Причём пил неразбавленный спирт и пил всегда один. Я ему, бывало, говорю, что нужно спирт разбавлять, так и сгореть можно, а он усмехнётся так, знаете, нахально и отвечает: «Это, Вера Павловна, не ваше дело советовать мне, как пить. Не волнуйтесь, квартиру я точно вашу не спалю». Ну… и сгорел. Многожёнец японский, всю жизнь Иринушке сломал!
«Пора останавливать этот пятый сон Веры Павловны, — дёрнулся Эдди, но сдержался.
Старушка посмотрела на терпеливого слушателя, пытающегося не заснуть, ожидая реакции, но тот неожиданно раздражённо сказал:
— Быть этого не может!
— А вот и может! — воскликнула бабуся удовлетворённо, поправила выпадающую вставную челюсть, тряхнула головой, обдав кавказца пудрой. Он оглушительно чихнул, вскрикнув: «Вай, мама!» Старушка повернулась к нему: «Платок создан, чтобы прикрывать рот при чихании». Кавказец покраснел, пробормотав: «Сама такой».
 — Не в прямом смысле сгорел, а фигурально выражаясь, — продолжила старушка. — Нутро у него сгорело от спирта, язва открылась. Теперь внучка Юлечка без отца, адвокат Штепсель обиделся. Иринушка его звала назад, он не вернулся. Вот такая история… как говориться за тремя зайцами погонишься ни одного …
Думая: «Надо всё же остановить этот больной поток сознания, спасать бедного соседа и несчастных пассажиров», — не дал окончить старушке пословицу.
—За тремя зайцами погонишься, бери хлеба на неделю. Или можно ещё так: за двумя зайцами погонишься — пеший конному не товарищ. Это пословицы такие, уважаемая Вера Павловна. У вас случайно не было родственника полковника с фамилией Фридрих Краус фон Циллергут? О, это был человек рассудительный и дотошный, как и вы. Говоря о обыденных вещах, он всегда пояснял, например, что окно — это окно, клейстер — это клей, или, что дорога, по обеим сторонам которой тянутся канавы, называется шоссе.
Терпеливый слушатель, делавший вид, что спит, ухмыльнулся.
— Фашистов у нас в роду не было, — отрезала старушка, — полковников тоже. Муж дослужился до старшины. Старшина — это звание.
Эдди удивлённо поднял брови.
— Замечательно! Странные случаются вещи в природе человека: живут в разных странах, никогда друг друга не видели, а способ общения одинаков, будто под копирку.  Не заладилось у вашей Иринушке не оттого, что ваш якутянин был многожёнцем. В конце концов, Сальвадор Дали женился пятьдесят раз и не запил из-за этого…
— Развратник был известный, — хмыкнула старушка, подкрашивая губы.
— Художник женился на одной и той же женщине, ему сам обряд нравился, — улыбнулся Эдди. — Сгорел ваш японский якутянин не оттого, что спирт пил неразбавленным, многие его употребляют в таком виде, но не сгорают. Сгорел он оттого, что нарушил закон ВЗИПСА.
— Что-то не слышала о таком законе, — сморкаясь сказала старушка.
— ВЗИПСА — это Великий Закон Истинных Преданных Слуг Алкоголя. Первый его и главный пункт гласит: «Категорически запрещается пить одному!» Все хорошо знают, что соображают обычно на троих, по постулату: Бог Троицу любит. И это не традиция — это мистическое следование закону ВЗИПСА, космический инстинкт самосохранения и этики пития. Если лёгкая атлетика — королева спорта, то математика, господа, — королева мысли. Кому, как не мне специалисту в области математической лингвистики не знать об этом! Математика пронизывает всю жизнь нашего мира, вот, к примеру, число Пи —математическая константа, выражающая отношение длины окружности к её диаметру, всем известная из школьной программы. Кстати, что бы вы знали, есть даже праздник этого числа, он отмечается поклонниками математики в третий месяц года, 14 марта в 1:59:26. Поняли? Объясняю. Месяц и день —3/ 14, время —1:59:26! Это же первые разряды числа Пи —3,1415926! Вернёмся, однако, к закону ВЗИПСА. И что мы видим, какую математику? Долгое время водка стоила у нас 3,62, чекушка — рупь 49 копеек. Магия цифр? Не думаю. Как ни крути, а 3,62 продукт числа Пи в квадрате поделённого на число и округлённого до двух знаков после точки… погрешность ±0.01. Как быть с четвертинкой водки? Просто. Четвертинка в степени «поллитра» после округления до 5 значащих цифр, даёт нам 3,1416! Да, а второй пункт закона ВЗИПСА гласит, что выпитое должно быть в цифрах числом бесконечным. Разольём поллитра на троих, разделим 500 граммов на три. Что получим? Получим 166, 666666… и ещё кучу бесконечных шестёрок в пустой бутылке. То есть, грубо говоря, выйдет по 166 граммов с этими безалкогольными шестёрками. Ну, а литр на троих? Что получим? Получим: 333,333333. И наконец, критическое количество — полтора литра. Казалось бы, что тут вычислять выйдет по «полбанки» на рыло, ан — нет! Делим и получаем 499,99999. Так что, ваш золотоискатель нарушил закон, печальный итог которого мы узнали из вашего чудесного рассказа. И здесь ни магия чисел, а печальная реальность.
 Бабуся открыла было рот, чтобы возразить, но Эдди не дал ей этого сделать. Глянув на пассажира, которому прежде рассказывала старушка историю несчастной Иринушки, он сказал:
— Дружище, Вы можете пока подремать, я беру на себя вашу собеседницу.
— Вы очень любезны, — благодарно склонил голову пассажир, улыбаясь.
 — Вот, например индийцы, народ спокойный — буддизм, медитация, Вишна, Кришна, Махочерешня, поклонение корове и другие экзотические пристрастия и тоже, между прочим, не дураки выпить, — продолжил Эдди, — но налицо отсутствие культуры пития и научного подхода к этой проблеме. Я недавно был в Индии по служебным делам. Там в штате Орисса произошла ужасная трагедия. Нет, чтобы культурно, с закусочкой и на троих, безграмотные индусы эгоистично ублажали себя любимых какой-то местной самопальной рамайановкой. Она у них несравненно слабее нашего первача, но результат — 75 индусов отдали Богу, точнее Будде, свои души. Будда — это бог индусов, уважаемая Вера Павловна. Для сравнения: трое наших соотечественников, водителей, после трудового дня в гараже, строго соблюдая дозировку, выпили поллитра какого-то технического спирта, перед которым индийский самогон просто лимонад. И что же? Все отравились, но уже утром вышли на работу и даже сели за руль. Правда, один ослеп, но не умер же, как эти слабосильные индийцы. Соблюдали Закон! А трагедии — это погрешности, форс-мажоры. Кстати, о нашей стойкости. И обычная вода может стать ядом. Например, по нашим санитарным нормам содержание диоксина превышает в 700 раз эту же норму в Италии. Бедные итальянцы они такие нежные с тарантеллами своими и серенадами.
 Девушка, смотревшая на Эдди с восхищением, спросила краснея:
— Простите, вы не участвовали в последней телепрограмме «Круглый стол»?
Эдди ответил с грустью в голосе:
— Боже мой! В стольких телепередачах за столами самой различной конфигурации я участвовал, что и не упомнишь. А столы… ах, какие были столы, какие тафельрунды, какие тосты — приятно вспомнить! Но какая польза от учёности? Иметь два диплома, учёную степень, получать сущие копейки за титанический творческий труд, когда париться приходится в общем вагоне. Мне один товарищ, между прочим, великолепный специалист по пуленепробиваемым сплавам стекла, недавно сказал, что надо уметь считать деньги и это самая важная наука. Он это понял, когда бросил свои работы по сплавам и организовал кооператив по выпуску телескопических дубинок для индивидуальной защиты граждан он хулиганов. Вещь удобная, помещается в кармане, встряхиваешь, и она превращается в изящную дубинку из нержавеющей стали. Работа у него кипит, дубинки нарасхват, рэкетиры и бандиты берут оптом и большими партиями, а он теперь ездит только в вагонах класса «Люкс».
Тут быстро откликнулся угрюмый мужчина, сидевший рядом с Эдди:
— Вот, вот! Купил — продал и так по кругу. Мир идёт вперёд, а мы их опыт древний перенимаем. Прыгнули во времена первоначального накопления капитала, который, как известно честным путём не соберёшь. Абсурд! Идём назад, но как бы в будущее. Потом мы начнём их догонять, а они хихикать станут. Так они-то свой капиталы в войнах, да в колониях набрали, соки из них вытягивали, а мы что ж, у своего народа будем отнимать последнее? Начнётся разделение на бедных и богатых. А это друзья конец — жди Джугашвили Иосифа, не к ночи помянут будет.
Грузинская фамилия разбудила дремавшего кавказца. Он открыл глаза и громко заявил:
— Э-э-э, кацо! Джугашвили хароший чаловек бил. Мой фамилия Какофония, Дато Какофония. Мой дэд кнъяз бил, отец къняз бил, я тоже кнъяз. Мой дэд всегда дань получал, когда савецский власть пришёл, они сами дань забирал. Но люди мой дэд не забил, сами голодный, но дэд мой, кукуруза, вино, хлеб, барашка, сыр везли. Для них мой дэд закон был, а не Савецский власть. Разве такой люди, как мой дэд, теперь есть?
 Эдди вежливо спросил у князя:
— Извините, а как вас по отчеству, товарищ, прошу прощения, товарищ князь Полифония?
— Дато Тенгизович, а дэдимя имел Давид.
— А кем вы сейчас работаете Дато Тенгизович?
— Какой работаю? — вскричал князь, экспрессивно рубанув воздух. — Смеёшься, да? Война! Все говорят война у нас Абхазии будет! Куда пайдёш, где умрёш, не знаеш. Скоро мандарины, чай, лимоны будут, виноград, вино дэлат надо, чачу, — кому это будет нужно? Всё пропадёт! Что эти президэнты себе думают? С ума сошли, вуай ме! Этот Шевернадзе, пусть сам автомат берёти окопе лежит! И дэти свои окопе содержит, пусть ему патроны дают…
— Да, да я читала, читала. У них два президента подружились. Один президент Чечено-Индонезии — Додай Джохаров, а другой — Змияд Картапузия! — пискнула смущённо старушка.
Князь почему-то обиделся:
— Слушай, я женщина очень уважаю. Но такой веш не говори. Запомни, женщина, есть Гамсахурдиа президэнт, я его маму … на базаре видел, чорт его забери, а есть Картапузия — совсем плохой человек, он мой сосед бил, потом нечестное дело изделал, дэньги у меня занимал, теперь никто не знает где он.
 Старушка испугалась грозного тона князя и вжалась в стенку купе, а угрюмый пассажир произнёс:
— Вот вам свежий пример! Национальные распри, гражданские войны, парад суверенитетов и опять обнищание народа, вот товарищ, бедолага, домой к себе не может вернуться…
Рыжий парень с верхней полки отложил газету, свесил голову вниз.
 — Вас послушать, так конец света пришёл. Крутиться надо, крутиться, господа! Чтобы не быть голодным, покрутись. А что здесь плохого? Государство от нас отвернулось, глаза закрыло, сигнал народу дало, маякнуло, типа, крутитесь. Открыто сказать, типа, воруйте ребята, воруйте, им не с руки было. Намекнули — крутись. Почему же я должен свой шанс терять? А как завтра всё повернётся на 180 градусов? Жить сейчас нужно.
 Оказалось, что пассажир с наколками давно не спит. Он лёг на бок и хрипло вступил в дискуссию:
— Правильно пацан базарит. Живи пока живётся. Как в песне-то поётся: сегодня парень в бороде, а завтра где? В НКВД! Чё, нюни-то разводить?
Пожилой возмутился.
 — Да нас же в советской теплице растили, мы к стабильности привыкли! На мясорубкебыло на века выбито — 2 руб. 50 копеек. Ну, пара миллионов займётся бизнесом, а остальные миллионы? Их будут кормить те, кто нахапать успели? Шиша с два! Подавятся от жадности, лучше в море выбросят несъеденную икру, Маркс говорил…
Блатной, хрустнув пальцами, не дал ему договорить.
— Маркс твой — позорный фуцин, балаболка. В той теплице, где я парился последние пять лет, люди считают, что лучше плохая свобода, чем хорошая кича.
— Мнения, как видим, разделились. Часть коллектива купе считает, что мы на краю пропасти, другая часть считает, что всё катит куда надо, нужно просто шевелиться. Плюрализм мнений — это хорошо. Но из нашего отечественного плюрализма проблемно приготовить плов, потому что в чашу с рисом насыпана греча, пшено, горох, чечевица и манка. Давайте узнаем мнение молодёжи о дне сегодняшнем, — обратился Эдди к девушке.
Под пристальным взглядом блатного, смотревшего в то место, где у девушки виднелась открытая полоска тела, она подтянула маечку ниже и сказала звонко, как на пионерском слёте, почему-то в рифму, словно речёвку:
— Всё образуется когда-то, хоть трудно всем сейчас. Работать нужно больше, лучше, и будет всё тогда у нас…
 Она осеклась, покраснев до ушей, поразившись, видимо, своему неожиданному поэтическому озарению.
 Блатной рассмеялся:
— Вот ты, деваха, стал быть, плохо и мало работала, что маечку подлинней не смогла купить.
— Что вы себе позволяете?! — на глазах девушки выступили слёзы. — Это мода такая!
— У бедных своя мода, — зевнул блатной.
Полемика принимала нежелательный оборот. Эдди встал, разглядывая блатного, сказал жёстко:
— Ты, браток, в теплице своей поотстал от жизни. Плохо с тобой вели воспитательную работу. Рекомендую тебе дышать глубже и прежде, чем метлу отвязывать, пошевелить слегка мозгами, уразумел?
— Чё?! — привстал на локте блатной.
Князь поддержал Эдди:
— Слушай, кацо, ты, что из лес вышел, да? Зачем девушка обижаешь? Смотри, так нельзя. Знаешь, у нас, что за это бивает?
Возмутилась и старушка:
 — Бессовестный какой! Прямо-таки, как наш золотоискатель покойный, а носки, между прочим, молодой человек, менять надо или стирать хотя бы.
Блатной такого отпора не ожидал, поджав ноги, он растеряно пробормотал:
— Ну, всё, всё, всё, — нет базара. И здесь как в зоне — кодлой на одного!
 В купе воцарилось тягостное молчание, нарушало его лишь мерное похрапывание пассажира, которого утомляла старушка. Нарушила его девушка, она поставила на стол пакет, проговорив:
— А мне бабушка много яблок дала, угощайтесь.
Она достала из пакета яблоко и протянула блатному
— Возьмите, пожалуйста, ешьте на здоровье.
Блатной взял яблоко, понюхал и улыбнулся.
— Антоновка! Сто лет не ел. Ты, в натуре, не обижайся, малявка. Одичал маленько в саду Эдема без Ев.
—Хороший у нас народ, да не везёт ему на поводырей, — сказал Эдди.
В купе заглянула проводница, поманила Эдди пальцем.
—В четвёртом купе нижняя полка освобождается, — сказала она.
     —А нельзя ли мне как-нибудь в купейном вагоне разместиться, отдохнуть хочется, — сунул в карман проводницы деньги Эдди.
— Изменщик, — кокетливо повела она плечами. — Через вагон почти пустой купейный. Наташке скажешь, мол, Таня Супрунова подарочек посылает.
Эдди поцеловал её в щёку. До куба купейного вагона проводницы Тани Эдди не дошёл, был остановлен возгласом из открытого купе:
— Слышь, лабух, заходи, гостем будешь.
За столиком сидел Яков Оковитый в спортивном костюме.
«Чёрт! —Эдди сделал восторженное лицо, — не отдохнуть. Утомит, балбес, но в интересах следствия придётся потерпеть».
— Ба, Яков Лукич! Рад тебя видеть без петли на шее, как говаривали английские пираты.
Эдди уселся напротив Якова, а тот, пожевав губами, вперил в него тяжёлый взгляд:
 — Рассказывай, как ты дошёл до жизни такой. Я слышал, что ты с магазином кента завязался, штучки-дрючки продаёте. Не захотел ко мне пойти, побрезговал провинциалами? Кусай, кусай теперь локти, у меня вот, вот казино проклюнется. Но тебя я уже не возьму, не надейся, скакуны мне не нужны.
Яков перевёл дух, покраснел, брюшко колыхалось. Он был на десять лет моложе Эдди, но уже начал лысеть, вырисовывался второй подбородок, щёки подвисали, дышал тяжело.
  «Хроническое переедание», — поставил ему диагноз Эдди.
Тяжко вздохнув, Яков бесцеремонно приказал:
— Возьми с полки мой портфель. Там коньяк, нарзан, лимон, колбаса, лаваш с рынка, рюмочки серебряные.
Эдди покорно снял портфель со второй полки и стал сервировать стол. Якова мучила отдышка, выпучив глаза, он смотрел, как Эдди нарезает на салфетку лимон.
—Давай выпьем за взаимопонимание, — сказал Яков и тут же выпил. Сморщился, сунул в рот кружок лимона вместе с кожурой, ещё не прожевав лимон, завернул в лаваш пару пластинок колбасы и стал быстро и жадно есть, проговорив с набитым ртом:
 — Не сачкуй. Наливай ещё.
Вторую рюмку Яков пил, как яд, и не смог допить. Глотнув нарзана из бутылки, отрыгнул газы и отвалился к стенке.
— Я таких, как ты, братан, не понимаю. В твоём возрасте уже пора своё дело иметь — отстаёшь от жизни, по мелочам тратишься. Пора определиться, как жить, и что делать. Без обиды, я думаю, что такие, как ты, чем бы ни занимались, много не добьются. Метаться не нужно, выбрал дорогу и при напролом! Нет, что-то вы, конечно, сможете… ну, тачку. боль-мень хорошую купить, хату, если сильно напряжётесь. Я о таких вещах не думаю вообще — мелочи всё это. Цель должна быть стоящей. Заметь, таких, кто не мелочится, уважают, им и все двери открываются, с ними дела делают. Мне любой из ваших, из мелочи пузатой, — знаю, знаю, они меня не любят. Завидуют! Но займут мне любую сумму, потому что знают, что мне есть чем расплачиваться. Я могила, верну, как штык вовремя.
«Да, уж, — вежливо кивал, слушая его Эдди, — Баня мне недавно рассказал, что жердяй недавно взял десять «лимонов» у местного барона, обещая быстрый навар, мол, железно выгодная сделка наклёвывается, но через часов пять вернул деньги назад, извинился, мол, сделка сорвалась. Крутанулся на чужие деньги и наварился, не даром кличка у него «купи-продай» и лапшемёт. Не будь у тебя, Яшка, твоего папани или деда, их денег и связей, пресмыкался бы ты перед денежным обществом и много чего неприятного могло произойти с тобой за твои фокусы».
— С таким папашей любому бы жилось комфортно, — вздохнул он скорбно. —  Весовой человек Лука Матвеевич, старой, надёжной закалки. Что до меня, правильно говоришь, давно нужно было делом заняться стоящим, а не песенки распевать. Ничего, попробую наверстать упущенное, наберусь опыта, даст Бог, — с покорностью в голосе закончил Эдди.
Яков скривился.
— Что ты знаешь, лабух? Папашка мой жмотяра, каких свет не видел. И трус! Хотя и чует копейку нутром, да смелости ему не хватает. Долго думает, вечно прогадать боится. А пока думает, частенько быстрые денежки и уплывают, такое время сейчас. Вцепился в своё дело, мнит из себя великого производственника. Сколько было хороших вариантов, прохлопал ушами, не любит риска. Деньги должны работать, а он, эх, — Яков махнул рукой раздражённо. — Заклинило его на своей фабрике. Я на спиртяшке делаю в неделю больше бабок, чем он за месяц на совковой своей трикотажной продукции. А деньги из него выжимать, это знаешь… вагон легче разгрузить, жлобяра…
Яков осёкся, промычав:
— Открой окно побольше. Сервис… на кондиционеры жлобятся потратиться.
— Это ты зря насчёт отца, — сказал Эдди, разливая коньяк по рюмкам, — эти люди динозавры бизнеса. Уважаю я таких людей. У них есть чувство достоинства и чести.
У Якова запрыгал живот от хохота.
— Динозавры! Доисторические, выжившие! Достоинство и честь? Да мне с ним и матерью стыдно на рынок ходить! Представляешь, веник купить проблема! Стоят торгуются, а я со стыда сгораю.
Эдди покорно кивал ему: «Знаем про твою щедрость, вечно за чужой счёт поживиться хочешь».
Яков тяжело дыша передохнул и продолжил:
— Ему талдычешь, что деньги вкладывать нужно в перспективные дела, сейчас торгово-закупочные оптовые дела миллионы приносят,отдача мгновенная. Куда там! Когда папаня узнаёт, как я деньги клепаю, ахает, удивляется, радуется, но дрожать начинает от страха.
— Курочка по зёрнышку клюёт, Яков, — осторожно вставил Эдди.
— Да брось ты, — по зёрнышку! — махнул раздражённо рукой Яков.
— Тем не менее, я хочу выпить за старую гвардию. Они смогли в трудные времена неприкосновенной социалистической собственности смогли создать свои капиталы и оставили их детям для приумножения.
— Да, уж, чего-чего, а копить они умеют. Ладно, давай за «шнурков» выпьем, — согласился Яков.
 После этой рюмки он опьянел окончательно, вошёл в раж и его понесло.
— Дедуля мой, вот кто крутой мужик, вот кому пришлось по-настоящему, как Штирлицу повертеться и не пылинки на нём не повисло. Его советская власть любила, и он её кормилицу, ха-ха-ха, уважал. Прадед мой, — дед мне рассказывал, — был суперкрутым. Он ещё при царе Горохе такими делами крутил — нам не снилось.
— Дай Бог здоровья твоему деду, Яша. Почти стольник могучему дубу, были люди! Наверное и его родители прожили долгую жизнь?
Яков насупился.
— Могли прожить. Большевики, твари, расстреляли. Дедуле нынешняя жизнь не нравится. Говорит, та власть надёжная была, знала с кем дело иметь, руку дающую не секла, а сейчас говорит, разврат один, кто кого спихнёт и первым сожрёт. Брехунами называет демократов. Он в Бога верит, в храмы ходит, денег попам даёт, дурачок. А папаня жлоб, ему бы с приставкой посидеть, в игры поиграть. Я, как собака бегаю по городу, чтобы денег на очередное дело найти, а он на сына родного жмётся. Ну, я его подведу под монастырь: устрою крупную сделку, а потом… а потом поставлю перед фактом, что сын в беде… куда денется? Выложит, как миленький, на стол.
— Я тут недавно читал, что какой-то богатей в Штатах не дал дочери две тысячи долларов на операцию, — сказал Эдди.
Яков моргнул глазами, ненадолго задумался, мотнул головой.
— Намекаешь? Не, даст, папаня? Хотя хрен его знает… его только живыми деньгами и лучше зелёными, взволновать можно, любит он их, а цифрами и планами не проканывает. Еду к родственнику моему, ты его видел на последнем банкете. Вот это человек! Вот кто просекает, что к чему. Вес имеет в Москве, в порошок любого сотрёт. Меня он понимает, не то, что папаша, хочу его попросить, чтобы папу наставил. Такие дела, такие дела, Эдик, у меня в намётках! Цены оптовые, пиво, спирт, кофе, сигареты, сахар, чай, зерно, мёд. Купил – продал, деньги на бочку. Сам себе пан…
Язык у Якова стал заплетаться, он прикрыл глаза, но продолжал говорить:
— Жена стерва… у меня в Москве такие бабы, ноги мне моют. А моя плебейка… одел, обул её, цацками увешал… ноет, дура, брось эту работу, живи, как все, в семье не живёшь. Если как все буду жить, говорю дуре, в дранье будешь ходить… а она… дура…
Яков открыл глаза, отупело глянул на Эдди, лёг на бок, тяжко вздохнув. Через минуту он храпел, как ребёнок, пуская слюну.
Эдди лёг на спину, закинув руки за голову. Он уже не жалел о том, что встретил Якова, а анализировал разговор с Яковом. В голове его оформился психологический портрет Оковитого. «Бережливость и трусость подозреваемого — суть сёстры жадности, — думал он, — эти сестрички порой могут быть сильнее стенок сейфа из марганцевой стали. Потеря капиталов нажитых неимоверным трудом, может их свести с ума. Такие клиенты иногда начинают делать непредвиденные выпады и телодвижения, могут начать со слезами вопить: «Грабят! Помогите», в уверенности, что даже ограбленные ими люди обязаны прийти им на помощь и пожалеть. Трудный человек Лука Матвеевич, работать придётся с ним долго. Что же мы имеем на сегодняшний день? Деньги у фавна есть и деньги большие, Яшка косвенно это подтвердил. Яшка бизнесмен новой формации торопиться наклепать миллионы, он обижен на старомодного бережливого папаню, не просекающего новых реалий времени накопления быстрых капиталов. Истинных размеров богатства папаши он, конечно же, не знает, а папаша, совсем не дурак, свои капиталы он давно использует с пользой для дела, только Яшкув свои дела он не посвящает. Моральный облик моего подследственного подпорчен не только неуёмной похотливостью и жадностью, но и преступным хладнодушием к судьбам людей, которых он, использовав, выкидывает, как мусор. Далее. Без поддержки столичного родственника, деятеля«с холодной головой и чистыми руками», конечно же он не был бы так нагл и успешен. Протеже из столицы, достался им легко — по наследству от папы, который на должности завхоза санатория, вся деятельность которого пришлась на советское время, не мог украсть на миллион мебели, спортинвентаря, матрасов и подушек с инвентарными номерами санатория. Значит… значит, занимался он противозаконной деятельностью, его пивные ларьки приносили доход, но вряд ли миллионный — тут дело в наследственности и Яшка это подтвердил, пройдясь ненароком по генеалогии семьи, прадед, оказывается, был миллионщиком. Вот откуда могут ноги расти! И расстреляли! Семья хранит светлую память о прадедушке. Это предположения и тут есть вопросы. Как дед смог уберечь капиталы отца в огне Гражданской войны, во времена суровых братишек в пыльных шлемах в кожанках и с маузерами, при суровом отце народов, а после в войну Отечественную? Хотя причём здесь прадед, прадед давно почил, а дед Яшки Матвей Лукич недавно отпраздновал девяностолетний юбилей и говорят, хвалился, что собирается до ста лет прожить. А спасение капиталов отца… возможно он их спас, такое бывает, в жизни всё бывает. Бонистикой не имело смысла заниматься, сколько этих денежных реформ было. Золото! Оно может вмещать в себя чемоданы денег в самой постоянной валюте в любые времена. Что там говорил Витя о золотых кирпичах? Дедуля, по моему предположению, из староверов двуперстников, хитрый лис и чует моё сердце к советской власти любви не испытывал, но пристроился умело к кораблю социализма, а Глубурцев? Он-то, наверное, с биографией своего тестя, в которой непременно должны быть тёмные пятна, познакомился прежде, чем надеть кольцо на руку дочери человека, чей отец был не пролетарского сословия. Интересный сюжетец получается! Витя говорил, что дедуля стал обживаться в этих краях приехав из Средней Азии, вот тоже ребус — это может говорить о том, что он с семьёй был там в эвакуации. А где он жил до войны? Кроссворд серьёзный, но истина Георгия гласит: всё тайное становится явным, предмет, находящийся в тени, нужно осветить и он станет виден».
Уже засыпая, Эдди думал о том, что на войне, чтобы деморализовать противника перед боем проводят артподготовку, которая его ослабляет. Пробормотав: «Снарядов жалеть не будем», он заснул. Ему снился мечущийся по траншее пригнувшийся Оковитый в эсесовской форме. Поднять голову ему не давали снаряды со свистом, пролетающие над его головой.

Яков проснулся рано утром, когда подъезжали к станции Кавказская. За окнами сияло солнце, убегали нескончаемые подсолнечные и кукурузные поля, дружно приветствующие восход. Яков был не в настроении. Обильно потея, он выпил неимоверное количество чая, не предложив Эдди участвовать в чаепитии. Через час Эдди нужно было выходить на станции Тихорецкая и устроиться на поезд до Адлера. Яков опять напустил на себя важный и высокомерный вид и угрюмо молчал, а вскоре лёг на бок и захрапел.
Через час Эдди сошёл на перрон станции Тихорецкой.

16.

Апсны — страна души II

Эта поездка в Сухуми обошлась Эдди дороже, чем первая. Бормоча: «Инфляция взбесилась», — он задумался, подсчитывая свою наличность. «Процесс затягивается, расходы растут, мой визави гребёт миллионы, я же кручусь, как белка в колесе, чтобы сносно жить. Странствую по миру выпрямляя кривду, заступаюсь за сирых и обиженных и рядом со мной нет Санчо Пансы. Призовой фонд, господа миллионщики, придётся повысить».
В полупустом автобусе он доехал до рынка. Обилие торговцев не подкреплялось покупательским спросом. Торговцы скучали у прилавков, заваленных отборными фруктами, зеленью и овощами, по рынку бродили не очень денежные российские курортники. Небритые продавцы лениво полировали фрукты тряпками, сумрачно вглядываясь в них, как в зеркало. В богатом ряду сухофруктов Эдди расхохотался и показал продавцу поднятый вверх большой палец, оценив рифмованную рекламу старика, кричавшего: «Самый крупный и сладкий горох у меня! Сочный, молочный, дальневосточный: утром кушаешь — вечером слушаешь!»
 В мясных рядах продавцы со зверскими небритыми лицами в несвежих халатах, вероятно взятых напрокат у патологоанатомов, отгоняли веточками мух от разложенного на прилавках мяса. Безвинно осужденные бараньи, свиные и говяжьи полутуши скорбели на крюках, напоминая о бренности жизни; братская могила домашних пернатых на бетонных прилавках золотилась полчищами янтарных тушек с жирными слёзками на гузках, мечтая наконец оказаться в желудках гурманов. Длиннющий ряд скорбно унылолицых сонных цветочниц в чёрных платках с вёдрами прекрасных роз, георгинов, нарциссов просыпался, когда рядом проходили люди. Они выхватывали из вёдер букеты, с дежурной улыбкой протягивали прохожим, галдели вразнобой, после обречённо ставили букеты в вёдра, принимаясь отрешённо и ожесточённо сбрызгивать свой скоропортящийся товар и впадали в дрёму.
 Что-то незримо тревожное происходило в этом райском, обычно шумном уголке земли, какое-то незаметное нарастание электрического поля, ожидание чего-то такого, о чём говорить и думать никому не хотелось, но что все знали, что фатально должно было вот-вот произойти. Эдди вспомнились пророчества недавнего попутчика Картапузия из рода кнъязей.
 Обойдя рынок, он остановился у уличного казино. Здесь царило фальшиво-приподнятое оживление. Небритый, разбойничьего вида крупье во всём чёрном, с ненавистью крутил самодельную рулетку. Траурная команда, небритых джигитов в чёрных рубашках, явных подельников крупье, делали ставки, кричали, ругались, создавая азартный игровой фон. Рядом в пивном ларьке скучал хозяин в тельняшке-безрукавке. Он по-кошачьи зевал, эпизодически с остервенением почёсывая волосатую грудь. Ругаясь по-грузински, он лениво наблюдал за джигитами в чёрном.
В кружке пива, которую взял у него Эдди, было больше рыжей пены, чем жидкости, сделав глоток, и убедившись в старой истине, что губит людей не пиво, а вода, он отставил кружку на прилавок.
— Это что? — спросил хозяин пивнушки, ткнув пальцем в «Полароид», висевший на его плече.
Аппарат Эдди ужасно надоел, бился о бок, тонкий ремешок натирал плечо. Он зачем-то взял его с собой перед отъездом в Сухуми.
— Суперфотоаппарат, — сказал Эдди, — новинка. Моментальное фото, сразу цветное.
— Продаёшь, нет?
— Дорогая вещь, бичо, за доллары покупал, из Америки привезли, — Эдди навёл аппарат на него, — улыбнись, сейчас вылетит питичка.
Продавец вытаращил глаза и нервно зевнул.
Аппарат, проскрипев, выплюнул фото, Эдди прижал его к груди, подержал так, после показал фото. Лицо хозяина ларька приняло выражение лица туземца, увидевшего швейную машинку.
— Вуай ме, похоже, да, — выдохнул он, протягивая задрожавшие руки к аппарату.
— Не просто похоже, а очень похоже, — улыбаясь, Эдди протянул ему аппарат, — вот здесь нажмёшь.
Тот осторожно взял его в руки, навёл на банду пройдох уличного казино, нажал на спуск. От них быстро отделился небритый тип, заметивший его действия. Гневно размахивая руками, он стал говорить продавцу на мингрельском, тот рассмеялся, протянул ему фото, что-то ответил, показывая рукой на Эдди. Тип успокоился, взял фото, оглядел Эдди и удалился.
Торговались с продавцом долго, но больше четырёхсот рублей из продавца выжать не удалось. Пока он, слюнявя пальцы, отсчитывал мятые деньги, Эдди говорил:
— Никогда не отдал бы, это память о погибшем в Бородинском бою брате. Такие скоро будут бешеных денег стоить. Не продал бы, да деньги нужны на билет.
— Молодой был брат? — сочувственно поинтересовался продавец.
— Моложе меня, — с грустью в голосе произнёс Эдди, кладя деньги в бумажник. Нужно было быстро исчезать. Чудо фотоаппаратом можно было сделать ещё шесть снимков, так как он щёлкнулся с попутчиками, и два листа использовал сейчас. Представив себе миг состояния хозяина ларька, когда он будет, ругаясь, нажимать и нажимать на кнопку в ожидании очередного снимка, он смешался с толпой.
Купив роскошный букет роз с каплями воды на лепестках, блок сигарет, бутылку коньяка «Варцихе», кружок сулугуни и домашней колбасы, он неспешно пошёл к центру города, решив выпить чашечку кофе на веранде ресторана «Амра», расположенного на морском причале, а после уже идти к Георгию.
 «Положительно, что-то здесь не так, как всегда», — думал он, цепко всматриваясь в казалось бы обычные будни курортного города, и обращая внимание на то, как много на улицах местных женщин в чёрном: «Вселенская скорбь в субтропическом раю, нет, что-то зреет, что-то не так. Светит солнце, чистое небо, а ощущение близкой грозы».
Выпив кофе, и полюбовавшись на тихое чистейшее море, на такси он поехал к Безуглову. Его дома не оказалось. Жена Георгия объяснила, что мужа вчера срочно вызвали делать репортаж в соседнем с Сухуми Очамчирском чайном совхозе,к вечеру он вернётся. Она передала Эдди папку с документами, сказав, что они ждут его к ужину.
 Эдди до зуда не терпелось ознакомиться с содержимым папки, но он решил оттянуть это удовольствие, думая: «Сейчас на берегу моря закажу горячие купаты, коньяк, кофе и между коньяком и кофе ознакомлюсь с тёмными пятнами в биографии подозреваемого».
 С жадностью вдыхая ароматы южного разноцветья, он спускался по крутому спуску от дома Безуглова к центру города. Неожиданно где-то недалеко глухо ухнуло орудие, затрещали автоматные выстрелы, в небе застрекотал вертолёт, стал слышен неясный гул, похожий на звук, создаваемый колонной тяжёлой техники, ветер донёс крики людей, дым.
 «Войсковые учения Сухуми-92 совместно с войсками НАТО?» — рассмеялся он, спеша к заветной цели, уютному кафе у моря. Автоматная стрельба усилилась, несколько раз воздух сотрясли орудийные выстрелы. «Но не в городе же проводятся учения, — затревожился он и его худшие подозрения вскоре стали оправдываться.
Толпа людей бегущая со стороны Красного моста, чуть не сбила его. Люди падали, оставляя на асфальте обувь, авоськи, пакеты, вскакивали и бежали. Маневрируя среди стихийно возникшего потока машин, сигналя и моргая фарами, промчался микроавтобус без дверей, в нём на корточках сидели люди в гражданском с автоматами. Им пришлось остановиться перед светофором, там образовалась затор из людей и автомобилей. Из микроавтобуса палили вверх, водители в панике пытались вырваться из живой пробки, но только усугубляли ситуацию. Сыпались на асфальт фары и задние фонари машин, все сигналили не переставая, между машинами метались обезумевшие люди.
 Эдди поднял упавшего на асфальт старика, перевёл его на тротуар, усадил на ступени дома. Лицо старика было разбито, он тяжело дышал.
— Что здесь происходит, отец? — спросил Эдди, вытирая платком кровь на его лице.
— Бегите, бегите отсюда, молодой человек, если вам есть куда бежать. Вот, вот рай станет адом. Это ожидалось, это зрело, витало в воздухе. Ожидания сбылись, в город вошли войска госсовета Грузии. Бегите, бегите, дорогой, — ответил мужчина тихо и повторил, — бегите.
— А вы? — вертел головой Эдди.
— Нам некуда бежать, — грустно улыбнулся старик и заплакал.
Где-то шёл настоящий бой, пахло порохом. Над морем с рёвом выходил из пике самолёт, из вертолёта появившегося неожиданно над головами бегущих, послышался дробный постук частых выстрелов; люди сталкивались, падали, с воплями рассыпались в разные стороны.
 Стоять было безсмысленно, его чуть не сбили с ног. Эдди был вынужден бежать со всеми, лихорадочно думая: «Из Сухуми в Россию четыре пути: морем, поездом, самолётом и автомобилем. Про самолёт можно сразу забыть. Войска Госсовета зашли со стороны аэропорта Дранды, скорей всего аэропорт уже в их руках. На море, кажется, идёт неравный бой абхазской флотилии из фелюг, шлюпок и рыболовецких сейнеров с эскадрой эсминцев Госсовета Грузии, там и потопить могут. В море спрятаться негде, в небе барражируют вертолёты, до вокзала нужно ещё добраться, а гарантий, что там меня ждёт поезд или электричка нет никакой, да и вокзал может быть захвачен. Остаётся машина. Нужна машина с российскими номерами».
Неожиданно он резко остановился. Страшная мысль заставила его похолодеть: «Георгий Константинович! Он же в Очамчире, а войска прут оттуда! Боже правый, помоги ему… Жора, Жора, не от тебя бегу, дай Бог тебе выкарабкаться».
   Потный толстяк, выругавшись, так пихнул его в спину, что он еле удержался на ногах. «Папка! — ожгла его быстрая, противная мысль: «Меня же могут грохнуть и растопчут вместе с ней! Думай о лучшем, брат».
Толпа влекла его в горячем взбесившемся потоке. Бешено работая локтями, он выбрался из толпы, прижался к горячей стене дома, выпростав рубашку, засунул папку глубоко под пояс джинсов, заправился, бормоча: «Слабый бронежилет, его даже пневматика пробьёт, но кто знает, что день грядущий нам готовит».
Подумав, он спрятал деньги в носок, перекрестил живот и вклинился в толпу. От Ботанического сада, на шоссе, ведущему к мосту через реку Гумиста, скопилась плотная вереница машин. Попасть на трассу в Сочи можно было только через этот мост. Ещё издалека он увидел скопление машин под железнодорожным мостом — проезд был закупорен застрявшим грузовиком. Он метнулся в гущу машин, увидев такси с сочинскими номерами. Рванув на себя дверь, плюхнулся в кресло, скомандовав:
— В Россию с любовью!
 Таксист ошалело вертел головой.
— Ногами вперёд, — пробормотал он.
 — Не падайте духом, папаша, уныние страшный грех. Крутите баранку, попытайтесь развернуться, я знаю другой выезд к Гумистинскому мосту, возможно, там будет посвободней. Гипотетические шансы вырваться ещё есть.
 —Ты не командуй, — огрызнулся таксист, обливаясь потом и бессмысленно нажимая, и нажимая на сигнал.
 Эдди разозлился.
— Слушай сюда внимательно. Я этот город знаю, как содержимое своих карманов, наши похороны могут состояться раньше, чем ты предполагаешь, прилетят вертолёты и превратят твою машину и нас с тобой в сито с фаршем. Разворачивайся!
Таксист выругался, газанул, сдал назад, зацепив стоящий позади автомобиль. Бешено выкручивая руль, маневрирую, сигналя и моргая фарами, он заехал на цветущую клумбу с алыми каннами, переехал её. Машина, визжа, забуксовала задними колёсами, лениво вскарабкалась одной стороной на бордюр, и, оставив на асфальте глушитель, с рёвом развернулась.
 Эдди командовал. Встречные машины им моргали и не напрасно: впереди стоял танк, его башня угрожающе вращалась.
— Ма-а-а-ма! — заикаясь, взвыл таксист.
— Это не мама, а её хахаль, — сжал ему колено Эдди, — крутись, крутись, брат,шансы ещё есть, влево, влево уходи. Придётся ехать через так называемый Армянский посёлок по бетонке, а там, Бог даст, выскочим к Гумистинскому мосту. Гони, не стесняйся.
Когда они проехали сквозь узкий проезд под железнодорожной насыпью, под которым с трудом могли разойтись две малолитражки, пришлось остановиться: дорога была перегорожена «Волгой» с пробитым колесом, рядом стояли небритые хмурые люди с автоматами, вид их не обещал ничего хорошего.
— Не выходи, — толкнул локтем побледневшего и взмокшего таксиста Эдди и благодушно улыбаясь, вышел из машины.
— Мужики помощь нужна? — радушно улыбаясь, протянул он руку бородатому типу в камуфляжной форме со шрамом на лбу.
 Тот руки не подал, глянув исподлобья, хищно ощерился.
 — Слышь, Вася, мужики у вас в России, здесь Ванек нет. Ты какой нации будешь?
Не моргнув глазом, Эдди брякнул:
 — Абиссинец.
 — Что за нация такая? — поднял брови бородач.
 — Древняя и почти вымершая, остались единицы, чудом спаслись, — пропотев, ответил Эдди, с ужасом осознавая, что долгих разговоров может не случиться.
—Жарко сегодня, — сказал тип задумчиво и лениво сдёрнул с головы Эдди бейсболку. Водрузив её себе на голову, он двинулся к такси и стукнул прикладом автомата в боковое стекло.
—Выходя, Ваня, ключи в замке оставь.
Таксист, кряхтя, вылез. Эдди в это время подошёл к автоматчикам и попытался разузнать хоть что-то о ситуации, но получив удар прикладом в плечо и порцию мата, спрашивать передумал.
Бородач что-то крикнул своим товарищам на клокочущем языке хищных птиц и они, оттолкнув таксиста, быстро уселись в его машину. Поняв, что машину отбирают, он взмолился:
— Ребята дорогие, вы что? Что я в таксопарке скажу? Давайте я вам запаску отдам …
 Бородач высунулся в окно.
— Скажешь, как было, тебе поверят.
 Взревев, машина сорвалась с места, заехав на обочину, таксист бросился за ней, крича:
— Права в бардачке, права!
Проводив глазами свою кормилицу, он подошёл к Эдди, который скривившись, разглядывал на плече багровый синяк.
— Что я в таксопарке скажу? Вместе с машиной и права уехали, — отрешённо пробубнил он.
— Какие права! Какие теперь у нас права, товарищ? И когда они у нас были? У нас одно право осталось — выжить и вернуться на мачеху Родину, занятую делёжкой народного добра, забывшую про своих отважных сыновей. До таксопарка всего какая-то сотня километров, раньше люди пешком на Святую Землю ходили, и мы как-нибудь доберёмся до святых русских земель, если живы останемся. Пошли, товарищ, забудь про свою развалюху, тебе же светит две «Волги» по обещанному в ближайшее время ваучеру. Одну «Волгу» вернёшь таксопарку, на второй будешь сам с комфортом разъезжать. Когда построим капитализм, погоняешь на иномарке, может правительство бесплатно их начнёт раздавать, у нас нефти и газа много.
 Таксист понурился.
 — Жди. Бляха муха! И выручка уехала с абреками.
 — Не ной. Будь оптимистичней и ироничней, Бог даст доберёмся до Сочи и отпразднуем возвращение на родину. Не грусти, товарищ, думай о хорошем. Между прочим, мы живы и у нас есть прекрасная возможность пройтись по воздуху насыщенному дивным ароматом камелий и магнолий, это дорогого стоит. Я тебе скажу одну неприятную вещь. Думаю, что нам с тобой не смысла идти пешком к Гумистинскому мосту, там нас могут ждать люди с автоматами. Остался последний шанс, через село Эшера, но на пути у нас ещё один мост, придётся идти пешими или даже ползком под пулями. Питаться будем ежевикой и фруктами из садов добрых селян. Пошли. До первого моста через Гумисту, на территорию, по всему, защищаемую абхазами, всего ничего осталось.
— Обрадовал, — тяжело вздохнул таксист.
Скоро они подошли к первому мосту через бурную реку Гумисту, по левую сторону от него было видно её устье и море. Мост был заставлен бензовозами, по мосту бегали люди, вооружённые, как партизаны: кто с отцовским ружьём, кто с кинжалом на поясе, кое у кого на груди болтались автоматы. С быстро приближающегося вертолёта застучал смертельное болеро пулемёт, в ответ по нему раздались выстрелы из автоматов и ружей. Вертолёт развернулся и улетел в сторону Сухуми. Эдди высмотрел представительного мужчину в костюме и шляпе, раздававшего указания, столпившимся вокруг него людям.
— Мы из военного санатория, у нас там семьи. Скажите, пожалуйста, не пострадал санаторий от вероломных захватчиков? Мы в городе были и попали в переполох, еле выбрались, — сказал ему Эдди, прикладывая руки к груди.
Седой махнул рукой.
 — Э-э-э, не до вас сейчас. Идите, идите, санаторий будут эвакуировать, там всё пока нормально. Этот мост минируем, идите, идите.
 Эдди подмигнул таксисту, они быстро перешли мост и зашагали по пыльной дороге. Их никто не останавливал, всюду встречались спешащие к мосту вооружённые люди. Редкие машины, обдавая путников пылью, проносились не останавливаясь.
 Таксист взмолился.
 —Давай передохнём, сил нет больше и курить хочется.
 Товарищи по несчастью сели у зарослей ежевики и закурили, вдалеке послышался натужный гул машины поднимающейся в гору. Когда показалась «Волга» с ленинградскими номерами и болтающимся передним бампером, Эдди вскочил, дёрнул таксиста за руку, потянул на дорогу, выкрикнув:
— Стоять насмерть, как Герои Панфиловцы.
 Взявшись за руки они перегородили дорогу. Таксист дрейфил, вырывал руку, «Волга» не сбрасывала скорости, водитель моргал фарами и сигналил.
— Как только машина остановится, не церемонься, прыгай на сиденье, — проорал Эдди таксисту.
 Водитель «Волги» не выдержал поединка и остановился. Поумневший за время общения с Эдди таксист быстро уселся на заднее сиденье рядом с девочкой и бледной женщиной. Лёжа на капоте, Эдди говорил высунувшему из кабины водителю:
— Спокойно, спокойно, товарищ, мы не террористы и не боевики, мы такие же беженцы, как и вы, с той лишь разницей, что у вас есть машина, у нас она ещё недавно была, но экспроприирована партизанами. Мы мирные люди, наше оружие слово! Как прекрасна русская речь! Ну, что же вы молчите? Скажите что-нибудь! Ну, хотя бы вот это: какой русский не любит быстрой езды, или — Кавказ подо мною. На худой случай сойдёт и такое — ништяк сегодня погода. Вам нужен лоцман, это я точно вам говорю, вы без него пропадёте. Я провезу вас дорогой, по которой когда-то ехал на телеге в Новоафонский монастырь Константин Паустовский с Бабелем. Вы услышите массу интереснейших подробностей, которые скрасят ваш и наш скорбный путь, — закончил, наконец, Эдди, выпрямляясь.
 Таксист что-то горячо говорил женщине. Обстановка в машине нормализовалась. Эдди сел рядом с водителем.
 — Что ж вы так пугаете людей, молодой человек? У нас ребёнок в машине и я мог вас задавить. Мы так перенервничали от такого отдыха в жемчужине Черноморья, вчера только приехали и нате! Чёрт знает, что делается.
 — Это тот случай, когда вам за наезд на человека ничего бы не было, — отдуваясь   сказал Эдди. — Я знаю дорогу, это, увы, не автострада, но местные жители по ней ездят, правда есть места, где можно проехать только на муле. Сейчас едем прямо, возможно придётся остаться без глушителя и амортизаторов.
 Он обернулся к пассажирам.
 — Вот эта прелестная девочка когда-нибудь напишет книгу о распаде великой державы. Расскажет, как она покидала с родителями один из её прекраснейших ароматных осколков, книга станет бестселлером, возможно даже получит Нобелевскую премию. То, что сейчас происходит похоже на события описанные Джонатаном Свифтом в его гениальной книжке. Там принц, разбивая яйцо с тупого конца, порезал пальчик и тогда король издал указ, предписывающий разбивать яйца только с острого конца. Страна взорвалась: она разделилась на две партии: тупоконечников и остроконечников, в бессмысленной войне погибли тысячи людей с обеих сторон. А оказалось, что Священная Книга лилипутов гласит: яйца можно разбивать с той стороны, с какой хочется! Здесь тоже будут жертвы, а враждующие стороны, увы, не мандаринами будут кидаться. Нам же, господа, сейчас, как любит говорить бессвязный болтун Горбачёв, нужна консолидация здоровых сил: трое не хилых мужчин, хотя и без оружия что-то уже значат.
 Через несколько минут девочка хохотала от шуток дяди Эдика. Расслабились и её родители, женщина угостила нежданных попутчиков беляшами. Вгрызаясь крепкими зубами в сочный беляш, Эдди весело проговорил:
— Как мудро сказал незабвенный Шура Балаганов, — «Мы едем, мы сыты, возможно мы будем счастливы».
 Таксисту беляш не шёл в рот. Он был в глубоком душевном смятении, угрюмо молчал, тяжело вздыхая. Почти нигде не останавливаясь, потеряв бесполезный бампер, проскочили Новый Афон. В Гудауте их остановили вооружённые люди. Они стояли у бульдозера, на который приспособили пулемёт, подъёмный щит бульдозера был отличной защитой. «Война стимулирует техническую мысль», — пробормотал Эдди и напрягся, фальшиво изображая радушную улыбку, — хмурый вид небритых ополченцев не сулил ничего хорошего, но пронесло, осмотрели багажник и отпустили.
 По мере удаления от Сухуми настроение беженцев из ароматного рая поднималось вместе со столбиком автомобильного термометра. И совсем улучшилось, когда они увидели стелу с надписью «Краснодарский край». Таксист продолжал грустить.
 Здесь были «готовы» к приёму беглецов из Абхазии: проезд был сужен бетонными блоками, за ними стоял бронетранспортёр и десантники в бронежилетах и касках. Эдди высунулся в окно и закричал:
—Ну и тогда, когда во всей планете пройдёт вражда племён. Исчезнет ложь и грусть — я буду воспевать всем существом в поэте, шестую часть земли с названье кратким Русь!
 Сильно оскоплённую шестую часть земли представлял маленький человечек с квитанционной книжкой в руке. Он строго сказал водителю:
— Платитя сбор. Пять рублёв.
 Жена питерского водителя возмутилась.
 —Два дня назад, когда мы въезжали, никакого сбора не было. Так вы встречаете своих соотечественников? Мы чуть жизни не потеряли, не говоря уже о потерянных отпусках и деньгах.
 — Пять рублёв, — повторил человечек.
 — А за что, собственно, взимается этот дурацкий сбор? — заупрямилась женщина.
 — На экологию края. Платитя сбор и ехайте, — начиная багроветь, стоял на своём российский мытарь, добавив:
 — С человека.
 — С человека?! Ты слышал, Саша! — вскричала женщина, оборачиваясь к мужу. — Во всём мире взимают с транспорта, а здесь людей приравняли к транспорту?! Это мы-то, граждане России, своим присутствием поганим экологию, мытарь несчастный?!
 Задние машины нервно засигналили. Десантник с автоматом, наблюдавщий за перепалкой, сделал шаг вперёд.
 — Господа, господа! — успокаивающе заговорил Эдди, — пять рублёв ничтожная сумма. Экология края —дело государственной важности, а мы ужасно надышали своими страхами на родину. Я за чистый воздух и чистые сердца, маэстро, подойдитя ко мне я расплачусь. Получите, пожалуйста, деньги, квитанцию не выписывайте. Это вам ещё… на водку и на свечи, выпейте за наше чудесное спасение и здравие, и поставьте в храме за нас свечи. Только, пожалуйста дешёвые не берите, не экономьте на здравии россиян.
 Человечек деньги взял, растерянно озираясь, десантник отвернулся.
 — Поехали, — скомандовал Эдди и продолжил, — Такой бизнес на беде людей интернационален. Однажды я добирался в Грузию через перевал. У въезда в тоннель скопилась много машин, а перед тоннелем был вырыт глубокий котлован. Вот такой же мужичок, только грузинский, собрал по сто рублей с машины, экскаватор завалил котлован, и мы проехали. На Кавказе находят множество оригинальных видов бизнеса. Думаю, что котлованные бизнесмены за месяц такого бизнеса вполне смогут купить и бульдозер и грейдер. Вы не поверите, но у простой весовщицы одного Бакинского рынка, при зарплате в 70 рублей во время обыска нашли двести тысяч рублей.
Никто не свистел им вдогонку, милицейские машины не прижимали их к обочине, никому не было до них дела. По улицам ходили загорелые, разморённые курортники, над головами светило мирное российское солнце. В салоне царила тишина, беженцы сидели с задумчивыми лицами.
— Всё, — сказал ленинградец, останавливая машину на въезде в Адлер, — здесь мы расстаёмся. Отпуск только начался, мы попытаемся где-нибудь пристроиться. Надеюсь, что здесь не произойдёт путча, август в России, говорят, лучший месяц для таких мероприятий. Эдик, окажешься в Питере, рад буду тебя видеть, твой неисчерпаемый оптимизм помог нам выдержать эту дикую нервотрёпку.
 Он достал из солнцезащитного козырька машины визитку, на обратной её стороне написал свой домашний телефон. Эдди взял визитку, прочёл вслух:
— Бухмин Александр Иванович. Торгово-промышленная Палата СССР. Аудитор. Неплохая должность, Саша.
— Не бог весть какая в наше сумашедшие время, но концы с концами пока сводим, — устало ответил Александр. 
Расстались друзьями, девочка поцеловала Эдди в щёку. Пришлось с таксистом ехать в таксопарк и писать объяснение, чтобы его поддержать. Эдди отказался от предложения таксиста переночевать у него, сунул ему в карман сто долларов со словами: «Если мои дела выгорят, я подарю тебе какую-нибудь иномарку».
 С папочкой, в которой лежали непрочитанные документы, он устало шёл по ночному Сочи, вдыхая ароматы южной ночи. «Бог с ними с купатами, кофе и коньяком, всё хорошо, что хорошо кончается, но ставка моего вознаграждения, в самом деле обязана возрасти в связи с рисками для жизни. Жора, Жора, останься жив», — с горечью думал он.
Досье Георгия он читал в поезде Адлер-Минеральные воды. В папке были стопка ксерокопий допросов пойманных карателей, жителей Локтя, ксерокопия послевоенных статей газет, свидетелей, ответные бумаги на запросы Георгия в различные инстанции, была и разгадка метаморфозы фамилии Оковитого старшего.
 Бегло просмотрев послание, Эдди ошарашенно сидел в трансе часа два, бездумно глядя на убегающие поля. Доказательную базу трудно было опровергнуть. Из показаний выживших жителей Локтя следовало, что человек на снимках, так похожий на расстрелянного после войны карателя Варфоломея Андреевича Тихомирова, фашистский прихвостень Подгородецкий Филипп Андреевич. Он был хозяином столовой для карателей и фашистов, полицаи сносили ему ценные вещи расстрелянных и убитых, он скупал их за спирт и стол в своей столовой. За сходство поселковый люд звал их не иначе, как «братаны». На допросе Тихомиров старший подтвердил, что они с Подгородецким братья, их фамилии липовые, а настоящая — Скоробогатовы. Рассказал, что в Первую Мировую войну воевал добровольцем, в Гражданскую — за красных, после переметнулся к эсерам, когда их разбили, скрылся, женился, взял фамилию жены. В тридцатые годы учился в Москве, был сослан за критику власти. С братом увиделся после долгих лет в Ленинграде, предложил ему вернуться в родные места. Рассказал об отце, переехавшим с ними до революции в Нижний Новгород, что в НЭП отец ворочал миллионными делами, что брат Филипп был правой рукой отца, ворочал миллионными делами с отцом, отец был арестован и сослан, где умер не знает. Мало того, один житель, долгожитель посёлка Локоть, признал на семейной фотографии Скоробогатовых отца семейства Скоробогатова Андрея Лукича, рассказал, что тот ещё юнцом стал работать на конезаводе великого князя Михаила Александровича, позже управлял конезаводом. Рассказал что в Локте у Скоробогатова родились два сына погодки и он даже был на их крестинах, а перед революцией вся зажиточная семья Скоробогатовых уехала в Нижний Новгород. Филлип же, скорее всего (вписал Георгий), после того, как отца не стало, скорее всего облачился в личину советского гражданина под другой фамилией, работал в Питере, поскольку там они встретились с братом в банке. Георгий убористым почерком на отдельном листе сделал для Эдди пояснение. Он писал: «Эдик, даже этого для шантажа патриарха вполне хватит. Я не стал говорить помогавшему мне в расследованию другу, работающего в высоких кабинетах, что по моему предположению проныра жив. Соврал, что мне заказали сценарий фильма о предателях и их разоблачении в наши дни. Наверное, он мне не очень поверил, но те не менее, помог. Не мог я ему всего сказать, потому что уже завтра же, он был бы обязан начать расследование и молодцы в форме могли бы появиться у ворот дома Оковитых. И главное!Я предполагал, что патриарх ещё раз сменил фамилию, возможно выкрав документы у убитого красноармейца и, немного повоевав в роли повара или хозяйственника, женился и взял фамилию жены. И зеро! Казёнщина наша работает медленно, Два месяца назад я оправлял запросы в различные инстанции. Вернулся в Сухуми из Брянска, а меня ждут ответы на мои запросы!Не падай в обморок, когда прочитаешь! Покойная и законная жена нашего героя, естественно, носила фамилию мужа. Но! Она и до замужества была Оковитой:незамужняя Оковитая Ольга Семёновна приехала в Ташкент к родственникам из Астраханив 1934 году, работала в госпитале санитаркой, в войну дошла до Берлина. В Ташкент она вернулась в начале1947-го замужней, нос девичей фамилией.Совпадения бывают, у мужа могла быть такая же фамилия, как у жены? Почему нет, но замуж она вышла в 1945 в Берлине, такое разрешалось, и мужем её стал некто Дураков, армейский кашевар, взявший фамилию жены, что зафиксировано в справочке! А из второй справочки я узнал, что этот Дураков-Оковитый, в конце 45-го был демобилизован по ранению, после лечения в армейском госпитале и выехал. Куда? В Ташкент! Работал где? Поваром в местном госпитале, в который вернулась и демобилизованная супруга. Жил где?В доме супруги, позднее семья переехала в Пятигорск. Я жду ответа ещё на два запроса. Хочется узнать, когда воевал, где, откуда призывался Дураков Матвей Лукич, жив ли, если погиб, то где, а   так был ли он в плену, освобождён или погиб в лагере. Приедешь, сходим в апацху и поговорим. Ты уже можешь с моими данными смело начинать дело экспроприации залежей конспиративного царя Соломона. Таких вестей достаточно, чтобы посеять панику в старике. Я уверен, что старик именно это Скоробогатов Филлип Андреевич. Да падёт двойная кара на подлое семейство! P. S. Я уверен, что патриарх спас припрятанные богатства отца и с умом пользовался ими, вспомни о нашем первом разговоре, где я говорил о необычном фарте семейства во времена ОБХСС, партии, и советской милиции. Обнимаю, твой Георгий. PP/SS: я присмотрел прелестный домик под Брянском, мы там попируем».
На глаза Эдди навернулись слёзы. «Все святые, спасите Георгия, — прошептал он, сжимая голову руками.
Глава XVII

Горькие вести из мандаринового рая. Пробные торпеды

По приезду в Пятигорск Эдди с вокзала поспешил в библиотеку, чтобы сообщить Надежде Ивановне о своём опасном вояже в Сухуми и не случившейся встрече с Георгием. Он застал её в тягостном настроении. Жена Георгия Константиновича звонила ей и, рыдая, рассказывала, что муж не вернулся домой из Очамчиры, через которую прошли войска Госсовета Грузии. Сухуми занят ими, абхазы отошли за реку Гумисту, творится чёрт знает что — грабежи, стрельба, варварское насилие, беспредел, страх, ужас, из города выехать в сторону России практически невозможно, да ей и не резон что-то предпринимать, поскольку она пытается узнать судьбу мужа, в отчаянии, и предполагает худшее.
Со сжавшимся сердцем Эдди выслушал её и попытался успокоить:
—  Прекрасный человек, эрудит и крепко стоящий на ногах обаятельный мужчина, почитающий кавказские устои. Кавказцы уважают таких людей, я в этом много раз убеждался. И он прекрасно говорит на грузинском, поэтому есть надежда, что всё обойдётся, если только не случится чего-то … чего-то…
Сло;ва он не нашёл, в голову приходили только страшные, а Надежда Ивановна, вытирая мокрые глаза сказала:
— Я сегодня Сорокоуст за его здравие заказала, а сердце саднит, гоню плохие мысли, вижу свою подружку, представляю, как ей сейчас. Это война, Эдик, с её ужасами, жестокостью, а когда война на национальной розни, она становится варварски жестокой.
Эдди погладил Надежду Ивановну по плечу.
 — У него есть возможность выжить, он русский, не из стана врагов грузин.
— Господи! — вскричала Надежда Ивановна. — Ты новости почитай! Россия вступается за абхазов, российские казаки собираются идти добровольцами на защиту абхазов, чеченские боевики тоже.
Эдди опустил голову, женщина вытирала платком слёзы. С минуту оба молчали. Эдди встал, погладил женщину по плечу.
— За короткое знакомство с Георгием я его полюбил, как брата, а мне всегда не хватало такого старшего брата, как он, мудрого, уверенного в себе, надёжного. За всю жизнь я не встретил такого человека, которому безраздельно веришь и доверяешь. Будем верить в хороший исход. Нам остаётся только надеяться на милость небес и сами молиться. Держите меня в курсе.
Эдди обнял женщину.
— Будем верить и ждать, дорогая Надежда Ивановна, — сказал он браво, пытаясь отогнать от себя горькую и противную фразу из какой-то книги, где герой говорил, что смерть всегда забирает лучших.
Вышел он из библиотеки с поникшей головой. Тяжёлые и горестные мысли роились в голове. Он вспоминал улыбку Георгия, его остроумные спичи, мудрые размышления, его бедность, оптимизм и ярость, когда он говорил о негодяях.
Потекли обычные дни, утро Эдди начиналось со звонка Надежде Ивановне. Она сама пыталась дозвониться до Сухуми, но по-прежнему безрезультатно, связи не было. Это, конечно, можно было объяснить военными действиями, бардаком, разрушениями, но в голову лезли и страшные мысли. Пришёл сентябрь, месяц свадеб в южных краях, Эдди крутился между выступлениями и магазином, жена Безуглова молчала.
Надежда Ивановна позвонила ему в середине сентября и, рыдая, сообщила, что Георгий погиб. Наталья рассказала, что было перемирие и желающие смогли перейти на абхазскую сторону, а оттуда в Адлер. В их группе был человек из Очамчиры и он рассказал, что видел своими глазами, как русского журналиста из Сухуми убили. Его ударил один из грузинских вояк, а он схватил его за руку, стал говорить ему на грузинском о чести мужчины, о том, чтоон безоружен. Подонок выстрелил в Георгия, хотя его удерживали и корили коллеги. Человек рассказал, что похоронил Георгия в своём саду.
Перед глазами Эдди встал хмельной и весёлый Георгий распевающий с ним песни на спуске с Сухум-горы. Противный комок в горле, не давал ему собраться и ответить Надежде Ивановне. Сглотнув его, он хрипло проговорив:
— Я не могу прийти в себя. Не могу поверить, сознание отказывается принять это. Жена Георгия приедет в Пятигорск?
— На днях выезжает, у неё здесь мать и брат.
— Я хотел бы её увидеть.
— Я думаю, что и она хотела бы увидеть вас. Только пожалуйста, не расспрашивайте её о…о случившемся.
Эдди нервно заходил по комнате, обхватив голову руками.
— Что случилось, Эдик? — спросила Людмила тихо.
Эдди присел на диван рядом с ней.
— Мой друг, Людмилочка, убит! Убит варварами, убит безоружным за то, что посмел укорить убийцу в недостойном для мужчины поведении. Он был мне не просто другом, я считал его старшим братом, наставником, слово которого было для меня не обсуждаемым. Не миллионер, не торгаш, честный бедняк, живущий своим умом и трудом.
— У него была семья? — спросила Людмила.
— Жена, сын умер в раннем возрасте. Жена скоро приедет в Пятигорск, — Эдди заплакал.
Людмила обняла его, прижала к себе, поглаживая по спине. Они так сидели долго, Людмила осталась с ним.
Первая мысль, пришедшая Эдди следующим утром возбудила его. Он нервно заходил по комнате, разговаривая сам с собой, себе же задавал вопросы и раздумчиво отвечал на них. Мысль была неожиданной и ясной:
— А ведь наш фавн не невольный виновник смерти Жоры, а самый, что ни на есть пособник! Не он ли со своим папашей, трясясь за свою шкуру, выжил его из Пятигорска? Об этом мне Надежда Ивановна говорила. Останься Жора в Пятигорске он был бы жив! Лучезарный с оком витым фавн теперь не просто объект операции, он мой враг, двойной враг, жирующий на горе людей, равнодушно перешагивающий через тела упавших от его подлых пухлых ручонок! Могу ли я сейчас приступить к основному делу? Пожалуй нет. Врага нужно деморализировать! Торпедировать боевыми дельфинами в море, усыпать его минами, на суше устроить шквальный многодневный артиллеристский огонь, не позволяющий поднять голову из окопов; с тыла пощипывать партизанскими набегами, с воздуха закидывать бомбами и листовками — «Сопротивление бесполезно!» С тыла неплохо пустить отравляющие газы. И дождавшись момента пойти в наступление с ликующим Суворовским «У-у -ра-а-а!!!» Пожалуй, я начну с пропагандистской атаки. Пора погладить сынка главного обвиняемого против шерсти, заставить нервничать, поплакаться на плече любимого папаши. До дедули я доберусь позже, нужно посеять панику, пощекотать сынка. Он непременно должен побежать к папаше, поплакаться в жилетку, а папа поймёт, что кто-то решил потрясти святое семейство. Я лущу брёвнышко, пытаясь сделать зубочистку, пора этим брёвнышком огреть фавна, лишить его спокойствия.
— — — 
Уже через полчаса, в костюме, шляпе а ля Фрэнк Синатра и тёмных очках, он был в Минеральных Водах у почтамта. Он написал несколько телеграмм, и к неудовольствию нетерпеливых граждан, надолго занял окошко, за которым сидела миловидная девушка. Телеграммы он отправлял с грифом «срочно». Прикинув, что сейчас Оковитый будет на работе и телеграммы должна получить его супруга домохозяйка, он, мстительно думая: «Хорошенький может выйти скандальчик!» подал в окошко первую. Девушка прочитала, посмотрела на него, недоумённо прочтя вслух: «Проездом Минеральные Воды. Дорогой мой Лукошко. Уезжаю с тяжёлым сердцем. Долго не смогу забыть твои ласки, упоительные вечера у Машука, галантность истинного джентльменадоброту и щедрость. Твоя Ватрушечка».
 Девушка рассмеялась.
— Что-то вы на ватрушечку не похожи, спортивный и модный молодой человек.
— Я мщу, миледи. Иногда и молодым спортивным людям изменяют жёны с невзрачными женатыми кабанами с толстым кошельком, — грустно ответил   Эдди.
—Ах вот так даже? — покачала головой девушка, — тады ой, это справедливо.
Следующие телеграммы привели её в неописуемый восторг. В первой значилось: «Пробил час икс. Дело о поджоге овощебазы отправлено на доследование. Бухгалтер дал чистосердечные показания. Бухгалтер, милый мой бухгалтер, за что ты пострадал?». Над второй, она хихикала: «Карамазовы не могут понять, кто убил Фёдора Павловича, ждут от вас нового задания. С уважением братья Митя и Ваня». Над третьей хохотала, на неё косились коллеги: «Интимные снимки с вашим участием с базы отдыха, приобщены к вашему делу. Ничто не забыто никто не забыт».
— И вся эта абракадабра обольстителю? — спросила девушка штемпелюя квитанции.
— Пусть попляшет перед супругой, многодетный гусар.
— А Ватрушечке как вы будете мстить? — весело спросила девушка.
 Опустив очки на переносицу, Эдди подмигнул ей.
— Я человек благородный. Сначала посажу на диету, после отправлю в балетную школу. Когда научится крутить фуэте, разведусь.
— Жестокий вы приколист, прежде ремнём нужно было попробовать, — расхохоталась она.
Телеграммы получила жена Оковитого, уведомив почтальона, что сейчас же перезвонит мужу и прочтёт. С недоумением прочитав три странные телеграммы, пожала плечами: «Что за чушь. Какой-то-то набор слов». Прочитав четвёртую побледнела, перечитала и горько заплакала. «Мерзавец! Лукошко! Дырявое старое сито! Упоительные вечера, ласки, доброту. щедрость она забыть не сможет! Видела бы ты, дура, как он на рынке торгуется за копейки. Галантность! Доносили мне люди, что перед молодыми шалавами он выставляется богатым и несчастным вдовцом. Мерзавец, неуч, торгаш, кугут сельский. Как я это всё терпела столько лет! Как?!» — ревела она в голос.
Лука Матвеевич явился домой поздним вечером в прекрасном расположении духа. На ужине с полезным человеком он познакомился с пышной брюнеткой из Питера. Она не отказалась присесть к их столу, не отказалась встретиться завтра. Супруги в гостиной не было. Потирая руки и мурлыча: «Ах, какая женщина…», он крикнул:
— Нинель, дорогая, ты наверху?
Нина Александровна спускалась по лестнице со второго этажа с каменным лицом сфинкса. Одного взгляда на жену хватило Луке Матвеевичу, чтобы почувствовать неумолимо приближающийся скандал. «Чёрт, начнёт канючить, поэтесса, баллады о тяжёлой доле жены», — подумал он и хотел спросить о здоровье, но почему-то поморщился и хрюкнул.
Нинель Александровна строевым шагом подошла к мужу, швырнув ему в лицо телеграмму. Лука Матвеевич оторопело отступил от неё на шаг.
— Что это с тобой, дорогая?
— Тебе срочная телеграмма от заведующей кондитерского цеха. Свинья грязь всегда находит, подними телеграмму, — трагически заломила руки Нинель Александровна, сделав шаг к мужу. 
Он поднял телеграмму и на всякий случай отступил ещё на шаг.
— Вслух читай, — приказала она.
Лука Матвеевич начал:
…проездом Минеральные Воды. Дорогой мой Лукошко…
Запнулся:
 — Что за ахинея? Кто это прислал?
— Читай дальше, — прошипела Нинель Александровна, — делая шаг к мужу.
Он опасливо на неё глянул, ещё отступил, пробежал телеграмму глазами и отшвырнул её в сторону.
— Чушь какая-то!
— Лукошко, Ватрушечка, упоительные вечера у Машука, — заплакала Нинель Александровна. — Я подаю на развод. Переполнилась чаша моего гнева я уйду из этого хлева, — закончила она рифмованно.
 «Ну раз стихи пошли, дело плохо», — молча констатировал Оковитый.
— Спи в гостиной, не смей ко мне подходить и прикасаться. Никогда, рожа распаренная! — сказала Нинель Александровна направляясь к лестнице, но становилась, достала другие телеграммы из кармана халата и швырнула их на пол, — Тут твои недоделанные друзья спьяна буквы вспоминали.
Лука Матвеевич, кряхтя, собрал телеграммы и уселся в кресло. Прочёл каждую по три раза, пропотел. Прочёл ещё по разу, медленно проявлялось понимание: Клюквин, Кузькин, братья Карапузовы и Ватрушечка! Сколько лет прошло, кому понадобилось доставать из прошлого этих идиотов? Ясно, что ни тупые братья, ни трусливый и сломленный Кузькин, ни великий эстет-мясник, ни тем более троечница Ватрушечка, делавшая три ошибки в двух словах, не могли написать. Писал какой-то ловкий говорун. Зачем ему это? Гм-м, интимные снимки? Только мерзавец Клюквин мог как-то это проделать. Это, конечно, что-то, но разве великий и серливый фотограф может решиться на такую подлянку, прекрасно зная мои силы и вес в городе? Этот некто был у этих болванов! А цель какая? Срубить деньжат! Замахнулся палкой на пулемёт! Пойти к папаше, поговорить? Сам справлюсь! Начнёт старый своё канудить: прошлое иногда выстреливает и прочую мораль бубнить. Завтра же к сволочам еду!
Спал Лука Матвеевич в эту ночь тревожно. Снился ему боксёрский поединок с братьями Карапузовыми, Кузькиным и Клюквиным, Ватрушечка в бикини была рефери в ринге. Кузькин уложил его на настил апперкотом и лежачего огрел толстой папкой с документами, Клюквин послал в нокаут хуком и сфотографировал его позор, братья бились с ним вдвоём, он отбивался, в руках у них появились ножи, но Ватрушечка, подняв братьев за шиворот, вышвырнула их за ринг. Ему присудили победу, он целовался с Ватрушечкой, вальсируя с ней по рингу.

17.

Незапланированные визиты.


По утру настроение у него была таким же, как сегодняшняя пасмурная погода. Старый диван был жёсткий, сходить в спальню за подушкой он не решился, шея и голова болели. Завтрак супруга не приготовила, в гостиную не спускалась, в спальне бормотал телевизор. Лука Матвеевич выпил растворимого кофе, оделся. Из спальни спустилась супруга, сухо бросив:
— Кормиться можешь, где хочешь. С сегодняшнего дня я к кастрюлям не подхожу, гладить одежду отказываюсь, обращайся за услугами к Ватрушечкам. Завтра подам заявление о разводе.
Лука Матвеевич затряс руками, подпрыгивая:
— Дура, дура, дура! Это всё написал аферист, он пытается меня шантажировать, деньжат срубить, не сегодня-завтра можно ждать других телеграмм. Найду, голову сверну, мерзавцу, не на того наскакивает!
Нинель Александровна картинно помахала ему рукой.
— Удачи. Dixi.
— Дикси-шмикси, умная больно, — передразнил он жену, хлопнул дверью и выбежал во двор. Он был страшен в ярости. Матерясь, распахнул ворота, выехал, оставив их открытыми, чуть не задавил замечтавшегося гуся, шепча: «Дура. дура, дура, поэтесса-дурандесса».
«Сначала к Кузькину, мать его бухгалтерскую. Только у него могли быть данные о состоянии дел на овощебазе. Продал, подлец жадный. У него точно побывал кто-то из этой шайки», — шептал он, не замечая, что едет очень быстро. Он немного успокоился и включил радио. В новостях говорили о том, что Великобритания и Италия вышли из европейской валютной системы в связи резким падением курса фунта стерлингов. Лука Матвеевич усмехнулся: «А у нас всё падает, падает, а деньги клепаем и клепаем.
Кузькин жил рядом. Оковитый был так разъярён и возбуждён, что не стал дожидаться, когда придёт лифт и бегом пробежался до третьего этажа. Вытирая пот со лба, нажал на кнопку звонка и не отпускал её до тех пор, пока за дверью не послышалось раздражённое: «Да, иду, иду, прекратите звонить!»
Когда на пороге возник Кузькин с изумлённо вытаращенными глазами, у ног которого тёрлась его кошка, Лука Матвеевич бесцеремонно откинул Нюську ногой, быстрым шагом прошёл на кухню, уселся на табурет и нервно забарабанил пальцами по столу. Кузькин прошёл за ним, стал у окна и уставился на нежданного пришельца. Лука Матвеевич скорбно покачал головой:
— Иваныч, мы с тобой люди взрослые. Не могу понять, умный вроде мужик, как ты не вычислил афериста, который тебя, как ребёнка объегорил. Появилась, наконец, возможность отомстить? Хорошо заплатил, мерзавец? Ты не подумал о том, что это чревато неприятностями не только для меня, но и для всех у кого жизнь наладилась, устаканилась, в том числе у тебя. Это был крупный аферист, аферист опасный и какое будет продолжение, даже трудно себе представить. Что ты ему про меня наговорил? Боже мой, зачем ты это сделал?! Мы все люди, у всех нас бывают ошибки, в том, что с тобой произошло, есть, конечно, и моя вина, но, поверь, я делал всё, чтобы всё это спустить на тормозах, отвести опасность от людей, попавших в сложную ситуацию, а это было сделать нелегко, да и финансы мои, г-мм, пострадали. Последствия для тебя могли быть гораздо трагичнее. Иваныч, столько лет прошло, можно было и забыть обиды, мы все люди и немолодые уже, здоровья нам это не прибавит. А вот то, что могут сделать люди, от лица которых к тебе приходил прощелыга, может снова раскрутить маховик. Хочется вновь ходить на допросы? Чем это теперь закончиться я представить не могу, но хорошего ждать не приходится, это точно. Давай сотрудничать, это полезно будет нам обоим. Сколько их было? Это были кавказцы, славяне, говор у них был наш, южный, молодые, старые, какие-то приметы? Говори, говори, говори, Иваныч!
Кузькин по-военному одёрнул жёваную пижаму и, глядя в глаза гостю, сказал:
— Охотно расскажу, охотно. У меня был следователь по особо важным делам МВД России товарищ Шаргородский, я смотрел его удостоверение…
— Шаргородский! Перекатиполегородский! Боже мой, Иваныч! — хватаясь за голову, чуть ли не взвыл Оковитый. — какое удостоверение? Ты поверил проходимцу! Про-хо-дим-цу! Удостоверение, чёрт побери!
— Э, нет. Всё было, как надо, печати и фотография, а описать его, изволь… приятный молодой человек, честнейшее лицо, не в пример вашему…
Кузькин расхрабрился и добавил:
— Лисьему.
Оковитый дёрнулся, приподнялся на табурете, но плюхнулся обратно.
— Что-о-о-о?!
Заложив руки за спину, Кузькин заходил пол кухне. Говорил он пафосно и с воодушевлением.
— А то, уважаемый Лука Матвеевич. Кончилось время Оковитых и им подобных. Задрожали? Я всегда думал, что ваша демократия ненадолго. Бог шельму метит! Здоровые силы непременно победят, добро всегда побеждает зло! Мы не винтики в руках грабителей народного добра. Люди открывают глаза, машина возмездия завертелась. Вот вы и засуетились, побежали к винтикам. Страшно стало? Страшно! Вы же сами подожгли цех с братьями-наркоманами, а меня не защитили. Вы, вы! И все об этом знают.
Кузькин эффектным жестом указал пальцем в окно.
— Пробил час Икс! И вы это почувствовали своим звериным чутьём.
Оковитый встал. Он покраснел, глаз дёргался.
— Обработали дурня. Какой же ты лопух, Иваныч, дурак дремучий. Наша власть пришла и это надолго, — произнёс он и на негнущихся ногах пошёл к двери. — Что-то ты не был таким смелым, когда у меня в бухгалтеришках ходил, уж как ты лебезил передо мной, с каким трепетом расписывался в ведомостях за премии, конверты не брезговал брать, пакеты с деликатесами получал, а все конверты и пакеты были из моего кармана, между прочим. Руку ты, ты, ты прикладывал к документам, чтобы всё это получать, дурачок.
Лука Матвеевич остановился у двери, покрутил пальцем у виска.
— У тебя в голове перестройка, что ли началась…она окончи….
Он не успел докончить начатую фразу. Нюська, услышав ненавистное слово, стремительно выскочила из угла. В эффектном прыжке она вцепилась в брюки Луки Матвеевича. Он взвизгнул, злобно отшвырнув её в сторону, выскочил из квартиры, матерясь. Запрыгнув в машину, включил вместо первой, третью передачу и так газанул, что прохожие испуганно шарахнулись в стороны. Машина, взревев, сорвалась с места.
 «Гад ползучий, бухгалтеришко несчастный», —злобно рычал он, брызжа слюной, потирая разодранное колено, кошку, гад, выучил на людей кидаться. Не прощу! Будешь ты с Мразинским дело иметь, в ногах ползать будешь. Он тебя, дурака, поучит уму-разуму, поможет, наконец, перестроиться. Поверишь, гад, что мы пришли надолго. Чмо! Ну, чмо натуральное! Быдло! Час икс пришёл! Для тебя, придурок, он наступил».
Уже отъехав довольно далеко от дома Кузькина, он вспомнил, что и Клюквин живёт в этом же доме и круто развернулся.
— — —
Клюквин в халате и тюбетейке, расшитой золотыми нитями, открыв дверь, на мгновенье застыл: вид взмокшего Оковитого его поразил. Бледный Лука Матвеевич тяжело дышал, галстук скособочился, брюки на колене были прорваны.
 Клюквин совсем скоро после ухода Эдди, с тоской осознав, что его жестоко провели, долго был в депрессии, ожидая реальных неприятностей. Сейчас он моментально сообразил зачем здесь Лука Матвеевич, замандражировал, но быстро взял себя в руки, с участием произнеся:
— Что с вами, Лука Матвеевич? Проходите, пожалуйста.
Оковитый пробежав в комнату, упал в кресло.
— Артур, чаю… если можно.
— Только что заварен, — изгибаясь благожелательно Клюквин исчез в кухне. Через минуту на столе стояли два стакана в серебряных подстаканниках (украденные массажистом из загородной базы отдыха), конфеты и нарезанный лимон, сам Клюквин уселся в кресло напротив гостя, с независимым видом закинув ногу на ногу. Пока Лука Матвеевич жадно отхлёбывал горячий чай, Клюквин курил, по комнате плыл ментоловый дым.
Оковитый отодвинул в сторону недопитый чай, строго спросил:
— Говори, мясник, кому отдал фотографии? И не темни, приплачу по-царски, говори быстро, дело серьёзное!
Клюквин на мгновенье изменился в лице, но тут же состроил маску оскорблённого человека, тон с каким заговорил с ним Оковитый не понравился ему. Он поднял брови, выпустил дым прямо в лицо скривившемуся Луке Матвеевичу.
— Мясник? Неплохое начало. Какие фотографии? Вы о чём?
— Те, которые ты, мерзавец, нащёлкал на базе отдыха.
Клюквин аккуратно затушил сигарету.
— Интересно, каким образом мог я это делать. Я художник, Лука Матвеевич и своё дарование на такие пошлости никогда не растрачивал. Грязь меня никогда не интересовала. Деньги были нужны, вот я, и сцепив зубы, массировал омерзительные тела сильных мира сего и разносил им чай с травами. Я, как и весь персонал, знал, конечно, что в бордельной не литературные диспуты проводились и не лимонад пили, этого нельзя было не заметить, все знали, но подглядывать не мой стиль…
— Артур! — вскричал Оковитый. — Кроме тебя никто это не мог проделать, ты фотограф, ты был в обслуге. Скажи, кому отдал фотографии. Это был проходимец, понимаешь ты это? Я заплачу, хорошо заплачу.
Мозги у Клюквина работали хорошо, он прекрасно осознавал, что признаться, — крупно навредить себе. «Не один я там был в обслуге, — думал он, — нас там восемь человек в обслуге работали посменно. Другого способа нет — придётся стоять на своём, ничего не откроется — дела давно минувших дней, Как же я лопухнулся, идиот, с этим «иностранцем!»
 Он твёрдо сказал:
— Повторяю ещё раз, никаких снимков я никому не отдавал, потому что их просто никогда не было. Вы плохо обо мне думаете. Я художник, и не разбазариваю свой дар на сиюминутные выгоды провинциальных халтурщиков. Я выше этого…
Оковитый не верил своим глазам! «Мясник», которому он в карман халата после сеанса массажа всегда клал не менее сторублёвки, ломал перед ним Ваньку, строил из себя надменного аристократа. Не выдержав, он взвопил:
— Это ты-то художник? От слова «худой», чёрт бы тебя побрал! Банщик, мясник и шпик с фотоаппаратом, ручонкой-то своей потной удовлетворял себя, рукоблудствовал, художник, когда подглядывал, слюни пускал, а? Как ты головку-то ласково склонял, хамелеон, когда твой карман тяжелел от моих подачек? Мебель вот эту, кто тебе помог купить? Забыл? Художник! Провинциалы тут живут, смерды, а он художник! Ишь ты парижанин! Да ты дальше станицы Лысогорской никому не интересен…
Таких оскорблений Артур Петрович стерпеть не мог. Он встал, одёрнул халат, сверкая глазами холодно бросил:
— Если вы, Лука Матвеевич, пришли для того, чтобы меня оскорбить, вы в этом изрядно преуспели!
 Затем он повернулся и вышел из комнаты, закрыв за собой дверь. Оковитый не знал, что делать. Он сидел в кресле, тупо глядя в дверь, за которой скрылся Клюквин. Через минуту Клюквин появился и, стоя в дверном проёме, сказал ледянымголосом человека, у которого в жилах текла, как минимум дворянская кровь в трёх поколениях.
— Вы ещё здесь?
Лука Матвеевич изумлённо смотрел на выпятившего грудь фотографа. Ему казалось, что после этих слов Клюквина, должны выбежать слуги в ливреях и вытолкать его взашей.Опустив голову, сжимая в злобе кулаки, он вышел за дверь, думая, что и Клюквину придётся пообщаться с Мразинским. «А ателье его спалить, — шептал он, — чтобы подлец не мнил из себя князя. Спалить непременно! Карапузовы сделают. Карапузовы, Карапузовы, Митя и Ваня, а ведь этот комбинатор и у них был, слишком уж он хорошо расклад знает. Кем же интересно он представился этим дебилам? Еду к идиотам. Эти точно выделываться не будут, блатата вонючая, обкурки долбанные».
Он гнал машину с большой скоростью, несколько раз нарушив правила обгона. Ему моргали встречные машины, но он не реагировал и скорости не сбавлял. Опомнился только на подъезде к Кисловодску перед постом ГАИ. Подувал о Ватрушечке, злобно прошептав: «Ватрушечка! Булка сдобная. Была дурой, дурой и помрёт. Ну, её к шутам», Поплутав по крутым подъёмам города, он отыскал, наконец, проулок, в котором жили братья.
 Карапузовы сидели у порога своей квартиры на корточках, у крохотного клочка земли, накрытого корзиной без днища. На лицах братьев застыло мечтательное выражение. Они с восхищением смотрели на мощные побеги мака, уже отцветшего и оформившегося в сочные зелёные головки. Мак они посадили сами и ревностно следили за его ростом и сохранностью урожая, поливали, удобряли спитым чаем. Никто не посягал на собственность угодий братьев, так как все были извещены о том, что это чревато страшными санкциями: «уши оборвём», «порвём на куски», «шнифты выколем», «борщём уколем». Кроме всего, покушение на мак могло повлечь за собой переделку пола, что выражалось словами «бабой сделаем». Список санкций был велик и не поместился бы на тетрадном листе.
 Когда Оковитый зашёл во двор, братья вели горячую полемику, суть которой выражалась в разногласиях относительно времени сбора урожая. Они не видели гостя, остановившегося за их спинами. Дмитрий говорил:
 —Вань, я, почему-то думаю, что мак уже созрел.
—Не, братан, соку ещё не набрал, через недельку, пожалуй, можно будет урожай снимать, —отвечал Иван.
 «Олигрофены, Тимирязевы, сумасшедшие ботаники, Боже мой, с кем приходиться якшаться», — с тоской думал Оковитый и кашлянул в кулак.
 Братья заторможено обернулись. Секундное замешательство закончилось одновременным и радостным: «Матвеич!»
— Командир, устали ждать тебя. Засиделись без дела, — сказал Дмитрий.
— Не понял? Ждали меня? — поднял брови Оковитый, нервно озираясь.
— Так пошли, пошли в хоромы, перетрём, — обрадовано прогундосил Дмитрий, толкая Ивана в бок.
 В комнате они усадили гостя на стул. Он брезгливо повёл носом, стряхнул со стола крошки хлеба.
— Колитесь, что за фраер, вас навещал…
     — Чё колоться-то, — удивлённо произнёс Иван, — когда гонца ты сам же и прислал?
—Заткнись, — остановил брата Дмитрий, — я не понял, Матвеич, ты о чём, о каком фраере базаришь?
— О том, который вас, как пацанов нахлобучил, — прошипел Оковитый.
— Я что-то опять не врубаюсь. Ты же сам к нам его присылал, в натуре, — недоуменно сказал Дмитрий.
— Не присылал я никого, Каракозовы, — развёл руками Лука Матвеевич, ядовито улыбаясь.
— Погоди, погоди, Матвеич, тогда с кем же мы говорили? — таращил глаза Дмитрий.
Чтобы добить братьев, Оковитый мстительно ощерился:
— С ментом. И расколол он вас, как котят.
Дмитрий подумал немного и блеснул сообразительностью, резонно заметив:
— Не, сколько времени прошло, а нас не замели до сих пор. Что-то не склеивается… да и за мак спокойно могло от ментов прилететь.
— Куда вы теперь денетесь? Он сто процентов всё на диктофон писал, оттого и не пришли за вами. Менты теперь по-новой копать стали, хотят технично всю цепочку взять. Говорите, как всё было.
Дмитрий повернулся к Ивану:
— Я те сразу говорил, что фраерок левый какой-то, а ты, свой парень, свой парень.
— А чё, в натуре, пацан по виду правильный, по фене ботал, курил с нами, наколки то ж…
— Маскарад, — сказал Оковитый. — Какой он был? Возраст, нацмен или русак, особые приметы?
— Дык, кто же знал, — раздумчиво произнёс Дима. — Сидели добрым словом тебя поминали, не чёрный, хотя что-то нацсменское в роже есть, за тридцатник ему, чуть седоватый, наколка на руке, «слон» набито…
Неожиданно Дмитрий вскочил со стула, и завертевшись по коморке юлой, бешено заверещал:
— На ремешки порву гада, из-под земли достану…
— Ищи ветра в поле, — усмехнулся Оковитый, — как думаешь местный он или залётный? Пошутил я, не мент он, кидала хитромудрый. Чего хотел-то?
— Наезжают на тебя, Матвеич? — сообразил, наконец, Дмитрий, —денег от тебя обещал. Мол, опять требуется «петуха» запалить.
 — Отлично. Вы согласились?
Братья переглянулись растерянно.
—Значит так, соколики, я так понял, морда у него приметная. Ежели я вам фото покажу, узнаете?
— Узнаем, узнаем, — дружно закивали головами братья.
— Вот и хорошо, я скоро к вам ещё раз подъеду, — с ненавистью глядя на них и еле сдерживая себя, чтобы не выругаться, — сказал Оковитый и вышел из коморки, больно ударившись лбом о низкий проход.
 Выйдя за калитку, он растерянно огляделся. Машины не было! Он пробежал по переулку вниз и вверх, и наконец, выдохнул обессиленно: «Угнали! Угнали мою ласточку, мою вишнёвую «девяточку».
Когда гость ушёл, Дмитрий, походив по комнате, сказал:
— Шрам, вроде, у фраера был на щеке.
— Та не, не было, — с сомнением покачал головой Иван, — Или был? Давай мак-то оприходуем с расстройства, а?
 Он задумчиво пожевал губами, усмехнулся.
— Как там твой тёзка в фильме-то говорил…  широк человек, слишком даже широк, я бы сузил? Сузим может быть, огородик, Дим?
Дмитрий ощерился.
— Сузим. Не ровен час, какой бродяга заглянет во двор или менты. Обидно будет, что узко жили.

18.
Слишком изобилующая невероятными приключениями, чтобы можно было кратко их изложить.
 У богатого купца и коннозаводчика Андрея Лукича Скоробогатова были сыновья-погодки Варфоломей и Филипп. В его старообрядческой семье строго соблюдалась традиция называть детей библейскими именами.
Дети были поздними. Первая жена умерла, не родив ему детей, вторая родила в начале яростного и кровавого двадцатого века одного за другим двух мальчиков.
 Андрей Лукич с юношеских лет работал на конезаводе графа Апраксина в его Брасовском имении, что на Брянщине, а после, на его же конезаводе в хуторе Локоть. К концу 19-го века Александр III купил имение и конезавод своему сыну великому князю Георгию Александровичу, после смерти которого оно перешло во владение к его другому сыну — Михаилу Александровичу, заядлому лошаднику, кавалеристу, спортсмену, непременному участнику конных состязаний. При нём конезавод отстроился, расширился, стал похож на крепость со стенами в метр толщиной. Это, по всему, и подвигло фашистов устроить в нём тюрьму во время Великой Отечественной войны. В начале двадцатого века в нём насчитывалось под сотню лошадей рысистой и полукровной породы. Выездные лошади завода пользовались большим спросом у знати.
 Когда у Андрея Лукича родились сыновья-погодки, он решил уехать и начать новую жизнь, мечтал он об этом давно. К тому времени, проработав в коневодстве много лет, он уже был опытным специалистом, пользовался уважением князя, а главное, прижимистый мужик смог скопить капиталец, позволявший, наконец, исполнить мечту о своём собственном деле.
Он купил жеребца-производителя, двух маток и летом 1901 года с женой и малыми детьми перебрался в Нижний Новгород, куда его давно звал двоюродный брат, успешный торгаш. За шестнадцать дореволюционных лет предприимчивый и хозяйственный переселенец стал именитым и богатым жителем города. Начинал он с покупки небольшого мукомольного заводика и угадал, — дело приносило стабильный доход. Заводик быстро превратился в большую фабрику и в Первую мировую войну Андрей Лукич невероятно разбогател на поставках муки в армию.
 Ещё до войны на свет явились его магазины с прекрасной выпечкой, кондитерскими изделиями, хлебом и с широким ассортиментом бакалейных и колониальных товаров. Скоробогатов с выгодой вкладывался в удачные проекты, давал деньги в рост, арендовал барки и поставлял в Москву и Питер муку и рыбные деликатесы.
 Лошади оставались любовью Андрея Лукича. Его небольшая конюшня расширилась и превратилась в небольшой конезавод. Жизнь складывалось, как нельзя лучше. Опору своей старости, надежду и продолжателя дела Андрей Лукич видел в младшем сыне Филиппе. Послушный и сообразительный мальчик на лету схватывал наставления отца, к совершеннолетию став надёжной правой рукой отца. Бальзамом на сердце старика была и религиозность Филиппа. Он не избегал церковных служб, постился, вёл пристойный образ жизни, пел в церковном хоре. Он был и любимцем матери, за что старший брат прозвал его подюбочником: Филипп обожал помогать матери, искусной поварихе, готовить пищу и хорошо усвоил её кулинарные уроки.
Со старшим братом Варфоломеем, книгочеем, своенравным насмешником и гулякой, отношения у него не складывались. Брата не тянуло ни к лошадям, ни к коммерческой деятельности, он тяготился строгим обществом верующих, и когда представилась первая возможность расстаться с родителями, уехал учиться в Москву. Но весёлая жизнь студента химического факультета оборвалась с началом Первой мировой войны, Варфоломей ушёл добровольцем на фронт. Война, увы, не стала для России победной, она закончилась смутой и революцией, которую он с горячей симпатией и пылом принял.
В начале гражданской войны он храбро воевал в отрядах Красной армии, был ранен и комиссован. Но совсем скоро, когда повсеместно в России начались крестьянские восстания и их жестокие подавления новой властью, он переметнулся в противоположный идеологический лагерь — в отряд эсеров. Воевал храбро, но отряд довольно скоро Красная армия разгромила. Слепив себе фальшивые документы, но оставив настоящее имя и отчество, он добрался до Харькова и пересидел там смутные времена, работая на мыловаренном заводе технологом.
Когда представился случай, перебрался в Москву, где легко поступил в университет под своей новой фамилией. И опять его понесло по ухабам! Новые порядки его раздражали, за слишком вольные и дерзкие высказывания в адрес советской власти его исключили из университета и выслали в Саранск. Там он женился и ещё раз подчистил биографию, взял фамилию жены, став Тихомировым. По окончании срока высылки, за три года до войны с фашистской Германией он оказался в посёлке Локоть, в том самом, в котором когда-то родился. Тут он нашёл множество единомышленников недовольных советской властью.
 В окрестностях Локтя проживало много старообрядцев, среди них живы были антисоветские настроения, в волости свило себе гнездо всякое отребье, настроенное против новой власти. Перед войной сюда попали раскулаченные и сосланные, и даже в самой местной советской власти немало было перерожденцев, державших камень за пазухой. Варфоломей осел в Локте.
Другой путь пришлось пройти его брату Филиппу. Незадолго до революции умерла мать, отец хворал, все заботы о большом Скоробогатовском хозяйстве и коммерческая деятельность легли на плечи Филиппа. А дела тогда шли прекрасно. Мукомольная фабрика работала круглые сутки: кому война, а кому — мать родна!
 Но совсем скоро кровавым градом и огнём хлестнул по России Октябрь и всё покатилось кубарем. В феврале народ резал городовых и жандармов, разграбили бакалейные магазины Скоробогатовых. И это были ещё цветочки! Зимой 1918-го экспроприировали любимых лошадей Андрея Лукича и запасы фуража для нужд Красной Армии, а в самом конезаводе расположились солдаты.
Экспроприация одним этим несчастьем не закончилась. Пришёл черёд водного хозяйства старика Скоробогатова. Прихватив большие запасы провианта из его погребов и складов, на пароходах и барках, к тому времени уже ставших его собственностью, красноармейцы отправились в Царицын на подмогу своим товарищам.
 В большом доме Скоробогатова надолго поселились люди в кожанках с наганами в кобурах. К погребам хозяина непрошеные квартиранты относились, как собственным. Вскоре порубали кур, гусей, зарезали двух коров. Сожгли все дрова, забор, баню и часть мебели. В городе ввели комендантский час, активизировался уголовный мир, ночами была слышна стрельба.
Скопидом Скоробогатов не доверял банкам и бумажным деньгам, называл оные «фантиками». Во всей периодической системе Менделеева он уважал лишь один металл — золото. Он истово верил в могущество золота, этот завет передал и Филиппу. Когда отобрали почти всё движимое и недвижимое имущество, отец поведал сыну, что всё нажитое им золото и драгоценности он зарыл на могиле жены за её памятником ещё во время Февральской революции до прихода «безбожной вшивоты», как он называл новую власть. Старик смотрел вперёд. Он предвидел, что «вшивота», при таком развале страны непременно доберётся до золота, и когда отберут видимое, станут отбирать и припрятанное. И действительно, вскоре центральная власть объявила единовременный чрезвычайный налог — золото приказано было сдавать. Порядки были смертельно строгие и хитрый старик добровольно сдал некоторое количество золота, в надежде, что его оставят в покое.
Он готовился в ближайшее время сбежать с сыном в Москву или в Питер, там затеряться и отсидеться. Кроме основного схрона на кладбище, у него в разных местах было припрятано немалое количество золотых червонцев. Старик был до определённого срока уверен, что смута рано или поздно утрясётся и настанет время, когда вернётся старая власть и можно будет вернуться к своим сокровищам и заняться делом. Однако «экспроприация экспроприаторов», по букве Маркса названная новыми властями контрибуцией, продолжались и продолжилась жёстко.
В одно холодное утро в дом Андрея Лукича пришли чекисты. Они перерыли весь дом, нашли золотую заначку, укрытую под подоконником. К словам старика: «Богом клянусь, на смерть откладывал!» — отнеслись скептически, порыскали ещё, но ничего больше не нашли.
Старика с сыном забрали. Андрей Лукич и под пытками не рассказал бы о своих сокровищах, но до пыток дело не дошло. В этот раз их отпустили.
 Жизнь в собственном доме, в котором хозяйничала ненавидимая им «вшивота» была для старика невыносимой мукой, но он мудро решил переждать злые времена в своём доме. Старик был ещё тот мудрец, да и сомневаться он уже стал в своих прогнозах о скором возврате старого режима.
 «Сильный враг в трудные времена может быть полезней слабого друга, — наставлял он сына. Пока в нашем доме живут вооружённые до зубов люди, мы находимся под их защитой. Жизнь ещё не устоялась, но красная сволочь, по всему, пришла надолго. Трогаться сейчас в другие края, да с золотом, опасно. Нас могут ограбить и убить в первую же ночь. Наше время придёт. Без торгового люда никакой власти не обойтись. Хоть сам чёрт к власти придёт, а и одеться, и пожрать ей необходимо, да и выпить для сугрева души требуется. Не бывает, чтобы люди жили без товаров, торговцев и магазинов, людям нужно есть, одеваться и обуваться. А власть пахать и сеять не будет, ей на блюде подай. И подай, подай! Чай руки не отвалятся. А возьмут — станешь помаленьку, хе-хе, своим, кое-что и тебе перепадёт. Мы ещё им понадобимся. С Божьей помощью выживем. Господь Иова испытывал, Иов претерпел, Господь богатства ему вернул».
И в который раз он оказался прав! Без торгового и коммерческого люда разорённое гражданской войной государство не могло обойтись. Ленин был вынужден сделать «временное отступление». Он оказался мудрей старой власти, у него был план, штыки и команда с чёткой целью!
Скоробогатов не знал мудрёных слов гиперинфляция, деноминация, эмиссия, но его неуважение к бумажным деньгам и любовь к золоту были подтверждены временем: советский червонец 1924 года во время деноминации стал стоить пятьсот миллиардов рублей 1918 года. Вот тогда-то и заблестело золото Андрея Лукича! В страну вернулась свобода торговли — НЭП. Восстановленная мукомольная фабрика Скоробогатовых оказалась невероятно востребованной в эти голодные годы. Но работалось Андрею Лукичу тяжело: скользкая мысль, что это временно, что рано или поздно могут опять всё отнять не выходила из его головы: слишком «хорошо» показала новая власть своё отношение к прежним владельцам магазинов, заводов, рудников и пароходов. Да и сейчас не испытывала она к ней доверия: разрешила торговлю, но лишила избирательных прав, откровенно показав, что они остаются нежелательными элементами. Впрочем, не наблюдалось и любви к торгашам бедствующего народа.
 Андрей Лукич работал, как вся тогдашняя торговая свора, — его интересовала только сиюминутная выгода. В 1926 году ему было 74 года, это был ещё крепкий старик. Филипп теперь курсировал между Москвой и Нижним Новгородом, он был своего рода поставщиком-посредником. В голодной Москве сошёлся с нужными ловкими людьми, продавал крупные партии муки, бартером обменивал на ходовые вещи для крестьянских хозяйств, не терял времени и отец. Он принимал зерно у крестьян, расплачиваясь этими дефицитными вещами, муку же населению продавал за «живые» деньги, продолжая скупать золото. Рядом была Волга. Практичный старик организовал кооперативный союз рыбацких артелей, так называлось на самом деле хорошо законспирированное крупное частное предприятие, приносящее огромные барыши.
Совсем скоро он в очередной раз убедился в вечной истине, что человек корыстен. При царской власти «городовые», полицейские, судьи, чиновники, нашлись такие люди и в среде нынешней власти. Умеючи можно было найти корыстных или слабых людей и в молодой советской администрации. Какая-нибудь шубка для молодой жены советского фининспектора, которую купить для Скоробогатова в то время было пустячной тратой, могла разительно изменить арифметику налогов в пользу старика. А щедрая прибавка к небольшой зарплате директора советской фабрики или руководителя треста, имеющих законный выход к госфондам, могла решить вопрос с покупкой различного рода дефицитных тогда товаров и материалов, товары же, в условиях жесточайшего дефицита тех времён, можно было продать втридорога.
А столица гудела. Словно чувствуя тяжёлую поступь класса-гегемона и близкий конец, гуляла под «Лимончики» и «Бублички» непманщина. Жировали бандиты, мошенники, торговые агенты, оптовики, посредники, биржевики, спекулянты, концессионеры, аферисты. Филипп широко оброс связями в этом обществе. Останавливался он в Москве у любовницы, владелицы популярного косметического салона. Отцу об этом ничего не говорил, зная, что он будет против такой связи и тем более брака.
Он тоже понимал, что политика властей иезуитская и временная, рано или поздно всё может окончиться уже пройдённой им с отцом экспроприацией и возможно ссылкой или арестом. В Москве жил осторожно, особо не шиковал, вёл скромную жизнь, зря не светился; здесь он растворялся в общей массе торгашеского племени, был почти незаметен. Он подумывал о переезде в столицу, ведь в провинциальном патриархальном Нижнем Новгороде кулацкую историю их семьи хорошо знали и жители, и власти, которые, конечно же, держали их деятельность под недремлющим оком. Нужно было обезопасить себя и капиталы, учитывая, что отец стар и может умереть. И он был прав.
 Власть издавала новые декреты, росли поборы и налоги, а зимой 1927 года, когда случились проблемы с зерном и произошёл срыв государственных хлебозаготовок, у отца принудительно конфисковали муку. Чуть позже доконфисковали то, что удалось спрятать, а Андрея Лукича арестовали. Незадолго до ареста отец рассказал сыну, что живёт в ожидании ареста, а новые крупные золотые накопления он определил в прежний тайник — в могилу жены. «Варварушка никому не отдаст нажитое нами, — сказал он, — Господь нас не оставит».
Об аресте отца Филиппу сообщил инженер их мукомольной фабрики, он советовал пока не приезжать. А вскоре он же сообщил, что фабрика перешла под городское управление, а отца сослали в Чебоксары. Филипп поехал к отцу, но живым его не застал — он умер через неделю ссылки.
Изначально не складывающиеся отношения Филиппа с Советской властью переросли в стойкую неприязнь. А когда в Москве, начались повсеместные аресты нэпманской сволочи, которую ненавидел простой люд, он сбежал в Ленинград, оставив свою «парикмахершу», как он называл сожительницу.
В городе трёх революций он увидел ту же вакханалию разврата и упадка взбесившихся от денег и безнаказанности деляг, воров, перекупщиков, маклеров, аферистов, налётчиков, одевающихся с особым местечковым лоском, «косящих» под старую аристократию. Питер гудел! Гудели рестораны с претенциозными названиями «Италия», «Квисисана» «Услада» «Слон», «Палермо», «Сан Суси»; гудело ворьё на крыше «Европейской», а в её огромном подвале гудел бар с оркестрами и проститутками, кутили в дорогом «Первом товариществе» на Садовой, в Астории, во Владимирском клубе, проигрывали сотни тысяч в шикарных казино, выезжали с шиком на машинах на залив, «подышать» морским воздухом.
Но время ленинского «временного отступления» неумолимо заканчивалось, хотя, деляги ещё продолжали по инерции жировать, но это было больше похоже на пир во время чумы. Заражённые алчным стяжательством нэпманы звериным чутьём, конечно же, не могли не ощущать вкус железного ошейника, который стягивался на их раскормленных шеях.
Чувствовал это и Филипп. Он вспоминал слова отца о том, что с сильной властью нужно ладить, что это безопасней и продуктивней. Понимал, что Советы укрепляются, власть не отдадут, и стал подыскивать место под надёжной государственной крышей. В конце 1928 года, когда ночью были арестованы десятки крупнейших ленинградских воротил, а также советских работников, за взятки потворствующих грабежу народного хозяйства, Филипп определился: нужно вживаться в новую систему.
В Нижний ехать он боялся, жить в углах не привык. Самый лёгкий способ был ему хорошо известен: сherche la femme. Видному молодому человеку с деньгами, не составило труда обворожить миловидную горожанку с квартирой, работницу общепита, заведующую столовой на крупном заводе. В этот раз он женился и на всякий случай подстраховался — взял фамилию жены, став Подгородецким. Через неё он устроился в заводскую столовую экспедитором-заготовителем. Время было голодное, до отмены хлебных карточек было ещё долгих семь лет, посадили ещё не всех махинаторов, а он имел с ними связь. Альтруист-экспедитор, наследник не облагаемых налогами закопанных богатств, за скромную зарплату и хлебную карточку взялся за дело, как всегда хватко. Улучшилось питание в столовой, руководство завода отметило его работу, на заводе нашлись материалы интересные дельцам, имеющих выход на продукты питания; Филипп совершал соответствующие бартерные сделки, не оставаясь сам в накладе. Через какое-то время он уже мог заключать официальные соглашения путём банковских расчётов с различными предприятиями. Может быть, он далеко бы продвинулся по службе и стал бы образцовым советским служащим, но жгли его сердце ненависть к новым порядкам, обиды, страх разоблачения, не покидала дума о миллионах отца в могиле матери. Жил он в личине советского работника, но снились ему их конюшня, уютный особняк из красного кирпича, завод, причалы с баржами и пароходами. Когда на свет появился сынок Фома, Филипп затосковал — он не видел выхода.
В 1936 году у него высветился план. Неожиданно он встретился в банке с потерявшимся братом Варфоломеем, который приехал в Ленинград, чтобы выбить какое-то оборудование для спиртозавода. Тот рассказал ему о ситуации в посёлке Локте, где проживал, о антисоветских настроениях жителей, о том, что зреет ожидание скорой войны с сильной немецкой армией и их победе. Брат предлагал ему спрятаться в Локте, оставив в мучительных раздумьях.
 В первую очередь сердце терзала дума о судьбе семейных сокровищ. Он хорошо представлял себе, что война должна быть кровопролитной и долгой, но и закрадывались сомнения в том, что можно победить такую огромную страну. Однако жизнь в СССР виделось ему невыносимой, а мысль о том, что он никогда не сможет воспользоваться нажитым богатством, терзала. Когда же миллионная армия Германии осенью 39-го за месяц заставила капитулировать Польшу, он поверил в победу немцев и решился.
Уверенность в победе Германии крепла. Он грезил и фантазировал, как он воспользуется богатством при новой власти. У него были накопления, о которых не знала жена, но так хотелось убедиться в том, что сокровище отца цело, что он не выдержал.
В былинном 1937-м, душа Филиппа Андреевича, болезненно скорбящая и озабоченная судьбой сокровищ семейного схрона, погнала его в родной Нижний. Город пылал багряным огнём последних дней сентября, Волга по-прежнему текла в Каспий, ходили по улицам весёлые комсомольцы и комсомолки, военные; работали заводы, шумел городской рынок, стояли храмы, некоторые без колоколов, куполов и крестов; в некоторые, с вывесками советских учреждений, торопливо выходили и входили, не крестясь, люди в таких же толстовках, как у Филиппа Андреевича, из одного храма грузили в автомобиль мешки с цементом. Город выглядел чужим и враждебным, пугал бывшего жителя.
 Никто бы не узнал в этом погрузневшем человеке в холстяной толстовке, перетянутой тонким ремешком, диагоналевых брюках заправленных в сапоги, барашковой серой шапке и с «микояновскими» усиками, наследника сокровищ Скоробогатова — типичный образчик серенького административного деятеля тех лет.
 Филипп Андреевич убивал время прогулками по городу, сходил в кино на вечерний сеанс и, опасливо озираясь, отправился на пустынное кладбище. Оно заросло мелким кустарником, крапивой, лопухами. Нахватав репьёв на брюки, чертыхаясь, радуясь непроходимости тропок, и в то же время ужасаясь разрухе на кладбище, он продрался к могиле матери и облегчённо выдохнул — памятник стоял на месте, хотя и без ограды из морёного дуба.
Луна сияла на звёздном небе, проливая ртутный свет на последний приют людей. Было тихо, где-то куковала страдающая бессонницей кукушка. Филипп Андреевич непроизвольно принялся считать, но сбился со счёта: кукушку заело, она куковала и куковала, и он радостно, прошептав: «Спасибо, лапушка», достал из кожаного баула новенькую сапёрную лопатку с подпиленным черенком и принялся подкапывать надгробие с тыльной стороны. Когда лопата звякнула об металл, Филипп Андреевич заработал быстрее. Окованный медью дубовый сундук не так просто оказалось достать — он залип в земле, да и весил, по всему, немало.
Подрагивая от волнения, обливаясь потом, он поддел лопатой крышку. Сверху ровным слоем лежали жестяные коробки из-под монпансье. Одну за другой дрожащими руками он открывал коробки, доверху наполненные серьгами, кулонами, кольцами, медальонами, цепочками, перстнями, браслетами, ожерельями. Под коробками в холщовых мешочках лежали аккуратно перевязанные наборы золотых столовых приборов, под ними коробка с бесформенными золотыми часами с крышками и массивными цепями.
 Сундук был глубокий. Вынутое из него он складывал на расстеленную толстовку. Горка росла, а до дна сундука он ещё не добрался. Затем были вынуты непортящиеся золотые Пасхальные яйца, золотое распятие, золотой же револьвер в натуральную величину. Он хорошо помнил этот револьвер с выгравированной надписью «Не убий», отец собирался преподнести его начальнику полиции на юбилей, но тогда полыхнула Февральская смута и юбилей не состоялся — полицмейстера скинули в Волгу.
После в сундуке лежала золотая «прокладка» из подноса с изображением Троицы, под ней зачем-то приютилась пачка радужных сотенных «екатеринок», старое Евангелие в кожаном переплёте и толстая пачка потрёпанных долларов. Он остановился и замер, когда приоткрыл прокладку из куска кожи, сразу поняв, что в ровных колбасках из вощёной бумаги золотые червонцы. Он погладил верхний ряд, взял одну «колбаску», наощупь пересчитал монеты — их было двадцать. Вынул несколько из крайнего ряда, пролез рукой до дна и пересчитал ряды — десять рядов! Горизонтальных рядов тоже было десять. Он быстро подсчитал в голове: две тысячи монет! Считал он хорошо, прикинул, что потянет килограмм на десять-пятнадцать.
Разглядывая гору богатств, он задумался. Радость от целостности сокровищ неожиданно стремительно испарялась, как вода с раскалённой сковороди: сокровище потянет килограмм под тридцать-сорок, прикинул он,забрать всё невозможно. Взять немного? А как нарвёшься на бдительного постового? Это же расстрел с конфискацией! Вода радости, шипя, испарилась, мозг раскалился.
Поглаживая золотые «колбаски», он заплакал: «Проклятое время! Красная вшивота! Голытьба!» Долго он так сидел, пригорюнившись. Не утерпев, взял десять колбасок, подумав, ещё десять. Сложил на дно баула, прикрыл их парой кальсон, полотенцем, шерстяными носками, сверху бросил газету «Правда» и книгу со статьями В. И. Ленина. Сложил всё обратно в сундук, закрыл крышку, закидал землёй, присыпал листвой и сучьями. И тут неугомонная кукушка опять закуковала. Филипп Андреевич перекрестился: «Спасибо, кукушечка! Пронесёт! Не срок ещё умирать. Даст Бог, придут другие времена». На выходе из кладбища он отодрал репехи, лопату швырнул в канаву. Светало. Ранние рабочие шли к заводам, он смешался с людьми, добрался до вокзала.
И совсем скоро его супруга при живом муже стала соломенной вдовой с малолетним сыном — он сбежал к брату. В Локте ему понравилось, лесные просторы, воздух, простой народ не сильно притеснённый властью. Нашлась работа в столовой, где он неплохо себя проявил, а самое главное, что окружение брата, как и он, страстно лелеяло изменения порядка жизни.
И этот день настал. Яростно сопротивляясь, советские войска откатывались. 22 июня фашисты вошли в Литву, осадили Брест, следом пали Каунас, Вильнюс, а уже 25 июня войну СССР объявила Финляндия. Вскоре были взяты Витебск, Таллин, Черновцы, Псков. 6 октября пал Брянск.
Радость предателей и паника органов власти — вот осенние настроения того времени в Локте. Советская администрация сбежала задолго до прихода оккупантов. Немцы вошли в посёлок 6 октября 1941 года. Предатели подсуетились, за две недели до встречи немцев хлебом и солью, сельские старосты и депутаты выбрали губернатора, заместителя, отряд милиции.
Эйфория от близкого возвращения прежней жизни недолго владела Филиппом Лукичём. Быстрой победы немцев не случилось, они шли вперёд, но встречали яростное сопротивление. В самом Локте спокойной жизни не наблюдалось, партизаны наносили неожиданные удары, брат участвовал в карательных рейдах, зверствовал. Не проходило недели с показательными расстрелами партизан и жителей, конезавод стал тюрьмой.
После краха немцев в Сталинграде мысли Филиппа Лукича стали ещё мрачней, его уже не радовало накопление золотого запаса. «Как спастись, если немцы отступят? Куда податься, что делать с золотом?» — вот мысли, которые одолевали его в то время. И совсем плохо ему становилось, когда он думал о семейном кладе в родном городе.
Возвращающаяся после погромов и набегов предательская орда со своим командиром Варфоломеем широко гуляла в его заведении, они расплачивались награбленными кровавыми золотыми часами, кольцами, браслетами напивались до бесчувствия. Наблюдая за «героями», Филипп Андреевич видел на их лицах печать безысходности и подкожного страха. Он поговорил с братом о будущем, но тот отмахнулся: «Назад дороги нет. Что будет, то будет. Господь разгневался на нас». Когда в августе 1943 года Советские войска были уже близко от Локтя, предатели побежали. Уезжали по железной дороге с семьями, техникой, оружием. Остановились в Лепеле на Витебщине, со всеми уехал и Филипп Андреевич.
 Уже в сентябре беглецы добравшиеся до Лепеля своим ходом, сообщили, что Локоть освобождён Красной армией. Надежды Филлипа Лукича на перелом в войне развеялись. Он уже ясно понимал, что немцы будут дожаты неумолимо катящимся на Запад катком советской армии.
Брат постоянно ходил с коллаборантами в леса на карательные операции с партизанами, у него не было никаких дел и он занялся поиском места для схрона своих нынешних немалых богатств. Уже прекрасно понимая, что с таким имуществом в этом бардаке он лакомая добыча для уголовного отребья, а уж если попадётся с ним к злым партизанам или красноармейцам, то его могут просто поставить к стенке. Место он нашёл. Схоронил рюкзак под мшистым валуном гигантом в подлеске тянущимся вдоль дороги. Брат не возвращался, потрёпанные предатели вернулись без него и сообщили, что его раненого пленили партизаны. На его вопрос, что с ним будет, отвратительный тип с сифилитически проваленным носом, прогундосил: «Если сразу не шлёпнут, сдадут чекистам, а те, наглумившись, вытянут, что нужно и шлёпнут».
Дальше случилось то, что заставило его бежать. Поступил приказ мужчинам собраться вместе на площади. Явился немецкий офицер с важным фрицем говорившем по-русски. Он сказал, что поступил приказ мобилизовать мужчин не старше шестидесяти в помощь поредевшим подразделениям. На сборы дали три часа.
Запасшись провизией Филипп Андреевич, хоронясь, трое суток шёл лесами. На случай, если его схватят, он придумал ответы, впрочем, не очень надеясь на их помощь. Схватят партизаны или красные — он повар, никогда не брал в руки оружия, убегал от мобилизации. Ходил по грибы, наткнулся на группу партизан с оружием, бежал, в него стреляли, заблудился.
Невыносимая жажда мучала его, рядом была река. Пригибаясь, чуть ли не ползком, он подобрался к реке, напился, умылся. Когда обернулся, к нему неспешно подходили двое с повязками на руке и с немецкими автоматами за спиной. «Гля, Иванко, кажись москаляка», — сказал один из них. Второй хохотнул: «А деж звязда-то на лбу?» и принялся грубо обыскивать его. Увидев тонкую цепочку с крестом на шее, которую Филипп Андреевич опрометчиво забыл снять, он сорвал её и, прошипев: «Иудино отродье! Звязда не поможе, крест поможе?», снял с плеча автомат. Филипп Андреевич затрясся и позеленел, ноги подкашивались, получив удар прикладом по рёбрам он согнулся. «Може отправим яго? — показал напарнику глазами на небо ударивший Филиппа Андреевича. Тот цыкнул зубом: «Хер майор приказал всех тащить до комендатуры». — «Пошли, брухатый», — процедил недовольно второй полицай и ещё раз саданул Филиппа Андреевича по рёбрам.
Дальнейшее всё стало для Филиппа Андреевича страшным сном. Его наспех допросили, периодически прикладываясь огрубелыми кулачищами по лицу, выбили зуб, с разбитым лицом, куда-то повели. «Всё!», — решил он. Но его не расстреляли, а привели к пустырю, где рыла окопы масса измождённых людей. Две недели он рыл со всеми окопы, укреплял брустверы, на ночь их запирали в просторной избе, давали кусок хлеба. Пленники почти не говорили, дух смерти незримо витал на их лицах.
 Ещё неделя тянулась томительно долго, двое пленников потеряли сознание, полицаи здесь же их пристрелили. К концу недели где-то далеко стали слышны звуки артиллерийской канонады. Полицаи заметно нервничали и зло срывались на пленных. В эту ночь Филипп Андреевич молился усердней, чем когда-либо, а утром их вывели, но повели не к укреплениям, а на железнодорожную платформу. Подошёл состав и их прикладами загнали в вагон, загаженный предыдущими партиями пленников. В каком-то месте подсадили в вагон ещё партию, среди них были и красноармейцы в ветхой форме. Один из них сказал: «Немцев наши прижопили сильно. Я немецкий знаю, слышал, как фриц говорил, что нас везут в неметчину.
Ползли медленно с долгими остановками, где конвоиры подсаживали новые партии пленников. Когда наконец всех высадили, выкинув мёртвых на перрон, разбили колону на несколько частей и под охраной повели в разные стороны. Так начался новый этап мытарств в концлагере. Вскоре пришёл «покупатель» отобрал человек сто более-менее «живых», Филипп Андреевич попал в их число. Группа работала на заводе, где были и иностранцы, ночевали в охраняемом бараке. Подоспевшая зима забрала многих работников, а вскоре всех перекинули обратно в концлагерь и стало ясно, что Красная Армия уже близко: заключённых теперь водили на рытьё противотанковых рвов, траншей, на заливку бетоном дотов.
Однажды сразу несколько заключённых умерло на работе и охранник приказал снести их в канаву и прикопать. Они перетащили умерших к канаве и Филипп Андреевич обратил внимание на прилично сохранившиеся сапоги его размера на одном из умерших, его ботинки давно прохудились и он переобулся в сапоги умершего.
В бараке он снял сапоги, чтобы просушить и проветрить. В одном сапоге под ветхой стелькой обнаружил красноармейскую книжку обёрнутую двумя слоями вощённой бумаги. На почти расплывшемся треугольном штампе ещё можно было прочитать «Сормовский Райвоенкомат» и дату выдачи — 25.07.1942. Хорошо читалась и фамилия призванного Сормовским Районным Военным комиссариатом в ряды РККА Дуракова Матвея Лукича, 1904 года рождения.
Сердце Филиппа Андреевича затрепетало: «Сормово! Нижний Новгород! Возраст примерно совпадает, места которые я хорошо знаю! Это зацепка! Маленькая, но зацепка, может быть останусь жив, когда красные войдут». Красная Армия неумолимо приближалась к Прусской цитадели старинному городу Кёнигсбергу, приближая Победу, но до неё оставалось ещё много времени. Большая часть пленных до это времени не дожила.
Филлип Андреевич дожил. Молился усердно, со слезами на глазах, свою судьбу сопоставляя с судьбой праведного Иова, которому Господь за страдания и верность вернул все богатства и даровал долгую жизнь. Он утешался молитвой, верил в милость небес. Милость ли небес, упорство ли наших воинов, но в предпасхальную апрельскую неделю 1944 года за 82 часа Кёнигсберг был освобождён. Охрана лагеря бежала, некоторых пленники растерзали, отняли оружие, сожгли административные здания с документами. А Филипп Андреевич от истощения потерял в этот день сознание.
 Его отправили в полевой госпиталь, подняли на ноги. Через какое-то время, помолившись, он переступил порог кабинета следователя в образе умершего Дуракова. Его допрашивали разные люди. Так как все документы концлагеря сгорели, въедливые следователи по нескольку раз нудно задавали одни те же вопросы, недоверие сквозило в их лицах. Он говорил, что под Вязьмой их разбили, был контужен, номер части не помнит, служил поваром, так как и до войны был им. Чем бы могли обернуться для него допросы нетрудно предположить, скорее всего его ждали советские лагеря, но случай в очередной раз выручил ли;са.
На очередном допросе в кабинет следователя вошёл грозный полковник с орденами на кителе и тоном человека привыкшего командовать, сказал: «Капитан, есть у тебя повар из наших?» Капитан рассмеялся: «Вот сидит передо мной, сиделец, потомственный кашевар». — «Так давай его мне. У меня двух геройских поваров убило, полк сидит на сухпайках». — «Товарищ полковник, — замялся капитан, — вы же знаете, что не я такие вопросы решаю». — «А полк язвы будет наживать? Битый нами Наполеон был не глупым человеком, говоря: тот, кто не будет кормить свою армию, будет кормить чужую. Пусть товарищ искупит вину». Он повернулся к Филиппу Андреевичу: «Есть желание искупить?» — «Уж, как хочу, сердце вскипает, товарищ полковник! — прижал тот руки груди. — «Стрелять умеешь?» — «Из карабина». — «Гранатой можешь пользоваться?» — «Приходилось», — соврал Филипп Андреевич. Полковник повернулся к капитану: «Слышал?» Но капитан резонно и твёрдо объяснил, что это не в его компетенции. Разгневанный хозяйственный полковник хлопнул дверью. А на следующий день позвонил генерал и приказал направить повара в распоряжение полковника.
Нового повара одели, дали в помощь немолодого солдата и он приступил к службе. Через неделю полковник проведал поварскую команду, похвалил. Огненный месяц с боями стремительно катился в фашистскому логову. Стрелять новоиспечённому повару не пришлось, но уже на окраине Берлина он попал под миномётный обстрел — осколок в левую руку, три осколка в голень. Отправили в полевой госпиталь, осколки удалили, гарантий, что рука в будущем будет полноценно работоспособной не дали. За ним ласково ухаживала милая медсестра, женщина лет тридцати, вскоре стало ясно, что симпатия налицо. Когда уже к середине июня он мог ходить с костылями, она продолжала помогать ему. На одной из прогулок он сделал ей предложение, женщина согласилась.
 Его проведал спаситель полковник, он рассказал ему о желании жениться. Полковник посетовал, что лишился отличного повара и сказал: «Нет проблем, пишите заявления, оформим». Когда дошло до оформления брака, Филипп Андреевич, заявил, что хотел бы взять фамилию жены. На резонный вопрос: почему? С наивным выражением лица он сказал: «К Дуракову я лично уже притерпелся, но сердце кровью обливается, как представлю, что и дети наши станут Дураковыми». Так под хохот комиссии он стал Оковитым Матвеем Лукичём.
Его комиссовали. Жена продолжала службу, ехать ему было некуда и жена предложила ему ехать в Ташкент к его родителям, передала письмо для них и он отправился в Узбекистан. Мать Ольги и сестра встретили его радостно, приветили, обласкали раненного героя, он прописался в их доме, его взяли в один из Ташкентских госпиталей поваром. К концу июля демобилизовалась Ольга, они работали в одном госпитале. В нём уже долгое время проходил лечение с тяжелейшими ранениями полковник. Всем было известно, что он герой войны, совершил какой-то подвиг в стычке с бандой прятавшихся басмачей.
К нему было особое отношение, отдельная палата с повышенным комфортом, перевозить его в Москву пока опасно решил консилиум врачей, Ольгу обязали персонально быть при нём. На очередной операции, которую проводил знаменитый хирург из столицы, случилась большая потеря крови. Под рукой такой группы крови не оказалось. Ольга, знавшая группу крови мужа, сказала о том, что у её мужа такая же. Матвея Лукича срочно привели из кухни в операционную, где он стал донором, полковник был спасён.
Ольга к тому времени была беременна, но работала до восьмого месяца. Благодарный полковник навестил спасителя в его доме, горячо благодарил, называл кровником, завязалась дружба. Когда родился Лука, полковник Малевич Станислав Казимирович пришёл к ним с подарками, а через какое-то время и на крестины. Матвей Лукич провёл их в доме, тайно и с предосторожностями, хотя в стране в это время отношение к религии изменилось в лучшую сторону. Страшно волнуясь он попросил Станислава Казимировича стать крёстным и к его удивлению и радости тот согласился, сказав, что был в младенчестве крещён в католическом храме. Крёстной матерью стала сестра Ольги.
Вскоре состоялся отъезд в Москву Малевича с заверениями дружбы и помощи. Матвей Лукич с женой продолжали работать в госпитале, он переписывался с Малевичем, тот советовал ему переселиться в центральную Россию, где больше возможностей для плодотворной жизни, обещал помочь. В пятидесятом году семья получила путёвки в Пятигорский санаторий. После знойного Ташкента зелёный город очаровал Матвея Лукича: прекрасный горный воздух, русская речь, рынки, полные прекрасных продуктов, целебная вода. Он даже подсуетился, походил, поприценивался к частному жилью, в санатории зашёл к начальству, где ему сказали, что с радостью возьмут на работу и его и жену. Он написал Малевичу, тот обещал дать денег и прислал достаточную сумму. И Матвей Лукич, похоронив мать Ольги, продал дом в Ташкенте, взяв с собой сестру Ольги, которая только окончила медицинское училище, и поехал в Пятигорск.
Довольно быстро он сторговал домик с летней кухней, устроился поваром в санаторий, жена и её сестра с ним, туда же, медсёстрами. Совсем скоро сестра Ольги счастливо вышла замуж за врача госпиталя и столь же быстро родила сестре племенника — жизнь налаживалась. Но судьба сокровищ не давала покоя Матвею Лукичу. Ему снились страшные сны и каждый заканчивался ужасно: какие-то люди, выкопав сокровища, танцевали вокруг его сундука, горланя пиратские песни, пуская по кругу бутылку. Он просыпался в холодном поту, выбегал во двор в белье и, кружил по нему постанывая. В голове он сортировал способы возврата золотого запаса и в итоге пришёл к выводу, что без личной машины это сделать невозможно.
Приобрести транспорт возможности не было, а после случилось совсем неожидаемое: жена за пол года сгорела от рака лёгких. Мечты отодвинулись на некоторое время, но сны не ушли, истязали его. Через полтора года он женился во второй раз, нужно было как-то выживать с маленьким сыном. В 1952 году, уже с генеральскими погонами, приезжал отдыхать в Пятигорск Малевич, с молодой женой, сыном и маленькой дочуркой, ровесницей его сына Луки.
 Он постарался встретить его достойно, несмотря на бедственное положение. Тот, однако, заметил тоскливое состояние кровника, спросил, чем ему помочь. Матвей Лукич долго вздыхал, говорил, что у него всё хорошо, сыты, одеты, между делом сказав, что откладывал деньги на машину или мотоцикл, но они разбежались: похороны, крыша дома, водопровод. Малевич молча выслушал, но через два дня зашёл к нему, сказал, что у него служебная машина, но есть и личный «Москвич» – 400 в отличном состоянии. В следующем году он должен купить последнюю новинку советского автопрома М-21, а «Москвич» подарит ему.
В августе 1955-го он прислал телеграмму и Матвей Лукич, к тому времени уже занявший должность заведующего столовой и окончивший водительские курсы, полетел в Москву. Малевич встретил его с царским размахом и почётом в трёхкомнатной квартире на набережной с богатым убранством Ездили на его дачу, перед которой дом Оковитого выглядел жалкой хижиной. Неделю его развлекали, обхаживали, возили по Москве и, нагрузив подарками и провизией проводили на собственной машине.
А Матвей Лукич осознал, что этот тот шанс, когда можно свои сны воплотить в реальность. Он купил карту, сапёрную лопатку, помолился и поехал за сокровищами. На полпути к ним он вполне освоился с автомобилем. В Лепель он въехал с колотящимся сердцем, немного поплутав, выехал на асфальтированное шоссе.
Валун-гигант не тронули ни войны, ни мировые потрясения. Он гордо и молчаливо стоял в подлеске обросший мхом, храня тайну. Тишина стояла над засыпающим миром. Над схроном рос одинокий папоротник, мерно и деловито постукивал дятел, не успевший выполнить дневной план. Кукушка подала голос и умолкла, сверяясь с нотами. Крупная птица, хлопая крыльями, пролетела над головой Матвея Лукича, испугав его. Луна опрокинула ковш ртутного света на окрестности. Звёзды сверкали бриллиантовой пылью, мошкара над валуном зависла в коллективном танце, где-то страстно гуднул поезд.
Если бы представить, что существуют соревнования по скоростному копанию кладов, то Матвей Лукич несомненно стал бы победителем. Отряхнув рюкзак, он положил его в багажник, прикрыв мешками.
Тур по стране проходил без неожиданностей. Дорожная милиция, глянув на солидного мужчину со значком «Ударник коммунистического труда», уважительно козыряла и желала хорошего пути. План он тщательно продумал.
Горький ещё не стал закрытым городом. Он приходил в себя после войны, на парковых скамейках млели в августовской жаре по-летнему одетые люди, на улицах продавали мороженое и квас, туристы осаждали Кремль, магазины пестрели зазывными вывесками, стучали по рельсам трамваи, бегали такси, асфальт поливали машины. Оковитый поехал на кладбище. В административном здании он сказал, что здесь у него похоронена мать и он хотел бы привести захоронение в порядок, заказать памятник, поставить ограду, что помнит, где находится могила и прежде желает посмотреть в каком она состоянии.
 За хорошего клиента вцепились. Кладбище было плохо расчищено, но проложены хоть и узковатые, но пригодные дороги для транспорта. С работником он доехал на своей машине до места. Памятник стоял накренившись, всосанный землёй в одну сторону. Он поплакал, поглаживая памятник и вернулся с работником в контору. Выбрал образец памятника, объяснил, что поселился в гостинице и хотел бы, чтобы всё было устроено быстро. Выложив на стол приличный аванс, не требуя расписок, он выставил на стол три бутылки водки. Это был психологический трюк, какой русский, да ещё кладбищенский рабочий, отложит выпивку на завтра! Сказав, что сейчас поедет, так сказать, поскорбеть на могиле матери, а завтра оплатит всю сумму. Роль не бедного гражданина он сыграл замечательно.
День клонился к вечеру, кладбище было пустынно. Он достал из багажника баллонный ключ и домкрат, положил в салон к заднему сиденью, снял пиджак, помолился и, обливаясь потом, принялся за работу. Сундук был с ручками, но земля его немного засосала, чуть накренив на бок. Через пару минут Оковитый осознал, что ничего не сможет сделать и обливаясь потом принялся лихорадочно перекладывать сокровища в мешок.  Содержимое мешка он высыпал в багажник, прикрыв мешками.За городом у домов продавали в вёдрах картошку. Он купил три ведра и засыпал ею клад, впервые за всё время рассмеявшись: «Картошка обещает быть разваристой».
Кладбищенские деятели ждали его два дня. Не дождавшись, на четвёртый, подошли к захоронению. Долго стояли молча, разглядывая яму с сундуком и брошенную сапёрную лопатку. Один нагнулся и поднял колечко с камнем, другой поднял золотые часы с браслетом. Не обмолвившись ни словом, они задумчиво побрели в бытовку пропивать аванс. Мысли сообщить властям у них не возникло, все ярко представили себе ход событий, если они это сделают.
Потрясение было так велико, что рабочие не вымолвили ни слова на пиру; в бытовке, больше похожим на тризну. Кладбищенские пифагорейцы пили, одухотворённо молчали, представляя золотые слитки, диадемы, бриллиантовые россыпи и бубличные связки золотых колец. В полночь, так же молча, они свалились на топчаны, вскрикивая во сне.
До утра где-то выл то ли пёс, то ли восставшие из могил мертвецы.
19.
Звал гостей, а накупил костей.

Лука Матвеевич ничего не рассказал отцу. Он был совершенно уверен, что со стороны наглеца-шантажиста совсем скоро последуют очередные шаги. «Деньги, — думал он, — наивный ловчила хочет полёглому срубить на пиво. Телеграммы — фуфло, всё давно списано, всё схвачено, за всё заплачено. Руки коротки у дурочка. С поэтессой недоделанной рассорил, сука. Ничего, мадам успокоится, как там в Библии папаня говорил? Г-мм, всё новое это старое и уже было».
 Эдди позвонил ему на рабочий телефон из автомата, говорил через платок. После первых же его слов Лука Матвеевич даже обрадовался: «Ну, наконец-то! Птичка прилетела. Денег, денег, денег очень хочется, горит душа!»
Эдди спокойно говорил:
— Слать телеграммы в наши трудные времена становится дороговато. («О, да, засранец! — усмехался Лука Матвеевич»). По телефону экономичней, да и как бы теплей, — общение всё же. У нас есть для вас заманчивое предложение. (У нас! Коза Ностра из Мешковки! (— хмыкал Лука Матвеевич). Купи;те у нас снимки с банными оргиями, где блестяще выглядите в образе обнажённого героя любовника. Дёшево и выгодно для обеих сторон.
Лука Матвеевич прокашлялся и сморозил:
— Предложение хорошее, но нужно бы обсудить…
— Надеюсь не с супругой же? — получил он оскорбительный ответ и вспылил:
— Слушай, ты, горилла, на коленях будешь передо мной ползать…
— В таком тоне дела не ведутся, коллега, — сухо обрезал его Эдди, — мы люди бедные, но гордые. Для нас не составит труда подарить снимки разным желтоватым журналам, газетёнкам или телевизионщикам, да и супругу вашу мы непременно обрадуем, она первой получит снимки. Бесплатно, учитывая её возраст и отсутствие денег у скряги супруга.
— Сколько? — заскрежетал зубами Лука Матвеевич.
— Вопрос расплывчатый. Сегодня 22 сентября, В России «чёрный вторник» и ещё, наверное, не один такой вторник чернее предыдущего может случиться при такой ужасной ситуации в стране. Поэтому, г-мм, хотелось бы получить сумму, так сказать, с прицелом на будущие и очевидные катаклизмы в стране. Хотелось бы зелёными, — деревянный рубль горит, как августовская солома, но можно и деревяннымипо курсу.
— Так сколько же, чёрт бы вас побрал, сколько? — взревел Лука Матвеевич, замахав руками, шикнув на вошедшую секретаршу.
— Ну, если выражаться в цитрусовых, то к чаю можно подать пол-лимона деревянных. Переводить в доллары прямо сейчас мне затруднительно, курс взбесился, тянуть не советую.
Лука Матвеевич чуть не закричал: «А хухо не хухо!», но сдержался, голос срывался:
— Ты в своём уме! За какие-то дрянные снимки пол… пол…пол-лимона!
— Переходим на ты? Горячей, горячей, мачо провинциального разлива. Именно потому что снимки дрянны и отвратительны, я и прошу всего пол-лимона, они мне руки жгут краснеть заставляют, — отрезал Эдди.
Лука Матвеевич вытер пот с лица.
— Я должен подумать, — выдохнул он, держась за сердце. Запас весёлого оптимизма исчезал, как воздух из проколотого воздушного шарика.
— Думайте недолго, инфляция пляшет кадриль с ускорением, — сказал Эдди и повесил трубку.
В этот раз, приехав домой, Лука Матвеевич сразу пробежал в домик отца и выложил ему про телеграммы и разговор с аферистом. Отец долго молчал, задумчиво потирая подбородок, расхаживал по комнате, а присев в кресло, сказал:
— Хреново. Эх, ты, блудовище! Человек, любящий мудрость, радует отца своего, а кто знается с блудницами, тот расточает имение его. Допрыгался! Наказание божье всегда находит отступника. Не нравится мне всё это. Конечно, можно согласиться и заплатить, а при передаче денег взять молодцов, можно даже милицию родную задействовать. Но думается мне, что аферисты не купятся на это и не придут за деньгами. Это типа разведки, видать цель посолидней у них. Очень, очень, плохо, плохиш. Продолжив с ними игру, мы попадём в круг их интересов, а он может опасно расшириться. Ну, попробуйте для проверки согласиться, хотя уверен, что не клюнут. Ты держи меня в курсе.
Лука Матвеевич помялся.
— Отец, ты как-нибудь с Нинель переговори, она на развод подавать собирается.
Матвей Лукич раздражённо крякнул:
— Блудовище! Чудь болотная.
Эдди позвонил на следующий день. Лука Матвеевич смиренным тоном согласился на платёж и предложил определиться, где и как его произвести. Эдди чуть не расхохотался. Он никуда не собирался ходить, развлекался, просто хотел понервировать фавна.
— Ваша власть. Говорите, где и как, мы решим подходит ли нам это.
— Например автоматические багажные ячейки на вокзале Минеральных Вод, — сказал Лука Матвеевич.
— Ячейки? Пусть будут ячейки, но учтите, что мои люди-невидимки будут там. Времени у нас много, а будет чисто, возьмём деньги и разойдёмся, как в море корабли, снимки оставим в камере с тем же кодом. А нет … сумма возрастёт.
— Где гарантии? — развязно хохотнул Лука Матвеевич.
—А где наши? — спросил Эдди и повесил трубку, проговорив. — Побегайте, побегайте, растрясите жирок, понервничайте.
Мразинский сгонял на вокзал, положил в ячейку буханку хлеба. Эдди позвонил и Лука Матвеевич сообщил ему номер ячейки и код. Через неделю Мразинский взмолился: «Лука, чё мы, как лохи, сутками дежурить будем, так и язву наживёшь? Не знаю как, но они нас выпасают, не фраера по всему». Операция «ячейка», была свёрнута, буханка хлеба безвинно черствела в неволе. Эдди не звонил, Лука Матвеевич был деморализован.
Когда Эдди позвонил, он сменил тактику. Решил сыграть побеждённого, готового на любые условия залётного наглеца. Но жадность и демоны мщения бурлили в нём, он страстно хотел видеть мерзавца пленником, умоляющем о пощаде. Одаривать наглеца он не собирался, план был прежний: вывести афериста на схрон с «куклой», где его схватит Мразинский с коллегами.
Эдди сказал:
— Шутки шутить изволите. Деньги умных любят, вы глупо себя ведёте. Продолжим сотрудничество?
Лука Матвеевич, забыв про свой план, по торгашеской инерции грубо ляпнул:
— Скинь сто тысяч.
— На бедность? — рассмеялся Эдди. — я вас предупреждал, что сумма вырастит. Она выросла вдвое. Миллион.
Луку Матвеевича пронял озноб. Он молчал больше минуты. В голове вспыхивал сияющий миллион в золотых обёртках. Миллион! Миллион за бумажки со мной голым! Да развестись с этой дурой поэтессой дешевле будет! Нехай любуется, с меня не убудет.
  Он совсем забыл, что не собирается отдавать деньги, а готовиться с наглецом разделаться. Вспомнил, пришёл в себя, горя яростью, продолжил игру:
— Это слишком. Давай вернёмся к прежней сумме.
— Вы упрямитесь, как моя соседка красавица Элеонора Ржевская. Красавицу осаждали достойные и не бедные мужчины. Но она упрямо всем отказывала, ждала принца на белом коне. Но у принца, наверное, конь захромал, а Элеонора в тридцать пять осталась старой девой, не познав счастья любви и материнства. Грустит в своей комнатушке с пятью кошками, — последовал ответ.
— Поучительная история, — буркнул Лука Матвеевич, деловито добавив, — где деньги оставить?
Эдди недолго думал. Он уже решил с местом следующей закладки. Ему приходилось много раз проезжать рядом с автовокзалом, он жил рядом. Приметной деталью на его пути был полусгнивший разорённый «Москвич» без колёс у обочины шоссе.
— Лучшим местом для схрона всегда являлось открытое людное место, — сказал он. — На Калинина, недалеко от автовокзала на обочине догнивает старый «Москвич». Положите деньги под полик водительского места, там же я оставлю вам свидетельства банных страстей.
— А это надёжно? — спросил Лука Матвеевич, — Не решит ли какой чудак, хе-хе, прокатиться на этом чуде?
— Как презерватив на свечке, — ухмыльнулся Эдди, — положите сегодня, я спешу, и без фокусов, мои люди проследят за развитием сделки.
— У вас, наверное, есть и дубликаты фотографий, — вкрадчиво подъехал Лука Матвеевич.
— Разумеется. На тот случай, если вы вздумаете воевать. Но слово джентльмена, фотки не всплывут, если вы выполните нашу просьбу. 
Когда стемнело Эдди нанял такси, попросил довезти до автовокзала. В ста метрах от рассыпающегося «Москвича», на обочине под раскидистым клёном стояла чёрная «девятка» с людьми. Он потолкался на автовокзале, выпил кофе и на такси поехал обратно — «девятка» стояла там же. Посидел у Виктора, поговорили о делах, посмотрев фильм, в двенадцатом часу ночи на такси он поехал домой — «девятка» с людьми ночевала там же. Там же она стояла, когда он на своём жигулёнке утром ехал в магазин, троица на заднем сиденье спала. В десять Эдди позвонил Оковитому.
— Нехорошо, — сказал он, — ах, как нехорошо, почтенный старец, неисправимый лгунишка и такие фокусы. Не даёте людям выспаться. Чёрная «девятка» с царским номером 07–07 не самое удобное место для отдыха. Я прекращаю с вами сотрудничество. И предупреждаю, я мстителен, как ревнивый горец. За сим прощайте, анфан террибл. Я буду жесток, как варвар.
Лука Матвеевич хотел, что-то сказать, но не успел, Эдди повесил трубку.
К концу рабочего дня, в кабинет Оковитого вошла секретарша и положила стол конверт, сказав: «В ящике для посетителей было, с пометкой «Вручить лично». Он недовольно вскрыл конверт, в нём было фото, то, где он лежит голый, оседланный толстомясой бабенцией. Лука Матвеевич в ступоре глядел на фото, секретарша немного задержалась. Очнувшись, он затопал ногами, закричав на неё срывающимся голосом: «Чего стоишь, дура?! Сгинь!» Вид у него был такой, словно сейчас он кинется на неё и станет душить. Секретарша выскочила за дверь.
Выпив воды, Лука Матвеевич, ещё раз глянул на фото, скривился, пробормотав: «Чёрт! Как я натакую корову позарился, прикинь, что будет, если фото моя поэтесса получит от мерзавца». С полчаса он размышлял. Придя к выводу, что наглец, как в своём вотчине разгуливающий по городу, он грохнул кулаком по столу: «Добегаешься, падла, ноги мне лизать будешь! Найду тварину, найду!» К отцу он не пошёл, представив выволочку.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
20.

Сапёр ошибается один раз

«Ну, что ж, дражайший Лука Матвеевич, по всему, я выбрал не ту тактику ведения боя, сразу пустив в бой боевых слонов. Нужно измотать противника тяжёлыми позиционными боями, вымотать и добить фавна в его логове, взяв в наложницы женщин, поделив добро между воинами», — в бешенстве говорил Эдди, — я тебе устрою весёлую жизнь.
С час он мерил комнату шагами, обдумывая планы мщения и он созрел, когда неожиданно позвонил из Баку Изя, сообщив, что купил билет до Москвы, завтра ночью выезжает, послезавтра утром будет вМинеральных Водах. Говорил, что соскучился по другу, хочет его увидеть, просил его приехать на вокзал, где будет небольшая остановка. Эдди просил его остаться на пару дней в Пятигорске, гульнуть, но Изя ответил, что люди, к которым он едет, серьёзные и не любят опозданий, но через месяц он приедет к нему, хоть на неделю.
Пока они говорили, у Эдди вызревал план. Он уговорил Изю по приезду в Минводы остаться хотя бы до вечера, что он ему очень нужен для одной комбинации, поскольку взять в напарники кого-нибудь из местных он не может из-за соображений безопасности, а вечером они посидят в кабаке и он его проводит в Москву.
Изя согласился, а Эдди не стал откладывать дело в долгий ящик, поехал на рынок, домой вернулся со странным набором покупок. Он выложил на стол из пакета моток верёвки и медной проволоки, кусок красной ткани, брусок тёмного хозяйственного мыла, два кнопочных выключателя, будильник, батарейки, лампочки для карманного фонарика, коробку с надписью «Юный радиолюбитель» с паяльником и набором припоев и значок «Сапёр». Из второго пакета достал видавшую виды гимнастёрку большого размера, пилотку и солдатский ремень. С удовольствием оглядев покупки, он сел за стол с дюралевой шваброй, тоже приобретённой сегодня.
Часа два, высунув язык, он собирал какую-то конструкцию из швабры, проволоки, лампочки, выключателя и батарейки. После радостно включал и выключал на сооружённой им конструкции лампочку, бормоча: «Эдисон! Ом! Маркони! Попов!Мой шваброминоискатель находит мины только тогда, когда этого захочет владелец этого замечательного прибора. После в коробку из-под обуви он наложил ваты, на неё будильник, брусок мыла, с торчащим из него огрызком медной проволоки и собрал простенькую схему из батарейки, кнопки и лампочки. Схема работала. Эдди довольно потёр руки: «Не зря я ходил в Дом пионеров в радиокружок».
Он снёс свои изобретения в кладовку, сел за стол, подвинул к себе красную ткань, взял ножницы, но раздражённо отшвырнул их: «Фу-ф-у-у! Флажки завтра нарежу. Я устал, давно так много не трудился. Мне положен банкет».  В одежде он улёгся он на кровать с банкой пива, не допив, поставил на пол и заснул сном младенца.
Эдди нужен был ещё один помощник, ломая голову над этой проблемой, он вспомнил про вокзального поэта. Его он нашёл у вокзала, рядом с продуктовым магазином. Поэт постарел. Берет выцвел, вельветовый костюм в рыжих пивных пятнах провисал на худом тельце, бабочки под обветшалым воротом рубахи не было. «Упорхнула в капустные поля на сезонные работы», — беззлобно пробормотал Эдди и тронул поэта за плечо. Вздрогнув, он обернулся и, как загипнотизированный, уставился на него. Реостат в голове замедленно довёл его взгляд с удивлённо-испуганного, до по-детски радостного.
—А я, Эдуард Богданович, часто вспоминал вас и то интервью с вами в холодном феврале, — сказал он, потирая подрагивающие руки.
—Да, неплохой получился у нас тогда поэтический джемсейшен. Как видите и я вас не забыл. Помнится, при расставании я говорил что-то о судьбоносных встречах. Она случилась. Есть здесь поблизости какое-нибудь кафе? — улыбнулся Эдди.
— Совсем рядом, — затоптался поэт, оживая розовеющими щеками.
— Пива, или Муза просит чего-нибудь забористей? — спросил Эдди, когда они уселись за столик под навесом кафе. Что есть будете?
— Первое, второе и третье, — прагматично застеснялся поэт. — И…стаканчик портвейна и пива, если это вас не обременит.
Официант быстро принёс борщ, биточки, кисель и напитки. Поэт медленно выпил портвейн, быстро выхлебал борщ, обтёр тарелку хлебом, и с яростью принялся за биточки. С сожалением глянув на пустые тарелки, он стал медленно цедить пиво, наблюдая за его исчезновением в кружке, кажется, он забыл об Эдди.
Глядя на него с жалостью, Эдди засомневался в его способности сделать работу, которую он хотел ему поручить, но положение было безвыходным: завтра приезжаетИзя. Но поэт ожил на глазах, глаза его молодо заблестели, он радушно улыбался.Выхода нет. Другого контролёра «Горсвета» у меня нет. Авось и этот сойдёт для сельской местности»», — решил Эдди, и заговорил с задумчивым видом.
— О судьбоносных встречах. Бывают в жизни встречи совершенно незнакомых людей, которые становятся залогом долгой и искренней дружбы. Совсем недавно мы с вами мило беседовали о поэзии и прозе жизни и вот, когда мне оказался нужен человек для одного весьма тонкого дела, я ни кого-нибудь вспомнил, а именно вас. «Не тяни, — сказал голос в голове Эдди, нет смысла», и он с ним согласился, резко сменив лирический пафос на житейскую прозу, — но, однако, ближе к делу, оно оплачиваемое, и чтобы не быть голословным…
Он сунул в нагрудный карман пиджака поэта тысячу.Поэт засмущался.
—Это аванс, после выполнения небольшой работы получите ещё четыре такие же бумажки.
—А чем, собственно, могу быть полезен? — вдохновлённый авансом выдохнул поэт.
—Позвонить в дверь, представится контролёром электросети, обаять хозяйку, говорите, хоть стихами, хоть прозой. Обойдёте комнаты, ткнёте отвёрткой-индикатором в одну-две розетки, перепишите показания счётчика, по ходу сделаете какое-нибудь многозначительное замечание по поводу проводки и покинете дом, чтобы получить вторую часть гонорара. И чтобы у вас, как у человека честного и щепетильного в части достоинства, не было ощущения чего-то нечистого, откровенно вам скажу, что это розыгрыш одного близкого мне и моим друзьям хозяина дома, который вы придёте инспектировать. Страшный скряга, сущий Гарпагон, я вам доложу, за копейку удавится. Завтра у него день рождения, вот мы и решили приготовить ему сюрприз. Ему позвонят и сообщат, что у него задолженность за электричество на пару миллионов. Эффект мы весело после обсудим все вместе за праздничным столом, если он дуба не даст. Кстати, как вас зовут?
— Сергей Романович.
— Сергей Романович, у меня тут недалеко машина оставлена, съездим на рынок купим кое-какой камуфляж.
 На рынке он приобрёл рабочую куртку с жёлтой светоотражательной полосой на спине и манжетах, джинсы, ботинки вместо разбитых туфель поэта и бейсболку с надписью «Michael Schumacher».  И неожиданно, в машине, подумав: «А вдруг он нарежется и ищи ветра в поле? Всё сорвётся! Изя обломается», он решительно свернул на шоссе к своему дому, сказав поэту: «Имидж, Сергей Романович, нужно довести до кондиции».
Людмила ахнула, увидев его с застеснявшимся поэтом, а Эдди деловито отвёл его в ванную, принёс бельё, носки, спортивный трикотажный костюм, мешок для старой его одежды и закрыл дверь. Поэт вышел из ванной через час, благоухая одеколоном и стеснительно затоптался.
— Белиссимо, Сергей Романович! — воскликнул Эдди, — Да здравствуют мыло душистое и полотенце пушистое, ещё постричься бы. За стол, за стол.
 Поэт съел всё, что ему участливо подавала Людмила. За всё время он не произнёс ни слова, его уложили спать в кухне на кушетке.
Рано утром Эдди помчался в Минводы, на обратном пути объяснив Изе ситуацию. Дома, переодев Изю, он позвонил на фабрику Оковитого, узнав, что он проводит планёрку, довольно потёр руки. Трио остановилось недалеко у дома Оковитого и Эдди ещё раз проинспектировал поэта:
— Чтобы не пришлось вызывать катафалк уже для вас, держите отвёртку за пластиковую ручку. Пройдитесь по комнате, ткните пробником в какую-нибудь розетку, держитесь уверенно. Больше многозначительности, у вас хорошие артистические данные, да, и не забудьте записать показания счётчика. Представляйте себя на сцене в главной роли этой комедии, у вас отменное чувство юмора. Я уверен в вас.Буду ждать вас в машине
Калитку поэту открыла, мило улыбаясь, жена Оковитого. Поэт появился минут через двадцать, женщина его провожала. Они задержались у калитки и с минуту о чём-то мило говорили. Расставание закончилось тем, что поэт, шаркая ногой, поцеловал руку зардевшейся женщины.
 К машине он шёл вприпрыжку, перепрыгивая через лужи, как счастливый школьник, на лице его сочилось мечтательное выражение. Эдди с изумлением наблюдал за неожиданным преображением помощника.
 —Да вы жуир, батенька. Что делает с людьми любовь, — воскликнул он, когда поэт сел в машину.
—Изумительная женщина! Мы с ней на любви к Блоку сошлись. Она прекрасно знает русскую поэзию. Чудный человек, ужасно застеснялась, предлагая мне двести рублей за труд, но я, разумеется, отказался. Мы душевными полями с ней пересеклись, понимаете? А имя какое прекрасное — Нинель! Тут и Париж, и Серебряный век…
—Нинель, Шанель, шрапнель, мадмуазель, щавель, карамель. Как быстро, хе-хе, вы сошлись, — брякнул весело Эдди, — так вы стихи ей читали, чёрт побери, шуры-муры крутили или делом занимались?
Поэт сидел насупившись, обижено поджав губы
—Я всё сделал, что требовалось, — отрешённо глядя в боковое окно, проговорил он тихо, богатый дом, когда-то я был вхож в такие. Такая женщина томится в золотой клетке! Знаете, мне показалось, что она одинока и несчастна…
—Розыгрыш может стать для хозяина этого богатого дома совсем шедевральным, Сергей Романович, если ему сообщить не только о том, что он филонил с оплатой электричества, но и о том, что пока он пашет на работе, его жена строит глазки симпатичным контролёрам «Горсвета», — расхохотался Эдди.
—Это пошло, пошло, пошло и подло! Нельзя так о женщинах, — воскликнул поэт, умоляюще взглянув на Эдди — не смейте этого делать, умоляю вас!
—Да пошутил я, пошутил, — отмахнулся Эдди. Поэт обиженно отвернулся к окну.
—Не обижайтесь, Сергей Романович. Я не хотел вас обидеть, — попытался сгладить атмосферу Эдди, но поэт грыз ногти с расстроенным видом.В неловком молчании они доехали до вокзала.
— Не обижайтесь.Сергей Романович, я не хотел вас обидеть, честное слово.Не говорю, прощайте, думаю, что мы не в последний раз видимся, — проговорил Эдди и замялся, неожиданно подумав, что он ничего не знает об этом беззащитном потерянном немолодом человеке, свысока считая его «немного не в себе», не знает, где он проведёт сегодняшнюю ночь, есть ли у него родня, дом, дети. — Ну, простите великодушно, Сергей Романович, — приложил он руку к сердцу.
 Поэт оттаял, и печально улыбнувшись, взялся за ручку двери.
—Чего уж…до свидания, мир вам.
Эдди придержал его.
— Сергей Романович, извините, а где вы обретаетесь, где вас найти, если на посту вас не будет. У вас есть дом?
—Я постоянно живу в дачном домике за городом. Знаете, воздух, природа, ручей рядом, огородик с садом.
Эдди на минуту задумался: «Вот идеальное место, где можно будет спрятаться, если случится форс-мажор».
—Хотелось бы взглянуть на этот рай, я сам люблю природу, город убивает человека.
— Всегда рад гостям. Без меня вы не найдёте мой Эдем. Приезжайте как-нибудь к вокзалу, съездим ко мне. У меня коза есть, а какая у капуста! —причмокнув, поэт, поцеловал пальцы.
— Дружище! Вы повторяете подвиг римского проконсула Диоклетиана, отошедшего от власти ради сельской уединённой жизни и выращивания капусты. Похвально, похвально, ещё и коза, обожаю козье молоко, ради этого мы непременно обязаны встретиться, — весело сказал Эдди, думая: «Куплю ему квартиру, по завершении операции». Минут через двадцать, высадив Изю у дома Оковитого, он отъехал и остановился у развилки дорог.
— — —
 В начале одиннадцатого часау заросшей крапивой и чертополохом канавы рядом с домом Оковитого появился грузный мужчина лет сорока в солдатской гимнастёрке со скорбным лицом библейского пророка. Он был небрит, над ремнём нависало брюшко, из-под пилотки выбивались курчавые волосы с проседью. В руках у него был миноискатель, за плечами рюкзак. Поставив рюкзак на землю, он достал из него верёвку с колышками, красными флажками и молоток. Деловито перегородив флажками въезд в ворота дома Оковитого, он надел наушники и медленно стать исследовать территорию миноискателем.
Когда за ним стали ходить любопытные дети, он снял наушники и страшным утробным голосом рявкнул, затопав ногами:
— Кыш, спиногрызы, уши оторву и в канаву жабам выброшу.
 Дети в панике рассыпались.
 В половине одиннадцатого в кабинете Оковитого зазвонил телефон, Лука Матвеевич поднял трубку. Номер телефона не высветился, опять звонили из телефонной будки.
— Мы вам говорили, что у нас длинные руки? — спросил Эдди строго.
Лука Матвеевич пропотел и напрягся.
— Кто говорит?
— Слон. Мы не прощаем тех, кто к нам относится с недоверием. С такими людьми у нас разговор короткий. Сверим часы. На моих сорок минут одиннадцатого, через полчасаваш дом разнесёт на куски. Успейте предупредить жену и деда. Прощайте.
Лука Матвеевич зачарованно слушал гудки в трубке целую минуту. Очнувшись, он решил звонить в милицию, но подумав о жене, набрал свой домашний номер.
— Лука —это ты? — голос жены был спокоен.
Лука Матвеевич облизал пересохшие губы.
—К нам приходил кто-нибудь?
— Да, был контролёр из Горэлектросети
Сердце Оковитого сжалось. Чуть не сбив на пороге своего заместителя, он выскочил из кабинета. Машина завелась с пол-оборота. Поглядывая на стрелки часов, он гнал, нарушая правила, не обращая внимания ни на светофоры, ни на разметку. Часы неумолимо отстукивали убегающее время. Через семь минут он был у дома, но подъехать к дому не смог, его остановил человек в наушниках.
 — Куда это вы, гражданин, флажков не видите?
Оковитый злобно уставился на незнакомца.
— Клад ищите? Чёрт, подери вас, собственно, кто вы и что делаете?
— Весёлый вы человек, для кого-то и замкнувший кабель клад, — ухмыльнулся Изя,
 Оковитый махнул рукой и бросился домой.
—Ты впустила в дом проходимца, Нинель! — закричал он с порога. — Он подложил нам мину. Нужно срочно забирать всё ценное и уходить на безопасное расстояние. Отец где?
— В храм уехал. Что за глупости ты говоришь! Контролёр пожилой человек, весьма культурный. Переписал показания счётчика, осмотрел проводку и ушёл.
— Контролёр! Контролёр из банды вымогателей. Дура! — взвизгнул Лука Матвеевич.
 — Сам дурак, — Нинель поджала губы, и отшатнулась от мужа, испугавшись, что он может её ударить: Лука Матвеевич был страшен. Глаза вылезли из орбит, он трясся, пот тёк по лицу.
— Негодяи хотят получить с меня большую сумму. Не вышло, они решили отомстить. Бери портфель с документами, собери быстро все свои драгоценности и деньги, — говорил он, лихорадочно прикидывая, что главное богатство, валюта, надёжно спрятано не в доме и ей ничто не угрожает.
— А этот контролёр мафиози, где-нибудь оставался без тебя? — спросил он у жены
Жена задумалась, всплеснула руками и прикусила губу.
— Да говори же быстрей! — взвопил Лука Матвеевич.
— Ах, да! Боже мой! Неожиданно зазвонил телефон, когда мы были в мансарде, и я была вынуждена спуститься вниз к телефону. Было неудобно заставлять человека спускаться вниз, чтобы потом опять подниматься в мансарду, да и ничего ценного там на виду нет …
— Неудобно ей было! — схватился за голову Оковитый. — Мина там в мансарде. Собирайся, собирайся живее.
— Погоди, — остановила его жена, — я в окно видела за воротами солдат работает, с этой штуковиной, как её… может он нам поможет?
Вспомнил и Оковитый. Гончим псом он выбежал за ворота дома.
Через минуту Изя, оправляя гимнастёрку, стоял в кухне. Оковитый торопливо и путано, поглядывая на стенные часы, объяснил ситуацию.
Выслушав его, Изяпочесал затылок.
— А вы знаете, какая у сапёров пословица?
— Пожалуйста, пожалуйста, время бежит, не до поговорок сейчас.
— Сапёр ошибается один раз, уважаемый. Понимаете, что это может быть моя последняя халтурка…
Лука Матвеевич хорошо понимал. Стуча зубами и поглядывая на часы, он быстро проговорил:
— Понимаю, по-ни- маю, сколь-ко?
Илья думал недолго.
—Учитывая необычные и форс-мажорные обстоятельства… двести тысяч…
Зубы у Луки Матвеевича перестали стучать.
— Вы не сапёр! Вы грабитель!
— Как хотите, — сухо произнёс Изя и взялся за миноискатель, — думаю, что это не тот случай, чтобы торговаться, а мне самому лучше делать ноги.
 Жена Оковитого вскрикнула, гневно глянув на мужа.
— Как тебе не стыдно Лука, человек жизнью будет рисковать, а ты…
Она обвела пространство кухни рукой.
 — А это всё всего двести тысяч стоит? Что с тобой, Лука? Молодой человек, приступайте к работе, я вам заплачу из своих.
Изя удовлетворённо крякнул.
— С понятием женщина.
— Давай, давай, солдатик, действуй, — махнул рукой Оковитый, злобно скривившись: «На рынке за веник торгуется, а тут расщедрилась, поэтесса хренова. За свои! За мои, за мои, дура».
— Чтобы не терять времени, у вас есть предположения, где может быть взрывное устройство? —деловито произнёс Изя.
— В мансарде, мансарде, мансарде. Пожалуйста, поторопитесь, — простонал Оковитый.
—Я вас, предупреждаю, если я не смогу обезвредить устройство за пять минут, я буду рвать когти в сторону Машука, со скоростью спринтера, рекомендую и вам надеть спортивные костюмы и быть готовыми следовать за мной. И приготовьте деньги на тот случай, если всё пройдёт удачно.
Прихватив рюкзак, Изя поднялся на второй этаж. Супруги нервно глядели вверх, Нинель грызла ногти.
—Есть! —раздался через минуту его радостный выкрик.
Он высунул голову из проёма:
— Под креслом мерзавцы оставили.
— Быстрее, быстрее, — подгонял сапёра снизу Лука Матвеевич, ломая руки.
      — Отойдите от лестницы, я спускаюсь, — крикнул Изя.
Лука Матвеевич с супругой, отскочив от лестницы, зачарованно смотрели на спускающегося по лестнице сапёра. В пронзительной тишине стук будильника в коробке звучал для них ударами молота по наковальне. Изя осторожно положил коробку на кухонный стол. В ней лежал кусок порыжелого хозяйственного мыла, оплетённый проводами, металлический будильник, батарейка, тускло горела лампочка.
 — Пора рассчитаться, господа, — сказал Изя, — время поджимает, после я унесу устройство в безопасное для людей место и взорву.
Нинель метнулась в комнату и вернулась с двумя упаковками денег.
Изя сорвал бандероль на одной пачке, с явным намерением их пересчитать.
— Вы с ума сошли, времени совсем не осталось! — по-бабьи взвизгнул Лука Матвеевич, взглянув на часы, ему казалось, что стук будильника превращается в тревожный набат.
Изя сунул деньги в карман и осторожно поднял коробку.
— На всякий случай вам лучше лечь на пол и закрыть головы руками, мало ли, что — давя ухмылку, Изя вышел из кухни.Семейство не нужно было уговаривать. Они покорно распластались на полу.
 Выйдя из дома, метров через двадцать Изя, сказав: «Бум!», швырнул коробку в канаву и, тряся брюшком, пробежал в переулок, где его ожидал Эдди.
—Лежат кролики на полу, — расхохотался он, усаживаясь в машину, но хозяин дома, Эд, сложный, жадный и нервный человек, с ним трудно будет работать, а жена наиблагороднейшая женщина, двести штук отслюнявила.
— Премия твоя, опасная работа должна оплачиваться, — расхохотался Эдди, — сейчас остановимся у телефонной будки, пора звякнуть лошку;.
Он отвёз друга на вокзал Минеральных Вод и до прихода поезда засели в ресторане.
 Через пять минут, так и не услышав взрыва, Оковитый приподнял голову, скосив глаза, увидел «миноискатель» сапёра, прислонённый к стене, забытый им в спешке.  Медленно на его лице проявлялось выражение человека, которого обвесили на рынке, под ложечкой у него обидно засосало. Красный, от охватившей его ярости, он встал и бросил жене:
— Вставай, дурандесса, чего разлеглась.
— Чего это ты ругаешься? — обижено сказала жена, поднимаясь и отряхиваясь.
  —Дура, дура, — взвопил Оковитый — контролёр Горсвета! Приличный интеллигентный человек! Банда!
Схватив «миноискатель», он согнул его ударом об колено, швырнул на пол и схватился за голову. Звонок заставил его метнуться к телефону, он знал, что звонит его враг.
— Перепугались? Поймите же, наконец, для нас нет ничего невозможного, — произнёс голос с картавинкой.
Оковитый закричал:
—Я вас уничтожу! Будете в ногах валяться, я вас не пощажу. Теперь всё — война…
Дальше он не мог говорить, только побулькивал, как долго молчавший водопроводный кран, решивший дать воду.
Невозмутимый голос возразил:
— О, нет! Валятся в моих ногах будете вы. И вы будете просить у меня пощады. Мы исчезаем на некоторое время, ужасно устали от общения с вами, трудный вы человек Лука Матвеевич. Но мы появимся тогда, когда вы решите, наконец, встретить нас хлебом и солью. Уверяю вас, это случится довольно скоро. Пора уже и о душе подумать, у савана карманов нет. Делитесь — вам зачтётся. И ещё. Мы всё ещё думаем о том, стоит ли присылать вашей очаровательной супруге фотографии ваших постыдных банных утех, а также появилась идея опубликовать кое-какие материалы в центральной прессе из жизни честного предпринимателя и слуги народа, депутата местного совета Оковитого. Что за блажь вам взбрела в голову Лука Матвеевич воевать на старости лет?
Оковитый заскрежетал зубами.
— Предположим, я готов к переговорам, но, поверьте, я не столь богатый человек, как вам кажется. Можно поговорить, но о реальных суммах…
— Нехорошо врать, — в трубке зазвучали гудки отбоя.
Оковитый долго слушал гудки, тихо положил трубку на аппарат и, пожевав белыми от ярости губами, прошептал:
— Найдём тебя, тварину, найдём. Закопаю, гада.
Когда вернулся отец, он побежал к нему и рассказал о случившемся. Матвей Лукич долго молчал, сидя за столом в позе Родионовского мыслителя, а Лука Матвеевич, нервно подсучивая ножками под столом, смотрел на побелевшего отца со страхом. Тот бросил руки со сжатыми кулаками на стол и стал подниматься.
Он трясся, рот перекривился, глаза, под седыми кустистыми бровями, горели яростью, щека подёргивалась, набухшая жилка на виске дёргалась, словно собиралась кроваво взорваться. Лука Матвеев отшатнулся и вскочил на ноги, решив, что отец сейчас ударит его. Но старик упал на стул и, вытерев мокрый вспотевший лоб, схватился за сердце:
— Нитроглицерин на подоконнике дай, — еле слышно сказал он.
Кинув в рот таблетку, старик пару минут сидел, закрыв глаза.
— Может скорую вызвать? — Лука Матвеевич с опаской глядел на отца.
— Лучше похоронную команду, — прошептал отец, массируя левый бок. — Присядь, дурачок.
Обиженно надув губы, Лука Матвеевич сел на стул.
— Какой он был, сапёр этот? — устало спросил Матвей Лукич. — Акцент нашенский, хохлацкий?
Лука Матвеевич пожал плечами:
— Жидок порхатый, курчавый, лет сорока, говорливая сука.
— Жидок — сапёр? Это всё равно, что чукча председатель ООН, блудилище адово, — грохнул кулаком по столу Матвей Лукич. — Никому! Никому об этом. Ни Разинскому, ни какой твари. Не позорься и не дёргайся, ходи на работу, скаль зубы со всеми. С Ниной я поговорю. Собака! И ей жизнь сгубил. Так и хочется сказать: я тебя породил, я тебя и убью. Убирайся, содомское отродье!
Лука Матвеевич встал и, пятясь, выскочил во двор.

21.

Житие мое

Пороть дитя нужно, когда поперёк лавки лежит, рекомендует народная мудрость. Патриарх запоздал с решением этого мебельно-сыромятного постулата. После смерти жены он усиленно вживался в роль образцового советского человека, сгорал, что называется, на работе. Обзаводился новыми знакомствами, попутно перестраивал дом. Дитя было доверено сменным нянькам, у которых, как известно, дитя может без глаза остаться, но они относились к воспитанью милого, с телячьими глазами ребёнка с бабьей жалостью, баловали сына вдовца. В трудное для страны послевоенное время Луке не пришлось на рассвете стоять с родителями в очереди за мукой, не лишён он был и конфет и без глаза не остался, — папа оплачивал труд сердобольных нянек. Берегла Луку, Луконьку, Лукушеньку, Луковичку, наверное, и говорящая фамилия.
А ясные глазёнки пострела с любопытством смотрели на мир и очень пристально на подружек, с которыми он был необыкновенно ласков, нежен и по-рыцарски обходителен. Ему больше нравилось их общество, чем шумные «казаки-разбойники», прятки и догонялки пацанят.
Вдовцом Матвей Фомич оставался недолго. Через год после смерти Сталина он женился на тридцатилетней вдове. Хозяйственная женщина обустроила семейный быт мужа, заботилась о пасынке, как о родном сыне. Поскольку за два года житья с Матвеем Лукичом она так и не родила, то ночами они упорно пытались увеличить народонаселение СССР.
Комнаты супругов и Луки были смежными. Фундаментальная и угрюмая кровать супругов с панцирной сеткой странным образом ночью просыпалась. Она скрипуче взвизгивала, постанывала разными голосами, охала, что-то шептала и успокаивалась тяжкими вздохами.
Поведение кровати пугало, вызывало необычайный трепет и интерес ясноглазого отрока, лежащего в смежной комнате. Однажды он прокрался к полуприкрытой двери спальни и вскрикнул от ужаса: отец душил маму-Любу, а она кричала! Красный, как рак отец, прыгая и чертыхаясь, натянув задом-наперёд кальсоны, схватил за руку сына и, наконец, наказал — отстегал ремнём, под рыдания мачехи. Неизвестно развился ли у отрока Эдипов комплекс (к психологам его не водили), но детство в бабьем царстве и нежность мамы-Любы при жёстком папаше, какой-то сдвиг в головке ребёнка, наверное, произвели. Но не будем вдаваться в фрейдистские изыскания.
Летело, время, летело. Жил Лука богаче одноклассников, во дворе стояла машина, подаренная московским другом отца, от него же, для отпрыска приходили посылки с модной одеждой, ели вкусно, спали мягко: должность отца позволяла не экономить на еде. К выпускному школьному балу ласковый Лука перецеловался с одноклассницами и соседками, но до «удушения» несчастных подружек пока ещё не доходило. Практическое испытание со зрелой женщиной случилось чуть позже. Школу он закончил ни шатко ни валко, отец переговорил по телефону с Малевичем и тот обещал всесторонне помочь сыну друга. Малевич настоял на том, чтобы Лука жил в его четырёхкомнатной «сталинке». Матвей Фомич провёл с сыном строгий инструктаж и Лука отправился в столицу изучать технологию производства пищепродуктов. Протекция Малевича помогла ему поступить в институт.
Москва! Девушки-вольняшки, гуляние по ночным бульварам, кафе, танцы, веселье! Провинциал с головой нырнул в этот сладкий столичный омут, захмелел от богемной жизни. Разочек захмелел в прямом смысле и Малевичу пришлось вытаскивать ясноглазого юношу из милиции. Разговор с ним был жёсткий, доложил он о безобразной выходке сына и отцу. Отец по телефону обрушил на Луку громы и молнии, пообещал прекратить субсидирование, если тот не исправится.
Зная крутой нрав отца, Лука притормозил на крутом вираже — без денег не гульнёшь. Он стал предупредительно учтивым, много времени проводил дома, занимался, сдавал зачёты и скучал. После летних каникул, приехав в Москву продолжать учёбу, он с изумлением заметил, что повзрослевшая и похорошевшая дочь Малевича Ольга бросает на него странные томные взгляды.
 Наверное, Малевич не стал бы возражать против брака дочери с сыном хорошего друг-кровника, но он не предполагал, что это может случиться так коряво и гадко. Ольга забеременела, а Лука страшно испугался. Естественно, они долго скрывали форс-мажор от родителей, и Лука уговорил Ольгу сделать аборт. Сделали у подпольного живодёра- акушера, но дома Ольге стало плохо, вызвали скорую. Врачи «дочистили» Ольгу, подняли на ноги. С Малевичем случился сердечный приступ, в доме воцарилась мрачная атмосфера, Лука с ужасом ждал расправы.
Он валялся в ногах Малевича, рыдал, а тот смотрел на него белыми ненавидящими глазами, отпихивал ногами, с плотно, будто склеенным ртом. Когда смог его разлепить, сказал, будто в лицо плюнул: «Слезь, наконец, с дерева, макака! Ещё минуту будешь полы мокрить, изрублю на куски». Он мог это хорошо делать, и опыт был в стычках с басмачами, и шашка наградная висела на стенном ковре. Отец по телефону прошипел два слова: «Сука! Прокляну».
Лука сбежал в общежитие. Месяц между Малевичем и отцом Луки шли телефонные переговоры, после Лука Матвеевич приехал в Москву. Ольга с матерью рыдали, умоляли отца простить Луку, а он, ломая пальцы, ожидал вердикта за дверью гостиной. Когда Малевич в генеральской форме позвал Луку, отец, ни слова не говоря, схватил непутёвого сына за волосы и принялся колотить головой об стену, стеная: «Падла, какая же падла уродилась. На колени, псина, проси прощения у благодетеля!» И Лука, вытирая разбитый нос, грохнулся на колени. Он рыдал, чувствуя дикую ненависть и к Малевичу, и к отцу, и к Ольге. Сгорая от униженности, Лука канючил слёзно, вымаливая прощение.
Невесёлая была свадьба. Посидели в узком семейном кругу, Матвей Лукич подарил Ольге шкатулку с драгоценностями и уехал, ткнув сына кулаком в бок. Молодым купили кооперативную квартиру, казалось бы, живи, чего ещё, с любящей женщиной? Но Лука перестал видеть в жене то чудесное создание, которым он овладел на диване в гостиной Малевича. Тлела горючая злоба и ненависть к Малевичу, домочадцам и к Ольге, как к виновнице его унижения.
Этот брак обязан был развалиться. Лука отлынивал от супружеских обязанностей, к жене стал подчёркнуто холоден. Какая женщина это стерпит? Через год, скрывавшая от родителей ситуацию, зарёванная Ольга ушла к родителям. Что она сказала родителям, Лука никогда не узнает, но из квартиры, влепив звонкую пощёчину, его буквально вышвырнул старший брат Ольги, молодой офицер. Через некоторое время отцу Луки вернули шкатулку с приданым. Малевич был не только решительным советским генералом, но ещё и происходил из рода гордой польской шляхты, достоинство он берёг.
Униженный Лука оказался на улице. В институте накопились задолженности, домой было страшно возвращаться, отец перекрыл денежный кран. Он перевёлся на вечернее отделение, устроился в столовую поваром, сошёлся с одинокой поварихой. Год повкушав чада и жара кухонных плит, поехал к отцу с покаянной головой, готовый пасть на колени и рыдать.
Возвращение блудного сына ознаменовалось рыданиями мачехи и сводной сестры Магдалины, недельным угрюмым молчанием отца. Блудному сыну он не дал новой одежды и обуви, хотя это явно требовалось, не надел на палец сына фамильный перстень — символ наследника. Но другого наследника, увы, у Матвея Фомича не было и не могло уже быть по естественным причинам — жена досталась бесплодная. Через месяц он высказал сыну все, что накопилось на сердце, с горечью сказав в итоге: «Что ж мне с тобой, подлецом, делать? Как ты мог, свинья блудливая? Малевич с тобой в детстве нянчился, в дом взял, а ты меня опозорил, друга лишил, благодетеля, дочери его жизнь изувечил», и сокрушённо мотнув головой, вышел из комнаты.
Лука изображал на лице смирение и покаяние, даже слезу пустил, зло думая: «Это вы с генералом и всё его семейство меня унизили и горе мыкать заставили».
—  —  —
 Для начала трудовой деятельности он был пристоен отцом в трест столовых и ресторанов экспедитором. Через пару недель беготливая работёнка Луке опротивела. Он мотался, как мальчик на побегушках по базам, мясокомбинатам, рынкам, заключал договора, завистливо наблюдая вольготную жизнь в ресторанах. Завистливо смотрел на директоров, завидовал почтению персонала к ним. К разговору с отцом он долго готовился и однажды вечером со страхом завёл с ним разговор о несчастной беспросветной доле мелкого экспедитора.
Отец выслушал его и отрезал:
— Потерпишь. Напаскудничал — расхлёбывай, не всё мёд жрать. Твой испытательный срок ещё не закончился. Работай пока, вживайся, учись. Придёт время, похлопочу.
И, пожевав губами, добавил:
— Первая задача у нас Линусю определить. Сестра киснет, женихи дом не осаждают, а абы за кого нам не резон её выдавать.
Слова с делом у отца не расходились. Проработав год экспедитором, Лука заочно окончил институт и переустроился в шеф-повара не очень популярного старого ресторана, о существование которого в городе уже стали забывать. Когда же после неожиданного рейда ОБХСС на директора завели уголовное дело, патриарх «подсказал» нужным людям кандидатуру на его место, подмазал, как водиться. Перспективного молодого специалиста с образованием назначили временно исполняющим обязанности.
Временно исполняющий, засучив рукава, взялся за дело. Выделенные бюджетные деньги он пустил в авральный ремонт. Обновили мебель, расширили банкетный зал и летнюю веранду, наняли оркестр; под ивами на крытой площадке открыли кофейню, шашлычную. Открытие ресторана прошло с аншлагом, газеты хвалили уют и комфортабельность заведения, ресторан пришёлся по вкусу людям, у которых водилась копейка. Оценили активность Оковитого и власть предержащие.
 Лука с достоинством уселся в директорское кресло, на глазах превращаясь в чванливого и высокомерного Луку Матвеевича. И вскоре ему многое открылось в окружении местного бомонда не без помощи мастер-классов отца. А главное потекли левые денежки! Текли от двух ловких грузин: матёрого буфетчика и хитроумного шеф-повара, мага, умудрявшегося в киевскую котлету добавлять филе минтая, приправив перчиком и базиликом, а косточка всегда находилась. Потекли, потекли деньги из кофейни и шашлычника, от хороших закупок алкоголя и продуктов. Всё выстроилось привычно для ресторанных заведений того времени: музыканты кормились с заказов посетителей, официантки — с чаевых. Они отчисляли процент метрдотелю, даже швейцар имел немного хлеба насущного от благодарных посетителей. К тому же, добрая и справедливая советская власть, всем этим плутам-присобленцам платила зарплаты, квартальные премии, оплачивала отпуска и заботилась о здоровье.
 Быстро научился давать кому надо и Лука Матвеевич: торговый Левиафан прожорлив, беззастенчив, хищен и изобретателен. Луке Матвеевичу приоткрываются двери кабинетов, в которых начальствуют его постоянные клиенты, с ними он с удовольствием проводит время в саунах, где не только развлекаются, но и решают деловые вопросы. В кабинете Луки Матвеевича водрузился широченный диван, на нём в экстренных случаях непреодолимых порывов похоти, расслабляются высокие и благодарные гости. Гостюет на нём и любвеобильный Лука Матвеевич.
В банкетном зале деловые клиенты в застольях боярского масштаба охмуряют частых проверяющих из краевого центра, сюда же везут накормить, напоить, ублажить, именитых гостей из столицы, приехавших на Воды поправлять здоровье. Крепко полюбился ресторан отдыхающим по путёвкам хлопкоробам солнечного Узбекистана, сплошь с депутатскими значками на пиджаках (говорили, что их можно было купить в Ташкенте в киоске Союзпечати). Им полюбилось и фирменное блюдо цыплята-табака и культурное обслуживание миловидных официанток, и оркестр выучившийих родные хиты — «В Намангане яблоки» и «Андижанскую польку».
 Не мудрствуя лукаво, незнакомые с цивилизованным застольным этикетом хлопкоробы, выпивали горячую воду из пиал, подаваемых для мытья рук после жирного цыплёнка, лихо выплясывали под свои национальные мелодии, швыряли деньги музыкантам. Нравилось им и то, что после сытного обеда, пышная метрдотель могла по их просьбам, подсадить к их столам местных «марух» по вызову. Это передавалось страждущим землякам и ресторан стал их любимым местом отдыха.
Азиаты приезжали с большими деньгами, по-восточному были азартны и местные бригады катал быстро заняли этот сегмент промысла. Они уводили людей с Востока в катраны, то есть, хаты, где играли на деньги в карты, подслащая горячих хлопкоробов присутствием дам лёгкого поведения. Обдирали, как липку. Один весёлый катала, — в его квартире висел тотемный портрет узбека в тюбетейке со значком депутата на роскошном халате, — на который катала молился перед выходом в катран, как-то рассказал Луке Матвеевичу, что в определённом киоске Союзпечати сидел свой человек, который продаёт уже краплёные новые колоды карт. В этот киоск он приводил своих лохов, чтобы они успокаивали свою совесть, собственноручно купив чистые карты для будущей игры.
Варился Лука Матвеевич в этом мирке уголовников, дельцов, ответственных работников, прожигателей жизни. Варился, принимая, как данность. Однажды позвонил сам товарищ Разгонов и попросил приготовить в наилучшем виде банкетный зал для высокого гостя в погонах из столицы. Гостем оказался моложавый, крепкий товарищ с цепким взглядом в отличном фирменном костюме с блёсткой. Товарищ, по всему, был настолько весо;м, что товарищ Разгонов на всякий случай выставил у входа в ресторан постового. Гуляли с оглядкой на гостя, приехавшего на лечение в элитный санаторий.
Исполкомовская шестёрка, многозначительно ткнув пальцем в потолок, нашептала Луке Матвеевичу на ухо, что этот большой гусь из «комитета глубокого бурения» с перспективной карьерой, а его папаша, мол, в фаворе у самого;. В конце банкета товарищ Распопов пригласил к столу Луку Матвеевича, представил гостю, как передовика производства, человека устроившего это прекрасное застолье. Гость поднял за него рюмку, цепко разглядывая.
Лука Матвеевич рассказал отцу о высоком госте и тот неожиданно нервно взволновался, нервно и заходил по комнате.
— Кабы только холостой был! Малевича мы из-за тебя подлеца потеряли. Вот за кого бы нашу красавицу-то Магдаленку отдать, вот это был бы тыл, вот это был бы друг!
 Они с отцом выстроили не очень рациональный план со слабыми надеждами на успех. С утра Лука Матвеевич вертелся в элитном санатории, где оздоравливался этот гость, якобы в очереди к врачу. Гостя он залучил у газетного киоска, где тот покупал газеты.
— Доброго здравия, как самочувствие, гость дорогой? — пропел Лука Матвеевич, лучезарно улыбаясь, — а я вот, знаете, маленько прихворал, подозрение на камни в жёлчном.
Глубурцев с интересом поглядел на директора ресторана, который запросто лечится в таком строгом учреждение.
— Я здоров, но начальство неумеренно печётся о молодых кадрах. Однако от скуки здесь точно можно скиснуть и заболеть. До противности опекают эскулапы, а пить минеральную воду, эту кислятинку, не буду, наверное, после лечения никогда.
— Так в чём же дело? — обрадовался Лука Матвеевич, понимающе кивая, и нежно взял гостя под руку. — У нас, конечно, провинция, без столичного шика… а знаете, не сочтите за навязчивость… давайте вечером к нам на уютный семейный вечерок? Смените обстановку, обещаю без минералки. Моя красавица сестра великолепно поёт, так сказать будет и творческая часть, как у нас заведено. Попаримся в баньке, примем чего-нибудь попользительней минералки… домашнего производства...
Гость посмотрел на него с интересом, ироничная усмешка скользнула по его тонким губам.
— А что? Творческую обстановку я люблю, души, так сказать, прекрасные порывы. Нужно сменить режим, так и прокиснуть можно на ионах, катионах. Если не отзовут в Москву, может быть, приду.
Вечером Глубурцев позвонил и подъехал к дому Оковитого на чёрной «Волге» с водителем. Чудно попарились в баньке, посидели за роскошным столом. Лина сидела рядом с гостем, ухаживала. Патриарх говорил остроумные кавказские тосты, Лука Матвеевич строго гонял приёмную сестру: принеси то, положи салфетки, смени вилки. Гость тронул его за плечо, укоризненно сказав:
— Лука Матвеевич, вы загоняли девушку, дайте же ей, в конце концов, отдохнуть.
Лука Матвеевич самодовольно ухмыльнулся:
— Женщина на Кавказе обязана слушать мужчин безропотно.
Глубурцев покачал головой, глянул на Лину, но улыбнулся благожелательно.
За кофе он попросил её спеть. Она смущённо села за пианино и спела несколько романсов. Глаза у гостя горели, уходя, он поцеловал зардевшейся Лине руку, задержав в своей. Провожали гостя всей семьёй до ворот дома, «Волга» ждала его. На прощанье он посмотрел на Лину с нежностью:
— Доброй ночи, Магдалина Матвеевна, спасибо за чудесное исполнение романсов.
После отъезда гостя отец удовлетворённо потёр руки, подмигнул Луке:
— Клюнул, осётр. Осталось рыбу подсечь, да в сеточку направить.
Весь оставшийся отпуск Глубурцев проводил у Оковитых. Всегда приходил с розами, несколько раз сходил с Линой в кино, в ресторан. Через три месяца справили свадьбу в ресторане Оковитого. Гости были именитые, подарки молодым дорогие, старик щедро оплатил расходы. Сам товарищ Распопов расцеловал молодых и пожал с хитрой усмешкой руку Луки Матвеевича. Это было признанием ловкости и предприимчивости отпрыска Матвея Лукича, все понимали, что это благоприятный кульбит в его судьбе, подъём на высокую ступень в местном деловом обществе.
На следующий день после свадьбы отец позвал сына к себе в домик.
 — Линусю мы определили. Бедствовать не будет, — обвёл он взглядом комнату, вздохнул, — умру, всё будет твоё. Придёт время, покажу закрома родины, всё, что приготовил на чёрный день, сыроватое ты ещё полено.
Сердце Луки Матвеевича затрепетало. Когда нужно отец не отказывал ему в помощи, но не подпускал до сих пор к своим схронам, о которых он догадывался и жадно желал увидеть наследство. Сейчас он с трепетом решил, что отец, наконец, откроется.
Но старик, по обычаю, пустился в нудные философствования:
 — Опора власти мы, капитальные люди. Власть горазда лясы точить, покрикивать, да глаза выпучивать. Без нас она пшик. Большевики богатых изводили и думали, что извели. Всё, дескать, для народа, изводили, изводили, а мы живы. Ты у себя в харчевне видишь, небось, о чём и о ком они пекутся. Ежели попадёшься, могут, конечно и отвернуться, чтобы шкуру спасти, но и помочь могут, если припрёт. Топить нас им не с руки, от нас живут. Мы же тоже народ, хе-хе, советский, держись с властью, капиталу не жалей для смазки. И думай, дурень, думай. Что ты натворил, кобель, с Малевичем?! Я думал капут нам, молебны заказывал, слава Богу, пронесло…
Он пожевал губами.
— Но, думаю, генералом не забыто, такое не забывается, страшок иногда по спине моей бегает. Ладно, Бог не выдаст, свинья не съест. Открой-ка шкаф. Там свёрток и шкатулка малахитовая.
Лука достал свёрток, понимая, что это деньги, разочарованно взвесил его в руке, скривился, не такой милости он ожидал.
 — Там сто тыщ, наших, — сказал старик устало, — открой шкатулку.
Лука открыл и ахнул. Сверкнули необыкновенной красоты серьги с крупными бриллиантами, перстень с изумрудом, чёрные нити жемчуга, массивный золотой мужской перстень и несколько колец с камнями.
— Ну, а теперь, — старик усмехнулся, — мы люди ветхозаветные, у нас без приданного нельзя. Снеси-ка, сынок, эту мелочь моему зятьку. Проверим, какая у нас власть, каков зятёк наш потомственный, хе-хе,большевичёк.
Лука недоумённо уставился на отца:
— Да ты в своём уме, папа?! Он же…оттуда…
— Неси, неси, что зенки таращишь? Шурин он тебе в настоящий момент или полковник? Неси, не обеднеем. Возьмёт.
На негнущихся ногах Лука прошёл в комнату, где поселили зятя, Лины не было, она хлопотала на кухне, Глубурцев читал газету.
Лука положил свёрток и шкатулку, запнулся, и промямлил:
— На счастье молодым… с нашим превеликим… по законам кавказского гостеприимства.
Глубурцев невозмутимо отложил газету, мёртво глянул на свёрток и шкатулку, не проронив ни слова. Лука, пятясь, ретировался, зайдя к отцу, упал в кресло, оттёр пот со лба. Отец внимательно посмотрел на него и рассмеялся:
— Ничего не меняется. Что городовой, что ленинский фининспектор во времена оные, что министр, полицмейстер или городской голова, что полковник наш. Все брали, берут, и будут брать. Пора тебе, Лука, в партию вступать, чтобы брать по рангу, кхе-кхе, и обжениться пора, хватит кобениться.
Кандидатом в члены партии Лука Матвеевич через некоторое время стал. Поручился за него товарищ Разгонов и директор треста ресторанов и столовых. Вскоре нашлась и достойная невеста. Не из семьи фрезеровщиков: тесть — главврач санатория, тёща — заведующая кафедрой филологии в институте, невеста — выпускница этого же института.
Луке нравился уклад в кавказских семьях, где муж добытчик, кормилец, хозяин, жена — надёжный тыл. Жена, к его удовольствию, безропотно приняла такой порядок. Она родила ему сына Якова, после стала болеть, перенесла операцию, после которой детей уже не предвиделось.
Глубурцев шёл в гору. Брежнев уже крепили на мавзолее подпорками, нов конструкции государства наметились трещины, которые в недалёком будущем грозили разрушением государства, построенного трудом миллионов самоотверженных людей. Был и неприятный момент для патриарха и Луки Матвеевича, когда Глубурцев неожиданно попал в опалу при Андропове, но вывернулся при Горбачёве и даже получил повышение.
 Оковитый расширялся. Пригласил в ресторан варьете из Риги. Это была сенсация для провинции. Ресторан не мог принять всех желающих, всем хотелось поглазеть на длинноногих обаятельных блондинок. Ушлые девочки успевали не только танцевать, но и успешно собирать на приданое в кругу местных хлебосолов,
Однажды крупный грузинский цеховой воротила пригласил на месяц коллектив варьете в Тбилиси и оплатил все расходы. Поехал и Оковитый. Размах жизни грузинских цеховиков поразил его. Здесь не стеснялись показать наличие денег и даже показушно бравировали этим. Тёк сонный социализм с глумливым «одобрямс», кипел торговый андеграунд с Фемидой, впавшей в летаргический сон, и просыпающейся только для того, чтобы получить очередную взятку. Здесь шиком считалось дать взятку неподкупным товарищам и хвалиться этим. Уже тогда, в бесчисленных цехах «палили» кожаные куртки, дублёнки, трикотажные и шерстяные изделия, обувь; переплатив, можно было купить дефицитные запасные запчасти к «Жигулям», шины, аккумуляторы.
 А как здесь гуляли! Оживлённая возня местных Донжуаношвили случилась, когда приехало варьете. Деловых и горячих джигитов интересовали «варьетутки», ради них устраивались роскошные празднества. Но заинтересовали их и возможности Оковитого, когда он им тонко намекнул о своей «крыше» в известной организации. Интересовал их выход на сырьё, шерсть, трикотаж, кожу, станки, фурнитуру для одежды и обуви. Лука Матвеевич всем обещал помощь, приглядывался и слушал.
Но к концу второго года успешного директорства Оковитого ажиотажные аншлаги стали сходить на «нет». Они теперь случались обычно в праздничные дни, свадьбы, юбилеи. В банкетном зале по-прежнему встречали и охмуряли нужных гостей, свой конверт от коллектива Лука получал стабильно, но он заскучал. Движение застопорилось, много было пустых дней, со скучающими официантками с кроссвордами в руках, зимой даже не всегда выполняли план, а летом приходилось встречать отдыхающих курорта язвенников со скромными запросами.
К концу второго года Лука пожалился отцу на застой. Мудрый патриарх посоветовал ему не задерживаться на одном месте и не вкладываться в развитие, мол, так легче концы прятать в воду, дескать не всё, что хорошо начиналось, хорошо заканчивается. Важно не проворонить момент, когда нужно соскочить с крючка, чтобы остаться чистеньким и без шрамов. Лука задумался.
 Ещё работая экспедитором, он успел заметить кое-что криминальное в работе мясокомбината, с которым сотрудничал, вспомнился ему и горячий интерес грузинских цеховиков к коже. И хотя назначение на должность директора ресторана было прериготивой администрации города, неожиданно директором ресторана Оковитого стал местный подпольный миллионер грек Попандо;пулос, фамилию грека лука никак не мог произнести то называл Попандолу;посом, то Попандопо;посом. Грек обижался, каждый раз поправляя его. На самом деле Оковитый сначала договорился с ним, продал ему место за внушительную сумму, а грек оплатил расходы на взятки нужным людям, из которых Лука Матвеевич не удержался и зажилил изрядную часть.
Грек благополучно вступил в должность с официального постановления администрации. Он сменил название ресторана на «Эллада», интерьер оформил в греческом стиле, и принялся возрождать угасающую точку общепита. А Оковитый, уже член партии, совсем скоро оказался в кресле заместителя директора мясокомбината, на месте ушедшего на пенсию.
С ушлым директором он раза три сходил в сауну с девочками, а тот быстро разобрался с кредо заместителя, что это рыба ещё та! Рыльце у самого директора было в густом пуху и дуэт слажено заиграл в унисон. Понятливыми оказались и технолог, и бухгалтер, и экономист и начальники цехов и местком, и даже с некими оговорками (брал только мясом и деликатесами), секретарь парторганизации. Тут-то и вспомнил Оковитый грузинских коллег, с которыми завязал партнёрские отношения, тогда слова диллер ещё не вошло в обиход. Оковитый обновил связи с местными ловчилами шашлычниками, делягами из ресторанов кафе и столовых.
Не забывали компаньоны и о «смазке». Смазывали нужных товарищей деньгами и деликатесами. Работал дуэт интенсивно и плодотворно. Лука широко использовал закупочные прорехи в потребкооператорском законодательстве, словно нарочно оставленные для махинаций; работал с частниками животноводческих хозяйств, совхозами, с близкими соседями дагестанцами. Лука матерел, входил во вкус, изворотливо комбинировал, на бескрайнем поле деятельности занял место «левого нападающего», для видимости умело маневрируя по правовому флангу в роли крепкого советского хозяйственника.
 Грузовики из Грузии по его звонку прибывали к мясокомбинату. В расширившимся модернизированном цехе выделки кож, их ждали прошедшие предварительную обработку шкуры, часть товара уходила на заготпункты. Чуть не подпортил комбинатору жизнь скандал. Скрыть то, что он зажилил «Жигули» шестой модели, который по праву принадлежал третьему в очереди, ударнику нелёгкого труда обвальщику с говорящей фамилией Рубакин не получилось. Привыкший рубить с плеча, он рубанул и по начальству, пригрозив прокуратурой и горкомом. Скандал мог нанести большой урон Оковитому, администрации и месткому. Довод, что безлошадному начальству трудно без транспорта и это в интересах производства Рубакина рассмешил. Он буянил и не отступался.
 Патриарх разгневался на сына, обозвал жлобом и дал дельный совет. Рубакин расхохотался на отступной в тысячу рублей. За моральный ущерб он запросил четыре тысячи и Оковитый, сцепив зубы, дал. С того дня Рубакин, встречаясь с ним, ощериваясь, спрашивал: «Как бегает моя машина?», а Оковитый улыбался и отвечал: «Твоими молитвами». Хотелось отомстить, но отец сказал, чтобы он выкинул это из головы. Сетевой маркетинг взяток работал исправно, и деньги возвращались с прибытком.
— — —
Идея эта пришла в голову Оковитого, в очередной вояж в Тбилиси. Ему очень нравились грузинские соленья, Он поинтересовался технологией их приготовления, вначале для домашнего производств, но посетив цех местного деятеля и, узнав секреты приготовления, узрел необозримое поле деятельности: Ставрополье — благодатная земля, с колхозными и совхозными полями, станицами, где базарные прилавки завалены копеечными овощами, полно фермеров и дачных участков! И вот он уже трудится на овощной базе технологом. Как? Спросит недоверчивый читатель, уже прочитавший предыдущий текст. Догадайся самому, как говорил мне азербайджанский друг Мустафа.
Оковитый реконструирует базу с благородной целью снабдить всероссийские курорты огурчиками, помидорчиками, чесноком, грибами, черемшой, патиссонами, кабачками, аджикой и соками. Организует тарное производство, нет проблем со стеклотарой, которую поставляют по договору и принимают в его приёмном пункте от населения. Он пользуется нужными продуктами овощебазы, но и нанимает заготовителей, которые рыскают по станицам, скупают оптом нужные овощи. Идёт ещё дальше. В целях экономии транспортных расходов открывает на базе закупочный пункт, где от населения фермеров мелких хозяйств принимают отличные овощи.
 И пошёл вал продукции под маркой «Ловкий огурчик» по всему району Минвод! Отличную продукцию с удовольствием берут санатории, рестораны, кафе, столовые, соленья улетают с прилавков магазинов. Сначала придерживались технологии, но понемногу в аджику стали не докладывать чеснок, освободившийся чеснок солили. Директор базы кормится из рук Луки, все довольны, довольна очередная молодая любовница. Особых усилий для приручения дам Оковитому делать не приходится, но и расстаётся он с ними без труда и моральных мук самым решительным образом.
И Оковитый расслабился. Жадность и безнаказанность затуманила мозги. В аджику пошла свекольная ботва, что имеется под рукой, половинят стручковый перец, добавляют молотый, экономят на хмели-сунели, но не жалеют соли. Перед грядущим скандалом чеснок перестали класть вообще. И, в самом деле, аджика — не чёрная икра, хотя и с этим дорогостоящим продуктом ловкачи проводят хитроумные манёвры, приносящие деньги. Аджика! Баночка аджики в майонезной баночке стоит 97 копеек, разве это деньги? Какой-нибудь советский гражданин, вкусив сей пикантный продукт, может, конечно, сморщиться и выбросить баночку — невелика потеря! Копейки, однако, за время работы принесли рачительному хозяйственнику Оковитому триста тысяч полновесных советских рублей. Посчитайте, сколько это будет в долларах в те времена, а полновесность «зелёных» Лука уже успел оценить.
Гром грянул, как и полагается грому в ясную погоду. Группа отдыхающих из санатория ВЦСПС решили устроить пикничок на природе со всеми атрибутами пикничка и обнаружили в аджике впавших в летаргический сон тараканов, опилки, и что-то сильно похожее на обычный, хрустящий на зубах, песок. Один из них попал в больницу с отравлением. Товарищи, не рядовые профсоюзные функционеры, разгневались. Обращение в прокуратуру. Медлительные шестерёнки Фемиды со скрежетом заработали. Шум карательного механизма Оковитому сразу помогли услышать. Отчаянные звонки Глубурцеву в Москву, наверное, были и его звонки в прокуратуру. Оковитый прекрасно знал, что санитарные нормы в последнее время не соблюдались, а склады были завалены именно такой, нещадно «женёной» аджикой и не только ею. Рейд в цех прокурорских работников и санинспекторов привёл бы к краху. Выход виделся в пожаре. По совету отца он и случился.
Взлетающий в звёздные небеса храм Артемиды малосольной продукции и корпус с административным зданием смотрелись феерическим новогодним салютом. Лопались со звоном банки с соленьями, сверкающей шрапнелью со свистом взлетали в воздух бриллиантовые осколки, засыпая окрестность, неслись по воздуху лёгкие парашютики почерневших деловых бумаг. Салют затушили не сразу. Когда по ароматной овощной жиже, чертыхаясь, заскользили пожарники с баграми, им осталось лишь разбрасывать тлеющие остатки комбината. Официальное заключение — замыкание электропроводки.
Пьяных сторожей, не позвонивших вовремя, осудили, но с отсрочкой исполнения приговора, директора базы уволили со строгим выговором по партийной линии. Подлость Оковитого была в том, что его подельник ничего не знал о его плане поджога, прослыть поджигателем осторожному Герострату совсем не хотелось. Они, конечно же, обсуждали инцидент с аджикой и делились планами выхода из ситуации, но Оковитый уже был готов выполнить свой план. Под раздачу попали штатный электрик базы, заместитель директора, сотрудники СЭС, Электросети и бухгалтер цеха, что-то на них смогли накопать.
Оковитый смылся сначала в Сочи к любовнице, после подался в Москву к шурину. Неизвестно чем он там занимался, по-видимому, проходил курсы повышения квалификации поджигателя у высокопоставленного родственника. В дальнейшем его следы обнаруживаются в Тбилиси среди знатных цеховиков столицы Грузии. «Изгнанник» периодически наезжает в Пятигорск, ещё чаще в Москву.
Вернулся он в отчий дом в самом конце XI-ой пятилетки СССР, когда у руля страны стоял «конвертик» — Михаил Горбачёв. Безоблачное в клеточку социалистическое небо не предвещало перемен в погоде. Ещё принимали в пионеры, выполняли план, граждане предпочитали советский ЗАГС церковным обрядам, копейки стоил бензин, учились в ВПШ, студенты сдавали зачёты по «Научному коммунизму», ещё ОБХСС боролся со спекулянтами, проходили пленумы ЦК, но где-то в недрах системы, этого отлаженного механизма появились стуки, шумы, перебои.
 Механизм требовал капитального ремонта. Периодические смазки в виде постановлений не приносили прежнего успеха — детали машины износились. Зашумела перестройка с обильным словоблудием, борьбой с виноделием, кооперацией, откровениями прессы, всплеском национального самосознания в республиках. Механизм клинило, лицемеры перестраивались.
 Перестроился и Глубурцев, появилось у него «новое мышление» и бурная общественная деятельность. Он стал депутатом, уволился из «конторы», перетёк в коммерческий банк. Это не значило, что он потерял связи с бывшим местом работы, в этом корпоративном братстве «бывших» не бывает. Обмен горючих деревянных рублей на асбестовые огнеупорные доллары для Оковитого значительно облегчился. Соответственно, Павловская денежная реформа не принесла ему урона, он плодотворно конвертировал рубли в СКВ. Потом были августовские события и семейный синдикат горячо осудил путчистов. В конце перестройки Лука Матвеевич устроился на терпящую финансовый голод трикотажную фабрику, заместителем директора, догадался, наверное, проницательный читатель о дальнейшей судьбе фабрики. Таки да! А так как он поддерживал кооперативное движение, был, так сказать, его инициативным застрельщиком, пропагандистом, то смог склонить директора и коллектив перейти на новые многообещающие формы хозяйствования.
Собрание проголосовало за производственный кооператив, а директор, «Ветеран труда», давно перешедший пенсионный возраст, вскоре решился уйти, получив от Оковитого неплохой отступной «подогрев». Работая директором, Лука Матвеевич провернул шикарную долларовую аферу, перепродал грузинским друзьям современное швейное оборудование, снабжал их фурнитурой и материалами. Отец помог ему наладить отношения с узбекскими товарищами, сбывающими хлопчатобумажную ткань. Спешила экономическая лафа, не за горами была приватизация и чубайсизация поверженной страны.

22.

Артподготовка. Награда нашла своего героя

В последний погожий сентябрьский денёк Эдди пригласила к себе на ужин Надежда Ивановна, сообщив, что приехала жена Безуглова. Встреча была, как водится в таких случаях, скорбной и печальной. Наталья Николаевна, увидев Эдди, обняла его и заплакала, он успокаивающе гладил её по спине с повлажневшими глазами. Подняли стопки за упокой души Георгия, пили чай, что-то говорили тихо, стараясь не ступать на скользкие рельсы воспоминаний. Эдди обнял на прощанье Наталью Николаевну, заглядывая ему в глаза, она сказала: «Как до;бро мой Жора говорил о вас, Эдик». Провожавшей его Надежде Ивановне он положил в карман конверт с деньгами для Безу;гловой.
Пока он шёл по багряной кленовой аллее в нём нарастала ярость, он говорил себе: «Пепел Георгия стучит в моё сердце! Пора, пора, не дай бог мой подследственный даст дуба и его с почётом похоронят. Я затянул дело. Нужно действовать, действовать. Все возникшие вопросы и проблемы буду решать по ходу операции. Но пора, пора, начать артподготовку, отдать приказ дивизиям о наступлении, развернуть боевые знамёна, политрукам провести патриотические беседы».
На следующий день утром он сидел в библиотеке у Надежды Ивановны усердно выписывая из энциклопедии хроникальные факты событий Великой Отечественной Войны, Надежда Ивановна, не мешала ему, но спросила, что его интересует. Эдди сказал, что не прочь прочесть о предателях той войны, но в энциклопедии об это совсем коротко. Надежда с интересом на него посмотрела, порылась в картотеке и принесла две книги. Книги он забрал с собой. Провожая его, Надежда Ивановна сказала, помявшись: «Аккуратно, дружочек, в смысле, вообще аккуратней, не только с книгами». — Какая же вы чуткая! Как мне везёт на прекрасных людей, — обнял её он.
Он зашёл на рынок, сторговал у старика пишущую машинку в отличном состоянии с футляром и зашёл в магазин. Хлопнув Юрия по плечу, поцеловал Марину, сказав, что вечером непременно заскочит к ним в гости, есть разговор. У киоска «Союзпечати» он остановился купить сегодняшние газеты и, подумав: «Надо хоть посмотреть, где этот чёртов Локоть находится», купил «Атлас автомобильных дорог СССР.
Чертыхаясь, он долго стучал на машинке одним пальцем, ошибался, лишь с четвёртого раза смог написать лист без помарок. После, аккуратно вырвал из атласа лист с картой Орловской и Брянской области с соседними областями. Красным фломастером обвёл границы Брянской области и Локоть. Вложил в конверт письмо, написал адрес и фамилию патриарха. Людмила сегодня работала, уходя утром сказала, что сегодня будет ночевать у матери.
 Поужинав у Виктора, он предложил ему прогуляться. И, наконец, рассказал ему о мимикрической эволюции фамилии Старобогатов, изысканиях погибшего Безуглова, о своём договоре с ним, о взрывном материале, который находиться у него и своих планах.    — Витёк, другого способа слинять к брату Эдди Мэрфи у меня может не быть. а упустить дарованный мне шанс смерти подобно. Я обязан был тебе это рассказать, потому что не могу себе позволить подставить вас с Мариной. Давай обдумаем, как вас обезопасить, — заключил он.
Ошарашенный Виктор выкурил три сигареты за время рассказа друга. Он хорошо знал своего друга, никогда не отступавшего от начатого дела и поэтому сказал:
— Ты мой брат и друг, Эд. Ты не отступишься, но я не знаю, что тебе сказать. Это что-то фантастическое, мне трудно в это впилиться. Я слушал тебя, словно ты пересказываешь сюжет советского фильма о предателях.
— Отступиться, правда, я не отступлюсь. Но сейчас так складывается, что я могу засветиться и подставить тебя, потому что сильно начну ворошить осиное гнездо Оковитых. Если меня вычислят, тогда откроется та моя дурость на вашем рынке и истинное лицо твоего бакинского друга, которого ты тогда поддержал в ресторане. Ты получишь обструкцию гнилого общества, потеряешь лицо правильного пацана, возможны финансовые потери и прочие, прочие неприятности. Поэтому я продумал свои дальнейшие действия. При современном состоянии коммуникаций я смогу сделать дело, так сказать, дистанционно, оставаясь в тени. Я уеду, Витёк, чтобы не мозолить глаза вашим скопидомам, а дело непременно завершу. Ну, а если не выгорит дельце, мало ли, я без колебаний завершу его безвозмездно, как говорила сова в мультике. Перешлю досье в Комитет, или за небольшой гонорар с удовольствием отдам досужим журналистам, а в газетах появиться статья под заголовком: «Без срока давности. Награда нашла своего героя». На телеэкранах какой-нибудь Караулов или Доренко будут клеймить предателей. Одним ударом будет разрушен гнусный Карфаген Оковитых.
— Эдька, Эдька, останься и брось это дело, — приобнял друга Виктор, — мы так раскрутимся, мы уже на коне, у тебя будет капитал, поедешь куда захочешь.
Эдди покачал головой.
— Не могу. За Жору я должен отомстить, поддержать его жену хотя бы деньгами, раздать долги, они у меня есть. Мне нужно сразу и много, а не ожидание, когда я обрюзгну, как твой босс и сопьюсь. Тревеломания уже жжёт ступни, я люблю бегать быстро и на длинные дистанции. Витёк, Витёк, я уже вцепился им в глотки, им трудно дышать. Они будут умолять меня, чтобы я ослабил хватку, а тебе не обидно, что среди нас живут и процветают оборотни, да ещё предатели?
— Брось, Эд. Нынешняя кремлёвская семейка демократов ничуть не лучше образцово-показательного клана Оковитых, сдают страну под сладкий лепет мандолин, как говорил великий комбинатор, — Виктор выругался. — Конечно, я обалдел от твоей повести. Не знаю даже, как себя вести буду, встречаясь теперь с Лукой. Рожа его отца в немецкой форме, наверное, будет сниться, партизаны на расстреле. Тварь! Тварь! Как же дед вывернулся-то? Передовик, уважаемый старичок-боровичок и такая сволочь подлючая! Как думаешь, сынку; он рассказал свою героическую автобиографию?
— Не думаю. Он никому не верит. Но будет вынужден рассказать, когда к кассе придётся подойти. Собственно, Лука Матвеевич — это Матвей Лукич наоборот — оба скорбят над сундуками со златом и готовы предать ради этого злата. Сообща наскребут мне на встречу с Эдди Мэрфи. Не сбрендили же они, чтобы жить в позоре и отдать нажитое государству? Если даже старик дуба даст до разоблачения, а Лука Матвеевич вступит в наследство с сокровищами папаши, ему придётся поделиться со мной, чтобы сохранить статус кво, прикрывшись, хе-хе, светлым именем отца. Вить, мне возможно придётся бедствовать, могу я получить свою долю с прибыли, если придётся исчезнуть?
— Ну, не ожидал от тебя! — Виктор ткнул его кулачищем в плечо, — и выручу всегда, если тебе деньги понадобятся. Когда ты собираешься уехать?
— Есть ещё незаконченное здесь дельце. По ситуации, братан, по ситуации. Маришу не расстраивай, не говори ничего. Я тебя буду держать в курсе событий, не по телефону, при встречах.
На следующий день Эдди поехал в Минеральные Воды и отправил письмо Матвею Лукичу. На неделе было две свадьбы и небольшой банкет в честь работника банка, на котором присутствовал и Виктор. На этом банкете случилось нечто, о чём обычно говорят: «Как аукнется, так и откликнется», или «Не рой яму другому». М. Ю. Лермонтов, повторяя Соломонову притчу, сказал: «Зло порождает зло». Эдди не был злым человеком, он всегда на добро старался ответить добром, но в ситуации происшедшего инцидента в этот вечер, он без раздумий действовал по логике народных поговорок и по мудрой методичке сатирика Жванецкого — «Добро всегда побеждает зло, значит, кто победил, тот и добрый».
В середине вечера в ресторан ввалились двое немолодых мужчин с развязно хохочущими женщинами. Компания шумно уселась за стол, а усатый красномордый толстяк нетерпеливо и зычно заорал: «Офисиант!» Стол обслуживала Людмила, у стола красномордый с возгласом: «Ути, ути, ути», шлёпнул её пониже спины. Не успела компаниярасхохотаться, как красномордый схлопотал от Людмилы увесистую оплеуху, а он, ещё сильней покраснев, кинулся на неё. Как по команде Эдди с Виктором, рванули к столу компании. Сжав горло наглеца рукой клешнёй, Виктор ткнул его мордой в стол, а Эдди кулаком припечатал голову к столу. Красномордый постанывал и пытался вырваться, Эдди врезал ещё раз. Виктор за волосы приподнял голову красномордого, рявкнув: «Шмары и ты стропила в очках, на выход».
 Кампания суетливо поднялась, но тут Эдди, разглядев долговязого мужчину в очках, сказал: «Уходят только дамы, стропила остаётся». Не сводя глаз с заёрзавшего на стуле долговязого, он, быстро стал нашёптывать на ухо Виктору, тот, с удивлением поглядывая на пленников, выслушал и отпустил, наконец, красномордого. Они с Эдди присели за стол. Красномордый вытирал окровавленное лицо салфеткой, глядя в стол.
Переводя тяжёлый взгляд на присмиревших собутыльников с одного на другого, Виктор остановил его на красномордом:
— Отвечать придётся, старшина. В старые времена тут же выпустили бы из тебя дух шпагой, ты моего брата обидел, с женой его поступил, как бычара гнилой, лапы распустил. Чё делать будем?
Красномордый прижал руки к груди, шмыгая разбитым носом, прогундосил:
— Мужики, не прав я, звиняйте, не прав, не прав тысячу раз, готов перед женщиной на коленях извиниться, перебрал, потерялся.
Эдди ухмыльнулся.
— Поскольку мы живём не в гусарские времена, дуэлей сейчас нет, а отношения теперь прагматично-рыночные, поговорим о сатисфакции в этом ключе, товарищ Деревянко. Фамилия какая-то говорящая, с такой фамилией, наверное, трудно жить.
Виктор с фальшивым удивлением воскликнул, посмотрев на друга:
— Так ты знаком с этим бычарой?
Кровь отливала с лица старшины в загуле, обтекая островок пламенеющего разбитого носа. Он заёрзал на стуле, быстро глянул на долговязого, который нервно курил и смотрел в потолок.
— К сожалению, знаком, братан, и с очкариком с ласковой фамилией Дёмушкин, он вор, под прикрытием старшины Деревянко. Спетый дуэт «Два Д». Концертируют успешно на вокзале.
— Ну, дела! — удивлённо сказал Виктор, — На ловца и зверь бежит. Так это те самые, про которых ты мне рассказывал?
Эдди кивнул головой:
— Они, сладкая парочка.
Тут очкарик ожил. Цыкнув зубом, он ощерился, развязно выпустил кольцо дыма, лениво проследил за кольцом и гнусаво спросил у Виктора:
— Ты какой масти, братан, будешь? Вижу, тянул и обстоятельства должен понимать. Я вор, какие ко мне претензии? Работаю честно по профессии. У всех своя работа. Мне по барабану у кого сумку подрезать, у министра, инженера или токаря. Твоему дружбану не повезло, бывает. Хочешь разборки — всегда готов, как-то так.
Ни один мускул не дрогнул на лице Виктора.
— Звони;шь ты складно. По поводу моей масти спроси у общества, Баней кличут. Только загвоздочка имеется, не по-понятиям моментик есть, под ментом ходишь. Ловкость твою братва возможно и оценит, но дружбу с ментом не уверен. Кстати, нам сдать мента, как два пальца об асфальт, статья нехорошая — организация преступного сообщества, но его в кабинете расколют и он тебя за собой потянет, как пить дать. Поэтому предлагаю мирное решение. Деньги возвращаете, попользовались и хватит. Короче три дня на возврат. А нет, — согласен на сходняк и разборку.
— Стоп! — сказал Эдди. — Проценты, на мои пять штук, благородно начислять не стану. Но за хамство по отношении к моей супруге выставляю счёт — штука баксов. Согласия прямо сейчас не требую, но думаю, что и старшина Деревянко, не совсем деревянный, должен согласиться.
— Ну, — встал Виктор, — хватит воду толочь. Три дня. Кстати, товарищ старшина, как здравие полковника Коротяева Павла Яковлевича? При встрече передавай ему привет от Виктора Банникова, мы с ним в довольно тёплых отношениях.
— И вообще не грустите, в любой работе встречаются непредвиденные ситуации, — добавил Эдди, — плохой мир лучше хорошей войны.
Подельники молча встали и пошли к выходу. Эдди с Виктором вышли за ними, закурили на пороге ресторана, провожая взглядами сладкую парочку. Пара брела к шоссе, очкарик размахивал руками что-то говоря напарнику. Но неожиданно они остановилась и красномордый отвесил очкарику увесистую оплеуху, тот пригнулся, закрыл голову рука и получил мощный пинок под зад. Эдди с Виктором расхохотались.
 Ночь была тихая, звёздная, с озера тянуло прохладой. Где-то загорланил сбившийся во времени петух и смолк под раздражённое бормотание несушек.

23.

So, I sang a song of love, Julia.


В прекрасном настроении Эдди вышел из парикмахерской. Он был недалеко от Цветника. «Непорядок, — решил он, — неприлично не посетить столь знаменитое место, где нищенствовал Киса Воробьянинов», и вошёл в ажурные ворота парка.
 Лето отчаянно боролось со злой соседкой осенью, заставив её временно отступить к холодным отрогам гор. Разморённые теплом отдыхающие нежились на скамейках, задирая головы к солнцу, клумбы радовали глаз многоцветьем, городская телевизионная антенна на ещё зелёном Машуке проткнула голубое чистое небо в тщетном поиске хороших новостей, которые куда-то пропали с началом последнего десятилетия века.
У «Питьевой Галереи» разноцветная толпа явных фирмачей в шортах, майках, ярких рубашках а-ля Ямайка, с фотоаппаратами и видеокамерами окружила гида; среди вольно одетых женщин разного возраста ярким пятном сияла рыжеволосая стройная девушка, в светло-голубых джинсах, розовом лёгком пиджачке и обтягивающей маечкой под ним с глубоким мыском на груди, соблазнительно открытым больше, чем того требует викторианское приличие.
Эдди смотрел на красотку, а она, словно почувствовав его взгляд, повернулась, одарила обворожительной белозубой улыбкой, задержав на нём заинтересованный взгляд. Сердце гулко толкнулось в груди, Эдди с тревогой вслушался в себя, оторопело пробормотав: «Диана?! Это же Диана! Реинкарнация девятнадцатилетней Дианы, моей богини!» Он зачаровано замер.
Наш гид, закованный в чёрный костюм и галстук, рассказывал туристам на английском о целебных свойствах местных минеральных вод. Толстый интурист, с жирной золотой цепью под двойным подбородком, пожёвывая жвачку, записывал на диктофон лекцию, нагло поднеся к его лицу гида. Тот был бледен, потел, часто вытирал платком пот со лба и периодически потирал правый бок, болезненно кривясь лицом.
Неожиданно он застонал, присел на корточки и схватился за живот. Туристы с ужасом на лицах смотрели на гида, ухоженная старушка-туристка истошно взвизгнула:
— Help him! Doctor’s!
Решительным шагом Эдди подошёл к группе и наклонился к скрюченному болью гиду.
— Брат, живот прихватило или чего похуже?
— Да хрен его знает, — простонал гид, — жуть, как больно.
К группе туристов подбежал пожилой водитель туристического «Икаруса», наклонился к гиду:
— Что с тобой, Серёга?
— Правый бок … мама… простонал гид, — отвези в больницу, Петрович, пока скорую дождёмся, помру…мама…
Эдди с водителем перенесли гида в автобус.
— Я быстро вернусь. Ты пока останься с капиталистами, пожалуйста, — попросил водитель, — выручай, брат, а то разбегутся кто куда, а мне отвечать. Тут джигиты наши усатые около рыжеволосой трутся, слюни пускают, как бы ни выкрали.
— Да я сам не прочь был бы её украсть, только я на английском не очень, — рассмеялся Эдди и вернулся к туристам.
 Встревожено гудя, они окружили его, он поднял вверх руку, весело выпалил, глядя на рыжеволосую:
— Excuse me for my irich, please…
Фраза была лёгкой. Английских учебников он никогда в руки не брал, но как продвинутый молодой человек своего времени, сносно «спикал». Свои познания в английском, будучи музыкантом, черпал из английских песен, которые разучивал, от друзей, прилично «спикающих», из видеофильмов часто с дурацким переводом. Обворожительно улыбаясь, он нагло продолжил с «ирландским» акцентом:
— Аур гид хэв э аппен-де-сайдис … хи из андергоингсарджери… хи из ол райт…хиссейвид…
Эдди немного помялся в поиске продолжения спича и патриотично заключил:
— Рашэнмедисин из бэст ин зе вёрд!
Под аплодисменты туристов он раскланялся. Он что-то ещё скомкано нёс про целебные воды и климат, рыжеволосая смотрела на него нежно.
Скоро вернувшийся водитель хлопнул его по плечу:
— Колю оперируют — апендицит. Ну, а ты, чё прибеднялся-то, чешешь нормально, в натуре! Слушай, проедемся с нами до Кисловодска. Какую-нибудь буйду впаришь янки про женщин Востока, джигитов, Лермонтова, не ломать же им поездку.
Он игриво подмигнул Эдди, кивнув в сторону рыжеволосой:
 — А рыжая кошечка, хе-хе, по всему, на тебя запала, лови момент, КГБ СССР ослабило хватку и секс у нас теперь есть.
— Да запросто! Поехали, — Эдди приглашающе махнул туристам:
— Летсгоу, летсгоу. Айл би зе… и напрягся, вспоминая произношение слова гид, и с радостью выпалил, — гайд.
Иностранцы шумно расселись по креслам. Водитель приколол ему на рубашку визитку пострадавшего гида. Эдди повернулся к нему:
— Уже язык сводит от вражеской речи. С чего начать-то? Консультируй, Петрович, —повернулся к немуЭдди:
— Представься, демократам, для начала, — ухмыльнулся водитель.
— Ну, да, — повернулся Эдди к туристам, рыжеволосая смотрела него, опустив солнцезащитные очки на переносицу.
— Меня зовут Эдди Мерфин, — улыбаясь ей, важно сказал он на английском самую лёгкую фразу.
Туристы удивлённо загудели, зашептались, дама в парике спросила:
— You're related?
Эдди пробурчал, усмехнувшись: «Практически братья», и пояснил, сделав ударение на последней «н». — Мерфин. Мы не братья, но я очень хотел бы с ним познакомиться и дружить.
Туристы шумно принялись обсуждать странные метаморфозы фамилий, случающиеся у народов, живущих на таких далёких друг от друга континентах. Эдди продумывал, что говорить дальше, но его спас толстый мистер с диктофоном, он попросил Эдди высказать мнение русских об американском кино.
Тема была доступная. Эдди грамотно раскритиковал обилие насилия в американском кино, похвалил Милоша Формана, Джека Николсона, Роберта Земекиса, Майкла Дугласа, Стенли Кубрика, Френсиса Кополлу, Вуди Аллена; обругал японцев, скупающих киностудии Голливуда и, наконец, выдал своё наблюдение об наиболее повторяющихся фразах в американских фильмах. Он сообщил туристам, что подсчитал и проанализировал только пять известных фильмов. Вышла у него занятная классификация:
180 раз актёры говорили: «Я тебя люблю» и столько же раз получали ответ: «Я тоже»
90 раз — «С тобой всё в порядке?»
87 раз — «О, Боже!»
110 раз — «Есть здесь кто-нибудь?»
67 раз — «Ты спас мне жизнь!»
200 раз — «Чёрт!»
165 раз «Дерьмо!»
Этим наблюдением он довёл туристов до слёз, американцы оценили его иронию, дружно хохотали. Водитель, поглядывая в зеркало, улыбался и сокрушённо качал головой.
Любознательная дама в парике с англо-русским словариком в руках попросила расшифровать непонятную ей аббревиатуру СНГ. СНГ она произносила как название американской телекомпании — Си Эн Джи. Эдди сказал, что никто в России до сих пор не знает перевод аббревиатуры, но в народе есть два перевода: «С Новым годом» и «Спаси нас Господи». Американцы недоуменно зашушукались, а рыжеволосая дива расхохоталась, не сводя с Эдди глаз.
— Чего дальше? — повернулся к водителю Эдди.
— Анекдот им расскажи позабористей, что-нибудь про секс. Они ж думают, что у нас его нет и мы против него, смотрели, наверное, телемост Ленинград — Сиэтл с брехуном Познером, — крикнул тот весело. — Тискани анекдот пожёсче.
Слово «анекдот» разбудило задремавшего толстого мистера, он оживился, привстал и включил диктофон:
— Anecdote? Yes! Tel us the best Russian.
Эдди почесал затылок.
— Лучший русский анекдот двадцатого века. Встречаются два джентльмена. Один говорит другому: «Мне твоя жена вчера в автобусе анекдот рассказала. Я так смеялся, что чуть с кровати не упал».
Минутная пауза и шушуканье американцев взорвалась хохотом, дамы вытирали слёзы, грозили Эдди пальцем, мужчины хватались за головы, показывали Эдди в знак одобрения поднятые большие пальцы, рыжеволосая, хохоча, подняла вверх два пальца.
— Давай теперь загни янки про Кавказ, — сказал суфлёр за баранкой автобуса, — припугни их чуток обычаями края.
В это время автобус проезжал через посёлок Подкумок. По левую сторону шоссе высились густо поросшие горы с дачными домами; в низине вдоль речки вилась извилистая просёлочная дорога, по ней скакал на коне всадник в папахе.
— Посмотрите налево, — сказал Эдди и все дружно повернули головы. — По этой дороге когда-то скакал на дуэль, в которой он погиб, великий русский поэт Лермонтов.
Выждав эффектную паузу, Эдди дождался, когда туристы повернутся к нему, и, отчаянно перевирая падежи и склонения, поведал туристам о суровых нравах Кавказа, кровной мести, употребляя выражения «пиф-паф», для наглядности имитируя выстрел указательным пальцем или со зверским видом проводил ребром ладони по шее. Рассказал о похищении невест, выкупе заложников и о том, что раньше женщины Кавказа закрывали лицо платками.
Дама в парике, слушая, взвизгивала:
— The horror! The horror! What horror!
— Проняло бабулю! Забыла тётка, как индейцев прадеды резали и негров гнобили на хлопковых плантациях, — довольно хохотнул начитанный водитель.
Перед самым въездом в Кисловодск автобус неожиданно повернул направо и пошёл в гору. Эдди встревожено повернулся к водителю.
— Только не говори сейчас Петрович, что мы будем штурмовать Эльбрус.
— По плану обязательный заезд на Кольцо Гору, график нельзя нарушать.
— Чёрт, что за гора? Почему кольцо? Первый раз слышу.
— Дотерпи, Эдик. Это просто гора. Злой ветер за века пробил в ней дыру, душно ему было. Да тебе и не придётся ничего говорить, проверено. Перед горой большой стихийный рынок со всякой местной экзотикой, папахи, шмотки из козьей шерсти, сувениры. Это капиталистов больше заинтересует, они большие любители сувениров.
Так и вышло. Туристы подниматься по опасному склону к Кольцо Горе не решились. Задрав головы, они с минуту поглазели на удивительное природное явление и ринулись к торговым рядам. Рыжеволосую экзотика не заинтересовала. Она подошла к Эдди, улыбаясь, простецки протянула ему руку:
— Julia.
Смеясь, добавив:
— You came through a difficult situation with honor.
Утопая в этих бездонных, как небо, зовущих глазах, краснея, Эдди поклонился.
— Eddy, humor and your beauty helped me.
К автобусу они шли вместе. Когда переехали мост через реку и поползли по Кисловодску, туристы завертели головами, забыв про весёлого гида, а Эдди, облегчённо выдохнув, плюхнулся в соседнее с водителем кресло, вытер платком пот с лица и с глубокомысленным выражением лица, брякнул:
— Я никогда ещё так долго не говорил на английском, боюсь, что у меня теперь начнутся трудности с родным языком.
— Обматерят свои в очереди — вспомнишь, — рассмеялся водитель, — не напрасно мучился. Рыжую-то, по всему, закадрил. Сейчас отвезу их в гостиницу ужинать. Потерпи ещё немного. Не проворонь рыжую, свиданку кинь. Ну, бабёха, где мои семнадцать лет!
— Ты отличный консультант, Петрович, последую твоему совету.
Но он не успел сказать девушке заготовленные слова, она сам подошла к нему, когда туристы вышли из автобуса и, салютуя Эдди, пошли к гостинице, тронула его за руку, нежно проворковав:
— Be my guide for tonight. I’m so lonely.
Ликуя, Эдди сказал, что в восемь будет её ждать у гостиницы. Водитель вышел из автобуса, стал рядом с ним, они провожали взглядами Джулию, лёгкой птицей догоняющую группу. Удверей она остановилась и помахала Эдди рукой.
— Бог не Тимошка, всё видит в окошко, — сказал водитель, — Молодец, Эдик, взял рыжую крепость. Правильно говорил великий Суворов, что плох тот солдат, который не хочет стать генералом.
Эдди рассмеялся:
— Я бы перефразировал к ситуации: плох тот солдат, который не хочет.
Водитель крепко пожал ему руку:
— От имени нашей транспортной компании объявляю тебе благодарность.
— Мой сегодняшний заработок переведите в Фонд Мира, — рассмеялся Эдди.
Он не прошёл и трёх шагов.  Озираясь, к нему суетливо семенил толстый мистер. Он был в купленной на рынке казацкой папахе-кубанке с красным наверхием и белым крестом на нём.
Эдди нехорошо о нём подумал, но оказалось, у иностранца есть «литл бизнес» — полиграфическое предприятие. Оно выпускает комиксы и сборники анекдотов из разных стран, а ему хотелось бы приобрести из первых рук сто популярных русских анекдотов. Состоялся по всем правилам рынка непродолжительный торг. По два доллара за анекдот толстяк платить не согласился, несмотря на то, что Эдди горячо убеждал его в эксклюзивности анекдотов; не согласился и за полтора, предложив четверть доллара за анекдот — сошлись на двух долларах за три анекдота. Следующий час Эдди на парковой скамейке надиктовывал на диктофон Вашингтонского казака сальные анекдоты на русском. Мистера это устраивало, он сказал, что у него есть переводчик-полиглот. Тревожно озираясь, толстяк положил доллары на скамейку, прикрыл ладонью и, шепча: «КГБ, КГБ», засеменил к гостинице.
В восемь вечера с букетом роз Эдди с волнением ждал Джулию у гостиничной лестницы. Будто паря, она сбежала к нему, дробно постукивая каблучками изящных сиреневых туфель, в такого же цвета лёгком брючном костюме, шею обвивал полупрозрачный розовый шарфик, и подала ему руку. От ресторана она не отказалась и они поехали на такси в загородный ресторан «Замок». По местной легенде в древности с утёса за рестораном бросились в каменистую реку несчастные влюблённые, которых хотели разлучить родители. Местные жители называли ресторан «Замком коварства и любви».
 За рестораном в форме средневекового замка с зубчатой башней высился старый угрюмый вековой утёс, свидетель трагедии влюблённых, быстрая речушка несла прозрачные воды по каменистому дну, с предгорий текла прохлада. Джулия жадно вдохнула свежий горный воздух, восхищённо окидывая экзотический первобытный пейзаж, и прижалась к Эдди.
— Wow! Great! Paradise on Earth.
— And you Eva! — сказал Эдди, нежно целуя ей руку
Они пошли в ресторан. Его Эдди отметил положительно ещё во время их загульного вояжа с Виктором по достопримечательностям Кавказских Вод, понравился ему и оркестр с музыкантами из Баку.
 И был чудесный долгий вечер в уютном тихом зале ресторана, с вежливым предупредительным обслуживанием, прекрасно сервированным столом, кавказскими вкусностями и шампанским; музыкой, которую оркестранты, с завистью смотревшие на рыжеволосую подругу их земляка, посвящали девушке и счастливому Эдди. Были танцы. Метались по стенам всполохи светомузыки при притушенном свете, вздрагивала под рукой Эдди хрупкая талия Джулии, льнущей к нему. Под восторженные возгласы и аплодисменты посетителей и оркестра он спел под гитару «Julia» Джона Леннона. Был и долгий долгожданный поцелуй, под низкими южными звёздами и тихий шёпот речки, когда они с Джулией стояли крепко обнявшись.
 Насладиться мороженым и свежесвареным на песке ароматным кофе, к сожалению, им не дала троица джигитов в грязных сапогах. Тишина и уют были сломаны лезгинкой, возгласами: «Асса, асса», и свирепой пляской на пятачке у эстрады. Гитарист оркестра порекомендовал Эдди смыться, так как это известная троица пастухов-буянов, их вояж обычно заканчивается приставанием к дамам, драками и вызовом милиции. Эдди пошептался с гитаристом и тот дал ему визитку одного не афишируемого частного отеля.  Таксист подвёз пару к двухэтажному дому с высоченным кирпичным забором. Сто долларов оказались лучшей отмычкой к дверям на вид неприступного дома.
И была ночь без трудностей перевода, и утро и всё в нём было явью, и Джулия не испарилась с предрассветным туманом. Она вышла из ванной в лёгком халатике, прыгнула на кровать, оседлала Эдди и стала нежно целовать, он хотел прижать её к себе, но она освободилась от его рук, выпрямилась, тряхнула рыжей гривой и весело сказала, ошарашив его, по-русски:
— Эдик, Эдик, как сладко было всю ночь слышать эти нежные — милая! солнышко моё! лапушка! ненаглядная! сладкая! И это такое русское — Юля! Так меня звали в школе.
Эдди взъерошил волосы, ирония всегда оставалась с ним:
— Приключение Джеймса Бонда! Джулия, я попал в нежные руки лучшего агента ЦРУ? Имей в виду, что предать Родину в трудную для неё минуту становления демократических перемен я не смогу. Но, Джулия, почему ты скрывала, что говоришь по-русски!
— Ты уже завербован моей любовью, я готова работать и на КГБ, Моссад, МИ-6, только чтобы ты был моим и со мной.
— What does it mean? — схватился за голову Эдди, — Джулия! Что это значит?
— Я американка, милый, но родилась в СССР в Одессе, училась в русской школе, но мне не хотелось, чтобы туристы знали, что я говорю по-русски, привязывались бы ко мне, сделали бы из меня бесплатного переводчика. Ты должен уехать со мной в Штаты, где, наконец, сможешь увидеться с Эдди Мерфи и не только с ним, я живу в Лос-Анджелесе. Если коротко, уехала в Америку с отцом в десять лет. Он грек по-национальности, работает в Голливуде, переехать нам помог родной брат отца, давно живущий в Америке, мама украинка, но родители в разводе, она в Одессе.
Эдди, целуя, прижал её к себе.
— А я в Штаты давно собираюсь, но не на днях, к сожалению, смогу это сделать. У меня тут дело на миллион баксов, его нужно закончить. Но, Юля, Юля, какая выдержка, тебе, в самом деле, в ЦРУ работать пора!
— Когда ты меня обнимаешь, моя выдержка тает, как мороженое на солнце, — закрыла ему рот поцелуем Джулия.
Гостеприимная хозяйка отеля мягко выторговала у Эдди пятьдесят долларов за шампанское и кофе и вручила ему цветной купон со скидкой 5%. На нём был изображён Купидон с луком на облаке и пронзённые его стрелой два алых сердца. Они, обнявшись, шли по извилистой горной дорожке к шоссе и хохотали над предприимчивостью хозяйки, быстро вписавшейся в извилистые тропинки свободного рынка.
Остановившись, Джулия обиженно сказала, поджав губки:
— Однако этой ночью были не только ласковые слова с твоей стороны…
— Что такое, Джулия?
— Ты два раза назвал меня Дианой. Ты женат, обманщик?
— Да никогда не был, — стушевался Эдди, — богиня охоты, красавица Диана… её иногда изображают рыжеволосой.
— Смотри у меня, богиня сатиров не любила, — погрозила она ему пальцем.
Они позавтракали в кафе, дошли до гостиницы обнявшись и остановились.
— У тебя в самом деле реальное дело на миллион или это обычная метафора? — поглаживая Эдди по щеке, — спросила Джулия.
— Самый реальный миллион с портретами умерших американских президентов, возможно и больше миллиона, — гордо ответил он.
— Дело опасное?
— Не без этого, но победа будет за мной.
— Мы сегодня в полдень улетаем в Москву, после в Санкт-Петербург оттуда в Европу и домой. Береги себя, милый.
— Домой! — мечтательно сказал Эдди — SweetwayhometoLosAngeles.
— Без тебя, теперь мне ничто не будет мило, — Джулия обняла его, поцеловала в губы, — вот моя визитка, звони чаще, только учитывай разницу во времени и добывай миллион, миллион, милый, в Америке всегда не лишняя вещ. Я люблю тебя и буду скучать.
Эдди с тоской смотрел на дверь гостиницы, за которой исчезла Джулия. Вздохнув, он достал из кармана визитку Джулии с телефоном и факсом.
— Лос-Анджелес, — прошептал он, — Джулия, Эдди Мерфи, Голливуд, океан, пальмы, бар «Двенадцать стульев» Эдди Бендера.
 На такси денег не было, в электричке он купил «Курортную газету» и расхохотался: на первой полосе была заметка «Просто советский человек». В ней описывался случай с американскими туристами и гидом, и подвиг молодого скромного, не назвавшегося молодого человека, поднявшего престиж жителей Кавказских Минеральных Вод в глазах гостей из Америки.

22.

Отец и сын. Яблоко от яблони.

Письмо Матвею Лукичу принесла в его домик невестка. Он с удивлением глянул на шапку над адресом: «Совет ветеранов Ставропольского края», поблагодарил Нинель и уселся в кресло, думая: «Дармоеды, опять открытку какую-нибудь копеечную прислали или позовут на сходку ветеранов-доминошников».
 Вынув из письма свёрнутый лист с печатным текстом и лист с картой автомобильных дорог СССР, он не удивился и не психанул, а почему-то испугался. Фатальное предчувствие беды сковало движения, сердце гулко застучало, болезненно отдаваясь ударами в висках. Осторожно, задрожавшими руками, будто прикасается к чему-то взрывоопасному, он развернул цветной лист со схемой дорог. Вначале ничего не понял. Перед глазами летали цветные пятна, он надел очки и замер, уставившись на обведённые красным фломастером Брянскую область и Ло;коть.
Матвей Лукич закрыл глаза и потряс головой, словно прогонял наваждение. Открыл — и снова закрыл. В быстрой перемотке стремительно промчались перед ним сменяющиеся кадры: он в белом халате солидно восседает в кабинете заведующего столовой санатория, могила матери и яма с золотым блеском, нервная гонка с богатством, засыпанным картошкой, Ташкент, ещё не старый Малевич, столовая в госпитале, он у плиты в белом колпаке, жена в медицинском халате; он после ранения в армейском госпитале, бравый полковник, спасший его от катастрофы, утренняя побудка в концлагере с лающими собаками, охранниками, ужас от близкой канонады советской артиллерии в Ле;пеле, валун под луной, где он прячет вещмешок с кровавым золотом, полицаи, поймавшие его при бегстве, Ло;коть, его столовая с портретом фюрера на обшарпанной стене, рожи вечно пьяных вояк, ежедневные расстрелы жителей и партизан, хохочущий пьяный брат в немецкой форме, Ленинград и сын в колыбельке, жирующая нэпмановская Москва, Нижний — красноармейцы в их доме, солидный отец за столом со счётами, разъясняющий ему сущность любой власти, храм, Пасхальное богослужение, он с отцом и матерью на службе, он подросток, с весёлой матерью куховарит у печи, любимый конь Петруша и он крепкий, молодой, обнимает ласкового коня, а тот аккуратно ест с его рук сдобную булку.
Матвей Лукич судорожно вздохнул и заплакал, шепча сквозь слёзы: «Нашло меня Богово воздаяние, нашло пред гробом,пришло Иовово испытание. Жизнь дал мне долгую, вёл по жизни Господь, да утомился со мной, видать, послал демона мщения за грехи мои, за страсть к Мамоне. Бог дал, Бог и взял, а супротив него нет ни никакой силы. Посмотреть хочет Отец небесный, как я, отступник лживый, уж вертлявый, в храме лукаво причащающийся, буду без богатства неправедного умирать на гноище. Как перенесу гнев Его?! Оставлю после себя сына блудника, разорителя, ума не нажившего, внука Яшку дурачка безголового. Умру, перегрызутся, распылят капиталы, а вороньё налетит на запах, на поклёвку шабашную. Прости меня, Отче, прости грязного раба твоего. Каюсь, каюсь кроваво, но милости Твоей прошу.
С мокрыми глазами он,стал на колени перед иконами и долго, и истово молился, прося прощения, каясь и прося защиты. Немного успокоившись, встал, надел очки, взял лист с текстом и принялся читать, периодически останавливаясь, чтобы успокоиться.
 На листе под шапкой «Основные документы следствия, проведённого «Лигой возмездия», шёл текст с параграфами. Прочитав первый параграф, трясущейся рукой старик нашёл на столе валидол, сунул в рот, и словно не поверив в написанное, прочёл ещё раз. Узнав из первого параграфа, чтоего настоящая фамилия Скоробогатов Филипп Андреевич, что он сын бывшего работника конезавода Великого князя Михаила Александровича в Локте, перебравшегося в Нижний Новгород перед Первой Мировой Войной, он долго сидел постанывая и сжимая голову руками.
 Из второго — скорбную биографию расстрелянного брата со сноской — «Копии допроса предателя и убийцы Варфоломея Андреевича Скоробогатова и допросов коренных жителей Локтя прилагаются». Копии допросов старик прочитал дважды. Третий параграф был короток: «Из интересного. Разрешается ли законом мужчине брать фамилию жены при браке? Да, даже если она несколько необычна, Оковитая, например? Разрешается, даже если брак осуществлён военнослужащими во время войны. Хороший фильм был, «Ташкент — город хлебны й». Стоит ли нам поговорить откровенно? Никто не забыт, ничто не забыто!
«Нашёл-таки меня демон, — размышлял старик, закончив чтение, — Чуял я, чуял, что звонками этого демона Луке, концертами с сапёром, дело не закончится. Пронюхал, вражина. Нарыл, паскудник. Как смог раскопать? Как выворачиваться? Почему Господь не прибрал этих проклятых стариков, запомнивших меня и брата, царствие ему небесное? А может всё обойдётся? Как это говорят: за сроком давности? Нет, не вывернуться. Сколько же демон попросит? Сколько, сколько! Своё не упустит, Иуда, задушит! Ему же только это нужно!»
Он ещё раз перечитал послание, успокоился и стал ожидать прихода сына, обдумывая возможные варианты. Однако все его мысли рушились, как карточный домик, когда они волей-неволей упирались в самый главный вопрос: рассказать Луке или промолчать о своём настоящем прошлом? Мучительные размышления привели Матвея Лукича к резонному решению — придётся. Хуже будет, если он узнает обо всём в критический момент, когда проклятый демон потребует оплаты. Ведь, наглец может зайти с тыла и станет шантажировать слабохарактерного Луку, а для него это будет ударом. И конечно же, он думал и о том, что торг нужно будет растянуть, попытаться вычислить мерзавца и расправиться с ним — это было бы гораздо дешевле. Но и тут его мысли обрушивались! Мерзавец не дурак, у него должны быть подельники, у него есть копии документов и тогда конец становится непредсказуемым. К вечеру Матвей Лукич решил рассказать, думая, что сын будет за него — кровь родная обязана сыграть свою роль.
Лука пришёл к нему взбудораженный, объяснил, что приходили сегодня на фабрику налоговики и рылись в документах. Возмущался тем, что это были свои, всегда бравшие, но почему-то в этот раз они отводили глаза и продолжали работу.
— И что не взяли? — спросил отец, задумчиво расхаживая по комнате.
— Взяли, — выругался сын, — не мой ли вражина неуловимый руку приложил?
 Матвей Лукич присел на стул, пожевал губами.
— Брось, взяли же. Для вида строгость на мордах нарисовали. Тут посерьёзней каша заваривается, твой друг теперь и мой друг, наш друг и мне чёрную метку прислал.
— Как?! — вскочил с кресла Лука. — Ты-то тут с какого бока?
Но старик уже передумал рассказывать сыну болтуну настоящую автобиографию, представив его панику от такого удара и возможные осложнения в их личных отношениях. «Потерплю, дождусь очередного сообщения демона, карты у него», — решил он.
— Присядь, сынок, присядь и послушай, — опустил он голову, — Звонил и постарайся не раскисать. Звонил злыдень. Пронюхал про мои дела с золотом, Кто тебя тащил, сынок, на зарплату повара? Кто платил, продвигая тебя? Две пивные, как я содержал при советах, откуда у меня связи? Кто зятьку шкатулочку с бриллиантами и сто тысчонок приданного за Линочку дал? Суммы не малые, а золотишко, да ещё царское, да на Кавказе, дороже денег. Пятьдесят тысяч, как это у вас…зелёных потребовал, мол, сынок, дурак, так папаша пусть и пострадает.
Лука просидел в ступоре, вытаращив глаза. Когда отец закончил, он ещё минуту сидел обхватив голову. Первое, что он сказал, вскочив со стула было яростное:
— Звоним зятьку, он из-под земли достанет суку! Сука, сука, ну, сука!
Лука Матвеевич долго смотрел на бегающего по комнате сына и горькие мысли текли в голове: «Бездарь, ничего, ничего сам не может сделать, всю жизнь жил по моей подсказке и с моей помощью. Не пожалел меня после рассказа, в голове такого не было, ни разу меня за всю жизнь не обнял, не спросил, как я живу. При немцах обязательно бы притёрся к ним шнырём, чтобы вкусно есть, да со шмарами валяться в грязи».
— Ну, что ты молчишь? — зашёлся в крике Лука, останавливаясь.
Матвей Лукич вздохнул.
— Нельзя зятю звонить, Лука, нельзя его в наше дерьмо окунать. Представь, если всё откроется, наружу выйдет, спросят его: «Как же ты, чекист, холодную голову не включил? Женился на дочери подпольшика, когда у тебя все возможности быликопнуть, проверить биографии будущих родственников были. На что позарился, на богатства хапуги? А ведь, Лука, может так статься, что к нам с обыском придут, всё, что мы нажили прахом пойдёт. Мы все в дерьмо окунёмся, позор на город, позор на всю страну. Лина, сестра твоя, будет жить в вечном позоре. Ты этого хочешь? А сам, сам, отмоешься? Всё тебе припомнят, всё! Падающих бьют с удовольствием.
— Так, что же делать? — присел на стул Лука.
 — Подождём, не для развлечения же злыдень трудится. Психическую атаку устроил, чтобы цену набить.
— Разорит, разорит, тварь, — застонал Лука, — падла.
— Всяк труд оплачиваться должен, — пожал плечами Матвей Лукич.
— Труд, — скривился Лука и понизив голос, наклонился к отцу:
— Папа, так и твои труды в прах пойдут. Почему ты никак не хочешь наследство мне передать? Лежит ведь без движения, прячешь от родного сына, а деньги должны работать. Умрёшь, прости, где я буду искать твои накопления? Наверное же в завещании ты не сможешь всё указать по понятным причинам, а я бы сейчас надёжно перепрятал бы от греха подальше.
Думая: «Сучёныш, ночью не спит, ждёт моей смерти. Покажи я ему где всё храню, ещё отравит. Ишь ты, — я уже папа. Чадо любимое, что в голове твоей дурьей творится?» — прикрыв глаза, думал Матвей Лукич.
 — И твои и мои могут забрать, Лука. Уберёг бы нас Господь от беды, царский бы подарок больным деткам я сделал бы. По телевизору, что не день, собирают с мира рубли на лечение деток, — сказал он.
Сказал это Матвей Лукич специально, чтобы увидеть реакцию сына.
— Да ты своём уме! — подскочил на стуле Лука. — Какие дети? Мы на что жить будем?
— Вот узнаем, — грохнул по столу Матвей Лукич, — во что нам обойдётся честное имя советского человека, тогда и поговорим. На своё и твоё имя честное я уже миллионы отдал и пострадал. Считать не умеешь, блудовище. Всё! Как это у вас: нет базара? Нет базара! Я попал — я и отвечу. Господь услышит, я никого не убивал, руки на себя не накладывал, детей голодом не кормил, всех пристроил, не блудил, как ты. Вот сынка своего малого только бросил, грешен, сердце кровью обливается, жив ли.
Лука удивлённо поднял брови:
— Вот как? Так и сын у тебя был, папаня? О нём плачешь, а родному сыну приходится ждать твоей милости.
Лука Матвеевич побагровел. Встал, топнул ногой:
— Вон, щенок! Убирайся, свиное рыло, наказание Господне.
— Да ты, что, отец? Прости, пожалуйста, прости, обида заела.
— Иди, — устало сказал Матвей Лукич, — иди.
Лука тихо затворил за собой дверь. Старик упал на стул, кинул в рот таблетку нитроглицерина.

23.

Всякая работа требует больше времени, чем вы думаете.

Два вопроса стояли перед Эдди: когда назначить оплату труда и какую сумму потребовать. Вопрос о способе передачи ему денег он временно отставил, — в голову ничего дельного не приходило. Он вспомнил как Георгий говорил о том, что физические и материальные трудности Остапа Бендера на пути к миллионам Корейко, были окупаемы знатным козырем: советская власть с её суровыми законами, нависающими карающим мечом над головами махинаторов практически была его союзником. И потому личная встреча Остапа с Корейко в закромах с миллионами для Остапа, в худшем случае, могла окончиться удушающим захватом шеи крепким противником и его бегством. Для Корейко же проигрыш в битве титанов не стал бы фатальным — миллионом меньше, миллионом больше — дело наживное. Это было бы не худшим выходом для Александра Ивановича: передача папочки в соответствующие органам могло бы стать для него концом карьеры, роковы;м финалом, лесоповалом или даже расстрелом.
«Моя же личная встреча в закромах с Оковитым, при нынешним состоянии власти, открывшей Ящик Пандоры с лозунгом «обогащайся», со срастанием власти с комбинаторами и криминалом всех мастей, — думал Эдди, — может для меня закончится всякими неприятностями. Сомнений нет в том, что какую бы сумму я не назвал, начнётся торг, затягивание времени и активизация моего розыска. Обычный торгашеский принцип требует завышать цену, чтобы получить желаемое. Однако планируемая страшная сумма в миллион долларов может как раз-таки привести к кровавому торгу, затягиванию процессу. Это мне не выгодно. Во-первых, потому что Оковитые приложат все силы для розыска врага, возможно подключат рычаги Глубурцева; во-вторых, я лично хотел бы получить чистый миллион, а для этого нужно получить бо;льшую сумму для выплаты доли Георгия его жене»
Мучили Эдди и сомнения о наличии таких сумм у семейства. Но в конце концов он решил остаться кровавым ненасытным и беспощадным варваром. Не скидывать ни цента, пусть хоть на голову становятся — козыри у него на руках и козыри убийственные даже для смутного сегодняшнего времени. Кроме всего, сейчас он спинным мозгом чувствовал, что дальнейшее прибывание и действия в этом тесном змеином клубке торгашей, может стать опасным и для него и для Виктора. Он с ним переговорил, сказал, что уедет в Москву и попросил Виктора пустить слушок о том, что он собирается уехать в Баку по семейным делам.
Он позвонил в Москву Андрюхе Сергееву, узнать дома ли он и можно ли у него остановиться. Андрей не возражал, сказав, что ещё месяца полтора будет дома, после уедет на гастроли. «Еду, — решил Эдди, — сейчас к Виктору в магазин, скажу, что улетаю, вечером попрощаюсь с Милой, мол, срочная необходимость, а утром в аэропорт.
Но его Величество Случай в очередной раз ещё раз вспомнил о нём. Одно из следствий закона Мерфи гласящее: «Из всех возможных неприятностей произойдёт именно та, ущерб от которой больше», мистически исполнилось, когда он в прекрасном настроении вышел из такси у магазина Виктора. Лихо сдававший задом жигулёнок, отшвырнул его к фонарному столбу, а после врезался в такси.
 В горячке Эдди попытался подняться, но, застонав,смог только присесть у столба, вытянув ноги. «Человека убили!» — истошно вскричала старушка и вокруг него мгновенно выросла толпа любопытных зевак. Разъяренный таксист вытащил виновника аварии из машины, его окружили требующие крови люди. Кто-то кричал: «Милицию вызовите! Кто-то: «Скорую, Скорую. Кто-то: «Купили права, понимаешь, и людей убивают, гады».
Сгрудившаяся вокруг Эдди толпа, возмущаясь, смотрела на него, как на умирающего, вот-вот готового испустить дух. Эдди стало смешно, схватившись за голову он заголосил: «Товарищи дорогие! Позовите, пожалуйста, священника, желательно, Фёдора Вострикова, моего исповедника,не хочу умереть без причастия и отпущения грехов». — «Молодой, умереть собрался, горемыка, Боже ж ты мой», — вытирая слёзы, проговорила старушка, с любопытством глядя на Эдди. Кто-то догадался и забежал в магазин с криком: «Вызовите скорую, человек умирает». — «Мариша, вызови скорую, — сказал Виктор, я выйду погляжу, что там такое».
Он продрался сквозь толпу и остановился, изумлённо глядя на друга всё ещё сидевшего, вытянув ноги у столба. «Эдька!», — наконец смог он сказать. «Брат Виктор! — протянул к нему руки Эдди, —Небеса, небеса тебя прислали! Я не видел тебя двадцать лет, но всегда верил, что когда-нибудь найду тебя. Как жаль, что в такую скорбную минуту». — «Боже ж ты мой! В такую минуту братики встретились!» — зарыдала старушка.
Подкатила милиция и скорая. Милиционеры отвели виновника аварии в машину, санитары уложили Эдди на носилки. Возлежа на них, как римский проконсул, он крестил народ.
Виктор поехал с ним. В травматологии в коридоре с разбитым грязным кафелем у обшарпанной стены томилась очередь. Над ними висел транспарант: «Без санитарной культуры не может быть культуры вообще. Н. А.Семашко», облепленный двойными мухами. Думая: «Бедный трактирщик Па;ливец в «Похождениях бравого солдата Швейка» отсидел в тюрьме за засиженный мухами портрет императора Франца-Иосифа в своём трактире и был посажен в тюрьму», он не сдержался и рассмеялся: «Если бы мухи могли читать, они бы вели себя пристойнее в общественном месте».
 Санитары поставили носилки на пол, собираясь уйти. «Стоять, — гаркнул Виктор, всовывая в карман санитара купюру, — носилки мягко подняли. — Галопом в рентген-кабинет, соколики». Народ обиженно зароптал: «Здесь очередь!». Санитары резво побежали. Рентгенолог пощупал деньги Виктора в кармане халата и сделал своё дело. Потирая руки, он говорил: «Счастливчик. Перелом закрытый, единичный, кости в месте разлома имеют одинаковые ровные края».
 Повреждённую ногу бинтами зафиксировали к здоровой и в сопровождении Виктора перевезли в больницу. Там сделали обезболивающий укол, наложили гипс и под неусыпным контролем Виктора поместили в отдельную палату.
Проведывали Эдди все. Виктор каждый день кормил его чёрной икрой, на что через неделю Эдди заявил, что скоро он превратиться в Эдди Мэрфи и попросил жареной картошки с луком. Приходили Марина, Юрий принёс два примятых яблока, вызвав у Эдди подозрение, что они их хозяйского сада. Приходили кабацкие музыканты, а Мила почти не исчезала из его палаты, нежно ухаживала.
В первое посещение палаты Виктор глубокомысленно выдал ему целую тираду, о том, что ничего не происходит в этом мире случайно. Мол, несчастье с ним случилась по воле Небес, таким образом они послали ему мистическое предупреждение, ограждая от будущей опасности. Эдди возмущённо ответил, что Небеса могли бы послать менее болезненное предупреждение, но и в какой-то мере соглашался с другом, чисто по практическим причинам, ведь перерыв в общении с Оковитыми, должен был создавать напряжение в подлом клане и страх. Давая понять Виктору, что не собирается бросать дело, он сказал ему, что где-то читал, что человеку в болезненном состоянии, иногда приходят прозрения и он может найти способ решения проблем, которые не мог решить прежде.
Приходила и Надежда Ивановна, он попросил передать через Виктора «Похождения бравого солдата Швейка» и «Посмертные записки Пиквикского клуба», сказав, что эти книги лучшая терапия для него.
Эдди читал, а время неумолимо текло, он быстро шёл на поправку. На носу был Новый 1993 год, полным ходом шла ваучеризация и развал страны. Новый 1993 год станет богат на события. Он запомнится эпохальным самолётопаданием, последней 2137-й серией сериала «Санта-Барбара», новым президентом США Биллом Клинтоном, революционно разрешившим службу гомосексуалистов в армии; победой нашей хоккейной сборной на чемпионате Мира, Гарри Каспаров, ещё не диссидент, победит Шорта и станет чемпионом Мира, цена хлеба вырастет до 200 рублей, Intel создаст 64-разрядный микропроцессор Pentium, Россия заключит дипломатические и выгодные отношения с важнейшим партнёром для России — крохой Барбадосом, войдёт в историю с референдумом под хитроумным брендом «Да-да-нет-да» и стрельбой из танков по мятежникам в Белом Дом. Весь год будут драться абхазы с грузинами, азербайджанцы с армянами, сербы с хорватами и боснийцами и другие соседи по всему миру.
В стане Оковитых со дня на день ждали весточки от неуловимого демона, нервничали. Матвей Лукич не разговаривал с сыном, отсиживался у себя. Кормила его невестка, убирала в домике, с мужем она до сих пор не говорила, он продолжал, психовать и крутиться на жёстком диване. Лука Матвеевич спал с лица, осунулся, пропал распаренный румянец. Чтобы заснуть, по вечерам он пил коньяк. Спал беспокойно, снились дурные тяжёлые сны с гонящимися за ним страшными злодеями в масках. Он так измаялся в ожидании очередного звонка от врага, что нервно подскакивал от любого.
И он не выдержал, забыл о отцовском запрете звонить Глубурцеву и позвонил, но об откровениях отца всё же догадался не говорить. Рассказал лишь о личных неприятностях, о звонках вымогателя, застыдившись рассказать о позорном проколе с сапёром. Глубурцев долго расспрашивал откуда звонили, какую сумму требовали, на чём играли. Лука Матвеевич, краснея, говорил о якобы имеющихся у вымогателей фотографиях его давних амурных похождениях, которые обещают послать жене и опубликовать в прессе. Бросив: «Фуфло. Шавки голодные», зять сказал, чтобы он держал его в курсе событий, что кое-кому позвонит из местной конторы в подмогу.
 Лука Матвеевич после звонка сразу же пожалел, что звонил и не зря! Московский зять не очень его любил, считал его трутнем, приспособленцем и даже не очень образованным человеком. К отцу он относился с уважением, как к старой советской гвардии и сразу же позвонил Матвею Лукичу, чтобы узнать его версию и мнение. Матвей Лукич чуть сознание не потерял, когда представил, что мог наговорить подлый сынок! Но быстро понял из сказанного, что Лука побеспокоился о себе, испугавшись его гнева, а о приватном разговоре с ним промолчал.
— Ты уж прости, зятёк, меня за прямоту, что есть, то есть, — сказал он, — родил я серливого щенка, паникёра. Денежку любит, как я Господа нашего, но до сих пор не допёр, что их все любят. Дело обычное, ловкачи не дремлют, такие времена. Мы тут сами, по-свойски, без шума разберёмся с проблемой.
Глубурцев с уважением сказал:
— Любо, любо, Матвей Лукич. Но если моя помощь понадобится, всегда к твоим услугам.
Когда разговор был окончен, Матвей Лукич позвонил сыну, чеканя слова, сказал:
— Сюда иди, Иуда.
Лука услышал в голосе отца металлические нотки, струхнул, и в миг явился к отцу. Матвей Лукич так закричал, что изо рта выскочила вставная челюсть. Он вставил её на место, почмокал губами, придавая протезу нормальное положение, хотел закричать, но закашлялся и поперхнулся.
— Ты… ты…ты, — прошипел он, протягивая дрожащую руку к массивным счётам, — блудовище Содомское, Иудище Искариотское с одной извилиной в голове, тебя бить нужно, чтобы ты что-то понимал?
Ёрзая на стуле, Лука с опаской следил за рукой отца, но он неожиданно успокоился и откинул одну костяшку на счётах, будто подводил итог своих мыслей:
— Дебил!
Продолжая машинально отбрасывать костяшки, он резюмировал:
— Вор! Лжец! Мудозвон! Пустышка! Трутень! Осёл! Говнослов! Баба в штанах! Лизоблюд! Крот слепой! Ссыкун! Исчадие ада! Ни холоден ни горяч! Горчица с мёдом!
Матвей Лукич смешал костяшки и заключил, тяжело дыша:
— Хвост селёдки!
Такой коктейль эпитетов в свой адрес Луку страшно обидел, он обижено поджал губы:
— Однако! Вот ты какого мнения о сыне…
— Закрой хлебало, отступник, сатанинское отродье! — стукнул по столу Матвей Лукич, — лишу отцовского благословения, ничего не получишь. Слушай отца, делай как я. Делай, что тебе скажу. требуется. Убирайся, дурак.
Скрипя зубами, Лука послушно вышел во двор, остановился, поднял голову к звёздному небу. Звёзды лукаво и обидно перемигивались, словно были свидетелями его недавнего унижения.
— Хвост селёдки! Не прощу, — погрозил он кулаком звёздам, — сдохнешь, всё моим будет.

24.

Историко-железнодорожно-филологическая

История, говорят, циклична. Мол, это некий круговорот и повторение зарождения, расцвета, упадка и гибели обществ. Бродя кругами, эта дама парадоксально иронична. Дети волчицы Рэм и Ромул не ужились вместе и Ромул убил Рэма. По имени братоубийцы был назван город Рим а после и великая Римская Империя. Просуществовав 12 веков, она развалилась под натиском всё сметающей волны варваров, беженцев и великого переселения народов. По иронии истории последним императором Рима стал император по имени Ромул.
Сейчас Римская Империя предстаёт перед нами на карте сапожком в тёплом море, руинами Колизея, аркой Константина, храмом Юлия Цезаря, а знаменита ныне вином, пиццей, сырами, певцом Челентано и Паваротти, киноактрисами красавицами, Собором Святого Петра над созданием которого трудились Рафаэль и Микеланджело, особняками новой российской знати и великолепным футболом.
Но рядом с руинами Колизея и Форума стоит прекрасно сохранившейся помпезный Мавзолей. Его выстроил при жизни для себя и жены раб из семьи греческих эмигрантов Эврисак. Ни Император, ни сенатор, а простой пекарь, сделавший состояние на выпечке хлеба. Как говорится, сделайте правильный вывод о предпочтениях истории. Она, в конце концов женщина, а они особы известные своей ветреностью.
 История не вечно терпит величие империй. Она устаёт от их эгоизма и величия и рано или поздно показывает характер. Не будем опускаться в пески Египта, бродить в Междуречье между Ефратом и Тигром, знакомиться с воинами могущественной Персии и уж тем более с котомкой за плечами пешком брести до Китая и Индии.
Кроме артефактов древняя история оставила нам неиссякаемые залежи великолепных сюжетов, дающих вдохновение (и хлеб насущный), писателям, художникам, скульпторам, композиторам, режиссёрам театров, фильмов и даже мультяшек. Сейчас читают мало. Сочинения Гомера и Платона удел специалистов, но в наш сибаритский век, запасшись попкорном, можно с комфортом насладиться красочной продукцией Голливуда в кинотеатре. Сидя в удобном кресле, познакомиться с бытом пылких греков поклонников Вакха, с мудрецами проповедующими из бочки и бродящими днём с фонарём в поисках человека, с Троей, Одиссеем и верной ему Пенелопой, историей Римской Империи, перенестись в Иудею времён Ветхого Завета или даже в края ацтеков и майя.
 Нас восхитят богатые наряды вельмож и женщин того времени, антураж дворцов, великолепные пейзажи, подвиги легионеров. Но если представить себе историю, как быстро меняющиеся в калейдоскопе картинки от прошлого до наших дней, то дойдя до дней сегодняшних, мы увидим вместо древней Греции крохотный туристический центр с руинами Афинского Акрополя, храма Зевса Олимпийского и Гефеста; Римская Империя предстанет перед нами тем самым сапожком в тёплом море с подобными греческим древними руинами. Куда же девалась мощь и культура множества великих государств Мира? Неужели история, в самом деле, ещё и злая, вредная и мстительная баба? Конечно долгие войны, голод, смуты, страшные эпидемии, истощение ресурсов, природные катаклизмы, ослабляли государства и приближали их крах, но более всего приближала его деградация элит, старение и импотенция правителей, ударившихся в постыдные шизофренические загулы, возомнивших себя пупом земли и кастой неприкасаемых.
Вот в начале в Риме были цари, их было семь и по меркам тех времён существовало довольно гуманное и справедливое правление, где всеобщим народным собранием решались насущные проблемы. Но в 509 году сын последнего римского царя Тарквидия Гордого надругался над добродетельной Лукрецией. Его не отравили, не закололи мечом, а общим решением изгнали, мудро решив не допускать больше деспотичной власти в одних руках, а демократично избирать двух сменяемых консулов сроком на год. Но после семи царей стали править императоры с неограниченной властью, перечислять их займёт уйму времени, веков-то Рим просуществовал двенадцать!
   Осветим лишь некоторых широко известных. Пресловутый Калигула, например, ударился в разгул, а в голову ему даже взбрело своего коня сделать консулом. Но его не изгнали и не переизбрали. Изрубили мечами, жену Цезонию закололи, а одиннадцатимесячную дочь Юлию Друзиллу убили, швырнув о стену. О времена, о нравы! Император Клавдий пировал, забыв о делах государства, рисовал карты, в то время, как его жена Мессалина соревновалась в борделе со жрицами любви, а вторая — Агриппина, отравила его, чтобы поставить у власти сына Нерона. В благодарность отпрыск её убьёт, устроит массовые гонения христиан и ещё много чего натворит непотребного.
Дальше — больше. Деградация, гордыня правителей растёт, свет золота ослепляет разум правителей и знати, а с этим растёт беспредел, смута, недовольство плебса. Дойдёт до отмены прежних республиканских всенародных собраний. Судьбу империи сенат уже не решает, этим займётся преторианская гвардия императоров. При сыне благородного Марка Аврелия — Коммоде, бездарного, не просвещённого любителя единоборств и гладиаторских боёв, закончился PAX ROMANA. Самого Комода задушит в борьбе раб Нарцисс.
 Наступает большой бардак по схеме: бей белых пока не покраснеют, бей красных пока не побелеют. Страной управляет то вольноотпущенник, то авантюрист, купивший трон на аукционе, то африканский полководец, то ещё бог знает кто. Империя сыплется, откалываются провинции, вливаются толпы эмигрантов разных рас. Император Диоклетиан, гонитель христиан, правит довольно долго, хорошо воюет, расширяет империю, пытается её реформировать. Делит разросшуюся империю на четыре части с наместниками. Такое федеративное деление не могло не привести к росту на местах армии предателей, хапуг-чиновников, на словах преданных императору.
Конец античного мира близок. Сам Диоклетиан, устав, плюнул на власть и стал в своём имении выращивать капусту. Тем временем христиане, прячущиеся в катакомбах, становятся опасной разрушительной силой. Империя делиться на Восточную с Константином и Западную, в которую ломанутся орды мигрантов. Константин уравнивает религии, Феодосий I, последний Император ещё единой Римской Империи, сделает христианство официальной религией, а Византия худо-бедно проживёт ещё тысячу лет. Процесс почкования государств не заканчивается. Он продолжается не только в Европе, по всему Миру. Войны, разделы, мощь одних рассыпается под натиском других, эти другие, сыплются под натиском новых игроков.
Политики, пожимающие с улыбкой друг другу руки, похожи на боксёров на ринге перед боем. Звучит гонг и они кроваво бьются. Ничья редко устраивает стороны. Согласившись на позорный мир, каждый боец грезит реваншем. Странные товарищи эти бойцы! Выплюнув окровавленную капу и, утерев разбитый нос, они тут же разрабатывают новые победные и хитроумные планы. Забыв про ветренный норов истории, примеры её трагических выходок, они наступают и наступают на исторические грабли.
Через две тысячи лет, когда мир изменился до неузнаваемости в сравнении с далёким прошлым, когда стало возможным за несколько часов перелететь по воздуху с одной стороны земного шара на другую, когда человек освоил космос, оказалось, что грабли истории ничему не научили правителей. За это время далеко за океанами возросла новая Империя — Карфаген наших дней, а на одной мировой суши раскинулась другая молодая страна, преемница Российской Империи — СССР. Ослабленная войнами, коррупцией, политической импотенцией последнего монарха и его окружения, рэволюционерами- террористами и внутренними противоречиями, многовековая Российская Империя рухнула.
К власти пришла секта свидетелей Святого Маркса во главе с Владимиром Красным Реформатором. Сенат с красными бантами и преторианской гвардией матросов и солдат, засучивших рукава ещё царских мундиров взялся строить новую жизнь под благородными лозунгами: «Власть — Советам! Мир — народам! Заводы — рабочим! Земля — крестьянам!» При этом по Заветам Нерона и Диоклетиана устроил гонения на христиан, забыв про итог этих гонений, а семью последнего Русского царя, следуя всё тем же правилам Римской Империи, вместе с ним убили. Новое — это забытое прошлое, ничто не ново под луной!
 Против новой власти взбунтовались провинции, мятежники, так называемые «белые» и их западные союзники. Следуют яростные сражения — новая власть побеждает. Новая Империя разрушенная, голодная, обескровленная строит новый порядок, а История терпеливо ждёт явления нового Императора. И он является! Рябой грузин, не из княжеских родов, а из недоучившихся семинаристов, успешный боевик, грабитель банковских касс, каторжанин и боец Красной Армии, взял власть в свои руки. И следуя традициям Римских Императоров, как всякий уважающий себя Император (пишут, что его любимой книгой была «Государь», Н. Макиавелли), без жалости принимается устранять оппонентов и противников, но и сделает бесплатным всеобщее обучение, поощряет все виды искусств и науки, создаёт мощную армию, строит заводы и фабрики, цепкими кошачьими глазами  следит за порядком в стране.
Как и в Риме в новой империи есть Сенат единомышленников — Политбюро со знатными патрициями и Народное собрание — Съезды граждан, сторонников курса Сената. По законам жанра должно было случиться войне. Сильнеющий сосед с ужасной идеологией страшил разжиревшую Европу, память о былом величии кроваво сочилась. И воинственные сыны рыжеволосого Барбаросса, ведомые бесноватым Одином с франтоватыми усиками, двинулись в очередной Крестовый поход. Риму не снились те ужасы, что происходили на этой битве! Миллионы жертв, разрушенные в пыль города, новейшие средства массового уничтожения населения, невиданная жестокость предков тевтонцев и их сателлитов.
Заморский Карфаген не отстал от европейцев и показательно совершил рекламный ход, чтобы показать миру свою мощь, сбросив на японские города атомные бомбы, разом уничтожив 80000 человек. Но история встала на нашу сторону, войска вошли в логово врага и водрузили знамя Победы в Берлине. Вскоре стало совершенно ясно, что война не закончилась, высвечивалось противостояние с Карфагеном. Доплыть до него сравнять с землёй и засыпать её солью по примеру римлян, одолевших Карфаген, мы тогда не могли.
 Хочешь мира, готовься к войне! Мы стали вооружаться, совсем скоро смутив Америку своим атомным оружием. Пробыв у власти почти 30 лет Император Иосиф умер, но говорят, что его по заветам Рима отравили. На престол уселся Никита Кукурузник, правил недолго, был смещён заговорщиками, Императором стал Леонид Застойный.
Медленно мы шли к процветанию к лучшей поре Империи. Население 280 миллионов, лучшее образование, расцвет культуры, спорта, науки, самая большая армия, соцлагерь, как буфер в Европе. Что за срок для истории 50–60 лет? Мы спринтерски пробежали это время, добившись того, чего другие не достигают и за двести. Но вот беда: страна молодая, а лидеры старцы. Императора Леонида, четырежды героя СССР, обладателя 15 орденов и 18 медалей СССР, а также 29 медалей и 49 орденов зарубежных государств крепили на Мавзолее крепёжным материалом. Следующий — Юрий Суровейший, функционировал от батареек, а за ним Константин Болезный от сети и руководил страной из Кунцевской больницы. Стране требовались перемены, требовалась молодая кровь.
   Безоблачное, в крупную клеточку социалистическое небо непредвещало перемены погоды. Ещё принимали в пионеры, выполняли план, предпочитали ЗАГС церковным обрядам, бензин стоил копейки, учились в ВПШ, в институтах сдавали зачёты по научному коммунизму; ОБХСС ещё боролся с расхитителями социалистической собственности, проходили пленумы ЦК, но в недрах отлаженного механизма появились стуки, шумы, перебои. Механизм требовал капитального ремонта. Периодические смазки в виде бумажных постановлений не приносили успеха — детали износились. Как обычно, чтобы построить новое, нужно было сломать отслужившие старое.
И наконец-то!!! Явился миру император Михаил Трезвенник (в народе «Конвертик») с первой леди Раисой. Бывший комбайнёр, комсомольский вожак, юрист, ни дня не работавший по специальности, застрельщик перестройки, прозванный на родине в Ставрополье «конвертиком», стал бороться с негативными явлениями, накопившимися за время правления предыдущих императоров. Ух, как боролся! Ломали старое бездумно с обильным славословием, с вырубкой виноградников, с разоблачительными откровениями прессы, разрешением кооперативно-воровского движения, с всплеском национального самосознания в республиках. Этнический ренессанс попахивал будущей кровью. Срочно менялись вывески и лозунги. Новое мышление, было связано с развальными мыслями молодых хищников, затравщиков перестройки.
Доборолся Михаил аж до Нобелевской премии Мира, до первого Президента СССР, до ГКЧП, до рекламы пиццы, до объединения Германии, до изобретения социализма с человеческим лицом. Поскольку канализацию, виадуки, платные общественные туалеты и водопровод, до него изобрели римляне, ничего другого и полезного он не смог изобрести. Великого демократа и перестройщика сенаторы-коммунисты не закололи и не отравили, он ушёл с гордо поднятой головой.
Сами они лихорадочно советовались, как выжить. Коммунизм, — последняя стадия социализма, — стремительно уносился в историю. Императором становится Борис Беспалый, императором не СССР, а уже сильно поредевшей страны России без союзных республик. Он едет в США, выступает в Конгрессе, заканчивает речь словами: «Господи, благослови Америку», добавив: «…и Россию». Благословлённая Америка рукоплещет. Владычество своё Беспалый укрепит танками в октябре 1993-го, принудив мятежников сдаться. Рим продержался 12 веков, СССР дожил только до возраста человеческой старости, оставшись с населением в 149 миллионов. Она будет пополняться беженцами их бывших республик, на родину-мачеху их будут гнать бывшие вассалы.
Новому Императору не чужды были русские традиции винопития, правда, он часто критически для здоровья переходил их границы, но он был щедр на обещания и добр к молодым и шустрым парням своей команды. А парни гнезда Петрова и хлебосольной Злотоглавой взялись за дело, засучив рукава. «Чикагские мальчики», как их прозовут, прошедшие теоретическую подготовку за океаном, обещали перелицевать страну за 500 дней. Распарывались заношенные социалистические пиджаки и штаны благодарного населения, сшивались гнилыми нитками старого доброго капитализма. Ходить в перелицованной одежде населению пришлось долго.
 Начался массовый распил советского наследия. Писать об этом периоде истории неприятно, как неприятно вспоминать человеку о чёрных страницах своей биографии. В стране дурно пахло ношеной одеждой из шкафов с нафталином, крепким табаком и спиртом «Рояль», бесчисленными рынками без туалетов, кошками на прилавках, немытыми бомжами, порохом, прелыми долларами в потных руках валютных маклеров, очередями в «МММ», «Селенгу», выхлопами разбитых машин «бомбил», запахом ножек Буша и «сварки» — режут подлодки, корабли, всё, что можно продать. Совсем рядом параллельный, душистый мир с казино, ночными клубами, мерседесами, лимузинами, патрициями в красных пиджаках, виски и шампанским. Лучший друг царя Бориса, американский Президент Блин Клинтон в восторге — в России демократия!
 Домотканая российская демократия, шитая чикагскими нитками быстро приобретала черты плутократии. Слово для русского уха вполне понятное — плуты пришли к власти. Пока новая элита беззастенчиво обогащалась, страна голодала и нищала. Бесчинствовали «братки», бастовали предприятия, ряды путан выстраивались на трассах, днём народ торговал остатками домашнего скарба, вечерами завистливо досматривая последние серии «Санта-Барбары». Небо над Россией было грозовым, солнце едва пробивалось сквозь тучи, где-то погромыхивали раскаты зарождающейся грозы. Должно было прийти войне. Она громыхнула из-за Кавказских гор. Чем всё закончится никто не знал. Неопределённость воцарилась над одной восьмой суши.
Итальянец может с гордостью представить себя символическим римлянином в тунике, потомком гордого патриция, грек — сыном образованной Эллады, сидящим за пиршественным столом в кругу головастых философов. Кем могли представить себя в то смутное время простые и униженные русские люди, работяги, крестьяне, учителя, герои соцтруда или даже ненужный теперь голодный доктор наук, торгующий книгами на развале? Всё спуталось в головах людей. Коммунисты их бросили, цари упокоились, победные пятилетки и великие военные победы забыты, профсоюзы и месткомы развалились, прошлая жизнь оболгана и даже рубль стал деревянным. «Обирая, лапя, хапая, выступает, порфирой, надев Бродвей, капитал — его препохабие»,— припечатал громкоголосый В. В. Маяковский. Грустно, господа, грустно. Пролетарии всех стран, с Новым годом!
— — —
Поезда дальнего следования — лучшее место для общения. Индивид как бы попадает в зону другого измерения. Хотя пассажир и сидит в мягком купе, он движется. Каждая секунда приближает его к месту его высадки. Рассекая пространство и время поезд мчится вперёд в будущее, обещающее новые встречи, возможно счастливые, новые впечатления.
Локомотив несётся, отсчитывая стыки, приветственно здоровается с встречными железными собратьями, за окнами дружелюбно помигивают семафоры, убегают полустанки, меняются пейзажи, ночь сменяется утром, дружелюбно позвякивают ложечки в стаканах в эмпэсовских подстаканниках.
Очутившись в купе пассажиры знакомятся. Достают припасы, делятся с попутчиками, бутылочка коньяка или вина сближает, развязывает языки. Магическое кубическое пространство странным образом вынуждает их откровенничать. Почему-то они решают, что с попутчиками они уже никогда не встретятся, хотя известно, что этот постулат относится к несдвигаемым гора;м. Сколько откровенных признаний, острых диспутов, анекдотов на любые темы, историй трагических о разбитых сердцах и умилённо-счастливых помнят стены купе! Нередко оно становится местом, где хозяйничает вездесущий Купидон, зажигая то самое асисяй и любов
. Испортить настроение пассажирам могут, конечно, стоячие носки в обуви какого-нибудь старого холостяка и храп соседа с гайморитом. Но пассажиров может утешить резонное понимание того, что они не в подводной лодке и путешествие не кругосветное.
— — —
Через месяц после выписки из больницы Эдди засобирался в дорогу. Он решил последовать мудрому совету друга Изи: крупные дела лучше делать в мегаполисах, где легче укрыться. Обстоятельства и время его подгоняли, он чувствовал тяжёлое дыхание невидимых преследователей за спиной. Он уже оставил костыли, ходил с тростью, но чувствовал себя хорошо. Виктор ещё раз попытался его удержать, но в конце концов махнул рукой. Оркестрантам Эдди сказал, что едет в Баку улаживать кое-какие дела, когда вернётся пока не знает, ту же мульку пустил в народ и Виктор. Обняв Милу и отводя глаза в сторону, он браво сказал ей, что Одиссей отправляется в короткое путешествие и обещает вернуться. Виктор проводил его на вокзал.
В купе попутчиков оказалось двое: пожилой сдобный мужчина лет шестидесяти с роскошной седой гривой и чёрными бровями, отчего он был похож на ухоженную старушку, подкрасившую брови. От него пахло духами, он сразу представился, церемонно склонив голову:
— Цимбалистов Авдей Спиридонович, кандидат филологических наук.
 Эдди вежливо поклонился.
 —Эдуард Богданович Мерфин, недоучившийся музыкант и путешественник.
 Попутчик весело потёр руки.
— Замечательно! Я сам меломан и любитель горных восхождений.
   Второй попутчик, плечистый крепкий мужчина, укладывая под полку чемодан, буркнул:
    — А у меня фамилия, имя и отчество простые, как пять копеек — Иванов Иван Иванович.
   Разогнувшись, он так мощно пожал руки попутчикам, что Цимбалистов ойкнул. Попутчик сел на скамью и весело продолжил:
— Зовите Иваном, без этой, понимаешь, интеллигентской фени. Потомственный кузнец пятого разряда. В настоящий трудный для родины этап вынужден подковывать бумажных скаковых лошадей.
 — Позвольте, позвольте, — поднял свои молодые брови пожилой филолог, — как понимать ваше иносказание?
   Кузнец рассмеялся.
 — Куй железо, пока горячо. Скупаю ваучеры. Цена скачет, падает, момент удобный для скупки. Вы свой ещё не продали? Куплю, или вы ещё верите в две дармовые Чубайсовские «Волги»?
  — Пока не продал. Посматриваю, так сказать, приглядываюсь. Дело новое, непонятное, но скорее продам. Такие на всё цены, что можно ноги протянуть, не дождавшись этих мифических «Волг. И кстати знаете ли вы этимологию фамилии Чубайс? — сказал Цимбалистов.
  — Продавайте, — твёрдо заявил кузнец ваучеров, не дождавшись разъяснения филологом происхождение фамилии творца ваучеров, — не то совсем скоро придётся обменять его на несколько пачек стирального порошка или пару бутылок водки. Не доверяйте государству — объегорят, обгайдарят.
 — Ах, какая прелесть! — восхитился филолог, достал блокнот и быстро записал, восхищённо цокая языком.
 — Объегорят, обгайдарят — велик русский язык! Ни один иностранец не сможет расшифровать это выражение. Для них это ассирийская клинопись. А, знаете, Иван, моё увлечение филологией началось со времени моей работы в юности учеником токаря на заводе. Какие перлы выдавали работяги! Я стал записывать за ними. Так что мы с вами, так сказать, коллеги в какой-то мере, из пролетариата.
— Пролетарии всех стран обогащайтесь, — хохотнул кузнец своего счастья.
Эдди смотрел на кудрявого кузнеца с обожанием, он ему нравился, поездка обещала быть весёлой.
— А что там не так с фамилией Чубайса? — спросил он у филолога.
Филолог живо ответил:
— Не всем известно, что в древнерусской мифологии есть второразрядный зловредный домовой дух, называемый чубысь или чубайс, чубась. Чубыся представляли в виде пузатой рыжей крысы с человеческим лицом. Об этом написано в «Мифологическом словаре» под редакцией академика Дмитрия Лихачёва. Написано, что он вселяется в дома по воле злых колдунов, тушит огонь в очаге, требуя выкуп зерном, мол, «все в амбарах поберёт, из сусеков заметёт») и животными («что мычит и блеет, квохчет и лает, корову и собаку гонит в буераки, курку и козлищу ко мне в логовище»). Но забирает он у людей продукты и животных не потому, что хочет есть, а чтобы заставить людей голодать. «Не ест он ни жита, ни мяса, не пьёт ни пива, ни кваса, а питается людской бедою» — пишет уважаемый автор.
— Чубысь! — восхитился Эдди, — всё в амбарах поберёт, из сусеков заметёт! Какого лидера нашли демократы в своих сусеках!
 Кузнец сказал:
 — Чубысь! Этот тот исторический случай, когда чёрт превращает монеты в глиняные черепки и нужно пока этого не случилось, скупать чеки и превращать их в несгораемые доллары — я на правильном пути
Достав из наплечной сумки бутылку коньяка, лимон, плитку шоколада, три медных стопки, он рассмеялся, глянув на филолога:
 — Слева кудри токаря-филолога, справа кузнеца, скупщика ваучеров, за это стоит выпить
Филолог выложил на стол три яблока и бумажный пакет с домашними котлетами, Эдди достал пластиковый контейнер с жареными куриными крылышками, приготовленные Милой, малосольные огурчики, коньяк и пачку бумажных салфеток.
 Выпили за знакомство. Потекла беседа о том, о сём. Ночь вступила в свои права. Успокаивающе мигали за окном огоньки убегающих посёлков, поезд притормаживал у станции Невинномысская. Эдди с тросточкой вышел размять ноги в проход, стал у окна. У подножки вагона шумела весёлая компания с бутылками шампанского. Провожали, по всему, высокую эффектную блондинку, копна её золотистых волос факелом горела среди голов провожающих. Пообнимав и перецеловавшись с блондинкой, компания помогла ей вскарабкаться на подножку.
 Эдди вернулся в купе. Филолог со слов кузнеца, восторгаясь, записывал идиоматические пролетарские выражения. Кузнец разлил коньяк, встал, чтобы сказать тост и в этот миг в проходе купе возникла та самая блондинка. Вошла, покачиваясь, словно балансируя на канате, схватилась за край верхней полки, чтобы не упасть, центр тяжести её прекрасной груди сместился к не менее прекрасной корме; и она плюхнулась на сиденье рядом с Эдди.
— Как мимолётное виденье! — ошарашенно сказал кузнец, залпом осушив стопку, и попросил Эдди:
— Дон Эдуардос, давайте поменяемся местами, даме нужна помощь крепкого рыцаря.
  Они поменялись местами. Кузнец услужливо помог сомнамбулически покорной, улыбающейся даме снять лёгкое пальто, повесил его на вешалку. Компания разглядывала виденье с налитой жизнерадостной грудью Памелы Андерсон под лёгкой блузкой с глубоким мыском, изящной талией и длинными ногами. Длина мини-юбки девицы была несколько короче общепринятых норм, тугие ноги обтягивал ботфорты.
— Венера! — выдохнул филолог.
— Секс-бомба, — поправил его кузнец, подмигивая, и погладил Венеру по плечу.
Фея приходила в себя. Ослепительно улыбнувшись, проворковала:
— Други мои, рада вас приветствовать. Извините ради бога, я прям с конкурса «Мисс Ставрополье». Ну, понимаете, всё такое: банкет, наг…наг…наг… раждение.
Мисс произносила букву Г, как торговка с Одесского привоза. Она обвела попутчиков затуманенным взглядом.
 — Культурная компашка. Вы, наверное, профессор? — спросила у филолога.
 — Всего лишь кандидат филологии, — зарделся тот, галантно привставая.
— А вы артист или музыкант и шалунишка, — погрозила она Эдди пальчиком.
— А вы… вы боксёр, — повернулась она к кузнецу.
— Чемпион мира в полутяжёлом весе, — согласился с ней кузнец, — тот самый «Три И», — Иванов Иван Иванович. По телевизору видели, наверное, мой бой с Майком Тайсоном?
— Вы были великолепны, — мило улыбнулась красавица, — а я, други мои, спешу в Ростов на конкурс «Мисс Донской Столицы».
— Такие люди и без охраны? Готов вас сопровождать на любой конкурс, — придвинулся к ней ближе кузнец, — возражений не приму, в обиду не дам. И за это нужно выпить.
Он поставил на стол четвёртую стопку, разлил коньяк:
— Господа, за украшение нашего стола, посланное нам небесами. Виват! И, кстати, как вас зовут, прелестница?
— Лилия, — жеманно подняла стопку «Мисс Ставрополье», отставляя прелестный мизинчик. Она поднесла стопку к губам, сделала глоток, поперхнулась, и с перекошенным лицом, рысью рванула в сторону туалета.
— Взбесившуюся и пьяную кобылу профессиональному кузнецу ещё не приходилось подковывать, — разочарованно сказал кузнец.
Девица вернулась подмарафеченная, улыбающаяся, присела на скамью, но тут же вскочила и пулей понеслась в туалет. Когда эпизод с туалетным марафоном повторился в третий раз, Эдди расхохотался:
— Позвольте пошловато пошутить: секс-бомба оказалась с подмоченным запалом.         
— Лилия, блин, — проворчал кузнец, — есть в графском парке пруд, там лилии цветут, фикус длинноногий.
— Почему с подмоченным запалом? — полез за блокнотом пьяненький филолог. — Объясните?
 — Завтра, завтра, коллега, — рассмеялся Эдди.
Ивану Иванычу и Эдди пришлось стелить постель попутчице, когда она вернулась в купе. Её уложили, она бормотала: 
— А где музыка? Я очень музыку люблю.
     — Вам нравится восьмая симфония Чайковского? — говорил Эдди, укрывая её одеялом.
     — И девятая, — пробормотала девица и заснула с выражением муки на лице.
Филолог клевал носом, Эдди допил с кузнецом коньяк. Ему пришлось укладываться на верхнюю полку. Сосед по этажу, поругиваясь, заснул, иногда вскрикивая: «Ударим ваучером по приватизации! Лилия…саксаул, блин, сисястый, орхидея в навозе». Что-то ещё на ваучерно-цветочную тему. Филолог спал лицом к стенке, кузнец бессвязно бормотал, «Мисс Ставрополье» храпела дояркой-рекордсменкой после смены, пуская слюнки, как ребёнок. Пару раз в купе заглянула встревоженная проводница, обеспокоенная её храпом.
На подъезде к Ростову смущённая мисс попрощалась с попутчиками, а кузнец решительно достал свой чемодан, проговорив:
— Мы кузнецы и дух наш молод, назвался груздем — полезай в кузов.
Голосом не принимающим возражений он повернулся к довольно сильно увядшей за ночь Лилии:
 — Слышь, коза, я с тобой. Позавтракаем где-нибудь, а после определимся.
Пожимая попутчикам руки, он весело говорил:
 — В конце концов, Москва от меня не убежит, а Ростов большой город, в нём тоже водятся ваучеры.
Когда парочка вышла, филолог спросил у Эдди:
— Почему наш кузнец прекрасную женщину назвал козой? Это как-то грубо, неэтично, некрасиво…
— Понимаете, Авдей Спиридонович, это, так сказать, современное идиоматическое выражение и в нём нет оскорбительного подтекста. В конце концов, коза, животное домашнее, со всеми признаками женского характера. То есть, любит ласку, временами упряма, как все женщины, ревнива к другим, м-мм, козам, часто обиженно блеет, любит подношения: подкормишь капусткой, тут тебе любовь и нежность, — рассмеялся Эдди. — и кстати, о капусте, то бишь долларах. Женщины так любят её и так быстро стригут, что не одна коза за ними не угонится. Я бы таким козам присваивал почётную приставку донья. Помните в бессмертном произведении Сервантеса «Дон Кихот» за раненым рыцарем, выпрямляющим кривду, защищающего сирых и обездоленных, ухаживали две весьма легко одетые сельские шлюхи: Ветрогона — дочь мельника и Непоседа — дочь сапожника. В награду за уход за больным рыцарем девушки получили от благородного рыцаря элитные приставки к прозвищам. Одна стала доньей Ветрогоной, вторая — доньей Непоседой. Да будет так! Наградим и мы наших Ветрогон и Непосед почётными титулами… м-мм… доньями — эту будем звать донья Лилия.
— Вы, Эдуард, занимаетесь поглаживанием ума, — обиделся филолог, — а как лично вам, г-мм, как мужчине, эта мисс, хороша ведь, согласитесь?
— Честно? Я приучен мыслить рационально, наша лилия-перекати поле быстро увянет. Станет содержанкой разбогатевшего буржуя, когда же ему надоест, пойдёт по рукам, кое-что прикопит, возможно откроет магазинчик или откроет подпольный бордель. Хотя и возможен другой вариант — сопьётся и сама пойдёт в бордель, с почётным званием «Экс мисс Ставрополья», — сказал Эдди.
— Это вы прямо какую-то Мопассановскую историю сочинили. А я, Эдик, честно вам скажу, испытал прямо-таки экзистенциальный душевный разлом. Пытался смотреть на попутчицу платонически, но, краснея, ничего с собой не мог поделать, простите, — видел её нагой. Вся моя жизнь пробежала перед глазами, сколько прекрасных и глупых дев могли стать моими, а я, как дурак, корпел над учебниками, ждал умную подругу жизни, с которой можно будет говорить на серьёзные филологические и эстетические темы. Нашёл, чёрт побери! Сорок лет проговорили два филолога, а жизнь прошла мимо!
— М-да, — сочувственно проговорил Эдди, — а говорят: «Золотому возрасту — золотая осень».
— Да бросьте, золотая осень, — досадливо отмахнулся филолог, — дождливый октябрь. Каково почувствовать себя в шестьдесят лет девственником?!
— Нет худа без добра. Знавал я распутников, которые ни одной юбки не пропускали, а заканчивали все одинаково: болячки, дырявый рот, алкоголизм, импотенция, одиночество, похороны за казённый счёт. У вас, Авдей Спиридонович, чудесная верная жена. Не постиг вас удел мужчины, вырабатывающего пантокрин из своих собственных рогов, что гораздо трагичней, чем ваши экзистенциальные страдания. Давайте утешимся обедом, у нас есть котлеты, крылышки, а в моей сумке ещё одна бутылка коньяка, — сказал Эдди и поставил на стол коньяк. — Similia similibus curentur,говорили римляне, что значит — подобное подобным лечится. А я вам расскажу историю одного моего друга, испытавшего невероятное экзистенциональное страдание, но не от нехватки любовных утех, а от обладания женщиной.
—Давайте утешимся, ничего другого не остаётся, — махнул рукой Авдей Спиридонович.
Эдди сбегал к проводнице за стаканами и разлил коньяк. Между первой и второй порцией последовал его рассказ.          
— В нашей молодой компании был счастливчик, родители которого работали в Монголии. Естественно мы, молодые жеребцы, у него собирались, выпивали, веселились. Однажды мы собрались вместе с большим количеством портвейна. Хозяин квартиры пил много, но почему-то был мрачен. Наконец, кто-то спросил его о причине хандры. Он долго отнекивался, но мы настаивали и он рассказал, что вчера ходил в молочный магазин рядом с домом, чтобы с похмелья купить бутылку кефира. Была очередь. За ним стояла девушка с коляской. Он глянул на неё мельком, лицо показалось знакомым. Когда подошла его очередь, заветная бутылка кефира оказалась последней, о чём и сообщила покупателям продавщица. И тут девушка с ребёнком со слезами на глазах заголосила, мол, ей очень нужен кефир для малыша. Наш друг посмотрел на девушку, и неожиданно узнал свою одноклассницу, в которую был без ума безответно влюблён в школьные годы. Узнала его и она. Он благородно отдал ей свой кефир, они вместе вышли из магазина, вспоминали школьные годы, одноклассников. У своего дома она попросила его подождать, мол, ребёнка оставит матери и они погуляют по городу. Они погуляли и оказались в квартире нашего друга. Случилось то, о чём он так страстно мечтал в школьные годы. Мы тут же начали радоваться за друга, поздравлять его, дразнить, мол, что же ты хандришь, победитель, всячески подкалывать. Мрачно нас оглядев, он выпил стакан вина, уронил голову на стол и, накрыв её руками, зарыдал. О, какие это были рыдания! Какая скорбь! Мы долго его успокаивали, а когда он поднял голову, то драматично поднял руки и, потрясая ими, вскричал голосом трагика: «О, боги! Жестоки ваши деяния. Я её так любил, так боготворил, готов бы горы своротить, а она отдалась за бутылку кефира!»
Филолог выслушал, ничего не сказал. Он грустил, видимо, образ Венеры не испарился из его головы, но спиртное и еда вскоре его утешили. После третьей порции коньяка он стал рассказывать Эдди историю Римского Императора Марка Аврелия, но быстро утомился, прилёг, отвернувшись к стене. Прикорнул и Эдди.
На станции Грязи-Воронежская их разбудил шумный мужчина с двумя огромными сумками. Они под полки не влезали и попутчик, краснея от натуги и крякая, поднял их на верхнюю полку. Сняв вислоухую шапку и армейскую куртку, он присел на скамью и поздоровался:
— Честной компании горячий привет из славного града Грязи. 
— Семён, — протянул он руку Эдди и проснувшемуся филологу. От нового пассажира разило винным погребом. Оглядев стол, из наплечной сумки он достал копчёного леща и бутылку чего-то сизого. Цимбалистов пить отказался, Эдди плеснул себе немного коньяка, новый попутчик почти доверху наполнил стакан своей амброзией, выпил, как воду и занюхал хлебом.
— Грязи, надеюсь, лечебные? — спросил его Эдди.
— Особливо в весеннею и осеннюю распутицу, грязи-то, мил человек, не абы какие — Воронежские, — ответил попутчик, спокойно угощаясь чужой котлетой.
— Так вы с дарами к Московскому княжескому столу? — рассмеялся Эдди, показывая глазами на сумки.
— К столу, мать его ети, — непринуждённо вгрызаясь в котлету крепкими зубами, — рассказывал Семён, — тяну сало в столицу продавать. Выкармливал борова-гиппопотама к Рождеству, да гроши понадобились: сыну жениться приспичило, значится. Дело это такое склизлое, тянуть нельзя, кобениться парень станет. Не дай бог, выйдет, как у соседа нашего Петьки. Год Петюня за Танькой ходил, а та всё Брестскую крепость из себя строила. Не чувствую, мол, в тебе любви большой и чистой, не прошёл ты ещё испытательного срока на взаимность. Так и на суде сказала, дура.
— Суд-то, по какому поводу? — заинтересованно повернулся к нему филолог.
Семён махнул рукой.
— Петька-то терпел, терпел, да снасильничал. Посадили парня.
— Вот ведь какие Шекспировские трагедии случаются от страстной любви, — крякнул филолог.
— От безответной, от безответной любви, правильней говорить, Авдей Спиридонович, — поправил его Эдди. — Подобный казус случился и с одним моим знакомым. Но он оказался смышлёней вашего Петра, и в последнем слове на суде попросил судью переквалифицировать изнасилованиевбезответную любовь. Хорошо судьёй был мужчина и пошёл ему навстречу, пару годков сбросил несчастному. Какая-нибудь злобная судья, старая дева, впаяла бы вашему Петру по полной.
— Эт точно. Судила Петюню судья Костомариха, дева старая, её у нас Бабой Ягой кличут. Видать позавидовала Таньке-то, не трахнутая ни кем судья. А бабы-то, бабы наши! На суде выли: такой, дескать, ах, Петя, растакой мерзавец, его бы при Сталине-то расстреляли бы за такое. А сами-то? Кувыркались в стогах по молодости, как кошки после валерианки.
— Да, — сказал Эдди, — в древнем Риме законы были справедливей. Гладиатору, победившему в поединке на арене, на ночь давали девицу из борделя. А Петру, хотя и стал он победителем, не позавидуешь, — статью получил нехорошую. Вот если бы он банк ограбил, или состав с товаром угнал, сидел бы комфортно, при полном уважении сидельцев. Крылатая Богиня Немезида карала за нарушение нравственности, но миловала гладиаторов. В какой-то мере вашего Петра можно было бы считать гладиатором, простить его, обязать жениться, от этого государство только бы выиграло.
— Да вот же ж, — сказал Семён, — Танька-то, обрюхатилась, родила мальчика, мается теперь мать-одиночка.
— Могла ведь и тройню родить и пришлось бы вашему Петру алименты за троих платить, — рассмеялся Эдди.
— Да уж, — крякнул Семён, почесав затылок.
Филолог лёг, подложил под голову руки, задумчиво проговорив:
— Август Аврелий говорил, что весь мир похож на картину, где чёрная краска наложена на своё место; он прекрасен даже со своими грешниками, хотя, если рассматривать их самих по себе — они безобразны.
— Могли же люди так красиво говорить, — восхитился Эдди, — браво, Авдей Спиридонович.
Семён налил себе ещё полстакана, выпил, закусил шоколадом. Чувствовал он себя совершенно раскрепощённо, будто знаком с попутчиками тысячу лет. «Такой дед Мазай нигде пропадёт», — подумалось Эдди и он спросил:
— А как вообще жизнь в Грязях. Открыли бордель, казино, банк, приватизация не пробуксовывает, аристократия появилась?
— Ещё тот бордель, — ухмыльнулся Семён. — сплошная приституция. Доли-то земельные роздали, да денег нет ни на семена, ни на удобрения, ни на технику. Кто арендаторам землю отдаёт, а кто и продаёт помещикам новым, директорам да пронырам. Тут ещё эти… как его — рейдеры лютуют. Да ну её, приватизацию, к шутам, давайте лучше в карты резаться, до Москвы время скоротаем, — достал он из кармана пиджака колоду карт, — по рублику, чтоб не обидно было.
Филолог отказался, сказав, что никогда в карты не играл. Эдди, что на деньги не играет, тогда Семён предложил играть на шелобаны. Эдди глянул на мощную руку попутчика и гордость не позволила ему отказаться, но предложил компромиссный вариант — играть на шелобаны только каждую третью партию. Семён, ухмыльнувшись, как гроссмейстер перед встречей с новичком, согласился. После девятой партии получив три щелчка по лбу, Эдди помрачнел, занервничал и стал делать ошибки, получая очередные шелчки. Игра продолжалась, а поезд тем временем входил в полосу отчуждения, скрипел, притормаживая, дёргался. Когда он оказывался между стоящими по обе стороны от него составами, в купе темнело.
Эдди предложил закончить игру, но Семён уговорил его на последнюю партию и выиграл. Ухмыляясь, он засучил рукав куртки. Эдди закрыл глаза, а Семён всю силу вместил в победный щелчок. Эдди мотнул головой, потёр лоб.
— Безжалостный вы человек, товарищ Семён. Кажется, мне придётся идти на МРТ.
По вокзалу они шли неводом, заставляя пассажиров, ругаться и увиливать: Семён шёл посередине, держась за ручки своих необъятных сумок, слева их держал Эдди, справа — филолог. На вокзале, по-братски обнявшись, распрощались. Эдди сел в такси, приказав ехать к Ботаническому саду.
25.

Удар с тыла

Андрей Серёгин в этот раз открыл ему без пароля. Он был трезв, в домашнем халате и тапочках на босу ногу. Оглядываясь на дверь за ним, он смущённо говорил:
— Эдос, извини, тут такое дело…
В дверном проёме показалась симпатичная мордашка девушки в лёгком халатике.
— Что ж ты, Серёнька, гостя в прихожей держишь, столько о друге говорил и держись в прихожей, — сказала она
— Да, да, Эдос, проходи, я всё объясню, — затоптался Сергей.
Раздеваясь, Эдди бурчал под нос раздражённо: «Серёнька! Что тут объяснять?». Он глянул в зеркало: фиолетовый желвак взбух на лбу.
Девушка принесла кофе. Сергей опять смущённо пробормотал:
— Тут такое дело, Эдос…
— Да, что ты заладил! Хорошее, хорошее дело. Мир да любовь, — не дал ему договорить Эдди, — стал быть, мне искать хату? Поможешь?
— Нет, нет, я тебе ключи дам от квартиры моей покойной бабушки. Я её сдавал каким-то торгашам из Армении, но выгнал недавно. Маленько разбомбили хату, но телефон, стиралка, плита, ванна и диван целы. Короче устраивайся. Если ты надолго, то, пожалуйста, оплачивай коммуналку, ключи от почтового ящика на связке.
Эдди не стал тянуть и сразу поехал на Алтуфьевское шоссе. Квартира была на шестом этаже, дом без лифта. Прихватив с почтовых ящиков рекламные газеты, он поднялся и, открыв дверь квартиры, смог только выдохнуть: «Упс-с!» — квартира была разгромлена: мусор, бутылки, хлам, грязь. В газете нашёл фирму «Мойдодыр», занимающуюся уборкой квартир, телефон работал. Часа через два подъехали с вёдрами, швабрами пылесосом две девушки и парнишка, он попросил выкинуть всё оставить только жалкую мебель. Его отправили погулять часов на пять.
Он исколесил весь район, после искал магазин, где можно было бы купить постельное бельё и еды. В магазине с вывеской «Продукты. Бакалея. Рыба» из продуктов были супо;вые наборы, консервы и пельмени в пачках; из бакалеи — пирамиды соли и серые трубчатые макароны в развес; из рыбы — путасу в подтаивающих брикетах. Бросив продавщице в несвежем фартуке: «Девственность прилавков вашего магазина говорит о страшном разврате в подсобке», он вышел.
 Поиски привели его на стихийный рынок у кафе. Здесь толкались бабушки, торгующие всякой утварью и продуктами. Он купил у них комплект белья, одеяло, новую сковороду, кастрюлю, чайник и посуду, ему продали и сумку. Там же приобрёл пачку сосисок, хлеб, чай, кофе, сигареты, советскую кофемолку, масло и яйца, не ужиная, свалился на диван.
Проснулся поздно. Завтрак испортил ему настроение, сосиску со вкусом сосновых опилок он выплюнул, масло пахло соляркой, яйца растекались по сковороде блёкло-жёлтой массой, затосковав, он вспомнил котлеты Людмилы. Выпив кофе, он решил прогуляться по столице. У подъезда на скамейке его поджидали местные «синие». Один из них приподнялся и просипел:
— Проставиться бы нужно, новому соседу.
— Подаю только по субботам на паперти, — бросил Эдди и замахал таксисту на разбитой «Волге».
—Час-другой покатаемся по центру, — приказал он старику-водителю.
— Да хоть весь день, два счётчика час, — согласился тот.
В старой Москве Эдди ошарашенно крутил головой. Это был другой город. «Я в Москве или на каком-то всемирном базаре? — повернулся он к водителю. «На базаре, городе-базаре, земляк», — устало кивнул водитель. Водитель кружил по городу, Эдди таращился, не веря глазам, вспоминая весёлую Москву 88 года. Погода была серая, пасмурная, небо обложено чёрными тучами. На Лубянской площади каменный Дзержинский в шинели и гимнастёрке, как Гулливер обдуваемый ветрами, хмуро и гневно смотрел на серую массу москвичей-муравьёв, получивших свободу торговать. Казалось, что он вот-вот ступит железной поступью на стогны великого города и рявкнет фельдфебельским рыком: «Разойтись! Пся крев!».
 Кругом шёл торг. Торговали, по всему, не от хорошей жизни. Поскольку торговых площадей чиновники не выделили, народ оккупировал исторические площади. На площади Революции масса женщин продавала парфюмерию, другие торговал кто чем; торговля кипела у Большого театра, на Петровке жгли мусор оставшийся после торговцев, на Арбате появилась закусочная Пицца Хат. Торговали сувенирами, военной атрибутикой, матрёшками, на Пушкинской невиданное число торговцев. На курчавой голове поэта вертел головой воробей. Дальновидный Александр Сергеевич берёг шляпу он покушений птиц за спиной, казалось, что он сейчас вынет правую руку из-под жилета, поднимет её и продекламирует:
— Пора! В Москву, в Москву сейчас!
Здесь город чопорный, унылый,
Здесь речи — лёд, сердца — гранит;
Здесь нет ни ветрености милой,
Ни муз, ни Пресни, ни харит.
Рядом струилась река желающих поесть в Макдональдсе, на многих машинах висели картонки с надписью «Куплю СКВ». На Манежной шумно митинговали коммунисты с красными флагами и их противники. Шумели. Идеологическая обстановка была грозовая. Было такое ощущение, что в городе опять оказался Воланд, устроив со своими бесами очередное феерическое представление. Взмахнув рукой, он стёр все краски города, окрасил небо в серый цвет, дал в руки людям всякую дрянь, заставив торговать. И вот-вот бесовское наваждение сгинет и голые москвичи, испорченные квартирным вопросом, прикрываясь руками, бросятся в россыпную кто куда. Город опустеет, появится солнце и заблестят купола храмов.
У Эдди разболелась голова. Он попросил водителя отвезти его в какой-нибудь магазин, где можно купить, что-нибудь удобоваримое из еды и спиртное. В сияющем чистотой магазине было всё и с космическими ценами. Конская колбаса была по такой цене, что Эдди, не выдержав, бросил продавщице: «Колбаса, по всему, из скаковых лошадей?» Девушка с улыбкой парировала: «И даже из чемпионов». Эдди рассмеялся: «Бедняжка, добегалась».
Выйдя с пакетом снеди из шикарного магазина, он открыл дверь машины и остановился. К ресторану рядом с магазином подъезжал белый Мерседес. Из него вначале выскочили двое громил в чёрных костюмах, затем водитель в форменной одежде и фуражке с кокардой. Водитель открыл переднюю дверь и подобострастно замер, а из машины выкатился толстячок в малиновом пиджаке. После появилась дама и пристроилась рядом с толстяком. «Ах, вот так даже, — Эдди не выдержав расхохотался, — Лиличка сошла с рельсов быстрее, чем я предполагал». Дама обернулась — это была Лилия — «Мисс Ставрополье»! Она быстро отвернулась и парочка под конвоем охранников проследовала в ресторан. «М-да, — пробормотал Эдди, — Мисс уверенно шагает по пути к титулу «Мисс Вселенная», но закончит она карьеру, скорее всего, где-нибудь в Саранске или Чебоксарах».
Дома он поел, выпил коньяка и лёг на диван, подложив руки под голову. Он разрабатывал окончательный план. Пока он совершал вояж по Москве, он в который раз утвердился в правильности хода мыслей мудрого Изи, сына дома Израилева, о том, что в больших городах работать проще и безопасней. «Тем более в столице, в таком раздрайном её состоянии, — думал он. — Хаос, бардак, рыбка в мутной воде — полезные составляющие опасной работы. Завтра звоню в Пятигорск. Пора потрошить Оковитых. Пусть вспарывают матрасы, выламывают золотые кирпичи, продают активы и драгоценности. Настал час Икс. Я буду жесток, как варвар, ворвавшийся в богатый город. Никакой пощады! В плен мужчин не брать, женщин уводить с собой. Промедление смерти подобно. К тому же нынешняя смута вполне может закончится мятежом, переворотом, приходом хунты или гражданской войной и реальным сходом с постамента товарища Дзержинского! Голод, раздрай и количество голодных энтузиастов митингующих с красными флагами тому доказательство. Матросы в Питере переплывут Лебяжью канавку и возьмут Зимний, Пресня в Москве покроется баррикадами. Моя мечта может рухнуть под железной пятой пролетариата, а богатство Оковитых чекисты экспроприируют в доход государства. Решено! Удар с тыла танковыми дивизиями, двадцати четырёх часовое поливание противника огненным валом «Катюш», обход позиций врага с флангов, котёл и пленение обескровленных полков с ценными трофеями».

26.
Последний решительный бой

Эдди позвонил Матвею Лукичу с московского почтамта. Он представился сотрудником пенсионного отдела Порфирием Петровичем. Старик всё никак не мог понять, кто звонит и зачем, переспрашивал и никак не мог произнести имя звонившего. Наконец спросил фамилию звонившего. Эдди ответил, что фамилия ему неизвестна, а Матвей Лукич, поразмыслив, спросил:
—  Как такое может быть, уважаемый?
В ответ он услышал смех.
— Это можно было бы узнать у Фёдора Михайловича Достоевского, но он, как известно, давно почил в бозе.
Матвей Лукич уже чувствовал неладное, он обиженно засопел в трубку.
— Что ж вы, молодой человек, озорничаете-то, беспокоите незнакомого старого человека? Вы телефоном ошиблись.
Тянуть дальшеЭдди не стал.
— У вас слабая память, мы с вами встречались в Локте, накануне его освобождения Красной Армией, когда вы драпали в Лепель.
Возникла тяжёлая пауза. В трубке был слышен странный стук. Если бы Эдди мог видеть на расстоянии он бы увидел побелевшего Матвея Лукича с трубкой у уха, слепо шарящего свободной артрозной и мосластой рукой по столу в поисках тубы нитроглицерина. Эдди выдержал паузу, слушая тяжёлое дыхание старика и ласково продолжил:
— Пожалуйста, успокойтесь, деньги решают многоё, кроме взаимной любви, но любви я от вас и не требую. Хочется простого человеческого уважения к нашему творческому труду. Понимаю ваше положение, возраст, волнение, негодование, возможно гнев на проказницу судьбу, так зло поступившую с вами в конце жизни. Не накладывайте на себя руки. Живите долго. Ваша смерть не решит проблему, а лишь переложит её на плечи вашего глупого и кровожадного отпрыска, а нам придётся работать с ним, чтобы он и семья продолжали жить по-человечески под покровом памяти о геройском ветеране войны и труда. «Под покровом памяти, — чуть не рассмеялся Эдди, — ну ты и сказанул, брат!»
Матвей Лукич начал успокаиваться. Думая: «Как по книжке чешет, чёрт», спросил:
— Сколько?
— Товар у меня отличнейший и не инфляционный. Разве не стоит он хороших денег? Биография у вас замечательная. Вы же прочли копии допросов вашего братца и жителей Локтя одним советским славным учреждением. Архив достойный достойной оплаты. Я же не всё вам прислал, могу выслать вам фото, где вы стоите с братом в немецкой форме. Скажу вам так: дальнейшая ваша биография, мимикрия, нас уже не интересовала, слишком больших затрат это требовало, а время, как говорится, деньги. Но это вполне по силам людям с холодными головами и горячими сердцами, когда они начнут распутывать клубок. Интереснейшая истории вышла бы наружу для всеобщего обозрения, согласитесь.
— Товар в самом деле хороший, — сказал Оковитый, наконец, бросивший в рот таблетку, — копии, наверное, имеются?
— Разумеется, а как же? На входных дверях рекомендуется иметь пару хороших замков. Не переживайте, мы разойдёмся при раскрытых парусах, каждый в свою гавань. А чтобы вы не сомневались в том, что я не блефую, я сегодня же вышлю вам Авиа почтой ксерокопию одного интересного листка из архива.
— Не нужно. Сколько? — хрипло выдавил из себя старик.
— Ну … — начал Эдди раздумчиво, — кроме всего мы немного в курсе ваших дел и афер Луки Матвеевича, со всеми этими сгоревшими цехами засолки, афер на мясокомбинате, дружбе с грузинскими и ташкентскими цеховиками, знаем о «крыше» в лице зятя в погонах, крутых планах вашего неугомонного внука. Кроме всего на допросах ваш братец рассказал о том, что ваш папаша был богатым купцом, при НЭПе разбогател, кое-что власть, конечно, отобрала у него. Не могу себе представить, что бы такой человек, как ваш отец, по-купечески традиции не вкладывался в золотишко и где-то припрятал, а координаты любимому сыну, то есть, вам, мог оставить. Чем чёрт не шутит, вы человек деятельный могли и кровавые ценности и из Локтя спасти.
«Кашпировский!», — обливаясь холодным потом, подумал Оковитый и чуть не выругавшись, закричал:
— Да, сколько же?!
— По совокупности доказательств… скажем…полтора миллиона.
Щёки Матвея Лукича порозовели, он вытер пот со лба. Возликовала душа, разгладились морщинки на щеках! «Мелкие жулики, для которых слово миллион, означает богатство, слава тебе Господи», — с загоревшимися глазами проговорил он про себя. С самого начала разговора он трусливо ласкал мозг десятью – пятнадцатью миллионами отступных и был готов отдать эти смешные для него деньги и вдруг такой фарт!
— Многовато, однако, но я согласен, товар неплохой, — сказал он.
Расстрельным залпом прозвучали для него буднично произнесённые слова:
— Я думал, вы понимаете, что речь идёт о долларах.
Эдди назвал эту сумму, как говорят музыканты — «от фонаря», то есть, наобум, решив сразу огорошить старика, а заодно и проверить его платёжеспособность, оставив варианты на пото;м.
;

— Вы с ума сошли! Откуда такие деньги? — вскричал Матвей Лукич.
— Нам все равно в матрасе они, на огороде или в нужнике, это не наша проблема, — жёстко произнёс Эдди, — если не хотите, мы отдадим материалы телевизионщикам, этим красавцам Доренко и Караулову. Пусть ославят святое семейство на весь мир, а мы умоем руки.
— Но… но, но, — проблеял старик.
— Лошадей здесь нет. У вас десять дней на решение, — повесил трубку Эдди.
— — —
Трудовую неделю он провёл энергично. Сделал рекогносцировку на местности, изучая окрестности жилого района. Окно его кухни выходило во двор с детским садом напротив подъезда, окно лоджии — на близкое шоссе с разделительной бетонной полосой. Вдоль одной стороны шоссе тянулась молодая лесопосадка с уже осыпавшейся листвой. От шоссе вправо был проезд к дому, в котором он жил, с односторонним движением в сторону дома. Этот проезд с обеих сторон также был окаймлён плотными рядами деревьев, за ними виднелись какие-то нежилые строения, гаражи, ангары. По утрам, наблюдая из окна за этим участком шоссе Эдди видел одинокий старый бортовой КАМАЗ у поворота в проезд к дому. Часов в девять утра приходил водитель в камуфляжной куртке и уезжал. Вечерами и ночью это слабо освещённое место было пустынным и здесь всегда стоял этот одинокий КАМАЗ.
 Эдди сделал логический вывод, что в нынешние неспокойные времена владельцы легковушек опасаются оставлять свои машины в таком глухом месте. В голове витал пока ещё не вполне осознанный интерес к этому месту. Почему-то он, как загипнотизированный, по утрам подходил к окну и ждал прихода крепкого водителя грузовика. Подсознание искало причину такого внимания, но не находило его. Пару раз он прошёлся по проезду, сворачивал к гаражам и ангарам, оттуда было несколько путей проулками к его дому.
Днём он шатался по центру Москвы. Слушал в переходах музыкантов, раздавал милостыню старикам, побывал в Макдоналдсе. Американская еда и толчея ему не понравилась, он прикинул, что за такие деньги, мог бы купить на Пятигорском рынке половину домашней копчёной курицы и вкуснющие соленья. Со скучной экскурсией побродил по Кремлю, разглядывая в храмах штабели потемневших от времени гробов, раз вечером пробился в ночной рок-клуб.
 В прокуренном зале публика бесновалась, он заметил, что попахивает здесь не только табаком и выпивкой, но и наркотиками. Оркестр, по всему пьяный, громыхал примитивными рифами, певец хрипел, слов было не разобрать, но кажется, оркестранты были любимцами публики, их встречали восторженно, поднятыми вверх руками с «козами». У него разболелась голова и, пробурчав: «Самоварный рок-н-ролл с привкусом тульского пряника», он покинул заведение. У ресторана «Арагви» он оторопело остановился. Попутчица Лиличка! Красота её как-то поблекла, она была бледна и пьяна, под руку её поддерживал ухмыляющийся бравый усатый кавказец в папахе.
С почтамта он звонил Джулии. Говорил о том, что он уже в шаге от миллиона. Она радостно смеялась, весело верещала о скорой встрече и прекрасной ночи у океана. На развале он купил плеер, кассеты с музыкой и курсом английского языка. Долго торговался с торговцем в офицерской форме без погон, со знаком "За службу в ГСВГ" на кителе. На знаке был изображён советский солдат освободитель с мечом и девочкой на руке. Торговец дорого продавал мощный Цейсовский бинокль и не уступал ни рубля, твердя в ответ на предложения Эдди: «За скидкой обращайся к предателю Горбачёву». Эдди загорелся. Ему, как ребёнку хотелось иметь эту игрушку, и не выдержав торга, он купил бинокль, сам ещё не зная зачем он ему.
Через несколько дней он случайно проезжал мимо авторынка и ноги без участия головы привели его на это торжище автохламом. Он долго ходил по рынку, более-менее прилично выглядевшие машины стоили дорого, в конце концов набрёл на «копейку» синего цвета, которая просилась по виду лишь на разборку. Он уже хотел пройти мимо, но старик, хозяин рухляди, придержал его за руку: «Дёшево отдаю ласточку. Сынок, горя знать не будешь. Не смотри, что баба хромая, гляди, что б не была злая. Хоть тачка лохматая, но бегает отлично. Мотор, подвеска, коробка, тормоза в отличном состоянии, аккумулятор новый, сам за всем следил. Денег на кузов мне уже не собрать, а время сейчас голодное. Сговоримся, жалеть не будешь». Эдди скептически оглядел машину. «Давай прокатимся». Машина в самом деле ходила отлично и расплатившись с хозяином машины, он получил техпаспорт и доверенность написанную от руки.
На своём лохматом приобретении он прекрасно доехал домой, но утром машина не завелась. Заглянул под капот — аккумулятора не было. Троица «синих» на скамейке с любопытством наблюдала за ним, на испитых лицах сквозили усмешки и мстительный интерес. Развязной походкой он подошёл к скамейке. Больно пнув одного алкаша по вытянутым ногам, наклонился к троице. «В глаза смотреть! Я сказал в глаза смотреть», — дёрнул другого за подбородок. — Хотите, чтобы мои братки заставили вас похмелится аккумуляторной кислотой? Или вам приятней будет, чтобы у вас отжали квартиры и погладили утюгом?» Алкаши под его разъяренным взглядом, как больные куры втянули головы на тощих шеях в плечи. Эдди легко стукнул одного в лоб: «Я всё сказал».
Пришлось пол дня потратить на поиски аккумулятора.
— — —
Тем временем, пока он убивал время и тратил деньги, в святом семействе Оковитых происходили интересные события. Матвей Лукич ничего не рассказал сыну о звонке, он слёг. Два раза невестка вызывала Скорую, врачи советовали старику лечь в больницу, но он отказывался, прописали инъекции, сердечные и успокоительные препараты. Невестка наняла медсестру, она приходила и колола старика. Он попросилНину зажечь лампадку, а у иконостаса свечи. Горячо молился, периодически сбиваясь на горькие подсчёты нажитого и предстоящих трат. С обидой вспоминал сколько золота продал для того, чтобы устраивать дела сына, отмазывать его от бед, сколько взяток приходилось давать хозяйственным и партийным деятелям на прикрытие своих пивных, какую свадьбу устроил Лине, как по-царски одарил своего зятя и во что ему обошлось строительство дома и своей пристройки.
Он знал, что Лука давно уже скупал доллары ещё до того, как московский зять стал владельцем банка.Теперь же Лука часто летал в Москву к Глубурцеву, возвращался всегда в прекрасном настроении и он догадывался для чего он летает к свояку.Лука и ему настойчиво предлагал скупать валюту через свояка, но он отмахивался: «Я уж как-нибудь по старинке». Правда, зная трусливый характер сына скопидома,старик был уверен, что, что и схрон с наличкой у него имеется на всякий случай.
Испытав очередное потрясение после разговора с вымогателем, Матвей Лукич ясно осознавал, что всё серьёзно. Обстановка вынуждала к разговору с сыном и он позвал его к себе.
— Вражина не шутит, Лука, звонил, —не стал тянуть он.
— Ха-ха-ха, оригинально, — расхохотался Лука. — Шоу продолжается?
Стариктяжко вздохнул и пододвинул к нему газету «Известия», сложенную вдвое.
— Взгляни.
— Опять социализм возвращают? — скривился Лука.
— В газете, внутри, послание от демона.
Лука неохотно раскрыл газету, быстро и небрежно просмотрел бумаги, рассмеялся.
— Что за чушь?
— Полтора миллиона эта чушь стоит, —досадливо забрал газету старик, — это моя настоящая биография. Ты смотрелсейчас копии допросов НКВД моего расстрелянного братца Варфоломея и жителей посёлка Локоть, где мы оба с братом родились и не только это.
— Братца?  Ты сегодня лекарства пил, отец?
— Моя фамилия Скоробогатов Филипп Андреевич, отец мой был богатым купцом в Нижнем Новгороде, большевичкиего сослали, он сгинул где-то. Брат перед войной вернулся в Локоть, меня сманил туда же. При немцах он был полицаем, а я содержал столовую для карателей и немцев. Рассказывать долго. Бежал, перед тем, как красные посёлок освободили, сидел в немецком концлагере. Когда нас освободили, Господь соблаговолил спасти раба божева Филиппа, красные меня взяли поваром, под Берлином ранили, в госпитале я женился и взял фамилию Оковитый, это фамилия твоей матери.А дальше…дальше…Ташкент, где ты родился, Пятигорск.
Глядя на отца, как на сумасшедшего, Лука покачал головой.
— Ты мне фильм рассказываешь?
—  Фильм, фильм, сынок,чёрно-белый, у демона вся история имеется и она не тянет на срок давности, некоторые жители посёлка ещё живы, а документы хранятся архиве.
— Давай в больничку тебя положим, в хорошую.
— Давай, давай, сынок, а разбирайся. Если денег не дадим, вражинаматериалы отдаст этим, как их, ну, по телевизору которые трындят, что нагребут… Караулову и Доренко, а те уж ославят святое семейство Оковитых с сынком предателя. Десять дней срока дал.
— Ты серьёзно? — Лука взял листки из газеты и в этот раз прочёл их. Отложил их в сторону, посмотрел на отца растерянно. — Это та е паскудина, звонившая мне. Звоню Константинычу. Хватит играться с тварью. Константиныч разберётся, выловит гада.
— Его нужно было здесь прищучить. Теперь ищи ветра в поле, выжига он ещё тот и не один он, — с сомнением цыкнул зубом старик.
— Найдёт, найдёт Константиныч, такая сила у него, сколько людей на него работает. Да и ему есть полный резон тварь поймать. Посуди сам, захочется ему быть опозоренным узнать из газет и телевизора с какой семьёй он породнился? Эх, отец, отец, — сокрушённо махнул рукой Лука, зло глянув на отца.
— Что отец? — взъярился Лука Матвеевич. — Что? Отец виноват? Виноват в том, родился в человеческое время, в человеческой семье? Что перенёс страдания Иова, страдания, каких ты, лодырь, себе представить не сможешь, спас богатства отца, чтобы род его не угас, чтобы жил род сытно и плодился. За то, что дал тебе жизнь, образование, место под солнцем и сытность? И теперь, когда вдруг вышло так, что все мои старания стали тщетны и можно спасти ситуацию несчастными зелёными бумажками, сын винит меня. Да ты и доли того, что я перестрадал не ведаешь! Лука, я знаю у тебя есть такие деньги и нужно их отдать.
Лука подскочил на стуле.
— У тебя крыша съехала?! Откуда такие деньги? Какому-то хмырю? Выродку голодному? Ну, нет! Выловим и голову скрутим. Скрутим, скрутим, скрутим.
— Уверен, что не успеете до того, как он блудникам телевизорным всё отдаст, а они растрезвонят на весь свет, какая семейка славная припеваючи живёт на белом свете. Послушай, Лука, без моих забот у тебя ничего бы не было, благодаря мне ты поднялся, пора долги отдавать…
Лука приподнялся на стуле, хотел что-то сказать, старик не дал ему этого сделать, поднял руку:
— Успокойся. Я у тебя куплю эти деньги, дам тебе кое-что понадёжней бумажек с бородатыми бесами. Золото, сынок, золото, валюта на все времена. Что ты будешь делать, если голопузые коммуняки завтра вернутся? А ведь могут, вернутся, бумажки зелёные отнимут и вернут свои с лысым нехристем Лениным? Печь будешь президентами растапливать? А ведь могут, могут! Бродит его бесовской дух в Москве в Мавзолее, вон передают неспокойно там. Золота много у меня, много, оно не гниёт и не горит.
Лука не сдержал ухмылки, подумав: «Ура, дозрел! Не вечный же ты, папаша, пожил достаточно, всё моим станет. Самый момент расколоть папаню. Подёргаю его ещё», и сказал:
— Нет, отец. Мы его из-под земли с Константинычем достанем.
— Дурак ты, Лука, — глянул пристально на сына из-под косматых седых бровей старик, — Иди, иди копти небо. У вражины не одна папочка есть, не дурак он и не один. Заберёте одну, другие имеется у подельников. А они уж церемониться не станут, употребят бумаги правильно. Иди, иди, балбес.
Лука встал и пошёл к двери, но отец остановил его:
— Погоди. Раз так пошло, как позвонит друг наш, скажу ему, что денег нет, пусть делает, что хочет. Выпутывайся, как хочешь, а я сам пойду в полицию сдаваться. Приму позор и Божью кару.
Лука с минуту стоял с отвисшей челюстью, наконец смог хрипло проговорить:
— Ты с ума сошёл? Ведь придут к нам …
— Придут, — согласно кивнул старик, — и я всё отдам. Тебе вот это оставлю, небокоптитель…
 Матвей Лукич вывернул сыну кукиш.Лука выскочил из домика, так хлопнув дверью, что задрожали оконные стёкла.

27.

Жизнь намного сложнее преферанса

Через десять дней Эдди позвонил Матвею Лукичу. Поздоровался и весело спросил, как о давно решённом деле:
— Посчитались, упаковали? Надеюсь не банкнотами с Александром Гамильтоном?
Хитрющий старик, хотя и грозил сыну, что сдастся на милость вымогателю и пойдёт раскаиваться в полицию, так просто согласиться на первоначальные условия Эдди не собирался — торгашеская сущность толкала его к торгу.
— Знаешь, с покупкой валюты у нас проблемки. Часть уже собрали, но больно дороговато получается покупать. Сейчас продают за триста рубликов и выше, да и столько трудно собрать за десять дней. Положено быть в таких делах взаимопониманию, скидочка положена, сказать, для обоюдного душевного удовлетворения, — проговорил он смиренно.
— Так, так, мы переходим на ты, значит сближаемся, это радует. Но из уважения к вашим сединам я всё же буду придерживаться этикета вежливости. О скидочке не может идти речи, товар прекрасный, вам он понравится. Ни мне ни вам растягивание процесса не выгодно, — гиперинфляция. Ситуация в стране такова, что в новом году всем придётся платить в два-три раза больше за единицу валюты, чем сейчас, да и в стране ситуация взрывоопасная. Почему бы вам не обратиться к зятю в конце концов? В банке проблему быстро решат.
— Не с руки нам, — крякнул старик, — понимаешь?
— Понимаю, понимаю, придётся объяснять родственнику зачем понадобилась такая сумма, а вы, думаю, хорошо понимаете, что лучше будет пощадить его нервы.  Хорошо, я готов подождать ещё неделю, но в случае очередных просьб об отсрочке, беречь здоровье вашего зятя не стану. Мне в эти игры вступать не хочется, жизнь намного сложнее преферанса, — сказал Эдди и повесил трубку.
Матвей Лукич ещё минуту слушал гудки в трубке и выругался:
— Сука! Чисто клещ привязался, Ирод.
Был воскресный день. От расстройства Матвей Лукич не пошёл в храм. Час он мерил шагами комнату и уже было собрался позвать Луку, но неожиданно тот зашёл к нему сам. Старик недовольно глянул на него.
— Что ты как баба обливаешься духами? Дышать нечем.
Лука сел за стол, побарабанил по столу пальцами.
— Поговорим. Предположим,деньги я дам, но хотелось бы глянуть на кладовые царя Соломона.
Старик поёрзал на стуле. Он подозревал со стороны сына хитрую игру, но видел ситуацию безысходной.
— Что такое Империал знаешь? — начал он. — Это золотые царские червонцы. У меня их много. Они хорошо стоят, и не только, как золото,их ищут и коллекционеры. Три золотых кирпичика, примерно по кило весом, золотой револьвер, как живой, в натуральную величину, золотые изделия из золота высшей пробы, кольца с бриллиантами, сапфирами, диадемы, золотой поднос, броши, перстни, серьги, кулоны, ожерелья, каких не увидишь в магазинах, золотые портсигары, три золотых пасхальных яйца с камнями хорошего Петербургского мастера, отец отдавал за них тогда по пять-восемь тысяч тех рублей. Я уже и сам, сказать, не помню всего.
— И где ж всё это добро? — нервно дёрнулся Лука.
— Да здесь же и покоятся, — дёрнул плечом Матвей Лукич, — кирпичики, сказать, в твоей спальне под подоконником замурованы, вид у них не фабричный, сам плавил из того, что посчитал не имеет особой ценности, но это золото, золото, сынок. Остальное тоже недалеко, тут рядом, для тебя и собирал.
 Взъерошив волосы, Лука открыл рот, собираясь, что-то сказать, но Матвей Лукич остановил его:
— Погоди! По моим подсчётам больше, чем на миллион ваших американских тугриков наберётся. И не по весу только, там есть вещи, каких сейчас не делают, вникаешь? Но это золото — вечная валюта, которая в цене растёт, а в нашем положении даже ни это главное. Пойми, наконец, я ведь не себя спасаю, Лука, моя жизнь, сказать, вся вышла, да и не хочу я больше жить, пожил. Умру, чистым будешь, дети за отцов не отвечают, похорони рядом с женой. Я тебя спасти хочу, Линочку, внуков, Якова, защиту нашу Константиныча, понимаешь? От навета чёрного на нас, сынок, спасти хочу. Господь испытывает меня в последний раз. В последний, Лука, в последний.
Лука задумался. Старик молчал, поглаживая скатерть. Вздохнув, Лука сказал:
— Ладно, уговорил, хотя обидно ужасно отдавать нажитое паскуднику. Когда посмотрим на сокровища?
— Приходи к вечеру, когда солнце садиться будет. Подоконник ломать не нужно, Лука. Я не вру, нет мне смысла, с собой не унесу, да и Нинель, сказать, не нужно ничего знать о наших делах.
«Соображает, старый», — возбуждённо думал Лука, выходя от отца.
В этот день зима уже попрощавшаяся с осенью, и словно объявив перемирие позволила светить солнцу весь день. Лука из окна наблюдал, как отец возится у своей машины. Как памятник советскому автопрому, она уже много лет стояла на бетонных кубиках, накрытая брезентовым тентом-чехлом. Отец машину холил: летом тент снимал, мыл, накрывал от солнца, на зиму смазывал каким-то составом кузов, укутывал тентом, подкачивал шины. Луку машина нервировала, он не понимал зачем отец так холит этот металлолом.
 Когда солнце почти опустилось Лука подошёл к отцу, спросил, усмехнувшись:
— Никак выезжать собираешься на металлоломе?
Матвей Лукич хмуро распахнул задние двери машины.
— Отъездился. Скоро ногами вперёд вынесите меня на погост.
Чудо модель раннего советского автопрома была без двери багажника. Под крошечным окошком заднего вида прилепилось запасное колесо в чехле, а доступ к багажнику был из салона. Матвей Лукич приглашающе указал Луке на открытую дверь.
— Влезай. Хоть раз помолишься, на коленях постоишь.
Лука, кряхтя, влез в тесное нутро машины, заглянул в багажник.
 — Коврик и фанеру убери, — подсказал старик.
Убрав фанеру и коврик, Лука ошарашенно замер. На дне аккуратно лежали колбаски монет, мешочки, металлические жестяные коробки из-под печенья, обувные коробки, детские пластмассовые ведёрки, прикрытые тряпицами. С колотящимся сердцем он открыл одну коробку. В это миг луч солнца пробившись сквозь ещё голые ветви деревьев, скользнул в багажник в открытую Лукой коробку. Ослепительный каскад света от камней брызнул в лицо Луки. Он зажмурился, открыв глаза, осторожно потрогал камни, взял в руки колбаску монет, взвесил на руке, раскрыл обёртку; ему показалось, что монеты с царственным ликом Николая II теплы. С колотящимся сердцем, он ещё раз оглядел содержимое багажника, накрыл ковриком и фанеркой и вылез из машины, вытирая пот со лба.
— Помоги тентом накрыть голубушку, — сказал отец.
Они молча накидывали тент, перед глазами Луки вспыхивали бриллианты, золотые колбаски выстраивались в царские полки, золотой пистолет салютовал сияющими пулями, в воздухе они разрывались, осыпаясь каскадами сияющих камней, связки колец, перстней, ожерелий, пели, водили хороводы. Когда закончили работу Лука ещё не мог раскрыть рта: золотое видение стояло перед глазами. Отец пристально на него глянув, усмехнулся и погладил кузов машины:
— Между прочим, сын, вот этот металлолом, сказать, ты сможешь хорошо продать со временем. Найдутся покупатели раритетов. Зайдёшь ко мне, когда переваришь, поговорим конкретно. Иди, иди, валерьянки попей, хе-хе, а я передохну;.
Он вымыл руки под краном и вошёл в дом. Лука помялся немного, несколько раз обошёл машину, загнал кур,разбрёдшихся по двору в курятник и вошёл в него прикрыв за собой дверь. Пеструшек он кормил сам, сам резал, выпускал утром и загонял вечером в сарай. Нинель не участвовала в уходе за птицей и в сарай никогда не заходила, говоря, что у неё аллергия на нехороший запах. Отец к хобби сына относился равнодушно, но свежие яйца принимал благосклонно.
 Порыскав по насестам, Лука нашёл три яйца и положил их в корзинку. Приоткрыв дверь, он окинул вороватым взглядом двор,прикрыл дверь и остался в курятнике. Он не видел, что отец из-за края занавески внимательно наблюдает за его действами.
 У стены прямого угольного сарая стоял на кубиках крепкий, объёмистый и высокий ларь с крышкой. Лука поднял крышку, куры встревоженно заворчали, петух гортанно осадил подданных. Ларь почти доверху был наполнен зерном, Лука по плечо залез рукой вглубь ларя с левой его стороны, после — с правой. Стряхнув с руки зерна и шелуху, прихватив корзинку, он глянул на дремлющих несушек и весело проговорил: «Стражи мои лохматые, мир вам и покой», и вышел. Накинув крючок на двери, он шёл к дому, напевая, на мотив «Фигаро тут, Фигаро там»: «Деньги тут, деньги там, деньги, не пахнут, деньги не пахнут».
Отец проводил его взглядом, присев на диван и усмехаясь сказал: «Ловко, ловко, сынок. Кажется там и схрон!» Он и раньше замечал, что Лука ведёт себя странно. Выгнав утром пеструшек во двор, он на некоторое время оставался в не совсем ароматном сарае, закрывая за собой дверь. Точно так же он поступал, вернувшись с работы, спешил в сарай. То же самое он делал, если проводил воскресенье дома.
Окна домика отца одной стороной смотрели на сарай — другой на участок перед входными воротами. Всю неделю после разговора с сыном, старик наблюдал за действиями сына. Ситуация повторялась — сын прятался за дверью курятника.
— — —
Нинель ушла к соседке, Лука поднялся в спальню, присел у подоконника и долго простукивал костяшкой указательного пальца стену под ним, вслушиваясь в золотой отзвук стены. Спал он в эту ночь на своём жёстком диване прекрасно.
Ловкачи, как им кажется, придумывают хитрые и изощрённые способы хранения своих богатств. И при этом не особо изобретательны, забывая поговорку: «Кто ищет, тот найдёт». Зарывают в землю, зашивают в матрасы, кладут в тайники под кафельную плитку или замуровывают сейфы в стены. Скорей всего где-то, в какой-то истории, уже применялся способ Луки — история имеет особенность повторяться. Лука читал газеты только по надобности и не знал, что в его стране, до прихода демократии один ловкач уже хранил деньги, как и он в курятнике. Он, видимо, предполагал, что амбре куриных испражнений отпугнёт советских следаков. Звали ловкача-орнитолога Анатолий Тарада; и он был не вороватым бухгалтером или кассиром, не грабителем банков, а аж секретарём крайкома житницы России Краснодарского края и коммунистом, разумеется. Писали в газетах, что следователи не стали надевать противогазы, а не мудрствуя лукаво, просто снесли курятник, в котором хранился миллион рублей, бульдозером. Другие газеты писали, что миллионеру грозил расстрел, он сдался сам и назвал следователям пахучее место, где хранил деньги. Он, по всему, сильно расстроился, в тюрьме провёл только одну ночь и скончался от инфаркта.
Разлад с женой Луки Матвеевича до сих пор продолжался. Нинель с мужем не разговаривала, они жили в одном доме на разных этажах. Этим утром Лука Матвеевич предпринял решительный шаг к примирению. Когда жена спустилась в кухню, он упал перед ней на колени, обнял ноги и со слезами на глазах, умоляюще проныл:
— Ниночка, прости меня дурака старого, прости, родная.
Нинель отбивалась, но как-то вяло. Он ползал на коленях и жена, наконец, отворачиваясь в сторону, тихо обронила:
— Прекрати, садись завтракать, Лука.
Когда ночью, разрумянившаяся и помолодевшая от супружеских ласк жена заснула, Лука долго не мог заснуть. Он лежал на спине, подложив руки под голову и думал о превратностях судьбы. О том, что он, как ни крути, уже старик, старик богатый, но полноценная жизнь ему не светит: и силы не те, и запал не тот, дни побежали быстрее к последнему приюту и сердце пошаливает. Ему стало обидно, что он не прожил бурную жизнь, довольствуясь сомнительными победами на любовной тропе, что приходилось скрывать богатства, жить двойной жизнью. Когда же подумал о том, что и ко всему этому ему придётся отдать какому-то мерзавцу валюту, он заскрипел зубами от ярости. Ни о чём другом он уже не думал, обессиленный провалился в тяжёлый сон на рассвете, когда петух в курятнике требовательно загорланил, будя свой гарем.
 За его головой, под подоконником, сонно перешёптывались золотые кирпичики. В отцовском драндулете ожившие бриллианты вспоминали пальчики и холёные шейки своих хозяек, запах французских духов, золотые империалы судачили о том, через сколько рук благородных особ и ловких прощелыг они прошли, как их проигрывали в карты, как быстро менялись их обладатели, как стрелялись разорившиеся. А в сонном курятнике, под трепетное бормотание испугавшейся несушки, которой приснилась злой соседский кот Васька, в ларе под зерном, томились одинаковые свинцово-бежево-зелёного окраска доллары с ликом лобастого, с иронически сжатыми губами президента Бенджамина Франклина. Они были пуритански верующими в свою силу, о чём говорила надпись на их обратной стороне — «In God We Trust».
 Доллары чувствовали себя смертельно оскорблёнными и униженными! Их хозяин, ещё не старый мужчина, не кутит роскошно, расплачивается с дамами скромными ужинами с шампанским со странным названием «Советское игристое» и дешёвыми подарками; ездит на какой-то машине с чудовищным названием (Oh, myGod!) «девъя;тка», причём водит её сам; он не ходит в казино, а играет с женой в «дурака» по рублику; живёт в странном доме, где нет даже камина, еду ему готовят не повара, а несчастная жена в стираном халате. И это в то время, когда у него есть почти два миллиона нас, зелёных! Вспоминая вентилируемые банковские хранилища и вежливые улыбки хорошо одетых клерков, выдающих таким же хорошо одетым господам банковские пачки ещё пахнущие типографской краской, они огорчённо вздыхали. Привыкшие к движению — негодовали, слёживаясь в двух старых чемоданах, под массой простого зерна для пеструшек. Им хотелось быть рассыпанными в ногах юных красавиц, хотелось, чтобы ими оплачивались новые яхты, замки, шикарные автомобили и личные самолёты, дорогие ужины с французским шампанским и коньяком с первыми красавицами, снились проигрыши и выигрыши в казино, покупка звёздных футбольных клубов. Они жаждали нового владельца, молодого, страстного, горячего и невоздержанного в тратах и любовных утехах.
— — —
Эдди же, не стал мудрить, понимая, что это не последний этап операции: просто так с миллионами Оковитые не расстанутся. Попытаются опять подключить гвардию Мразинского и Глубурцева. Он решил, что в этом случае он сообщит, что отдаёт компромат на всеобщее обозрение, что ему всё это надоело. Он был уверен, что в этом случае опять начнётся торг и возможно дело сдвинется с мёртвой точки, а уж придумать способ передачи денег, при котором потуги подследственных выловить его будут тщетны, он сможет. А пока, решил он: понаблюдаю-ка я бинокль с балкона за своей чудо-машиной, скоро вокруг неё начнётся большой шухер. Он стал оставлять машину на шоссе за КАМАЗом, у него вызрел план.


                ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

Глава XXXI

Между Сциллой и Харибдой

Ожидание звонка вымогателя тянулось невыносимо томительно. Если Матвей Лукич был внешне относительно спокоен, то Лука Матвеевич нервничал, орал на секретаршу, работниц фабрики, дома ходил мрачнее тучи, даже пнул кошку. Нинель старалась ему угодить, и это его тоже нервировало. Не успокаивали не экскурсии в курятник, не вид драндулета с сокровищами, не фаршированный золотом подоконник. В голове у него шла война. Батальоны алчности и жадности сражались с жалкой кучкой солдат здравого смысла. Здравый смысл говорил: хочешь дожить жизнь без позора для всей семьи, отдай деньги — наживёшь ещё. Батальоны же роптали гневно: «Миллионы! Кровью и потом добытые какому-то пройдохе?!» Кроваво сочилось сердце Луки Матвеевичачёрнойзлобой. И чем ближе подходил трагический час звонка, тем темней становилась кровь. Между быть или не быть Гамлета и дать или не дать Луки Матвеевичастоял знак равенства. Всё те же слова: «Достойно ль смиряться под ударами судьбы, иль надо оказать сопротивленье и в смертной схватке с целым морем бед покончить с ними», подходили по смыслу к душевному состоянию Луки Матвеевича. Правда иногда вклинивался в этот диалог слабый голосок, робко говоривший: «Туда ничего с собой не возмёшь, доживи спокойно и тихо», но его быстро глушила тёмная кровь: «Моё! Моё сейчас! Моё — только моё!» И Лука Матвеевич принял решение: отцу повесить лапшу на уши, выказать полное согласие, а к месту передачи денег послать Мразинского с его гвардией — в плен врага или врагов не брать.
— — —
Немало людей в этом мире больны накопительством. Одни — ставят большие цели ни перед чем не останавливаются, чтобы войти в ряды элиты, обеспечить детям безбедное существование, дать им образование, ввести в закрытый аристократический клуб нуворишей, дожить жизнь в окружении близких, процветание которых он обеспечил. основав династию. Примеров масса — отец Джона Кеннеди, например. Известно — цель оправдывает средства, усвоив этот принцип, массами овладевает уверенность, что они обделены и единственный, способ изменить существующий порядок вещей — насилие. В накопительстве, тезис «Цель оправдывает средства», невзирая на состояние страны, строя, суровых законов, всегда реально жив, как среди единоличников, так и группировок.
 Многие на этом тернистом пути гибнут, взлетев на миг, схватив удачу, с грохотом разбиваются — савана жестока! Хитрые уходят в подполье, конспирируются, мимикрируют, бывает, проносит, но дела своего никогда не бросят. Другие, понимая, что звёзд с неба им не схватить, оценив свои возможности и разобравшись в ситуации, ищут пути для себя. Открывают какой-нибудь доступный бизнес, таланливые пишут книги, обучаются ремеслу, которое может прокормить, становятся актёрами, танцорами, музыкантами. Есть и четвёртые и их большинство. Они тоже копят. Тянут тягло бытия, откладывая крохи на старость. Запросы у них скромные, их радуют прибавки к зарплате и премии, работают всю жизнь.
Цели у всех разные, но они всё равно есть, без цели никакого дела не сделаешь, а время жизни неумолимо быстро. У Луки Матвеевича тоже имелась цель — накопить пять миллионов. Для чего — он ещё не придумал — просто не мог остановиться. Мысли великих людей о накопительстве, о краткости жизни ему были неинтересны: где-то, кто-то, что-то сказал в 16-17-18 веке? Оно там и осталось в тех веках! У нас тут другое — всё катит и будет кати;ть. И катило! Тридцать три сребреника — валюта инфляционная, дело Иуды живо в веках и всегда находились типы, с удовольствием принимавшие взятку. Биографии прошелыг, типа Оковитого, писаны симпатическими чернилами (Ленин писал подельникам молоком из хлебной чернильницы, которую после съедал на глазах жандарма). Следователи, конечно, такие биографии легко прочитывали, но Оковитому всегда попадались адепты тридцати трёх сребреников.
  Не читал он умных книжек, не было у него круга молодых продвинутых друзей, беззаботных пирушек с ними с беседами, бесстрашных вылазок в чужие сады — рос, как чертополох за забором. Он шёл к цели, оставляя за собой пепел: лишил радости материнства наивную девушку, глупую Ватрушечку, родившую ему сына, бросил, десятки людей, попавших в круг его интересов, вспоминали его бледнея.  Напыщенный индюк, он был всегда был убеждён в собственной правоте и правильном пути, а следовательно в убеждённости в собственных решениях. Об этом-то и говорил старик Диккенс: «Невежество чаще рождает уверенность, нежели знание». Впрочем, народ давно вывел: «Каждому по делам его» и «Как нажито, так и прожито».
Звонок отца заставил Луку Матвеевича схватится за сердце, он прибежал к нему в домашних тапочках на босу ногу.
— Ну, что?Где? Когда? — вскричал он с порога.
— Да ты присядь, тут тебе я всё записал, — протянул ему лист бумаги отец.
Лука сел, прочёл, вытаращил глаза на отца:
— Какое Алтуфьевское шоссе, какая «копейка? Это где?
— В Москве, зелёная «копейка» с номером 23–32, — ответил старик. — Ирод правильно действует. В нашем болоте ему бы трудно было удирать. Кисловодск тупик, а на выездах в Чечню и Ростов посты и гаишники прикормленные.
— Наглец! — захрустел пальцами Лука. — С доставкой на дом ему подавай! Когда хочет стать миллионером?
— Ждёт через четыре дня. Сказал, что он не один, слежки и войны не потерпит, что все подельники вооружены. Деньги должны быть в двух спортивных сумках.
— А кому же деньги-то передавать?
— Зелёной «копейке», хе-хе. Багажник — это вроде копилки у него, папка в нём. Папку возьмёте, покладёте деньги в багажник, мелом черкните крестик на нём, мол, поклали.
— Тот же самый тип, что и прежде!  Значит, где-то рядом будут пастись, — зло стукнул кулаком по столу Лука, побагровев. На лбу вздулась ижица, глаз дёргался. — Ну, тварь! С какой бы радостью, я плюнул бы в его мёртвые глаза! Тварь, тварь, подай ему по;том и кровью нажитое.
— Спокойно, спокойно, Лука, ты, это, не нужно делать не знамо что. Время мутное, покрошат вас, как петрушку, — посмотрел на сына долгим взглядом Матвей Лукич, — Константинычу ничего не говори, всё испортишь, если он ввяжется. Скажешь ему по делам приехал. Или… лучше вообще к нему не ходи, не нужно светиться. Притулись на это время в своей квартирке, телефон там есть, буду с тобой связь держать. Когда поедете?
— Сегодня в ночь. Тварь, тварь, тварь! — Лука хотел уйти, но остановился, — курочек корми, пожалуйста, Нинка брезгует.
— Да уж не оставлю голодными твоих любимец. Лука, может ему твой номер московский дать? Пусть тебе и звонит на прямую, так удобней будет?
Лука посмотрел на отца с ненавистью.
— Что ему ещё дать, может твоё золото в привесок? Ты будто радуешься тому, что я попал в это дерьмо.
— Дурачок, я умру, а тебе ещё жить и жить. Скандал может выйти большой, не делай глупостей, мы об этом столько раз уже говорили. Отмыться будет трудно, — посмотрел на него пристально Матвей Лукич. 
Покачав головой, поигрывая желваками, Лука вышел от отца.
— — —
Долго ожидаемый звонок Эдди поверг старика в трепет. Говорил он, как всегда спокойным тоном, но в нём был слышен дальний рокот бури.
— Никогда я не чувствовал себя столь униженным и оскорблённым, Матвей Лукич. Почему-то хочется думать, что вы лично должны были быть против такого развития событий, мне вы показались человеком разумным. Сын, говорят, не отвечает за отца, но сын…
— Что случилось? — не дал ему окончить Матвей Лукич, бросая в рот таблетку валидола.
— Случилось то, что я и предполагал, ваш неразумный отпрыск объявил мне войну.
— Что, что, что он сделал? — схватился за голову Матвей Лукич.
  — Я ведь предупреждал вас о том, что мы будем следить за ходом операции. Я, как глава концессии, с биноклем в руках наблюдал всё это нравственное разложение с уютного балкона. Папочку с документами мы по-честному положили в багажник, ночью за ней подъехала четвёрка мушкетёров короля малосольных овощей и поджигателя с сумками. Папку забрали, в багажник кинули сумки, после прокололи все четыре колеса автомобиля, пару дней попасли нас и, сообразив, что под наблюдением, с чувством исполненного долга уехали на белом «Мерседесе».
— Господи, — пролепетал Матвей Лукич.
— Господь тут ни причём, — сказал Эдди, — тут другой товарищ обольстил слабую голову Луки Матвеевича. — Я, собственно, не сомневался в таком исходе первой попытки и потому не видел смысла посмотреть на хлам в этих сумках. Но скажите, ваш отпрыск начинающий дурак или конченный? Вы ему внятно объяснили, что таких важных документов в одном экземпляре не бывает?
— Да как же! Несколько раз говорил, болвану, — вскричал Матвей Лукич, — как это было не понять?!
— Не удивлюсь, если ваш сынок, предложит вам выкупить у него папочку, — ядовито сказал Эдди, — я заканчиваю разговор. Есть много способов вернуть любовь и понимание самоуверенного обманщика. И один из них самый действенный — это начисление процентов на долги. Для начала, не будем считать центы, начислим несчастные 15%. От полутора миллионов это будет… шевеля губами и бубня в нос, Эдди вычислил процент:
— Это будет…150000 плюс 15%...1725000... Благородно откинем смешные двадцать пять тысяч. Миллион семьсот тысяч к выдаче. О новом способе получения денег я вам скоро сообщу. Вразумите блудного сына, я отключаюсь.
— Погоди, погоди, — вытирая пот со лба, взмолился Матвей Лукич. — позвони мне через часик, другой.
— Годится.
Матвей Лукич прошёл к невестке. Как уезжал Лука она не видел, спал. Нинель рассказала ему, что Лука сказал ей, что срочно улетает в Москву по делам минимум на неделю. Зачем-то собрал на чердаке старые книги, уложил их в сумки, сказал, мол, пыль собирают, давно собирался выбросить. Приехал Разинский с какими-то страшными бородатыми людьми, сумки они погрузили в свою машину и уехали, а за мужем подъехал таксист.
Матвей Лукич погладил невестку по плечу и вышел. Покормил Тарзана и кур о зашёл в курятник, прикрыв за собой дверь. Нащупав на дне ларя два чемодана, он достал их, стряхнул с них сор и вернулся в свой домик, шепча побелевшими губами: «Какого ж я идиота родил, Каина, Иуду, отцеубийцу».
Небольшие, пузатенькие и обшарпанные, оклеенные дерматином чемоданы, были из тех с какими в советские времена мужчины ездили в краткосрочные командировки или носили в баню банные принадлежности и бельё, в таких же слесари носили свои инструменты. Эти неказистые советские дерматиновые раритеты, однако, имели перед современными дипломатами из крокодиловой кожи несомненное преимущество: они были толще их и вместительней.
 Матвей Лукич открыл оба чемодана. Деньги были прикрыты полиэтиленовой плёнкой, кое-где на них попали зёрна. Он посчитал количество пачек в одном и другом чемодане. В обоих чемоданах было по восемьдесят пять пачек.
— Как по заказу, будто насквозь видит, ирод, — крякнул, вставая с колен Матвей Лукич. Человеком он был суеверным, такая проницательность вымогателя его ужасно смутила и неприятно взволновала. Он перекрестился, лёг на диван и через час раздумий принял решение.
Когда позвонил Эдди, он сразу же выложил ему свой план.
— Я сейчас закажу билеты в Москву и обратно и приеду с деньгами сам.
Долгая пауза Эдди закончилась язвительным:
— Интересное предложение. А детали?
— Простые. Где просто, там ангелов со сто, а где мудрёно, там ни одного, — ответил Матвей Лукич, — то люди давно вывели. Старый человек с двумя сумками приезжает в столицу, сказать, проведать внука, внук встречает его на перроне, помогает нести сумки, по дороге исчезает, а дед отправляется в зал ожидания и ожидает свой поезд в Пятигорск.
— Предложение заманчивое, — помолчав, сказал Эдди. — Вокзал, толкотня, людской поток. Хочется вам верить, но в то же время живо видится мне маскарадный эскорт пассажиров и носильщиков рядом с вами из ведомства вашего зятя, а в ваших сумках всякая дрянь.
Матвей Лукич перебил его:
— Брось! Не резон мне. Лука, болван, доиграется до того, что вам надоест играть в детские игры. Я не сопливый пацан и тебя дураком не считаю. Ясное дело, что папочки запасные у твои друзей имеются, а значит могут опять же высветиться, где угодно. Я вот что тебе предлагаю, что бы ты поверил. Мне документы твои не нужны, можешь не брать их на вокзал, оставь себе. Решим дело мирно дело, по-мужски. Я привожу деньги, ты про меня навсегда забываешь.
— Решительный и деловой вы человек, Матвей Лукич. Джентельменское соглашение? Прискорбно, что ваш сын забыл мудрую пословицу, что лучше синица в руке, чем журавль в небе, — задумчиво пробормотал Эдди, — но мне это нравится.Несоблюдение такого договора влечёт, обычно, последствия только морального плана. Меня только смущает ваше христианское смирение, когда вы терпите кроме морального немалый материальный ущерб. Человек так устроен, что может стерпеть пощёчину, но надувательство с потерей денег, да и ещё таких, вряд ли кто сможет простить. Почему я должен вам верить?
— Это нужно закончить. Развязаться с тобой, предотвратить позор на мой дом. Мой сынуля не успокоится, он никогда не отдаст деньги, обязательно наделает глупостей, подключит зятя, пойдёт войной. Вы психанёте и за гроши отдадите ь папку телевизорным чертям. Как он тогда будет выкручиваться трудно предположить. И потом, это ведь мои деньги, благодаря мне он их сделал, так что я вправе ими распоряжаться. И ещё… подумай о том, сколько мне лет, я могу в любой момент, как это у вас…  крякнуть. Решай.
— Я должен подумать…
— Думай быстро, мне нужно сегодня заказать билеты, чтобы завтра вечером выехать в Москву. Позвони утром до десяти утра. Не позвонишь, значит отказываешься и гори всё синим пламенем.
В этот раз старик положил трубку, оставив Эдди в мучительных раздумьях. А старик вызвал такси съездил на рынок, купил две импортные сумки, кое-какие продукты. Сложил деньги в сумки, прикрыл их вещами. Усмехаясь, снёс пустые чемоданы в курятник и швырнул их на пол. После позвонил Луке. Тот был не в настроении, на диване сидела четвёрка, требующая оплаты работы, скандалила.
— Что-нибудь случилось? — недовольно спросил он.
— Что у меня может случиться? — сказал старик. — Раз звоню, значит ещё жив, а что у тебя?
— Всё нормально.
— Как прошло?
— Деньги хмырёныш взял, папка у меня.
— Вот и хорошо. Когда домой?
— Через пару дней. Отец, у меня времени нет, дела. Дома поговорим.
— Поговорим, поговорим, — усмехнулся старик и отключился.
Лука сел на стул перед диваном, на котором сидела четвёрка хмурых мужчин.
— Так это справедливо, — начал он, — я обещал вам по штуке баксов, а Разинскому, как бугру, две. Но обещал я вам их, если бы вы хмыря замочили, а поскольку это не случилось, мне кажется справедливо, что я дам вам половину гонорара.
— Ты сам в хате отсиживался, а нас ведь могли замочить, мы рисковали. — оскалился Разинский.
— Боря, но ведь не случилось, — елейным тенорком пропел Лука.
— А хотелось бы, да? Короче, — прогундосил Разинский, — договор есть договор. Деньги на бочку и нет базара. Кидалово здесь не пройдёт.
Один из бородачей с кавказским акцентом, зло влез в разговор, размахивая руками:
— Мы на двенадцать часов ехали больше. Зачем ты эти книги в багажник положил? Гаишники по часу нас держали, все книги потрошили, по одной смотрели. Нам пришлось из своих денег отмазываться, чтобы отпустили. В Воронеже менты собаку вызвали, сапёров. Давай деньги и разбегаемся, домой пора.
Торг продолжился ещё с полчаса. Лука сдавал назад. Разинскому предлагал полторы тысячи, подельникам по семьсот долларов. Торг закончился, когда один из подельников вскочил и кинулся на него, прохрипев:
— Задушу сейчас. Деньги давай, рожа


ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ
28.Эндшпиль

Эдди позвонил старику, тот сообщил ему, номер поезда, время прибытия в Москву, номер вагона. К трём вокзалам он подъехал за час до прихода поезда. Сыпал редкий снежок, площадь была заставлена грязными машинами, у которых стояли небритые, разбойничьего вида водители, предлагающие свои услуги; плотные массы людей с одинаковыми выражением фатального отчаяния и безысходности на лицах, сновали с поклажей и без, кучки путан пританцовывали от холода, приставали к мужчинам, матерясь, лавировали между людьми и машинами носильщики с гружёнными тележками, дерзко задирались с прохожими стайки грязных детей попрошаек, клянчили деньги и сигареты, пожилые женщины с усталыми лицами предлагали приехавшим жильё, у киосков «Союзпечать» стояли очереди, не за газетами, там продавали всем. Это была какая-то серая опасная зона, в которой люди на время остались без сталкера.
Пройдясь по сонному залу ожидания, где не было ни одного свободного места, а люди спали даже на полу, Эдди заглянул в осаждённые шумными и злыми людьми кассы, прошёлся по перрону, закурил у мусорной урны, цепко озираясь. Милиции было много, у них был вид хищников высматривающих добычу. Вагон Матвея Лукича был в голове состава, Эдди решил следовать за стариком с хвоста поезда, на расстоянии, чтобы осмотреться.
За последние недели у него отросла борода, он был в тёплой куртке, адидасовских кроссовках. Бейсболка на голове и спортивная сумка небрежно перекинутая через плечо, дополняли образ спортивного, уверенного в себе человека. Женщины с интересом поглядывали на него, он отвечал им голливудской улыбкой.
 Когда поезд, натужно фыркая, подходил к перрону, Эдди продрался сквозь толпу к хвосту состава и медленно двинулся вперёд. Метров за двадцать до вагона Матвея Лукича он притормозил, пропуская приехавших вперёд, нагнулся завязывать шнурки. Матвей Лукич, озираясь, стоял у вагона с двумя сумками. К нему подскочил носильщик, он что-то ему грубо сказал, отмахиваясь, и тот ушёл. Эдди оглянулся, толпа за ним почти вся рассосалась, старик топтался у вагона. Проводница с участливым видом что-то спросила у него, старик ей ответил.
Ничего подозрительного Эдди не видел, толпа вливалась в зал ожидания, милиция исчезла, нужно было идти. «Бог удачи, не оставь меня», — сказал он и, поравнявшись со стариком, хлопнул его по плечу: «Привет, дедуль». — «Дед, вот и внук твой пришёл, а ты волновался», — сказала проводница. С выскакивающим из груди сердцем, озираясь, Эдди забрал у старика сумки и они пошли, вклиниваясь в толпу. Матвей Лукич поглядывал на него хмурясь. У входа в зал ожидания старик остановился: «В сумки-то будешь заглядывать?» Эдди улыбнулся: «Приятно иметь дело с умным человеком. Заглядывать не буду, я прямо-таки ощущаю тонкий аромат валюты в сумках. Какой резон вам было ехать, чтобы всучить мне какой-нибудь хлам и без сопровождения шнырей?» Старик хмыкнул: «Аромат. Это да». — Прощайте Матвей Лукич, — нервно озираясь, сказал Эдди, — соглашение джентльменов состоялось» — «Прощай, умник, когда-нибудь встретимся … в аду, — угрюмо проговорил старик, — этот, м-мм, аромат, не ты один чуешь, держи сумки крепче». — «Встретиться там, мне хотелось бы как можно позже, хотя жизнь штука непредсказуемая, но не люблю я пресную жизнь. Желательно, чтобы при фатально неизбежной встрече было о чём поговорить с великими грешниками», — рассмеялся Эдди.
Через пять минут он сидел в такси, грыз ногти, и слушал гневные тирады водителя в адрес меченого дьявола Горбачёва и беспалого Ельцина.  А Матвей Лукич вышел на площадь подышать. От троицы путан отделилась женщина, раскрашенная, как укротитель кошек Куклачёв в распахнутой облезлой шубейке. Игриво улыбаясь, она проворковала сипло: «Дедок, стариной не хочешь тряхнуть?»
Старик на миг онемел. Придя в себя, затопал ногами и замахнулся на женщину кулаком: «Сгинь, сгинь, адово создание». Подруги женщины захохотали. Старик плюнул через левое плечо, перекрестился и пошёл в зал ожидания, шепча: «Содом, содом, всемирный содом. Блудницы, в руках которых чаши наполненные мерзостями и нечистотами блудодейства их, ловят человеков. Лукавый правит миром, сам, сам, в Первопрестольной поселился».
— — —
Поднявшись в квартиру, Эдди бросил сумки на пол в прихожей, разделся, прошёл на кухню, жадно допив коньяк из початой бутылки, сел на табурет и закурил. Странное состояние охватило его. Он не чувствовал радости по поводу удачного окончания дела, ему стало грустно, тревожно, охватывала меланхолия очень похожая на слабые токи его болезни тревеломании. Он взял пустую бутылку коньяка, отшвырнул её, с досадой пробормотав: «При наличии почти двух лимонов зелёных нечего выпить. В прежние времена, при меньших бонусах, я закатывал роскошные банкеты».
Он занёс сумки в гостиную, отшвырнул тряпки, которыми были прикрыты пачки, и высыпал на пол первую сумку, после поверху первой горки деньги из второй сумки. Вместе с деньгами из сумок просыпалось немного зерна. Эдди удивлённо повёл носом. Странный запах заполнял комнату, мозг не идентифицировал его. Эдди взял одну слежавшуюся пачку и понюхал. «Хранили то ли в свинарнике, то ли в курятнике, Император, введший плату в Риме за пользование туалетами, опрометчиво говорил, что деньги не пахнут. Какое унижение для денег с ликом Президента великой страны такое хранение, — воскликнул он, — умом Россию не понять, хотя возможно присутствие долларов повышало у несушек яйценосность».
Он пнул гору денег:
— Грустно, грустно, господа, следствие законченно. Меня не примет генерал и не скажет: «Капитан Мерфин. вам присваивается внеочередное звание майора, отпуск и путёвка в санаторий «КГБ», коллеги не организуют традиционные посиделки в складчину по обмыву очередной звёздочки на погонах. Страна не узнает о подвиге энтузиаста, которому не оказывали помощи райотделы милиции и прокуроры, ни кто не платил командировочных, не встречали служебные машины в аэропортах и вокзалах, не платили квартальных премий; я сам оплачивал свои накладные расходы, а самое главное — никто не узнает о моей душевной боли, разочаровании в божественном предназначении человека. На старости лет я обязан написать мемуары. Да, и срочно нужно купить несколько баллончиков с освежителем воздуха. Это нужно сделать прямо сейчас».
В магазине он купил десять баллончиков освежителя воздуха, две бутылки армянского коньяка и лимон. Троица синих у подъезда подобострастно оторвали зады от скамьи. Эдди одобрительно кивнул головой и протянул им бутылку коньяка, к ней сразу потянулись три руки.
— Пейте, страждущие, сирые и алчущие, Шура Балабанов, увидев шикарно одетого друга Осю, восхищённо воскликнул: «Забурел!» — сказал Эдди, — таки и я забурел, россияне.
Когда он входил в подъезд, троица гуськом бежала к грибкам на детской площадке. У входной двери квартиры он критическим взглядом осмотрел кустарную металлическую дверь, решив, что завтра же дверь поменяет. Палёный коньяк меланхолию не снял, треволнения тяжёлого дня сваливали его на кровать, засыпая, он пробормотал: «Видимо, мы с Шерлоком Холмсом родственные души. Помню ещё в детстве мне запомнились его слова о том, что вся его жизнь — сплошное усилие избегнуть тоскливого однообразия жизненных будней. И лишь маленькие загадки, которые он порой разгадывает, помогают ему достигать эти цели. У меня всё так же». Ему снилась Джулия. Она в лёгком сарафане, он — в гавайской рубашке, мчаться в кабриолете вдоль океанского побережья, звучала музыка, белоснежные яхты стояли у причалов, пальмы чуть покачивались под океанском бризом.
— — —
Пока почти три дня он подгонял нерадивых и пьяных мастеров, устанавливающих новую металлическую входную дверь, а за ней вторую, в Пятигорск вернулся Матвей Лукич. Его встретила Нинель, покормила, он прошёл в свой домик и присел к столу, Болезненный удар сердца заставил его вскрикнуть, он хотел приподняться, но последовал ещё один удар, перед глазами бежали мушки, в ушах стоял противный шум. Он потянулся к телефону, но рука не слушалась. Нинель вошла к нему с только что испечённой шарлоткой и выронила тарелку, испуганно прикрыв рот ладонью.
Старик сидел, откинув голову на спинку кресла, с открытым ртом и дёргающимся глазом. «Я скорую вызываю, — придушенно сказала сноха. Боль отпустила Матвея Лукича и он еле слышно проговорил: «Отца Варфоломея, Ниночка, позови, причаститься бы успеть, и помоги мне прилечь».
 Нинель уложила его, сбегала за телефонной книгой, позвонила в храм. Священник обещал приехать в течение часа. «Ты иди, лапушка, иди, помолись за меня грешного» — улыбнулся Матвей Лукич. Отец Варфоломей вышел от старика через час, Нинель смотрела на него, со слезами. Священник перекрестился: «Отошёл ко Господу. Не мучился, просил похоронить рядом с женой, образа; тебе завещал и шкатулку с украшениями за иконой Спасителя».
Лука прилетел из Москвы вечером этого дня. Во дворе стояли соседские женщины в платках, пёс бесновался на цепи, голодные куры шумели в запертом курятнике.
— Что тут такое?» — спросил он недовольно.
 Нинель обняла его, рыдая:
     — Папа сегодня умер.
     Соседи, шёпотом переговариваясь, тихонько вышли, а побледневший и испуганный Лука вошёл в домик отца. Отец лежал на кровати со спокойным лицом, с руками сложенными на груди. Луке стало страшно, ему показалось, что веки покойного дрогнули, готовые приподняться. Он закрыл глаза, задом попятился к двери, чуть не упав, выскочил из домика. Жена хотела его обнять, но он отнял от себя её руки. Куры шумели в курятнике, петух орал.
— Трудно было кур покормить? — зло бросил он.
— Да что ж ты за человек такой чёрствый? Кур ему жалко? — заплакала Нинель и убежала в дом.
Предчувствие беды охватывало Луку, ноги сами несли его к курятнику. С колотящимся сердцем он вошёл в хранилище миллионов и остолбенело замер, трясясь, уставившись на нелепые пустые и уже загаженные птицами чемоданы. Он скинул крышку с ларя, петух запрыгнувший в него, был сбит ударом кулака. Безумными остановившимися глазами Лука Матвеевич смотрел на разорённый схрон и слёзы катились из глаз, но неожиданно завыл, обхватив голову руками. На этот крик раненого зверя вбежала в курятник Нинель, испуганно проговорив:
 — Лука...
 Он повернулся к ней, жена отшатнулась.
— Тварь, тварь, старая тварь, подох и отомстил мне, — сквозь слёзы выкрикнул Лука и сел, рыдая, на грязный ящик. Куры слетелись в ларь, толкаясь принялись за трапезу, выл и грыз цепь Тарзан, тихо плакала Нинель. Шёл снег.
— — —
Эдди планировал свои дальнейшие планы: пришло время ехать в Пятигорск возвращать долги. Но позвонил Сергей и тушуясь, сказал:
 — Эдос, прости, конечно, но тебе придётся съехать. Понимаешь, свадьба у меня, а денег кот наплакал. Короче, прости ешё раз, дружище, я завтра приеду с покупателем на осмотр квартиры, насчёт оплаты мы с ним уже договорились.
Эдди уже решил как быть.
— И какая цена?
— Восемь с половиной тысяч зелёных… за срочность уступил, понимаешь.
— Серёга, я беру за пятнадцать и пару тысчонкподкину на свадьбу.
— Ты серьёзно?
— Совершенно. Пора мне где-то осесть, Москва мне нравится, стану твоим шафером на свадьбе.
Ещё неделя пробежала в оформлении покупки в нотариальной конторе, ещё в каких-то чиновничьих кабинетах, тысяча долларов убежала за скорость оформления. Внезапный звонок Виктора ускорил принятие решений. Виктор радостно орал в трубку: «Эд, Эд, приезжай, Мариша сегодня родила пацана, маленького Эдьку. Обижусь, если не приедешь!»
Сумки с деньгами были подняты в антресоль, с наплечной сумкой он поехал на вокзал. Меланхолия не покидала его, а тут ещё противная и дурацкая мысль стала преследовать его. В голове тревожно зудело, как гул высоковольтных линий: «Уж больно всё как-то легко проходит. Как по маслу всё идёт».
 Как все ловкачи он был суеверен и обращал внимание на такие мелочи, которым люди обычно не придают значения.
29.

Холостятское купе, или Охота пуще неволи

Очаровав пожилую кассиршу лишней тысячей рублей, Эдди получил билет в купейный вагон с нижним местом. В купе он вошёл первым, сумку положил в багажный отсек под скамью, бутылку коньяка, лимон и нарезку колбасы на столик. В купе протиснулась троица мужчин, знакомясь с Эдди, шумно стали располагаться. Звучали обычные в таких случаях слова, пошучиванья, переглядывания, внимательное изучение лиц попутчиков под благодушные улыбки.
Попутчиками Эдди были люди немолодые, но и не старые, как говорится, зрелые состоявшиеся мужчины, но уже в той поре, когда затруднительно стать участником Олимпийских игр, а на горизонте уже маячит придомовой столик с домино, а в спальне на стуле ожидает уютная пижама и второй год читаемая толстая книга «Былое и думы», писателя случайно разбудившего Чернышевского.
Поезд тем временем набрал скорость, и страстно здороваясь с встречными железными родичами, нёсся между молчаливыми лесами, одетыми в пышные снежные покровы. Попутчики уже переговорили о текущей ситуации в стране и пришли к однозначному консенсусу, обозначив итог полемики непереводимым на другие языки словом капец, рассказали уже и еврейские анекдоты, и о Штирлице, Брежневе, Горбачёве и Ельцине. Сидевший напротив Эдди мужчина хитро ухмыльнулся:
— Господа, а не пора ли нам перекусить, как любят говорить сапёры? Мне кажется, что бутылке коньяка Эдуарда очень одиноко.
Попутчики зашевелились, выкладывая на столик припасы, один сходил к проводнице за стаканами. Спикер-самозванец оглядел стол.
— Из этого набора закусок и продуктов, пользуясь дедуктивным способом Шерлока Холмса нетрудно вычислить социальный статус попутчиков. В частности, такой аспект, как семейное положение в настоящий момент.
Попутчики весело перемигнулись.
— Я совершенно серьёзно говорю, — продолжил мужчина. — Среди нас два Николая, один рядом со мной, другой сидит с Эдуардом. Поэтому для удобства, того, что рядом со мной, буду звать Николаем Первым, а сидящего с Эдуардом Николаем Вторым. Не обижайтесь, ваши величества, один другого стоит. Итак… общий вывод: я утверждаю, что все попутчики, и я в том числе, холосты. Теперь персонально. Только холостяк, давно живущий без семейного уюта и женской заботы, может взять в дорогу две банки консервов «Бычки в томате», половинку ржаного хлеба не в нарезке, варёные яйца и бутылку пива, забыв взять открывалку для консервов и нож. И, кстати, рубашка у вас, товарищ Николай Второй, неглажена, рукава пиджака гармошкой и с засаленными локтями, что говорит о сидячей работой. Вы согласны с моими выводами?
— Абсолютно, Холмс, — рассмеялся Николай Второй, — У меня было три попытки создать домашний уют. Но я скучный человек — бухгалтер, при этом честный и не ворующий. Жизнь показала, что таких не любит не только вороватое начальство, но и женщины — они почему-то любят ворующих. Ради третьей фифы я однажды немного стырил вместе с начальником. Меня посадили, начальник отмазался, фифочка меня забыла, передач не передавала. Выпустили по амнистии, но охоты к женитьбе больше не испытываю. Что не говори, хе-хе, а самая сидячая работа, однозначно, у бухгалтеров.
Шутку с весёлым смехом оценили все.
Спикер повернулся к Николаю Первому.
— Ваше высочество, несомненно, вы человек умственного труда. Давно не менянные очки с такой диоптрией могут быть только у людей много читающих и пишущих…
— Вы правы, свет Холмс Святославович, — рассмеялся очкарик, близоруко щурясь. Пол жизни проработал в Академии наук, специалист по древнеславянской письменности.
Довольный собой спикер кивнул.
— Вы уже несколько лет живёте один. Стараетесь поддерживать внешний вид, но довольно неумело, бороду стрижёте сами, левый край отхватили больше правого. Но периодически, батенька, вы грешите…
— Из чего вы заключили? — рассмеялся Николай Первый.
—Цвет лица, ваше высочество. Несмотря на не малые прожитые года он прекрасен. Он говорит о том, что Кшесинские Матильды Казимировны вас периодически навещают.
Попутчик расхохотался.
— Эпизодически, эпизодически, молодые аспирантки, господа, консультирую, хе-хе, так сказать. Каюсь, грешен. Как специалисту в древнерусской письменности мне известно, что в древние времена мудрые люди призывали к смирению плоти. Сам батюшка Иван Грозный каялся в чрезмерном блуждении чресел. Грешен, грешен. Жён у меня было две, на одной бы женат дважды в надежде, что поумнела. Ах, какие пельмени она готовила! Увы, она тратила семейное время на чтение сонников и оккультных сочинений и даже разучилась делать свои фирменные пельмени.
Спикер усмехнулся и погрозил ему пальцем:
— Но питаетесь вы плохо. Две булочки с заранее намазанным маслом, всё те же яйца и шпроты. Хотя ваш коньяк говорит, что вы сибарит. Я лично, хотя и вложился в общий стол копчёными окорочками, черемшой, домашней колбасой и чачей, но это всё с базара, а не из дома тёщи-умелицы. Кстати, у меня их было три и лучше б я женился на одной из них. Добрейшей души женщина, а её соленья были просто блеск. Давайте-ка, господа, всё же перекусим и искупим безделье амброзией богов.
Специалист по древнерусской письменности, потерев руки, сказал:
— Давно пора. Веселие Руси есть пити, не можем без того быти, говаривал Владимир Красное солнышко. Предадим забвению страшную действительность, инфляцию, скачки цен, ваучеры и их создателя рыжего чёрта Чубайса.
— Предадим, — согласился спикер, — Эдуард, свинтите голову коньяку, представляя, что вы свинчиваете голову этому рыжему чёрту.
Отвинчивая крышку коньяка, Эдди усмехнулся.
— А как же я, Холмс? На десерт оставили?
— Дойду и до вас, потерпите, — спикер, налил себе чачи и поднял стакан, — мир, господа, полон холостяков. Не побоюсь этих слов, они составляют лучшую часть народонаселения. Добровольно, а иногда из-за обстоятельств, они берут на себя благородную и тяжкую миссию по изучению характеров, привычек, модуса вивенди женщин, так сказать. Обогащённые неоценимым опытом они как бы становятся образцом мудрости для молодого поколения, кладезем правды. По моим наблюдениям, уже после медового месяца, а иногда и раньше, новообращённые в мужья юноши начинают завидовать холостым товарищам. Все женатые завидуют холостякам. Холостяк — это звучит гордо! И между прочим, у холостяков есть ещё одно значимое преимущество: то, что общество осуждает в поступках женатых, оно снисходительно прощает холостякам. Примеры золотых или бриллиантовых свадеб — это, скорее примеры беспримерного мученичества и смирения равные деяниям первых христиан. Так выпьем же за многострадальную касту холостяков.
Спикер высоко, по-грузински подняв локоть, выпил до дна.
Попутчики с удовольствием закусывали, шутили. Когда выпили по второй, расслабились и спикер и, наконец, глянул на Эдди.
— Не спрашиваю о роде вашей деятельности. Она скорее интеллектуальная, но не связана с сидением над книгами или у микроскопа, поскольку это бы вас тяготило: у вас вид человека, который превыше всего ценит свою свободу. По всем параметрам наш молодой попутчик, господа, никогда не был женат. Со скрипом его можно включить в нашу касту, в качестве образчика мужчины мудрого, не подавшегося очарованию сирен-обманщиц, хотя, думаю, он не айсберг и об него разбилось не одно женское сердечко.  По всему, Эдуард обеспеченный щёголь, из тех, кто не носит подолгу одну и ту же одежду, а просто приобретает новую и модную. Но он и не сынок папочки магната, своё счастье и деньги делает сам. В чём же дело, Эдуард? Почему такая грусть в глазах? Насколько я знаю, ваше имя говорит о твёрдом и уверенном в себе мужчине, знающего чего он хочет от жизни, умеющего выходить из любой ситуации. Почему мой метод споткнулся о вас? Вы будто в кокон укутаны. Возможно вы в очередной раз страстно влюблены, а она выстроила баррикады и носит пояс верности?
Эдди рассмеялся.
— Сэр, вы почти угадали. Она меня ждёт, но между мной и нею водные баррикады площадью почти в шестьдесят два миллиона квадратных километра.
— Господи! Мы не во времена Колумба живём, самолёт доставит вас к ней за несколько часов! Финансы?
— И тут нет проблем, — пожал Эдди плечами, — но хотелось бы нажитое забрать с собой, но, увы, наши законы ещё не вполне демократичны, закон строго следит за содержимым чемоданов отъезжающих в лучший мир. Никакого уважения и злобная зависть к счастливчикам.
— Нет нерешаемых проблем, тем более всего лишь финансовых при наличии оных. Всё дело только в цене решения, а тут уж, как говорится, хозяин — барин, думай, что делать. Мне бы ваши проблемы, дорогой мой. Друзья, а не попросить ли нам нашу проводницу чайку нам принести, а после и продолжить полемику?
Компания дружно согласилась. Беседа продолжалась. Спикер, попивая чай, предложил попутчикам выбрать фразу из лексикона их бывших супруг, которая больше всего их раздражала. Полемика разгорелась нешуточная. Мужчины беззлобно вспоминали перлы бывших, все эти: ты забыл какой сегодня день? — у меня голова болит — будь мужчиной, наконец — руки у тебя из … растут — делай, что хочешь — надоел уже — золотце моё. Сошлись на том, что всё это ещё можно стерпеть, но решили, что самое невыносимое — это периодическое обращение жён в молчащих сфинксов с сурово поджатыми губами.
Знаток древнерусского письма, сказал, что в такие периоды он начинал искать способы самоубийства, мечась между пошлым повеситься и благородным отравиться. Спикер напомнил всем, что форум забыл главный перл женщин — ты меня любишь? Заметив философически, что со временем этот перл обязательно трансформируется в категоричное и гневное — ты меня не любишь! Эдди добавил пропущенный попутчиками нокаутирующий любого мужчину скептический перл — я ж говорила. Голосование выявило, что нет ничего ужасней, чем-то самое сфинксовое молчание жён, но за женщин, предложенный спикером тост, все выпили с удовольствием.
Укладывались спать за полночь. Спикер и Николай Второй выходили в Ростове. Попрощавшись с попутчиками, спикер поманил Эдди пальцем за дверь купе, тихо ему посоветовал:
— Коллега, поверьте старому массовику-затейнику, что более-менее надёжный способ решить вашу проблему, это сойтись с человеком с дипломатическим паспортом, их багаж не шмонают. Они тоже люди с проблемами, деньги нужны всем, а времена и для них нынче тяжёлые. Однажды я такое удачно провернул.
— Да где же взять этого дипломата, коллега? — развёл руками Эдди.
— Ищите, да обрящете, — хлопнул его по плечу тот, улыбаясь.
В Ростове в купе вошёл пожилой, неряшливо выбритый мужчина с нездоровым румянцем на лице. Он уселся у окна и, хватив себя руками по голове, возмущённо сказал:
— Хлеб! Хлеб! Хлеб — по пятьдесят рублей!
Эдди с интересом глянул на него, думая: «Пожалуй, инфляцию уже можно отнести к психическим заболеваниям».
И вслед за мужчиной в купе, хватаясь за дверной проём, чтобы не упасть ввалилась пьяная «Мисс Ставрополье», чуть не приземлившись мимо скамьи. Сосед осуждающе глянул на её ботфорты выше колен. Эдди решил помолчать, глядя на Лилию с фальшивым восхищением.
— А такие вот рыбацкие сапоги, как твои, я за двадцать тысяч на базаре видел. Двадцать тысяч, с ума сойти! — ткнул пассажир пальцем в колено Лилии.
Мисс икнула.
— Звиняйте, господа. Эти рыбацкие сапоги я за долля;ры покупала, старче, а сколько в рублях будет не рублю.
— Долляры! — возмущённо и гневно вскричал её сосед. — Кто их видел, долляры эти?!
— Деньги, как деньги, — зевнула и улыбнулась Эдди мисс, — а я тебя, где-то видела, только не помню где.
— Я тебя боюсь, ты меня преследуешь? Мы с тобой недавно ехали в одном купе, Лилия, в Москву, — толкнул Эдди локтем бухгалтера, уже давно смотревшего зачарованно в глубокий мысок на груди мисс. Представь, и в столице я тебя видел. Как очередной конкурс прошёл? Поклёвка в таких сапогах хорошая была? Побила конкуренток?
— Одной стерве старой фингал засандалила, — хохотнула мисс, — не понравилось ей, как я говорю. Всё куплено было, малыш, своих проталкивали, шлюшек столичных.
— Крутой у тебя ана;басис выходит, Лилия, без компаса и карт, за какой-то месяц несколько тысяч километров покрыла. На Восток теперь? Азию покорять, Кавказ…
Румяный не дал ему окончить. Драматично вытянув к нему руки, он пылко выдохнул:
— Семьдесят пять тысяч телевизор!
Глянув на него задумчиво, и бросив:
— Вселенная возникла в результате флуктации физического вакуума в точке сингулярности.  Эдди продолжил разговор с Лилией.
— А там, Лиличка, глядишь, и   Японию покоришь, — продолжил он разговор с мисс.
— Домой еду. Устала я от этих конкурсо;в. Мужики, у вас выпить чего-нибудь есть? — до хруста потянулась мисс.
— Только чача осталась.
— Давай чачу, — согласилась мисс.
 Не моргнув, она выпила пол стакана, закусила лимоном и, пробормотав: «Я покемарю малость», отвалилась лицом к стенке.
Эдди повернулся к бухгалтеру, не сводившего глаз с заснувшей мисс, подмигнул.
— Проняло? Надоела холостяцкая жизнь?
Бухгалтер вздрогнул, отвёл взгляд.
— Магия какая-то. Формы, однако…
— Уверяю вас, дружище, эти формы будут расти, как тесто. Через год-три она превратится в Данаю местного разлива.
Розовощёкий старик, задумчиво глядевший в окно, ожил, проговорив:
— На тысячу купил пять пар носков. На тысячу!
Эдди строго глянул на него:
 — Субъективная сторона объективного восприятия материального мира через духовные практики астрального тела ведёт к полной иллюзии причастности своего эго к высшему проявлению метафизического начала через конец его отрицания в стадии принятия всего сущего в этом мире на веру что ведёт в итоге…
Не докончив, он выдохнул:
— Фу-у -у…
Старик с интересом глянул на него.
— Иностранец?
— Пожалуй, да, — кивнул Эдди.
— Немец?
— Швед, в общем-то.
— И почём у вас хлеб?
— Одна крона.
— Это на наши сколько будет?
— Порядка двадцати копеек, думаю.
— Вот это да! Как в СССР.
— О, да. У нас социализм.
— А яйца? — с загоревшимися глазами спросил попутчик, зарумянившись.
— Одна крона яйцо.
— Как же так? Это десять крон за десяток, однако!
— У нас произошёл страшный куриный мор, что и привело к таким ценам.
— Беда. А носки?
— Одна крона десять пар. Мы их не стираем, выкидываем.
— Ещё бы! Десять пар по цене буханки хлеба. Живут же, черти!
Бухгалтер еле сдерживал смех. Призывно гуднув, поезд тормозил у станции Невинномысск.
— Разбудите даму, ей выходить, — сказал Эдди.
Бухгалтер погладил мисс по плечу.
— Подъём, барышня-красавица.
Мисс открыла глаза, села, поправила причёску, сонно глянула в окно, потянулась.
— Щас борщеца домашнего, сальца и у койку.
Расстроенный инфляцией попутчик выходил с икающей Лилией, из прохода донёсся его голос:
— Представляешь, у шведов хлеб стоит одну крону, это двадцать копеек.
Эдди с бухгалтером облегчённо выдохнули. Совсем скоро показался седоголовый Машук, поезд подходил у Пятигорску. Пассажиры шумно одевались, доставали свои баулы, чемоданы, собираясь наконец ступить на земную твердь. Оделись и Эдди с бухгалтером.

30.

Долг платежом прекрасен, или Куры денег не клюют.

Виктор встречал друга. Тиская его в медвежьих объятьях, он тараторил:
— Эдос, Эдос, у меня сын. Сын! Вникаешь? Такое чудо, он такой красивый. Ангел!
Он потащил друга к машине, усадил. Быстро набрав скорость, продолжил восторженно:
— Эдос! Если бы ты знал, как долго мы с Маришей пытались его сотворить. По врачам ездили, в монастыри, к каким-то бабкам. И вот случилось — у меня сын, маленький Эдька! Прикинь, я судьбу свою сиротскую победил, я отец, у моего сына есть семья и фамилия, у меня будут внуки с фамилией Банников!
Эдди, смеясь, постукивал друга по плечу:
— Тише, тише, не гони, отец и будущий дедушка, дорога скользкая, тебя сын с женой ждут.
Похорошевшая и похудевшая Марина прижала Эдди к себе, провела в спальню, прижимая палец к губам. Малыш спал со скорбным личиком, еле слышно звучал магнитофон с записью диска битлов «Abbeyroad». Виктор обнял Эдди и Марину:
— Я хочу, чтобы он слушал с первого дня то, что мы слушали с тобой, Эд. Идём, идём, дружище, мы должны выпить за здоровье маленького Эдика, — опять стиснул он друга.
— Погоди, Баня, — Эдди вытащил из сумки пачку долларов, положил на тумбочку, — это Эдьке на игрушки.
— Эдик, Эдик, у нас всё в порядке, не нужно, это лишнее, — запротестовала Марина.
— У нас в Баку так положено при рождении ребёнка, Мариш, пригодится, лишним это никогда не бывает, — приобнял её Эдди.
— Ребята, пообслуживайтесь сами, мне с малышом нужно побыть, — улыбнулась Марина.
Разлив водку по рюмкам, Виктор задержал взгляд на лице друга:
— Надо понимать ты всё же поставил свой спектакль, я рад. А тут, Эд, в твоё отсутствие произошли некоторые интересные события с человеком, которым ты сильно интересовался. Я невольно связал случившее с Оковитым и с тобой. Давай за моего Эдьку выпьем, я тебе всё расскажу после.
Когда они вышли на балкон покурить, Виктор начал с того, что рассказал о смерти Матвея Лукича, о торжественных похоронах ветерана, на которые прилетал московский зять с женой и детьми, но почему-то не было Луки Матвеевича. Сами похороны прошли в тяжёлой атмосфере. Люди перешёптывались, но вначале никто точно не знал причину отсутствия на кладбище сына. Взбудораженное торгашеское общество города судачило об этом, новость обрастала разными слухами, но в провинциальном городке вскоре всё вылезло наружу, создав ещё больший ажиотаж.
 Оказалось, что сразу после смерти отца с Лукой Матвеевичем случился невероятный казус: по звонку жены его в смирительной рубашке свезли в психбольницу. Обезумевший Лука Матвеевич бегал по двору с топором, ловил кур, отрубал им головы, а тушки бросал псу. Увидев жену, он погнался с топором за ней, но она успела закрыться в доме. Он рубил входную дверь до тех пор, пока не приехали санитары и наряд милиции. Сюжет обсуждали на местом телевиденье, люди до сих пор гадают о причинах сумасшествие не старого, благополучного человека. Одни говорили, что так подействовала на него внезапная смерть любимого отца, другие, что он застукал жену с любовником, третьи — о проигрыше огромной суммы денег в карты. Сейчас Лука Матвеевич под наблюдением врачей, он не помнит кто он такой, твердит одно и тоже — какую-то белиберду о курах, психиатры сетуют, что прогноз неутешительный.
— Бедные несушки, — усмехнулся Эдди. — казнил бедных и сам попал в ощип.
— Я не буду тебя спрашивать обо всём, — глянул пытливо на него Виктор. — Есть такие случаи, когда даже близкому человеку лучше не говорить, и я не обижаюсь. Скажи только, ты не оставил никаких следов для мести? Зятёк московский уже начал своё расследование, а у него возможностей побольше, чем у наших убогих торгашей. Эд, я волнуюсь за тебя, скандал-то большой. Яшка бесится, никаких денег в доме отца он не обнаружил, уже допрашивали жену Матвеевича и Мразинского. Что там рассказал Мразинский мне неизвестно, но жена, как все женщины, успела всему свету разнести, что муж перед тем, как съехать крышей, неделю был в Москве с Мразинским и тремя боевыми хлопцами, а дед в это же время дня на четыре отлучался, сказав снохе, что едет проведать боевого друга в Ставрополь, но когда старика обмывали в его пиджаке нашли билеты в Москву и обратно.
— Вот так новости! Сюжет достойный Шерлока Холмса, — рассмеялся Эдди и подмигнул другу, — но ты же знаешь, братишка, что я всё это время был в Баку, уезжая в Москву я зачем-то купил билет и в Баку, он так и лежит у меня в бумажнике. В Москве я не встречался ни с кем из прошлых моих коллег, жил тише мыши. Я всё тебе расскажу, Баня, когда окажусь в Штатах.
Виктор вздохнул.
— Ты ещё не отставил эту задумку, а получится?
— Для чего же я всё это затевал?
— Я собираюсь банкет отгрохать по случаю рождения малыша устроить в «Горнице», споёшь? — перевёл разговор Виктор
— О чём ты! Только ты пусти, пожалуйста, слух, что я приехал отпраздновать день рождения малого, а в Баку прекрасно обустроился, работаю в крупной нефтяной компании. Лады?
— Специалистом по бурению денежных мешков, — хмыкнул Виктор. — Эд, Мила за тобой сильно скучает, со мной поехать тебя встречать постеснялась, ты знаешь её скромность. Придёт к тебе сегодня.
— Я тоже хочу её видеть. Братишка, мне нужно раздать долги. Успех мне обеспечил прекрасный человек, каких мало в наше время, прежде он жил в Пятигорске и пострадал от козней Оковитого. К несчастью он погиб, жена его здесь, а у нас с ним было джентельменское соглашение о его доле в случае удачи предприятия.
— Это по-нашему, Эд, — кивнул Виктор, — только аккуратней всё делай, не устану тебя об этом предупреждать, не засвечивайся.
— А как работает мой подопечный? — спросил Эдди.
— Юрген? Другим человеком стал, приоделся, горит работой, мы его часто премируем, женится собирается. Мы нашли нового посредника, затарились к Новому году фейерверками до Рождества.
— Что делает с человеком успешность, — рассмеялся Эдди, — я дико устал, Баня, мне нужно отдохнуть. Все дела оставляю на завтра, сейчас поеду в твой деревянный замок.
— — —
В домике горел свет. Эдди волновался и сердце колотилось. Он неслышно открыл дверь, Мила не слышала, как он вошёл, она суетилась у стола, наводила последние штрихи на праздничном столе. Эдди смотрел на раскрасневшуюся Милу, как она поправляет салфетки, придирчиво рассматривает стол, довольно улыбаясь. Неожиданная мысль, которая никогда ещё не приходила ему в голову, обожгла сознание: «За долгие, долгие годы, впервые тебя ждёт и встречает любящая женщина, которой ты веришь. А может к чёрту твои глупые планы? Заморскую красотку Джулию, которую ты знал всего-то одну ночь, но что в ней сидит понятия не имеешь, губастого мифического Эдди Мэрфи, кабриолеты цвета морской волны, шумный Бродвей, расцвеченный рекламой, кем ты там будешь? Вечным чужаком? Да и что такое там миллион баксов? А счастье — вот оно! Любящая, верная, нежная, красивая, тихая женщина, с которой тебе хорошо и покойно».
Он кашлянул, Мила вздрогнув, вскинула на него голову. Засияли её прекрасные серые глаза, вспыхнули щёки. «Эдик!» — выдохнула она, выронив полотенце, и он шагнул к ней. Обнял, уткнулся в шею, ощущая как гулко пульсирует в ней кровь, как слабеет горячее тело.
— — —
Постояв на пороге дома жены Безуглова, Эдди взял себя в руки и позвонил в дверь. Ему открыла Надежда Ивановна, всплеснула руками.
— Эдичка! Так долго необъявлялся, чего только в голову не лезло.
Эдди обнял её.
— Милая Надежда Ивановна, я жив, снимите чёрные повязки. А супруга Георгия здесь?
— Здесь, здесь, Натуся, мы сидели грустили. Проходи в комнату.Похудел,грустный такой, другой.
Сглотнув подступивший к горлу комок, Эдди вошёл, сумку с валютойопустил у двери. Наталья Николаевна, похудевшая, белая лицом, в чёрной косынке, бросилась, обняла, быстро говоря:
 — Эдик, Эдик, я всё время думала о тебе. Как хорошо Жора о тебе говорил, как ждал твоего приезда, какими надеждами грезил, рисуя мне нашу будущую счастливую жизнь. И вот…
Она заплакала.Не зная куда деть руки, Эди заторможенно обнял женщину, а она приникла к его груди, затихла. «Где её чёрные, как воронье крыло, прекрасные волосы!Седая!» — с горечью думал он.
Разрядила тяжёлую минуту Надежда Ивановна.
—  Натуся, давай гостя чаем напоим.
— Да, да, — горько улыбнувшись, отстранилась Наталья Николаевна, — накормить тебя, Эдик?
— Нет, спасибо, я сыт.
 Они пили чай с инжировым вареньем. Женщины расспрашивали его о житье-бытье, он отвечал односложно, а в голове стоял хохочущий Георгий, спускающийся ним с ресторана на Сухум-горе.
И без того бледная Наталья Николаевна, неожиданно побелела, закрыв глаза, опустила голову на грудь, тяжело дыша.
— Натуся, Натуся, — вскочила Надежда Ивановна, —  Эдик, подожди. Пойдём, пойдём, миленькая, приляг.
Наталья Николаевна обернулась.
— Эдик, приходи к нам чаще.
 Когда Надежда Ивановна вернулась, Эдди показал ей на сумку.Сумку:
 —Здесь 300000 долларов. Пожалуйста, объясните Наталье, что это деньги Георгия. И… не нужно никому говорить о валюте. Теперь она сможет на самолёте перевести прах мужа и достойно его похоронить и обязательно вначале уложите её в лучшую клинику, пожалуйста.
— Ты дописал роман, — сказала Надежда Ивановна.
— Трагедию, — горько вздохнул Эдди.
— Остаёшься здесь?
— Полечу в свободную страну за океаном. Звоните мне пока в Москву, телефон я оставил в сумке, появится возможность, звякну из нью Йорка.
У калитки он умело опустил в её карман упаковку долларов, она обняла его.
— Бакинцы нигде не пропадут, дорогой, всё будет хорошо
Эдди шёл к машине, неожиданно вспомнив, что Мила просила купить говяжей вырезки   поехал на рынок. И первым, кого он встретил был Яков, бесцеремонно хлопнувший его по спине.
— Здорово, лабух, явился не запылился. Ты где чалился? Чё, не в жилу наши края?Слинял в свой вонючий Баку?
Думая: «Кажется такое поведение в старину называлось омикошонство и за это можно было получить по фейсам», — Эдди обернулся.
— У вас хорошо, но дома лучше. Забурел по-крупному в Баку. Работаю по нефтянке, бензин, солярка, дело вонючее, но перспективное, а главное вдолгую, валюта рекой льётся, деньги не пахнут, Яша.
— Да, ладно! — подпрыгнули розовые щёчки Якова, в глазах заплясал жгучий интерес.Куда испарилось презрительное выражение. Облизав влажные губы, он приобнял Эдди, — Братан, готов влиться со своим капиталом, нефтянка — это круто. Давай состыкуемся, Эдос.
«Ах, позорная твоя торгашеская масть. Я уже не лабух, а Эдос», — сдерживая бешенство, думал Эдди, но улыбаясь, проговорил:
 — Яша, я не решаю этот вопрос. В корпорации есть люди повыше меня, а глава англичанин из Бритиш Петролиум.
Яков взял его под руку, заглядывая в глаза, ласково проговорил:
— Дык, я ж со своим капиталом, братан. Замолви словечко по старой дружбе, с меня причитается, отвечу как надо.
— Лады. Я проработаю вопрос, — кивнул Эдди.
— Держи, — быстро всунул визитку в руку Эдди Яков. — жду звонка.
Яков важно удалялся. Через несколько метров он уже подцепил под руку какого-то усатого солидного кавказца и что-то темпераментно говорил ему на ухо.
«И вот эти гниды, готовые продать родную мать, будут строить, так называемую демократию?» — сплюнул Эдди, провожая взглядом кожаный куб. — Паразиты, гиены, шакалы! Книги не прочитав в жизни, скопом бросились рвать на куски, доедать остатки страны».
 У мангала с шашлыками спиной к нему колол дрова согнувшийся человечек в бейсболке и старомодном длинном пальто. Думая: «Неужели Сергей Романович сменил дисклокацию?» Эдди обошёл мангал, хлопнул поэта по плечу:
— Сергей Романович, дорогой, здравствуйте!
Поэт отрастил бороду, шея была прикрыта шарфом, на ногах войлочные сапоги «Прощай молодость» на резиновой подошве.
Он воткнул топор в чурбак.
— Эдуард Богданович, сколько зим, сколько лет! Борода вам очень идёт.
— Вам тоже, — грустно произнёс Эдди. — Вы здесь теперь обретаетесь?
— На вокзале милиция гонять стала, товарищи перемёрли. Вообщем, кризис жанра, как вы когда-то сказали, торжествует проза жизни. Вы хорошо выглядите, но куда-то пропал ваш весёлый блеск в глазах.
— Вы проницательны. Проза жизни вещь текучая, нам всем приходится выплывать в этом бурном потоке, — сказал Эдди, думая: «А ведь я и ему должен».
Усатый шашлычник протянул поэту бумажную тарелку с шашлыком:
—Ара, Шумахер, перерыв. Кушай пока.
— Гурген джан, спасибо, — взял тарелку поэт и повернулся к Эдди, — угощайтесь.
Сердце Эдди сжалось.
— Спасибо, я сыт.
— Эй, брат, — протянул тарелку с шашлыком и Эдди хозяин мангала, — ты тоже ешь, пока горячий, угощаю. Сейчас пост, торговли нет, зря пришёл. Ешь, пропадёт.
— Спасибо, друг, я сейчас не хочу, — улыбнулся Эдди и бросил поэту:
— Я на минуту отлучусь и подойду.
 У менялы он разменял на рубли тысячу долларов и вернулся, сказав шашлычнику:
— Гурген джан, я на полчаса заберу, Романыча.
— Брат, бери, я уже закруглятся буду.
Эдди взял поэта под руку и повёл к рядам, шашлычник громко возмущался в спину: «Кто придумал этот пост?! Через неделю Новый год, что кашу кушать будут, компот пить?»    
Через час смущённый поэт оглядывал себя, осторожно поглаживая куртку с меховым воротником, шею обвивал высокий ворот шерстяного свитера. На голове ладно сидела тёплая кепка с «ушами», джинсы были подобраны по росту, на ногах красовались утеплённые ботинки на толстой подошве. В руке он держал пакет с бельём, носками, носовыми платками.
Эдди купил кожаный бумажник, вложил в него пресс банкнот и, придирчиво оглядев поэта, всунул бумажник в карман топчущего и покрасневшего поэта.
— Сергей Романович, поживите хоть немного для себя, — сказал Эдди, — может согреться хотите? Зайдём в кафе?
— Я уже полгода не пью, — засмущался поэт.
— Вот как? Похвально. И что подвигло?
— Жалко себя стало, — потупился тот.
Эдди приобнял его.
— Я квартиру вам обещал. Давайте завтра сходим в агентство, быстренько оформим.
 Сергей Романович замялся, Эдди закурил.
— Козочка моя родила козлёнка, я не могу их бросить. И вообще…я природу люблю, уединение, лес, тишину, чистый воздух, птиц, не карканье ворон, а пение щегла, они ко мне прилетают на подкормку и зайцы за капустой ходят. Посмотрите на эту беготню людей в городе — обезумевшие муравьи. С муравья хоть польза есть, а люди… цари природы…себе подобных убивают, мучают, насилуют, бьются за презренный металл. Я уж лучше у себя.
Сердце Эдди сжалось.
— Прощайте, дружище. Держитесь. Да, у меня здесь лучший друг с женой, рядом с входом в рынок работает, магазин ЭВМ. Виктором зовут, не дай Бог что, обращайтесь к нему, он хороший человек, я о вас ему скажу.
Он быстро отвернулся и пошёл, но остановился.
— Сергей Романович, а та женщина, Нинель, так покорившая вас, она ушла от мужа. Найдите её, это не трудно в вашем городке.
Эдди забыл о мясе, а уже на выходе из рынка, хлопнул себя по лбу.
— Николай! Мой несчастный беженец из Баку. Я же ему обещал жильё и машину!
Записная книжка была при нём. Через час, гружённый сумкой с продуктами и спиртным, он на такси подъехал к дому Николая. Встреча ожидаемо растянулась на три дня. Назад Эдди дремал в такси, мысленно подбивая де;бет и кре;дит. По его подсчётам с учётом последней выплаты в тридцать тысяч долларов Николаю, у него оставался миллионпримерно с триста с хвостиком тысяч. «Кажется я роздал все долги, — думал он, — совесть моя чиста. Осталось решить последнюю проблему: как перевезти капитал в лучший мир. Это задача во много раз сложнее и коварней задачи отъёма денег у палача пеструшек. Ничего в голову не приходит».
Уже у дома, он представил радостное лицо Милы, помрачнел и остановился у калитки. «А вот это проблема проблем. Все материальные физические проблемы решаемы, подвластны уму и выбору пути их достижения. Как решить проблему сердца? Излечить тахикардию радости при встрече с той, которая вверила бесстрашно свою судьбу тебе? Той, что не требует от тебя слов любви, но любит, ничего не требуя, но и понимает, наверное, что этот её миг счастья будет короток. Ты никому не говорил люблю, только Диана слышала эти слова. Слово люблю ты вычеркнул из своего лексикона после её измены. Легко и просто расставался с женщинами, что ж ты сейчас мучаешься? Почему тебе совестно, да совестно! Совестно и горько при мысли о расставании, почему пытаешься не думать об этом? Ведь всё, как всегда, без взаимных обязательств. Чёрт возьми, что происходит?!Ты впервые, друг, чувствуешь себя предателем!»


31.

 Сон в руку


В эту ночь Эдди снился страшный сон-воспоминание. Как живые, сменяя друг друга, проносились кадры его последней поездки в Сухуми к Безуглову. Он видел небритого торговца пивом, которому продал фотоаппарат, шулеров у игрового столика, множество женщин в чёрном, как он бежит в гуще людей под треск выстрелов, как помогает упавшему окровавленному старику, как мечется перед мостом, под которым образовался затор из машин; как заскакивает в такси, заставляя водителя гнать, видел танк с поворачивающейся башней; ощущал боль в плече от удара прикладом автомата бородатого боевика, видел, как они с водителем переходят мост, заставленный заминированными бензовозами, как он ел сладкую ежевику, сидя на обочине извилистой горной дороги. И наконец, как едет в машине с ленинградцами, веселя их, как прощается с ними в Адлере, как ленинградец протягивает ему визитку…
В этом месте сон яркой вспышкой оборвался и Эдди подбросило на кровати. Он закричал и сел, моргая глазами. Мила приподнялась и испуганно спросив: «Что с тобой, Эдик?» Он ласково прикрыл ей рот ладонью, шепча: «Ленинградцы… ленинградцы… прощание… прощание, прощание… визитная карточка… Бухмин Александр Иванович. Господи, Господи, всемилостивейший… сотвори чудо, прошу тебя всемогущий! Она должна быть в книжке, я не должен был её потерять!»
— Мила, ты мой пиджак не выбросила?
— Все оставленные тобой вещи в шифоньере.
Сорвав с вешалки шифоньера пиджак, чуть не разорвав внутренний карман,он вытащил из него записную книжку, продолжая шептать: «Господи, Господи, Господи».  Трясущимися руками, достал из неё визитку ленинградца, на обратной стороне которой был номер домашнего телефона. Обмякнув, обессиленно присел на стул, бормоча: «Господи терпеливый и, всемилостивейший, ты всё ещё меня грешного любишь!»
Встревоженная Мила сидела на кровати с выражением ужаса в лице, прикрыв рот ладонью. Эдди расхохотался, лёг рядом, целуя, обнял: «Милочка, мне приснился страшный и реальный сон с сюжетом одного дня моей жизни. Успокойся, дорогая, всё хорошо». — «Я испугалась, таким никогда ещё тебя не видела», — прижалась она к нему.
Мила вскоре заснула, а он лежал, подложив руки под голову, смотрел в окно, за которым занималось серое зимнее утро и тревожные мысли терзали его. Это были те же мысли, посещавшие его недавно. Он пытался найти разгадку своей удачливости, а в голове назойливо вертелась фраза «Беда и удачасёстры», когда-то-то им прочитанная.
«Я, конечно, вёл совсем не буколистический образ жизни, но никого не убивал, — робко попытался он утешить себя, — обычных простых людей не грабил и не обворовывал, с долгами расплатился, тряс как раз тех, кто воровал и грабил, но Робин Гудом себя почему-то не чувствую».
Это рассуждение не успокоило его, неприятные мысли обрушились на него лавиной: «Провидение всегда выручало меня, я ни разу не был им серьёзно наказан. Но, наверное, и у него должен быть предел терпению, у него есть дела поважней, чем оберегать молодого проныру. Меня охватывает метафизический мандраж, предчувствие краха и я не нахожу объяснения этому. Однажды небеса могут решить, что их миссия окончена, и что пора бы мне самому включить голову и сделать выбор дальнейшего пути. Мне тридцать четвёртый год, а что я до сих пор сделал? Ставил спектакли, но на сцену не летели букеты, не гремели овации, не осаждали гримёрку прелестные феи, ты аплодировал сам себе — это какой-то нравственный онанизм, чёрт побери!  И наконец ты поставил спектакль всей своей жизни, но ни радости, ни оваций. В душе мятеж, вокруг пошлая повседневность, тоска, тревога, усталость и ощущение, что время убыстрилось. Вот-вот я пересеку ленточку тридцати четырёхлетия, тридцать пять лет возраст подсчёта достижений. Шолохов задолго до тридцатилетия написал «Тихий Дон, мой земляк Гарри Каспаров в двадцать два стал чемпионом Мира, Александр Македонский умер в тридцать два года, покорив полмира, Иисус Христос был распят в тридцать три, создав великую религию, оставив последователей и учеников, Юрию Гагарину не было тридцати, когда он покорил космос». Какие мелкие и пошлые у тебя запросы, Эд! Эдик! Все тебя бесхитростно так и зовут до сих пор, как мальчишку. Ты растерял нечто неуловимое, что раньше было в тебе. Что же это за ингредиент? Что за трансформация произошла с тобой? Ты становишься биороботом с постоянной температурой тела, без эмоций и сомнений. «Ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден, или горяч!» Кто, это сказал? Кажется, какой-то древний религиозный вождь, это похоже на их речи. А окончил он… сейчас… «но, как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих». То есть таких средненькихон не удостаивал чести общения и вычёркивал из жизни? Святоши! Любят они в вечность запускать такого рода перлы, бередить сердца и души средненьких, коими мир пребывает.  Во, во, и Витёк, кажется, раньше всех понял твоё хладнокровное состояние и грустит при общении со мной…»
«Хватит ковыряться в себе, — зло прервал он себя, и встал, — нужно закончить дело. Вперёд и только вперёд. Соберись, тебя ждёт задача потрудней развода сельских нуворишей. Увидеть Нью-Йорк! Город твоей мечты ждёт тебя. Сегодня звоню в Питер и еду, еду, еду. Зубы сцепим и работаем».
Он глянул на Милу. Она спала тихо, подложив под щёку ладонь. «Мила, Мила, Мила», — прошептал он, прости».
Но уехать не пришлось. Виктор в этот день устраивал пир в честь рождения сына. Весь цвет города чествовал счастливого отца в лучших традициях кавказского хлебосольства. Эдди пел, пил и так нагрузился, что отходил три дня.  А после наступил Новый год и гульба продолжилась.  В Рождество, совершенно разбитый, он позвонил Бухми;ну. Тот сразу его узнал, говорил о том, что часто его вспоминают, но был как-то подавлен. Эдди попросил его о встрече, оговорив, что не будет обузой, поселится в гостинице. Бухмин сказал, что будет его ждать и не стал спрашивать о цели визита.
 После звонил Джулии, она говорила, что ждёт, не дождётся его приезда, гостевую визу выслала в консульство США в Москве, расспрашивала о жизни, получилось ли у него доделать миллионное дело. Эдди ответил, что вышло, как нельзя лучше и дело лишь за тем, как перевезти багаж. Он нажал на слове багаж, сделав многозначительную паузу и сообщил о поездке в Питер и надежде через влиятельного человека решить этот вопрос. «Будь, пожалуйста, осторожен, милый, мир такой подлый, — ворковала Джулия, — я теперь буду волноваться о тебе и молиться. Я тебя встречу и хочу, чтобы всё прошло хорошо».
Оставалось сделать последний шаг — разговор с Милой. Эдди поехал к другу. Рассказал о своих планах, оттягивая разговор о Миле, но Виктор всё понял и помолчав, сказал:
— Что ж тут поделаешь? Я твою Джулию не видел и не знаю, Милу знаю — верный и чистый человечек. Ей будет больно, но она и вида не подаст. Вижу и тебе больно, Эд, ты уверен в американке?
Эдди пожал плечами.
— Ни в чём я не теперь уверен. Я с ней всего одну ночь провёл, но другого способа попасть в Штаты у меня нет, сидеть на родине, ждать у моря погоды, тратить деньги…
 Виктор разлил в рюмки водку.
— Эд, вынужден спросить… судя потому, что стало с Лукой Матвеевичем взял ты немало. Впрочем, не буду спрашивать, давай выпьем за твою удачу.
Эдди залпом опрокинул рюмку.
— Чуть не дотянул до двух миллионов. Триста отдал жене Георгия.
— Ого! Лука бы от потери и десяти тысяч с ума сошёл. А этот мужик в Питере, ты его хорошо знаешь?
— Раз в жизни видел, но он выездной по службе.
Виктор цыкнул зубом.
— Я знаю, ты рисковый и упрямый. Но тут уж прямо риск — мама не горюй. Я, конечно желаю тебе удачи, но, Эд, всё так скользко. Ты всегда всё рассчитывал и вдруг такое решение. А не слетать тебе в Штаты без миллиона, взять с собой немного денег, типа для презентации, так сказать, а уж после, понюхав воздуха свободы, решить, как жить дальше. Ты таскаешь эти деньги с собой?
— Деньги в Москве, я купил квартиру, сменил двери, деньги там.
Виктор устало потёр лоб.
— Ты меня расстраиваешь. Деньги — вещь текучая, они легко перетекают из одних карманов в другие, недаром народ говорит: «Как пришли, так и ушли».
Эдди усмехнулся.
— Это пугающе страшная поговорка. Терять деньги мне не хочется, но особенно не хочется их терять способом каким они ко мне пришли. Когда я взалкал чужого богатства, я не заморачивался мыслями мудрецов, типа: деньги — хороший слуга, но плохой хозяин, или — уберечь свои деньги стоит больших трудов, чем их добыть. Оказалось, что стоило думать об этих проблемах, неглупые люди это говорили. Прежние мои победы проходили в весёлых и беззаботных пирах, нынешняя вместо радости принесла раздвоение.
— Эд, — помявшись, спросил Виктор, — как же тебе удалось раскрутить, да ещё довести до сумасшествия фавна? Теперь, наверное, ты можешь мне рассказать, дело сделано.
Эдди грустно улыбнулся. 
— Могу. Я не Луку Матвеевича раскрутил, а его папашу, он мне передал две сумки с баксами.
— Как? — изумлённо вытаращил глаза Виктор.
Эдди коротко рассказывал ему историю своей операции.  Виктор, то хватался за голову, то закуривал, тушил сигарету и закуривал новую, то проглатывал рюмку водки, не закусывая. Когда Эдди окончил рассказ, Виктор наполнил рюмки, они выпили и он, похрустев пальцами, спросил:
— Так это были деньги старика?
— Этого мы никогда уже не узнаем. Возможно общие, не знаю, но старик оказался умнее сына и видимо пронюхал, где Лука хранил их. И вообщем-то старик сделал правильно, он спас семейство от позора и осуждения. Сынок пожалобился, непонятно на что понадеявшись, старик мудро исправил ситуацию. Кстати, деньги эти пахли куриным дерьмом, может быть в этом разгадка жестокой расправы с курочками.
— М-да, — хмыкнул Виктор, — в курятнике хранил?
Эдди помялся и положил на стол пачку долларов.
— Может быть. Это для Милы. Будет выглядеть откупом, если я ей отдам. Вить, если у неё будут трудности, помогай.
— Сохраняем хорошую мину при плохой игре? — сузил глаза Виктор, — деньги я возьму, у неё ребёнок растёт. Когда ей скажешь?
— Сегодня, — тяжело вздохнул Эдди, — да, Витя, на рынке работает мужичок Сергей Романович, на подхвате у шашлычника, если вдруг он к тебе обратиться поспособствуй. Или возьми его к себе, обузой он не будет, человек хороший.
— Замётано, — кивнул Виктор.
Друзья долго стояли обнявшись. Не оборачиваясь Эдди вышел из квартиры Виктора с повлажневшими глазами. Дома его жала Мила. Она взглянула на него радостно, хотела подойти и обнять, но остановилась, вглядываясь в его лицо. Эдди не выдержал этого пытливого взгляда, отвёл глаза в сторону, а она опустилась на стул, разглаживая несуществующую складку на накрахмаленной скатерти, тихо проговорив:
— Когда уезжаешь?
Он сел рядом, накрыл её руки, хотел сказать, но она опередила его.
— Я знала, что ты исчезнешь однажды, но мне была дорога каждая минута быть рядом с тобой, я была счастлива с тобой, родной.
Она браво тряхнула головой, принуждённо рассмеявшись:
— Давай ужинать. Если ты когда-нибудь будешь есть котлеты, то возможно вспомнишь обо мне, ты всегда про мои котлеты говорил, что никогда таких вкусных не едал.
Глядя, как она порхая, сноровисто накрывает на стол, будто ничего не произошло. Эдди думал: «Женщины, женщины, какая же в вас живёт загадочная тонкость и какие же мы мужики твердолобые бараны».

Глава XXXVI

Отцы и дети. Опять Москва.

Нужно, однако, вернуться к нашим баранам. После того, как Луку отвезли в больницу, Глубурцев контролировал ситуацию. Он доставал какие-то дорогие иностранные препараты, даже отправил в Пятигорск именитого московского психиатра для консультаций с местными эскулапами. Консультант провёл три беспокойных дня в больнице в беседах с Лукой Матвеевичем. На вечерних совещаниях у главного врача светило психиатрии только задумчиво бормотал: «Сдвиг есть, коллеги, есть сдвиг. Очень интересный случай зоофобии, м-да, сдвиг есть, отрицательный. Удивительно, однако, обычно больные панически боятся пауков, мышей и змей. Но милые курочки… странно, странно, коллеги. Необъяснимое импульсивное расстройство личности, с приступами агрессии». Уезжая, он развёл руками: «Всё в руках Божьих, коллеги, нас всех подобное ждёт с такими пациентами», и перекрестился.
А Лука Матвеевич не помнил ни о миллионах, ни о богатстве в «Москвиче», не помнил никого из близких. Он изматывал персонал больницы и пациентов нотациями о коварных курах предателях (почему они предатели объяснить не мог), требовал, чтобы из рациона больных исключили блюда из курицы, не объясняя почему. Когда приносили блюдо с курицей, он впадал дичайшую агрессию: растаптывал тарелку, бессвязно бормоча проклятья, бился в конвульсиях.
 Однажды санитарам пришлось его связать. Под Новый год одному смирному коллеге, который считал себя женщиной, родственники передали целую варёную курицу. Увидев, как мужчина-женщина аппетитно её уплетает, размазывая жир по академической бородке, Лука Матвеевич пришёл в ярость. Он вырвал из рук несчастного курицу и с криком: «Ты нас всех погубишь, идиот!», нанёс ему удар птицей по голове. Его неожиданно поддержал больной, который всем говорил, что он читает мысли и вокруг заговор сионистов. Он ударил мужчину-женщину подушкой, выкрикивая: «Я давно прочёл твои гнусные мысли, засланный Иерусалимский казачок».
 Курица разлетелась на составные части, куски упали на пол. Ещё один из больных, утверждавший, что Горбачёв инопланетянин, а божья отметина на его лысине, ничто иное, как приёмное устройство для получения от них заданий по развалу страны, жадно цапнул с пола жирную куриную ножку и страстно вгрызся в сочную мякоть. Он был голоден. Со вчерашнего дня ничего не ел так, как объявил голодовку с требованием сжечь Михаила Сергеевича прилюдно.
Тогда Лука Матвеевич и телепат-антисемит накинулись на него, требуя, чтобы он перестал есть, тот отказывался. И тут в разборку вступил человек в тельняшке (выживший матрос с броненосца «Потёмкин»). Свёрнутые колечком указательный и большой палец он всунул в рот, по-разбойничьи свистнул, и с криком: «Полундра! Наших бьют!», бросился на Луку Матвеевича и телепата. Последовала цепная реакция. Отравленные лекарствами больные устроили кучу малу, скользя и падая на жирных остатках курицы. Битва продолжилась подушками и длилась недолго, примчались санитары. Последним сдался телепат-антисемит, когда его уводили на укол он победно пел на мотив песни «Черемшина»: «Хаву Нагилу не шукай вечорами».
Узнав об этом инциденте, Глубурцев дал распоряжение перевезти Луку Матвеевича в институт Сербского. Тем временем Яков же, не долго думая, переселился в дом отца и принялся по-хозяйски устраивать новые порядки. Через опять же Глубурцева и его связи в администрации города его оформили временным управляющим фабрики отца. Делами занимался заместитель Луки Матвеича, а ничего не понимавший в работе Яков изучал с его помощью схемы увода денег.
При нём работники впервые за всё время работы под руководством Луки Матвеевича остались без зарплаты. И Лука Матвеевич не отказывал себе в удовольствии украсть плохо лежащее, но он хорошо понимал, что зарплата — дело святое, а вывести из себя женщин — дело серьёзное и опасное. Яков же был голодным псом нового времени, готовым без всяких сантиментов отнять кусок изо рта голодного. Он был безграмотен, но Готтентотскую мораль: украли корову у тебя — плохо, украл ты — хорошо, он впитал с кровью отца и деда. На собрании коллектива Яков пообещал работникам доплатить в следующем месяце дополнительно за задержку зарплаты, красочно обрисовав прекрасные перспективы с новыми заказчиками и подрядами.
 Работники фабрики пошумели, погрустнев, подтянули пояса, а ветеран труда, станочница Автотья Прялкина, выходя с собрания, матюгнулась: «Видели, девки, как шахтёрам прибавили зарплату, как они касками пытались достучаться до Президента? Чем стучать-то будем? Бобинами с нитью?». В коллективе воцарилось пасмурное упадническое настроение. Общее молчаливое мнение было — фабрике конец, а Яков получил детскую кличку: Яшка — толстая какашка.
 По-хозяйски он наводил порядок и в доме отца, не по-сыновьи решив, что папаша, дай Бог, никогда уже не войдёт в ум. Уютный кирпичный курятник ему понравился. Большой любитель хорошо поесть свеженького он купил с десяток курочек и петушка и поселил их в курятнике, поручив жене заниматься птицей. Ретро-автомобиль деда, занимавший часть двора, делал это место бесполезным и его нервировал. До мысли об уютном патио его воображение не простиралось. На месте постамента с автомобилем он решил установить шиферный навес, площадку застелить плиткой, обустроить место для жарки шашлыка, а автомобиль продать.  Не мешкая он дал объявление в газету, и вскоре ему позвонил покупатель. Он представился отдыхающим элитного военного санатория и приехал осмотреть машину.
Тент сняли и солидный покупатель с золотыми часами на руке, куривший трубку, обошёл чудо советского автопрома и, ничего не расспрашивая, не роясь в машине, протянул Якову тысячу долларов. Алчный Яков для вида упёрся и запросил полторы тысячи. Поторговались. Покупатель добавил двести долларов. Через час во двор оперативно въехал грузовик с рабочими, автомобиль по доскам вкатили в кузов грузовика, закрепили буксировочными лентами. Покупатель расплатился с рабочими и грузовик, в сопровождение личной чёрной «Волги» с московскими номерами и с покупателем раритета за её рулём, уехал.
Яков же, довольно потирая руки, поспешил в кухню обмыть приятную сделку. В этот день жена приготовила борщ с мозговой костью и пышные котлеты из телятины с гречневым гарниром. На столе заманчиво теснились домашние соленья, вазочка с хренком, блюдо с зеленью, розовобокоя редисочка в сметане, белоснежная брынза с рынка, хирургически аккуратно нарезанная, истекающая жиром каспийская селёдка зало;м, присыпанная молодым лучком, сало с мясными прожилками. Дополняла этот натюрморт запотевшая бутылка водки из холодильника. На десерт были обещаны блинчики с домашним малиновым вареньем и компот из сухофруктов.
 С удовольствием выпив лафитник водки и закусив брынзой, Гаргантюа местечкового пошиба положил в борщ две столовые ложки сметаны, подумав, добавил ещё одну и принялся яростно с ним расправляться. После борщевого адажио, последовало аллегро: как к волшебной флейте Яков присосался жирными губами к мозговой косточке, издавая совсем не музыкальные, хрюкающие звуки. Три котлеты неотвратимо исчезли в чреве, перемежаясь с брынзой, ещё одним лафитничком водки, селёдкой, гарниром, салом, пучками зелени и редиской в сметане; туда же отправились пять блинчиков с вареньем.
Чтобы встать, Якову пришлось опереться руками о край стола. Посовиному моргая белёсыми ресницами и икая, он попросил жену включить телевизор, лёг на диван и через минуту захрапел со страдальческой миной на лице. Жена периодически испуганно подходила к мужу, когда храп неожиданно резко прекращался, наклонялась к нему проверить дышит ли он и крестилась.
Покупатель автомобиля тоже был в отличном настроении, он практически за бесценок купил абсолютно исправный и ухоженный ретро автомобиль.  Грузовик с «Волгой» резво бежали в Москву.
Мой читатель, конечно же, схватится за голову: «За тысячу двести долларов багажник полный золота и драгоценностей!» Скажу честно, что дальнейшая судьба клада Матвея Лукича мне неизвестна. Я над этим не задумывался, но могу предположить, что ушлый покупатель ретро автомобилей разумно распорядится неожиданным подарком судьбы. Однако и мысль закрадывалась: большие деньги — большие хлопоты, чего только не случается в жизни. Да и чего считать чужие деньги? Нехорошо это. Думал я о другом: о моих героях, об их дальнейших жизненных путях. Ведь чего в жизни не бывает, ведь вполне может так случиться, что светила психиатрии однажды вернут к жизни Матвея Лукича, он выздоровеет и вернётся домой.  Картину его возвращения страшно было представить!  Авторы «Золотого телёнка» писали, что после потери миллиона Корейко стал мягче и восприимчивей. Мне трудно представить себе состояние Матвея Лукича в миг, когда он входит в свой двор, там бродят ненавистные куры, а машины нет. На её месте Яков жарит на мангале шашлык, а рядом с ним стоит чурбак, а в него (как у Чехова ружьё в первом акте пьесы), воткнут топор! Что сделает с Лукой Матвеичем такое потрясение? Не перерастёт ли рецессия в рецидив? Навязчиво зудели в голове слова Тараса Бульбы: я тебя породил, я тебя и убью. Свят! Свят! Свят! М-да… ну, ладно, пожуём увидим, как часто говорил друг моей юности Витёк Лимаев в несытные студенческие годы.
— — —
В этот раз соседями Эдди по купе были скучнейшие люди. Двое немолодых мужчин, поругиваясь, упорно резались в карты, старик на верхней полке читал толстенную книгу. Никакого компанейства, анекдотов, ели попутчики раздельно, спиртного не пили, никто не делал попыток побеседовать, обменивались общими словами. Настроение Эдди было подавленное и он сам не пытался завести разговор, ждал ночи, надеясь забыться сном. Ночь пришла, попутчики улеглись, немного поговорив между собой о нынешних ценах, обругали президента и депутатов и успокоились. Старик по-прежнему читал книгу, теперь с фонариком с фонариком. Он тяжко вздыхал, иногда крестился и тихо проговаривал: «На всё воля Твоя». Вскоре фонарик у него разрядился и старик, произнеся своё: «На всё воля Твоя», заснул. Эдди улыбнулся: «Всевышний решил поберечь здоровье старика, дать ему отдохнуть и милостиво разрядил батарейку».
Заснул он за час до рассвета, когда поезд подходил к Москве. Попутчики хмуро собирались, принюхиваясь, долго надевали задубевшие носки, кряхтя слез с полки и старик, бормоча: «На всё воля Твоя». Когда он клал толстую книгу в сумку Эдди успел заметить, что это Библия, подумав: «На всё воля Твоя — единственное заключение какое вывел из этой толстенной книги старик. Може. так оно и есть?» Старик присел на полку, глянул строго на Эдди: «Вот мы и прибыли в Содом и Гоморру. Перекреститесь, юноша, ступая на землю Богом оставленную». Эдди улыбнулся: «На всё воля Его».
Москва была завалена снегом, поддувал холодный ветер, оловянное солнце дремало, прикрыв веки перистыми облаками. Всё те же толпы серых людей, кучки поплясывающих от холода путан, таксисты, помахивающие брелоками с ключами, матерящиеся носильщики с тележками, кучкующиеся бомжи, попрошайки, взрослые и чумазые дети, казалось время остановилось. «И правда никогда неспящие Содом и Гоморра, засыпанные снегом», — бормотал Эдди, усаживаясь в просиженное кресло разбитой «восьмёрки».
  Водитель оказался типичным московским мастером машинного доения, но Эдди не стал торговаться, только жёстко попросил его заткнуться на время поездки. Водитель, по всему, был в курсе политических событий в стране,не обиделся, только хохотнул: «Я не Хасбулатов и не Сажи Умулатова, могу и помолчать».
Встречала Эдди знакомая троица пьяниц. Они топталась под навесом подъезда с побуревшими от мороза сургучными лицами. Увидев мецената они попытались радушно улыбнуться, но лица не подчинились позыву, изобразили лишь голодный оскал. «Благодарю вас, господа, за тёплую встречу на хлебосольной московской земле, — сказал Эдди, пожимая горемыкам негнущиеся руки и всунул одному тысячу рублей. Троица скачками рванула в сторону ларьков.
Равнодушно заглянув в антресоль, он прошёл на балкон. Его зелёная «копейка» стояла на том же месте, но уже без колёс и с открытыми дверями и багажником. У КАМАЗа курил водитель, прогревал двигатель; перемаргивались жёлтыми холодными глазами светофоры, плотный поток грязных машин тянулся в обе стороны шоссе, на скользких тротуарах осторожно ползли редкие прохожие.
 Всё выглядело мрачно, трудно было понять день ли сейчас, утро или вечер. «Сегодняшний день реально опровергает постулат «У природы нет плохой погоды, — думал он, — день не просто плохой, — день отвратительный. До того отвратительный, что кажется, что он никогда не окончится и будет вечным. Что случилось с городом? Он превратился в замерзающую саванну после атомного катаклизма? Саванна живёт своей кровожадной борьбой за выживание: сильный пожирает слабого, слабый ещё более слабого. Что случилось с людьми? Где весёлая Москва с её златоглавыми храмами, с девчонками-хохотуньями, людьми с книгами на парковых скамьях, которую я любил? Чёрт знает что происходит с вчерашними физиками и лириками, передовиками производства, добрыми селянами, интеллигентами, ещё вчера на кухнях обсуждавших слезу ребёнка по Достоевскому, с плакавшими в кино, жалевших Анджелу Девис и несчастных вьетнамцев, горевавших о погибшем Джоне Кеннеди. Какая-то вселенская загрудинная тоска!»
В сердцах, пнув ногой покрышку, он сказал: «Забудь, это временно. Ты попал в зону отчуждения, но сразу за тоннелем засияет горячее солнце Калифорнии, тебя ждёт ласковый океан, пляж с пальмами, красавицы в бикини, холодный Мартини, автомобиль с кондиционером и Джулия»,
 Он вышел в прихожую и оделся. Вернувшись с двумя бутылками водки, закуской и трёхлитровой банкой томатного сока, 56поставил всё это на табурет у дивана. «В конце концов, это единственный международный проверенный способ убрать тоску и у чукчи, и у английского лорда, у туземца Полинезии, и у норвежского рыбака, — убеждал он себя, выпив первый стакан водки с томатным соком. Наполняя следующий стакан, он говорил: «Тем более, мне есть на что заглушить тоску. Козьма Минин, мясной король Нижнего Новгорода и предводитель ополчения, например, справедливо считал, что выпить с большого рубля никогда не лишне».
 На диван он свалился не раздеваясь. Снилась ему не Джулия, океан и сияющие рекламы Лас-Вегаса, а тихое улыбчивое лицо Милы, Марина в алой блузке и голубой накидке на плечах в виде Мадонны Литты, кормящая голенького ребёнка. Снился Виктор в тунике и мечом в мощной руке. Летучая попутчица Лилия танцевала перед ним в прозрачной одежде, совершая соблазнительные па, снимая с себя покровы и отбрасывая их в сторону. Когда оказывалась на миг обнажённой, покровы вновь накрывали её. Снился Илья Гринпис, с ним они дружески пили азербайджанский портвейн «Агдам» и закусывали зелёным горошком. Снился Юрген Шнайдер с рыжеволосой девушкой в эсесовской форме и с плёткой в руке.  Он стал проваливаться в чёрную воронку, скорость росла, его выкинуло на дорогу. Повторялся старый сон, где он убегал от страшного существа двигающегося, как ртуть. Он вжимался в золотой тупик, существо приближалось, невыносимый жар исходил от него. Он закричал и проснулся. Дрожащей рукой налил стакан водки, выпил не разбавляя томатным соком и вышел на балкон, чтобы прийти в себя, открыл окно.
 Валил снегопад, у его зелёной «копейки» два мужика откручивали передние двери, машина была без лобового стекла. Эдди хотелось смеяться. Он и смеялся, и кричал в окно: «Грабьте, грабьте, господа-товарищи.  Индульгенция Гайдара позволяет. Кто смел — тот и съел. Пилите, пилите корабли, подлодки, растаскивайте по винтику заводы и фабрики, пилите комбайны, трактора. Вас ждёт процветание, скоро, скоро, будете ездить на Фордах, Ситроенах и Опелях».
Очередной стакан в этот раз свалил его на диван замертво. Предполагаемый поход в консульства, откладывался.

32.

Рутина. Соломонова мудрость зелёного горошка


Проснувшись, Эдди долго смотрел на тусклую лампочку в трёхрожковой люстре, не соображая вечер или утро сейчас. Его знобило, пересохший рот требовал влаги, тёплый томатный сок заставил бежать в ванную. Из зеркала на него смотрело бородатое бледное лицо мученика с впавшими тёмными подглазьями. «Никакой радости, тоска — сестра моя», — бормотал он, подставляя голову под холодную струю, — состояние Остапа Бендера, когда он получил заветный миллион. Авторы, помнится, писали, что Остап опечалился, поражённый обыденностью обстановки и тому, что мир не перевернулся и ничего не произошло вокруг».
 Глянув на бутылки, в которых ещё осталось немного водки, он, ознобливо передёрнул плечами и не решившись поправить здоровье стандартным среднестатистическим способом, вышел на балкон подышать. У капота его автомобиля трудилась пара мужчин в ватниках, они сосредоточено потрошили двигатель. «Чёрт! Дежавю какое-то! — обхватив голову, воскликнул Эдди. — следующим этапом, когда на асфальте останется лишь станина машины, потрошители распилят её и сдадут на металлолом. Какая нищета! Какая беспросветность! Люди брошены добывать хлеб насущный там, где только можно. Вон из Москвы! Вон из России с этого тонущего корабля в места, где для старых авто есть свалки, где рухлядь с улиц убирает спецтехника, а голодающим помогает правительство, где с бодуна, при деньгах, можно заказать пиво и массажистку на дом. Завтра иду в парикмахерскую, бреюсь, стригусь и в консульство. А чтобы быть в форме, еду сейчас в какую-нибудь сауну. Пьянству бой!».
— — —
Толпа угрюмых людей топталась на морозце у консульства. Эдди был в новом костюме и дорогом модном кашемировом пальто. Он мгновенно сообразил, что в этом вавилонском скоплении действуют те же законы, что и в любом советском бюрократическом заведение и должны быть толмачи, ускоряющие процесс, и зорко оглядел страждущих попасть в лучшие миры. Кое-где собирались кучки людей, они подобострастно заглядывали в рот прекрасно одетому молодому человеку или ухоженной женщине с уверенными лицами.  До боли знакомая сдобная фигура в дублёнке и ондатровой шапке с завязанными под подбородком тесёмками привлекла его внимание. К коротышке подошёл один из тех хорошо одетых людей, на которых обратил Эдди внимание. Они пошептались и молодой человек испарился. «Да это же наш Ильюха, зелёный горошек, — пробормотал Эдди, подошёл к нему и радостно хлопнул по плечу:
— Ильюха! Гора с горой, а бакинец с бакинцем встретятся. Внял моему совету, сваливаешь, не забывая делать бизнес?
На лице Ильи Гринписа не отразилось ни удивления, ни растерянности, ни страха.
— Здорово, Эдос, — озираясь сказал он, — ты тоже?
— Хотелось бы, да очередь, как в Мавзолей в день рождения Ильича.
— Очередь — проблема бедных, — глубокомысленно изрёк Илья.
— Мысль мудрая, — не менее глубокомысленно ухмыльнулся Эдди, — таки есть у нас коны;?
— Любая очередь обязана иметь коны;, — сказал Илья без радости в глазах.
— Цена вопроса? — деловито взял земляка под руку Эдди.
Илья поманил Эдди пальцем, показывая на ухо. Эдди наклонился, Илья шепнул ему на ухо, обдав перегаром. Эдди кивнул, поманил его пальцем и тоже шепнул на ухо. Ситуация выглядела, как немая мизансцена из спектакля, где зрители понимают о чём идёт речь. Это развеселило Эдди и он сказал:
— Далее по тексту драматурга, один актёр говорит, озираясь по сторонам: «А милейший, имярек, а нельзя ли ускорить дело? Скажем, батенька, если я ещё пятьсот добавлю?
— Скорость изменения самой скорости и есть ускорение, Эд, — сказал Илья. —  Ускорение — просто производная от производной. Такая опция у нас имеется. Я в математической школе учился.
— Это видно. И партия такая, по всему, есть, — сказал Эдди озираясь и сунул в карман дублёнки Ильи деньги. Тот записал на листке отрывного блокнота данные Эдди, кликнул хорошо одетого молодого человека, передал ему деньги и листок, нашептал ему на ухо что-то и довольно потёр руки.
— Холодина, б-рр. Эдос, тут через дорогу отличная пельменная, там наливают, сходим погреться. Часа три придётся скоротать. 
В кафе Илья пил коньяк и рассказывал земляку свою грустную историю, похожую на историю библейского Иова. Его «крышу», научно-исследовательский оборонный институт, в котором он трудился методистом производственной гимнастики, расформировали, имущество продали, работников уволили без выходного пособия. Здание купил какой-то крутой мужик, который поднялся на выпуске телескопических дубинок, помещающихся в кармане и газовых пистолетах. Он собирается открыть в здании института отель, казино и ресторан. Буднично Илья поведал, без горестных обертонов, что квартиру его ограбили, денег он дома не держал, вынесли всё, что в ней было, пришлось торговое дело закончить.
— Сочувствую, — сказал Эдди, выслушав Илью, — надеюсь встретимся с тобой в Штатах.
Илья уныло махнул рукой:
— Не, Эдос, у меня другие планы, я на землю обетованную двинусь. Там и климат на бакинский похож, льготы своим, родственники есть, знакомых земляков куча.
— И между прочим, там ещё и арабы есть и ракеты прилетают от людей в арафатках, — усмехнулся Эдди, — да а кидать своих кровных граждан, как-то нехорошо, и даже, думаю, труднее и бессовестней, чем наш простодушный люд.
— Мнение, что среди евреев нет лохов, сильно преувеличено. Лох — он от рождения лох, кто бы он ни был. И здесь полно своих нелюдей в спортивных костюмах с раскалёнными утюгами и ножами. Это везде, и в Штатах, Эд, полно и нигеров и арабов, тоже не подарок экземплярусы, — вздохнул Илья, — нет, я к своим. А захочу развеяться с мулатками, слетаю и в Калифорнию, и на Багами.
— Ильюха, я не буду спрашивать о деньгах, но меня в данный момент сильно интересует вопрос провоза изрядной суммы в свободный мир. Есть у тебя какая-нибудь информация о путях-дорогах? — спросил Эдди.
 Илья пристально на него глянул, хмыкнул:
— Поднялся… рад за тебя. Я своё почти всё уже переправил. Частями, с бедными родственниками, отстёгивая им небольшой процент, там они отдают моему дяде, а он в банк кладёт на моё имя. Продам квартиру здесь и с законной справочкой полечу в Израиль. Тебе будет труднее, багаж будут шмонать, Эд, имей это в виду, особенно если в Штаты летишь. Не знаю, таких коно;в у меня нет, но коны;-то у кого-то должны быть? Ищите и обрящете, стучите — и вам откроют, наш человек сказал.
Всё прошло как нельзя отлично, если не считать осуждающего гула очереди и гневных выкриков, перемежающихся матом: «Ещё один левый!», когда Эдди с Ильёй подошли к голове очереди. Нагло ответив соотечественникам: «Кто лев — тот и прав», Эдди с замирающим сердцем вошёл во врата свободного мира.
 Аромат парфюма Эдди, его шикарный костюм, безупречно сидевший на спортивной фигуре, мужественная седина на висках, белоснежная рубашка, классически завязанный дорогой галстук и крупный золотой перстень с опаловой вставкой, вкупе с ослепительной улыбкой собственных зубов, и обращение на мисс, уже давно миссис, произвели на строго одетую секретаршу в костюме, сильное впечатление. Она плотоядно улыбалась, показывая белоснежные фарфоровые зубы. Её Welcome, после того, как она заполнила какие-то бумаги прозвучало, как приглашение в кровать. И дальше экипировка Эдди, и его немного уже продвинувшийся английский играли на него.
На улице его ждал Илья. Земляки обнялись. Вглядываясь в его грустное лицо, Эдди сказал:
— Илья, ты стал каким-то другим, что за трансформация с тобой произошла? Ты много потерял, но я вижу совсем не обозлился. Стал каким-то уравновешенным, что ли. Нет, не верно, — не уравновешенным, а…мягким и спокойным, каким-то мудроскорбным.
— Но и то я узнал, что единая участь постигнет и мудрого и глупого, — улыбнулся Илья. — Жизнь прошла, Эд, прошла. Мне грустно, что уже не будет нашей страны, того Баку, где прошла юность. Я буду болен ностальгией.
— Затоскуешь, Ильюха, без портвейна «Агдам», — рассмеялся Эдди.
— Буду пить португальскую мадеру, а «Агдам» мне доставит вежливый доставщик.
 Илья отсалютовал Эдди поднятым вверх кулаком и, сгорбившись, семеня ногами, на скольком ледке, пошёл. Эдди смотрел на него до тех пор пока тот не исчез за спинами людей.
Троллейбус с треском сыпанул электрическим салютом над головами людей. Оловянное зимнее солнце на миг вырвалось из страстных объятий туч. Женщина с ребёнком в драной шубке остановилась, глянув в небо улыбнулась. Спешивший к троллейбусной остановке мужчина, чуть не сбил с ног старушку. Она выронила в подтаявший грязный снег пакет с перловкой. Стайка серых воробьёв из никуда налетела на дармовую еду, к ним присоединились голуби с покрасневшими от холода лапками. Мелькали сапоги, ботинки, валенки, обтекающие трапезу птиц. Где-то далеко трубач страстно и мощно выдувал «Усталую подлодку». 

33.

«Красная стрела», или Три мудреца в одном купе

Человек творец всех нужных вещей, впрочем и ненужных. Однажды изобретённые им вещи никогда не исчезают во времени, они трансформируются в другие, более подходящие и комфортные для новых времён. В основе этих трансформаций лежит желание человека сделать работу человека комфортней, увеличить производительность труда, при меньшем времени на изготовление продукта. Простой молоток, лом или ножовка сейчас прекрасно заменяют пневматические прессы, перфораторы крушат стены, бензопилы за минуты спиливают мощный дуб. При этом сам молоток, лом и ножовка из употребления не исчезли и применяются повсеместно при отсутствии под рукой новейших инструментов. Великий Петрарка резонно замечал: «Нехватка придаёт достоинства вещам. Будь земля на каждом шагу усеяна жемчугом — его начнут топтать, как гальку, у всех вещей с увеличением числа и массы настолько же падает цена. И наоборот, от нехватки самые низменные вещи бывали драгоценными».
Отлично сказано! Без кастрюли не сварить борща, без сковороды не пожарить картошечки, а какой фирмы у вас сковорода, престижная или обгоревшая бабушкина чугунная, не имеет значения, если нужны кастрюля и сковорода. Представить трудно жизнь Робинзона Крузо на необитаемом острове без тех обычных вещей, которые ему удалось спасти с потерпевшего крушение судна. Впрочем, и романа о мужественном отшельнике не было бы, если бы автор не подсуетился с деталями сюжета, или бы это был бы совсем другой роман. Тут уместно вспомнить и стихотворение «Гвоздь и подкова», в котором поднята философская проблема причинно-следственных связей.
 «Смотри, вот это новое, но это было уже в веках», — говорил Екклесиаст. Ну, да. Папирус, глинные и восковые дощечки, пергамент, береста, бумага, гусиное и металлическое перо, наборные доски, типографии, карандаш, авторучка, пишущая машинка, компьютер и клавиатура, новейшие телефоны без клавиатуры, которые передадут на расстояние не только ваш голос, но и ваше беззаботное и счастливое лицо. Теперь вы даже сможете элементарно диктовать, а слова и предложения будут превращаться в графические знаки и даже наоборот.
   Жизнь убыстряется, движение всего убыстряется. Между первым фильмом Люмьеров «Прибытие почтового поезда» и нашим веком прошло не так уж много времени по историческим меркам, но как всё изменилось! Кино теперь творит невероятные чудеса с помощью компьютерной графики, а в Китае летают поезда на магнитной подушке со скоростью 350 км/час! Летят без дробного очаровательного перестукивания колёс, не шумят, так как не касаются поверхности рельса, практически летят по воздуху. Несчастная Анна Каренина не успела бы под такой поезд броситься, — он бы исчез вдали словно мираж.  И подобные поезда уже давно есть в Германии, Франции, Японии и даже в бывшей Французской колонии Марокко, правда, они летят со скоростью в половину меньшей, чем китайские поезда, но всё же их скорость — 320км/час, впечатляет. 
Наша же гордость, фирменный и легендарный поезд «Красная Стрела», всё ещё преодолевает расстояние между Москвой и Санкт-Петербургом в 652 километра за восемь с половиной часов: мы не ретрограды, мы чтим традиции!  Изначально этот синий раритет курсировал между столицей и Ленинградом с 10 июня 1931 года. Средняя скорость первого рейса составила всего 69,8 км/ч, а время в пути — 9 часов 45 минут.
 На время Великой Отечественной войны, естественно, рейсы были прекращены. После войны поезд перекрасили в красный цвет, сообразив, наконец, что синий состав никак не может быть красной стрелой, ну, вы понимаете: Красная Армия, красное солнышко, красна девица, «Красный путиловец», краснофлотец. Когда в начале семидесятых в СССР заканчивалась так называемая семилетка и пелась песня со словами: «Были в моде раньше мили – счёт иной шагам ведём: семимильными ходили, семилетними идём», по просторам одной шестой суши всё ещё ходили электровозы, но ещё немало бегало и старых тепловозов-шумелок, пыхтелок и тарахтелок. В эти же времена разгромленная в войне Япония встречала участников Токийской Летней Олимпиады 1964 года скоростным поездом, развивавшим 320 км в час. У нас в это время между Москвой и Ленинградом всё ещё солидно и традиционно, опровергая высказывание Отто фон Бисмарка: «Русские долго запрягают, но быстро едут», всё ещё ходил фирменный поезд «Красная Стрела» с заветной мечтой пассажира вагоном СВ. Запрягаем мы долго.
 Но и на месте мы не стояли. Скорость его, вернее время в пути, слегка увеличили за счёт передового технологического прорыва: исключили остановки на промежуточных станциях, оставив лишь одну на станции Бологое. Через шестнадцать лет на Московской Олимпиаде мы тоже не ударили в грязь лицом. На этом раритете привезли в Ленинград Олимпийский огонь. В принципе Олимпийскому огню всё равно в чём и как его доставят, ему, как говорится, не холодно, не жарко. Грек Филиппик пробежал расстояние в 42 километра от Марафона до Афин за два часа с копейками, то есть со средней скоростью 21км/час. Невольно срабатывает фантастический калькулятор: примерно 30-40 советских марафонцев как бы в эстафетном беге, передавая огонь следующему бегуну, могли бы зажечь олимпийский огонь в Ленинграде примерно через 36 часов.  И это стало бы мировой сенсацией: мы бы в очередной раз показали капиталистам кузькину мать и советскую сметливость! Стойкость и силу, неисчерпаемый человеческий потенциал советских филиппидов. А что? На поезде каждый может: ты пробеги, пробеги, на зависть зажравшимся капиталистам!
 По этому маршруту несутся сейчас «Сапсаны» вполовину быстрее «Красной стрелы», но бок о бок с ними трудятся и модернизированные старушки «Красные стрелы» под номером 002А из Москвы и 001А из Санкт-Петербурга, выезжая с родных вокзалов за минуты до полуночи. Это, кстати, в Советские времена, давало неплохой бонус командировочным: они получали суточные на день больше. Минусом было то, что командировочному не оставалось времени на раскачку: сошёл с поезда — дуй на работу.
Старушка кассирша в парике а-ля Эдита Пьеха была рада продать Эдди двухместное люксовое купе. Он был готов оплатить два места и даже два купе и с переплатой, но она, с огорчённым видом, чуть не плача, прижимала руки к груди, уныло стеная:
— Молодой человек, я бы вам весь вагон продала, но мест нет. С делегацией из Москвы возвращается Анатолий Собчак, компашка заняла все люксовые купе на государственные деньги. Чёрт бы всех этих дармоедов демократов побрал!
Пришлось брать билет в обычное купе с приплатой кассирше за нервное расстройство, в связи с потерей левого приработка из-за наглецов демократов. Когда он протиснулся к своему купе, в нём уже шумно располагались трое мужчин лет сорока-сорока пяти: один с профессорской бородкой и в солидных роговых очках и двое попутчиков, выбритых до синевы, в видавших виды костюмах и галстуках. Эдди стал в проходе, давая попутчикам расположиться. Мужчина в очках укладывал чемодан под полку и раздражённо говорил:
— Господа петербуржцы, с отъездом вас из Златоглавой. Какое благородство, едем в поезде 002А. Хоть в чём-то самоуверенная зажравшаяся Москва уступила Питеру. Смилостивились купчишки московские всё же отдали первый номер поезду Санкт-Петербург — Москва, изуверы.
— Эдуард, — представился Эдди, не поняв о чём говорит попутчик, но отметив его язвительный тон.
Попутчики солидно представились по имени-отчеству, слегка оторвав зады от полок, внимательно разглядывая его.
Эдди поставил сумку под крышку полки и пошутил:
— По всему, я попал в компанию людей уважающих свой статус и этикет. Не буду его нарушать. У меня тоже есть отчество, но можете меня звать Эдиком, я не буду в претензии.
Соседи настороженно переглянулись.
— Простите, вы так быстро представились, что я не запомнил имён, — продолжил Эдди, присаживаясь. 
— Аристарх Иванович, — крякнув, привстал кучерявый мужчина с монашеской тонзурой на темечке, плохо закамуфлированную редкими волосёнками, сидевший напротив Эдди. 
— Пётр Алексеевич, — сказал мужчина в профессорских очках рядом с Эдди. Третьего попутчика с аккуратными франтоватыми усиками карточного иллюзиониста 19-го века звали Эдуард Матвеевич.
— Замечательно, — сказал Эдди, глядя на него, — и даже тёзка есть.  Имя Эдуард говорит о том, что вы человек заботящийся о собственности, твёрдый и уверенный в себе мужчина, знающий чего хочет от жизни. Он может приспособиться к сложным условиям, принимает быстрые решения и находит выход из любой ситуации. Быстрота ума Эдуардов всегда направлена на осуществление конкретных целей, от которых он никогда не отказывается.
— То есть, эти же качества и вам должны споспешествовать? — улыбнулся тёзка.
— Верно, особенно в той части характеристики, где говорится о том, что Эдуарды всегда добиваются поставленный целей, — кивнул Эдди.
— Позвольте, тёзка, не согласится с вами, — сказал тёзка, подкрутив кончики усов, — такое резюме к имени Эдуард верно лишь при равных условиях жизни и твёрдой ситуации в стране. Ономастика в пух и прах разлетается при раздрае, бардаке и безвластье в стране. Вот я, например, целеустремлённо шёл к своей цели, моя работа поощрялась и непременно цели бы я достиг. Я не чернокнижник, не гомункула изобретал, не эликсир жизни, ни живую воду. Два года корпел над новым, очень нужным стране станком с программным обеспечением, был близок к цели. Но тут в жизнь вмешались история. Какие-то бывшие комсомольцы-недоучки возжелали дать народу, хе-хе, свободу, как обычно по принципу: мы старый мир разрушим и свой дивный новый построим. Ещё только начали его строить, а наш институт уже продан с молотка, мои работы спёрли, я безработный, московские министры развели руками — рынок! Чем хлеб насущный снискать? Подличать не могу, торговать не умею, лопату держал в руках последний раз в стройотряде…
— Лучше не жить во времена потрясений, говорят китайцы, — лениво процедил Аристарх Иванович, — дорогой Эдуард Матвеевич, мы все теперь в одной лодке, вернее, на одном рынке и цену нам всем определяют упомянутые вами бывшие комсомольцы, чума на их дома. Смутные времена, господа, хорошо известны в истории. История повторяется дважды: первый раз в виде трагедии, второй — в виде фарса. Когда…если, конечно, мы доживём до времён фарса, то советское время может всем нам показаться раем. Я думаю, что всё, как положено в таких временах, закончится идиократией худшего образца и войнами.
— Пессимистично, — сказал Пётр Алексеевич, поправив очки. —  Но мы же все свободы хотели? Ведь хотели? Хотели! Восхищались на кухнях достижениями Запада? Восхищались. Облизывались в комиссионках на панасоники и грундики? Облизывались. О джинсах мечтали? Мечтали. Кляли собрания трудовых коллективов? Кляли же! Всё! Теперь будет вожделенный рынок, он всё порешает. Я, в принципе, за рынок и демократию. Ставьте большие цели и добивайтесь их в свободной от коммунистических догм стране. Горит зелёный светофор. Дерзай, юноша!
— Позвольте, позвольте, Пётр Алексеевич, — заметно взволновался и заёрзал Эдуард Матвеевич, — А рынок разве не догма? Истина? Без минусов одни плюсы? Вы прям, как Пётр Великий. Дерзнул император большую цель, построить Питер на болоте и построил, утопив в этом болоте миллионы людей. Да и сейчас, строим капитализм, гробим людей и всё хорошее, что было у нас прежде, а хорошего было много.
— За три минуса пять плюсов дают, — рассмеялся Пётр Алексеевич. — Поясняю. Убираем в минусы уравниловку, гегемонию КПСС, дутые невыполнимые планы. Считаем плюсы: личная инициативность, свобода выбора, полные полки магазинов, высокое качество жизни, свободные выборы, свобода передвижения и выражения мнений и прочие, прочие, плюшки.
— А вы, значит, в КПСС не состояли, при вашей-то высокой должности ректора института? Терпели, хе-хе, гегемонию? — съехидничал Эдуард Матвеевич, горячась.
«Ну, заведут сейчас политическую бодягу. Ситуация накаляется. Весёленькая же ночь меня ожидает», — улыбаясь думал Эдди, слушая спорщиков, пытаясь вспомнить, что такое идиократия.
— Терпел, как все, — согласно кивнул Пётр Алексеевич, — лекции читал о трёх составных частей марксизма-ленинизма, раскрывающих общие закономерности, пути и формы классовой борьбы пролетариата, социалистической революции, построения социализма и коммунизма.
— Ха-ха-ха, — рассмеялся Эдуард Матвеевич, — таки вы держали советской власти дулю в кармане? Понятно, понятно. Вот итог: липовые комсомольцы и партийные с дулей в кармане во власти. И о кризисах в капитализме читали в лекциях, наверное?
— Очень убедительно читал. С примерами выброшенных бесчеловечными капиталистами в океан апельсинами, которыми можно было накормить голодных. Извините, о выброшенных на ветер народных деньгах на помощь папуасам, братьям по соцлагерю и диких суммах на вооружение говорить было нельзя, — показал пальцами решётку Пётр Алексеевич, ухмыляясь, — а бюрократию разрешено было критиковать только народному артисту нашему Аркадию Исаакиевичу Райкину. Весёленько так, с юмором, смешно критиковал. Партия, господа, была такой бабой могучей, любого мужика могла раздавить. Надорвалась, однако, хе-хе-хе, от своих хотелок.
— Приспособленчество и цинизм, Пётр Алексеевич, — грозно сверкнули глаза Эдуарда Матвеевича.
«Пора крикнуть «брейк», иначе они расквасят друг другу носы», — решил Эдди и захлопал в ладони:
— Господа, господа, нам ехать восемь часов, а вы вместо дружеской беседы собираетесь вести идеологические бои. Расслабьтесь, давайте не будем ломать копья и предадимся вакхическим беседам, жизнь так коротка. Я где-то читал, что Пётр Великий, он же Пётр Алексеевич, спаивал петербуржцев, устраивая широкие пиры, бочки пива выставлял гражданам и вёдра водки. Они в итоге переходили в демократичные Римские оргии, где у всех были равные права и возможности, в том числе эротические. Слава богу в купе нет женщин и мы можем славно беседовать на любые темы, — говорил Эдди, выкладывая на стол коньяк, две плитки шоколада и лимон. — Устроим пир не в честь Венеры, а в честь Сократа, жизнь которого состояла в поиске истины в дискуссиях. Уверен, у кого-нибудь из вас есть перочинный ножик, а я, как самый молодой, сгоняю к милой проводнице за стаканами.
Когда он вернулся со стаканами и блюдцем, на столике прибавились три плоских бутылки бренди по двести пятьдесят граммов, шоколадки, лимоны и яблоки, Пётр Алексеевич умиротворённо нарезал лимон, говоря:
— Когда-то в СССР приезжал британский политик барон Нил Киннок. Коммунисты встретили его с необычайным русским гостеприимством, ну, вы понимаете. С тяжёлой головой, уезжая домой, он выдал остроту в английском стиле: «Переходная форма от капитализма к социализму — это алкоголизм».
 Он разлил коньяк по стаканам, поднял свой:
— Я бы сказал, что алкоголизм самый демократичный изм, объединяющий народы. За свободный от догм мир!
 —За социализм с человеческим лицом, — ядовито глянул на него Эдуард Матвеевич.
— Guerre aux ch;teaux, paix aux chaumi;res! — крякнул Аристарх Иванович, выдохнув воздух.
— Присоединяюсь ко всему сказанному, но мира хижинам у на не наблюдается— сказал Эдди, и выждав, когда разгладятся лица попутчиков от съеденных долек лимона с кожурой, тут же вновь разлил коньяк по стаканам:
— Вижу, глаза моих попутчиков замироточили, но это был аперитивчик, господа, аперитивчик. Давайте с этого прекрасного буржуазного обряда и начнём путь в новую жизнь России.
Попутчики переглянулись, разулыбались, выпили, и с потеплевшими лицами захрустели шоколадом.
Эдуард Матвеевич весело проговорил, глядя на Эдди:
—А вы, тёзка, не питерец. У вас ярко выраженный бакинский акцент. Я много раз бывал в Баку. Прекрасный, хлебосольный город, летом жарковато, конечно, но какие фрукты, кухня и вино! Что вас понесло в город трёх Революций в такие времена, там сейчас совсем не весело. Чем занимаетесь, если не секрет?
— Разоблачили, — изобразил Эдди фальшивое огорчение, — и в Баку сейчас не лучшие времена — Карабах, демократическая вакханалия, кровь, исход населения. А по жизни я путешественник и отшельник. Странствую по миру, в меру сил выпрямляю кривду, заступаюсь за сирых и обиженных. Славный град Петербург — промежуточный пункт моего долгого путешествия, обстоятельства вынудили, но ваш славный город обожаю.
— Угадаю, Эдик, с первого раза, — лукаво прищурился Эдуард Матвеевич, — В Париж — город любви?
— Плюнуть с Эйфелевой башни моя заветная мечта, но меня манят заокеанские дали.
— На север с юга идут авеню, на запад с востока — стриты? —подмигнул ему Эдуард Матвеевич.
— Налево посмотришь — мамочка мать! Направо — мать моя мамочка, — подыграл ему Эдди. — Бродвей входит в мой тур, но осесть предполагаю в Калифорнии.
— Даже осесть? Бегут, бегут, господа, — неожиданно ядовито вклинился в разговор Аристарх Иванович, который давно с интересом поглядывал на Эдди. — Я сразу понял, что вы из этих…новых? За океан дорога дальняя, где пети-мети зелёные берёте, уважаемый путешественник, в тумбочке? Навыпрямляли уже кривду, ловкий бакинский юноша, на такое приятное путешествие, рыцарь печального образа?
Эдди глянув на него рассеянно, пожал плечами.
— Навыпрямлял. Одну точно выпрямил.
Аристарх Иванович не успокоился, прищурившись, спросил:
— Приватизировали завод, обанкротили и продали?
Шрам в виде буквы L на щеке Эдди побелел, он запрыгал вместе с желваками, глаза пыхнули антрацитовым блеском.
— Я трудовые коллективы не граблю, вдов не обкрадываю, тухлую тушёнку не продаю, шулерские компании не создаю, дутым золотом не торгую, но беспощаден к индивидуумам, которых в старину называли мироедами.
— Не горячими ли утюгами выпрямляете вы кривду мироедов? — не угомонился Аристарх Иванович, он, кажется, опьянел.
— Господа, господа, господа, — заёрзал Эдуард Матвеевич, пытаясь погасить задымившийся уголёк ссоры. —  Аристарх Иванович, что же вы так?  Эдик! Пожалуйста, успокойтесь, мы же люди культурные, разумные…
Эдди не дал ему договорить, глядя на Аристарха Ивановича расстрельным взглядом, он отчеканил:
— Вы, неудачливый монах францисканец, разрушитель дворцов и строитель хижин, любитель заглядывать в чужие карманы и интересоваться их происхождением, что вы так взбудоражились, услышав о планах счастливого молодого человека, устроить свою жизнь, как ему сердце велит?
Аристарх Иванович собрался было ответить и открыл рот, но Эдди дал ему сказать:
— Я не договорил. Чем вам мешает чужое счастье, святой инквизитор? Господа, может мы проголосуем об исключении злобных завистников из клуба мудрецов? Я не предлагаю выселить его из купе, нет! Мы не жестокосердны, но мы можем для начала лишить его стола и амброзии, поскольку коньяк на него действует, как зелье Бабы-яги.
— Вас не выбирали здесь председателем, — пробормотал Аристарх Иванович растерянно.
Сосед Аристарха Ивановича ласково поглаживал его по плечу, Эдуард Матвеевич поворачивался то к Эдди, то к Аристарху Ивановичу, бормоча расстроенно: «Господа, господа»; Пётр Алексеевич растерянно вертел в руке шоколад, глядя в сторону.
Эдди оглядел компанию. Разливая коньяк, он говорил:
— Да, да, милосердие предпочтительнее справедливости. Не помню кто сказал, но по мне это спорное утверждение. Я бы перефразировал его так: справедливое милосердие предпочтительней оправдательного приговора суда. Аристарх Иванович, извините меня за резкость высказываний, но не люблю я несправедливых слов в свой адрес, гештальт, надеюсь исчерпан. За взаимопонимание, господа.
 Кампания потянулась к стаканам. Помедлив, осторожно потянулся и Аристарх Иванович, словно боялся обжечься. Облегчённо вздохнув, компания молча осушила стаканы.
Эдди неожиданно рассмеялся:
— А вы не заметили, какое прилипчивое слово господа? Как быстро оно к нам прилипло?  Ещё не став в полной мере господами, мы ни разу не вспомнили слово товарищ. — Товарищ… ну, да: гусь свинье не товарищ, давай закурим по одной, товарищ, товарищ, верь взойдёт она, хороший товарищ — половина дороги…
— Не забудьте, товарищ маузер, — засмеялся Эдуард Матвеевич.
— И это тоже, — кивнул Эдди, — кому-то маузер товаришчь, а кому-то…французские камарады снесли Бастилию, на развалинах поставили табличку «Здесь танцуют», долго танцевали под лязг гильотин, но худо-бедно что-то построили, парижане стали гражданами, а господа остались господами. Мы разрушили тюрьму народов, стали строить новый справедливый мир. В нём все должны были стать товарищами, петь и танцевать в едином хороводе народов без господ-эксплуататоров. Прекрасная мысль! Танцевали, веселились — протрезвели, стали репу чесать. Ты всё пела, в смысле, лозунги, м-да, свобода, равенство, братство. Как товарищ становится господином? Разбогатевшим англичанам, например, позволили законом покупать звания. Какие-нибудь прапраправнуки кузнеца Смита, могли стать пэрами или даже лордами и начать отсчёт новой аристократической биографии. Фатальная ошибка Всевышнего, господа, первопричина не туда пошедшей истории. Он сам нарушил свои же законы, дав сыновьям Адама Каину и Авелю разное поле деятельности. Почему мудрый и всемогущий не дал обоим заниматься и скотоводством и сельским хозяйством? Тогда братья могли бы оба предложить ему и прекрасных ягнят, и набор овощей и фруктов, а милостивому Богу не захотелось бы никого обидеть, приняв дары обоих, он бы предотвратил братоубийство. Хотя… вкрадывается мысль, что Бог мужчина, в конце концов, и он бы выбрал того ягнёнка, что пожирнее.  Господь изгнал Каина в какую-то страшную страну Нод, оставив на его лбу букву своего имени, но племя его выжило, Каиново Племя господ с божьей отметиной на лбу. Яркий пример — Михаил Сергеевич Горбачёв.
Эдди замешкавшись, остановился, покраснев, осознавая, что несёт какую-то чушь.
— Вы куражитесь, Эдуард, — расхохотался Эдуард Матвеевич.
—Нисколько, — быстро проговорил Эдди, пытаясь вывернуться. — Хитроумные протестанты ошибку Бога приватизировали и постановили, что он только избранным своим любимцам даёт всё от рождения, отмечает своей меткой, а остальные так… быдло, товарищи. Несправедливость рождает несправедливость. Вся история об этом. История СССР исключение? Увы, нет. Верхушка товарищей разве не была в роли господ целых семьдесят лет? Не они ли решали судьбы людей? А процесс перерождения шёл, всё явственней ощущали свою богоизбранность примазавшиеся молодые товарищи коммунисты. Им хотелось стать господами, основать династии, жить в дворцах, детей учить в престижных западных университетах, владеть всем достоянием страны, а страну превратить в подневольных граждан, в прислугу. Они уже подошли к исполнению своей мечты, уверен, скоро всё свершится, правильным курсом идут, господа. За чечевичную похлёбку товарищи купят первородство и страну…
— Неофиты, — сказал Аристарх Иванович и выругался трёхэтажно без петербургской сдержанности, а Эдди, кивая одобрительно, закончил:
—  Да будет во веки веков сильна, любимая наша родная страна.
— Красочное вступление, — фальшиво зааплодировал Пётр Алексеевич, — давайте выпьем, ну её, историю, к чертям, с её, извините (он употребил нелестный народный эпитет, относящийся к продажным женщинам), вывертам.
 Коньяк, по всему, начал возвращать петербуржцев в лоно городской русской речи. Постепенно кампания приходила в себя, заговорили. Вначале о пустяках, чтобы согреть воздух, охлаждённый ссорой попутчиков, а Эдди закрыл глаза и задремал, откинувшись затылком на стену.
Попутчики начавшие говорить тихо, наконец разошлись, когда Эдуард Матвеевич заговорил о Москве в саркастически-ехидном тоне. Тема, видимо, была остра для земляков. Долго не вступавший в разговор Аристарх Иванович, через какое-то время дискуссии сказал, что никакой разницы между москвичами и питерцами нет, такие же люди. Мол, вся разница заключается в том лишь, что у нас поребрик и булка, а в Москве бордюр и батон. И добавил, что питерцам не хватает московской хватки из-за имперского снобизма, что москвичи веселей питерцев, но это возможно связано с мерзкой погодой Петербурга.
Сверх диссидентское высказывание земляка страшно возмутило попутчиков. Такое посыпалось от них!  Что московские купчишки, любители брататься и целоваться на Масленицу, хамовато говорить на «ты», унизительно отодвинули имперский город на региональные задворки, деньги жилят и тырят, все в московской кубышке, а городу Петра достаются крохи; ха-ха-ха — Третий Рим! Пуп земли, гнобили и гнобят всё питерское: Довлатова, Бродского, Ахматову, Гумилёва, Зощенко, гнобят Собчака, даже вспомнили Ленинградское дело и убийство Кирова. И хотя все они не любили рок-музыку и молодёжные течения, а консервативно предпочитали ходить в БДТ, филармонию и Мариинку, они дружно запели осанну Ленинградскому року, — Гребенщикову, Курёхину, и прикончили коньяк, помянув Цоя.
Они восхищались продвинутой питерской молодёжью, «Зенитом», потешались над «Спартаком», смеялись над Ельциным и Лужковым, говорили о всегда протестном движении питерцев, о их Якобинском духе и расслабленных москвичах; вспомнили, как дружно город голосовал за проект «Движение за автономию Петербурга» и «Ленинградскую свободную экономическую зону», как защищали «Англетер» на Исаакиевской площади, как отважно встают питерцы на защиту исторических домов, как строили баррикады в августе 1991-го. Сходились на том, что Питер самый либеральный и Европейский город страны, где не нарушаются приличия и самый продвинутый народ. Вспомнили Мандельштама, родившегося в Варшаве, как коренного петербуржца.
К пяти утра, когда Москва была почти дотла сожжена, и ещё догорали Кремль, Сандуны и Кутузовский проспект, Эдди проснулся. Он не мог вспомнить, как он ложился спать. А дело обстояло так. Когда он сидя заснул, и у него стала падать на грудь голова и он осоловело дёрнулся и открыл глаза, попутчики застелили ему полку, и как ребёнка уложили спать, продолжив дискуссию.
Эдди глянул на часы — начало шестого, и приподнял голову. Сосед на нижней полке спал, натянув на голову колючее одеяло, иногда вскрикивал. На верхних полках шептались Эдуард Матвеевич и Пётр Алексеевич. Чуть слышны были их голоса сливаясь в какую-то одну длинную фамилию.
— Кто такие эти и какая-то французская мадам Салье? Не родственник ли этот Нарышкин, родному дяде царя Петра Великого? —  поднялся и сел Эдди, с сожалением приподнимая пустую бутылку из-под коньяка.
Аристарх Иванович скинул с себя одеяло, поднялся.
— Салье — отважная разоблачительница питерской команды бабло;идеологов, новых прогрессистов, яростных адептов рынка.
Эдуард Матвеевич хмыкнул:
— Молодая была не молода
— Вот как! Жанна Д’Арк? Петербургская дева против армии баблоидеологов? — Эдди скривившись, съел дольку лимона, — пропала Россия. Опять упёртые адепты одной невнятной идеи. Узко, господа. Было уже: правильным курсом идём, товарищи. В туалет, конечно, очереди, схожу за чаем, это мне кажется в настоящий момент лучшей идеей.
 Когда он вернулся с чаем, попутчики скатали матрасы и одеяла, закинули на верхнюю полку, прибрали стол. Чай пили с наслаждением, молча. Аристарх Иванович лукаво глянул на Эдди:
— Ну, а вы, Эдуард, всё-таки с товарищами или с господами? Или вы меньшевик?
Эдди развёл руками.
— Проблема выбора зависит от человека. Одна и та же проблема может стоять перед множеством людей, но все примут разные решения, сообразно с целями, образованием, способом жизни, окружением и даже национальности. Люди, в большинстве своём, не могут чётко сформулировать поступающую информацию, пытаются приспособить под себя суть проблемы и выразить её своим языком. Вот вам пример. Я работал в одном бакинском ресторане музыкантом. Тогда была очень популярна песня «С другим танцует девушка моя» одного симпатичного эстонского певца Яка Йолы, Йолы-палы в народе.  Эту песню нам приходилось петь по двадцать раз за вечер. В очередной вечер бенефиса песни, к сцене подошёл мужичок в кепке, рукой в наколках швырнул мятый трояк на сцену и прогундосил: «Делай!». Органист стал допытываться, что именно делать. Мужичок цыкнул зубом: «Я в музыке не шарю, но слова такие: моя тёлка с козлом танцует, а меня ломает, в натуре».
Когда стих хохот, Аристарх Иванович погрозил Эдди пальцем.
— Эдуард, вы опять хвостом виляете. Вы же к буржуям линяете, скажите честно.
— Честно? Скажу. Хочу пересидеть, дождаться того времени, когда смогу в любой момент прилетать свободно на родину к товарищам, а они свободно будут летать ко мне на шашлыки.
— Что ж, честно, а если опять у нас идиократия?
— Отпущу бороду и уплыву на чудесный остров Новая Каледония, где местные фемины ходят в парео. Женюсь, создам свой род с кучей смуглых ребятишек, буду сидеть на берегу океана и слушать, как растёт моя борода.
— Вы в очередной раз отмазываетесь. И знаете почему? — усмехнулся Аристарх Иванович.
— Нет.
— Потому что вы ни в чём не уверены. Впрочем, как и мы все,а мы подъезжаем, однако, — встал Аристарх Иванович.
— Бр-р-р, — сказал Эдди, ступив на перрон, и поднял воротник пальто, — подвальная сырость и мороз. Отвратительный симбиоз поздней осени и зимы, осознаю, отчего в романах Петербургских писателей так много чахоточных героев.
Пожимая ему руку, Эдуард Матвеевич, сказал:
— Отогреетесь в Калифорнии, желаю доброго пути.
— Белой завистью завидую вам, — сказал Пётр Алексеевич, приплясывая на обледеневшем бетоне.
Аристарх Иванович, помявшись, протянул руку.
— Простите ради Бога, Эдик, за мой дурацкий выпад в ваш адрес. Не знаю, что на меня нашло, удачи. Мир?
— Мир, — крепко пожал ему руку Эдди.
Компания быстро затерялась в гуще людей с чемоданами, Эдди остановился и закурил, его толкнула дама в ботфортах. Эдди смотрел в спину дамы, которая покачивала бёдрами, как ялик на волне, и пробормотав: «Лилия!», догнал даму и взял её под руку.
— Донья Лилия! Какими судьбами, какой новый ана;басис вы совершили! Такое не снилось Юлию Цезарю: Невинномысск, Ростов-на-Дону, Москва, Невинномысск, Санкт-Петербург. Назад через Владивосток будете возвращаться в родной город?  Вы не с делегацией Собчака ехали в люксовых купе?
— Прям уж, в плацкарте пришлось бока мять. А ты шо путешествуешь, хлопчик? — прижалась к нему она, — шо за погода, дуба дать можно.
—  Решаю свои задачи. А ты на конкурс: «Краса Невского проспекта»?
— В кино пригласили сниматься. Крохоборы, даже денег не прислали на дорогу, обещали встретить, ищи теперь ихнюю контору.
— Надеюсь кастинг пройдёт успешно и южная красота побьёт малокровных петербурженок. Ты очень свежо выглядишь. Фильм эротический?
— Та не-е-е, про бандитов. Слушай, пожевать чего-нибудь дико хочется. Давай где-нибудь погреемся?
— Желания доньи святы, тем более, что и мне хавать хочется и согреться не помешает.
Таксист привёз их в ресторан. Эдди заказал всё самое дорогое. Шампанское Лилия пить отказалась, сказав, её уот него пучит. Взяли водку, маленькие стопки Лилия отодвинула, попросила налить ей водки в фужер.
За соседним столом угрюмо дымила сигаретами компания крепких мужчин в кожанках. Кучерявый официант в чёрном фартуке, похожий на трактирного полового из 19-го века принёс три бутылки шампанского, сказав, что это презент от соседнего стола. Через минуту к ним за стол подсел мужчина с толстой золотой цепью на бычьей шее. он положил руку в наколках и массивным перстнем на стол.
— Как зовут?
Эдди привстал.
— Эдуард.
— Не тебя, баклан, девушку, — покосился на него мужчина.
— Лилия, — мисс игриво поправила сбившуюся симметрию бюста.
— О-п-п-пана, — сделал комплимент ей мужчина, — мою любимую бабушку так звали, и повернулся к Эдди:
— Слышь, доцент, я девушку заберу, да? Не возражаешь?
Эдди изобразил на лице сияющее удовлетворение.
— Молодец, — заработал он поощрительный шлепок по спине, — понятливый. За стол я заплачу, сиди, дойоды;вай хавку.
Бросив Лилии: «Пошли», он встал. Лилия успела шепнуть Эдди: «Чао, красавчик», и пошла за крепким ухажёром, который шёл к столу, как матрос по качающейся палубе.
Эдди для вида посидел ещё минут пять, с достоинством встал, поклонился кожаной четвёрке, они хмуро кивнули и вышел из ресторана. На улице его прорвало, он хохотал, шепча сквозь смех и утирая слёзы:
— Трагедия, беда, несчастье, позор! «Златая цепь на дубе том», похитил у меня полногрудую сабинянку, благородно оплатив счёт миллионеру, бывают же в жизни такие удачные дни! Но я, о боже, унижен, чувствую себя сутенёром, но Лиличка попала в фильм про бандитов без кастинга, повезло конкурсантке.
Мужчина в шляпе, приостановился рядом с ним, качая головой пробурчав:
— Ты что такое курил, интеллигент? Демократия, мать её ети!
Таксист на его: «В лучшую гостиницу», косо на него глянув, крякнул:
— Шалав будут подсовывать не ведись: подольют клофелину и обдерут.
— Спасибо за наказ, батя, — устало откинул голову на подголовник Эдди.

34.

Город трёх революций.

Гостиница была недалеко от центра. Бухмин ждал его к трём часам и Эдди решил прошвырнуться по городу. Воскресный полдень замер словно время остановилось в раздумье: стоит ли ему наступать? Тяжёлое серое и низкое небо провисало от влаги, готовое пролиться вдовьими слезами. Крыса с отвисшим брюшком, семеня ножками, выбежала из подворотни, остановилась, равнодушно оглядела Эдди и нырнула в какую-то нору у стены. В серых окнах зданий с облупленной штукатуркой в заоконной глубине теплился слабый неживой свет; отяжелевший, пробитый патиной времени купол старого храма смотрел в небо с тоской.
 Бледные люди великого города, будто сговорившись, оделись в траурные одежды, накинули на головы капюшоны, замотались шарфами, опустили уши шапок и смотрели в тротуар. Манекенами, как неживая, стояла на троллейбусной остановке толпа. Было холодно, но из их ртов не вылетал парок, то ли они не дышали, то ли были чуть живы. Троллейбус, заглотил их в своё чрево. За запотевшими окнами не видно было людей, шевелились лишь какие-то пугающие тени.
У сплошной задней стены старого дома собралась кучка людей, Эдди подошёл. Девица-стропила в длинном чёрном пальто и высоких зашнурованных ботинках на толстой подошве, с ирокезом на голове закончила рисунок разноцветными мелками и отошла от стены, критически прищурившись. Зрители одобрительно загудели. На стене улыбался Гайдар в виде бюста со свиным пятачком вместо носа. Надпись гласила: «Кто ж его посадит? Он же памятник!» Пьяный мужчина в чёрной матроской куртке хохотал, повторяя: «Он же памятник! Свиная голова! Памятник, ёж твою тридцать девять! Свиная голова!»  Угрюмый парень ткнул его локтем в бок: «Хорош ржать. Тебя, что, овсом кормили?» Эдди оценил реплику, смеясь, показал парню V двумя пальцами. Такого рода народное настенное творчества ему встретилось везде. На одном заборе было написано: «Ельцин лучше съездюков. Хасбулатова в Чечню!» На стене в другом месте какой-то стилист оформил надпись с претензией на оригинальность:            
                С — САЛЬЕ
                С — СОБЧАК
                С — СТАРОВОЙТОВА.
ПРЕДАЛИ РОДИНУ И НАРОД!
Самой популярной надписью была: «Цой, ты жив».
Пока он дошёл до Гостиного двора у него отстреляли почти пачку сигарет. Молодёжь стреляла просто: «Слышь, сигарету дай»; интеллигентные старики: «Не будете ли вы так добры угостить сигаретой»; морячок сказал: «Лёг в дрейф, братишка, дай закурить; старушка в шляпке а-ля Кшесинская попросила сигарету, назвав его сударем. В Катькином садике тусовались готы, анархисты, ухоженные женоподобные и улыбчивые мужчины с яркими шарфиками на шее и крашеными губами, женщины разных возрастов вызывающе одетые и ярко намакияженные, флейтист посиневшими губами выдувал прелюдия к «Послеполуденному отдыху фавна»К. Дебюсси. Футляр у его ног был пуст. Эдди бросил ему пятисотку.
У Гостиного Двора митинговали коммунисты с транспарантами, флагами и плакатами, ходили омоновцы. Пройдясь по залам Гостинки, Эдди раздражённо проговорил: «Самоварный капитализм! Тульский пряник и липовые лапти от Valentino. В Елисеевском магазине он накупил дорогущих вкусностей и на такси отправился к Бухмину. Он представлял себе, что Бухмин живёт в каком-нибудь историческом доме в шикарной квартире, но ехали довольно долго и, взволновавшись, он спросил таксиста туда ли они едут. «Туда, туда, в жопу мира. Коломяги называется, деревня бывшая чухонская», — сказал водитель.
Они ехали по какой-то набережной. В каком-то месте, где дорога была свободна, водитель раза три просигналил, другие водители здесь тоже сигналили. Эдди с немым вопросом глянул на водителя. Он, не поворачиваясь, сказал: «Слева от нас видели красное здание? Наша Бастилия — тюрьма «Кресты», приветствуем терпигорцев, традиция».
Когда они въехали в район с современными домами, водитель ухмыльнулся: «Знаете, кто такой Репи;щев?» — «Лётчик какой-нибудь или полярник» — сказал Эдди, не думая. «Лётчик, — усмехнулся водитель. — Ре;пище — это большая пустышь, засеянная репой. Это не улица Репище;ва, а Ре;пищева улица.
 Эдди посмотрел на знатока родного края с уважением. Они въехали в жилой массив из однообразных шестиэтажек и семиэтажек, остановились у подъезда. Эдди осмотрелся и рассмеялся: «Поля с репой, мне кажется выглядели бы поинтересней». — «Я так же мыслю», — осклабился водитель.
В обшарпанном лифте с эпитафиями Цою Эдди поднялся на третий этаж. Его радостно встретила собачонка, Александр Иванович и его жена в переднике. Жена, сильно исхудавшая с впавшими глазами обняла его, поцеловала, отстранившись с заблестевшими глазами, всплеснула руками.
— Молодость! Прекрасно выглядишь, Эдик. Мы часто вспоминаем твой оптимистический настрой тогда, в том мандариновом бедламе. Светланка, она сейчас в балетной школе, долго спрашивала, когда Эдик приедет. Вот обрадуется!
 Александр Иванович, пожав ему руку, обнял за плечи.
— К столу, столу, оптимист.
Эдди показал жене Бухмина на сумки.
— Я тут вам продовольствия подвёз.
— За стол, за стол, — улыбнулась Татьяна Семёновна, — котлеты остынут.
Стол был прекрасно сервирован, посуда старинная, льняные салфетки, но в части закусок всё было гораздо скромнее, чем у пятигорских хлебосолов: зелень, маслины, варёная колбаса, блюдо с селёдкой под шубой, тонко нарезанный сыр, компот в хрустальном графине, в центре стола стояла запотевшая бутылка «Столичной».  Пока жена Бухмина бегала из кухни в гостиную, то за солью, то за специями Эдди огляделся. Стандартная советская мебель, книжный шкаф, статуэтки, пейзаж балтийского побережья с одиноким парусником, импортный телевизор. «Не очень-то жируют ленинградские сотрудники престижного заведения», — резюмировал он.
  Татьяна Семёновна вошла с блюдом с котлетами.
— Я как все женщины не смогла не заглянуть в ваши дары, Эдик, вы с ума сошли! Саша, он потратил денег больше чем три твои зарплаты! Икра чёрная и красная, бастурма, сыры, балык, консервы деликатесные, конфеты и ещё бог знает что. Зачем нужно было так тратиться, Эдик, мы живём лучше, чем обычные горожане.
— По законам кавказского гостеприимства, — покраснел Эдди.
— Зря ты это, Эдик, — сказал Алексей Иванович, — но спасибо.
Он разлил водку по лафитникам, жене не налил.
— За то выпьем, чтобы больше у нас не было таких августов, как в прошлом 92 году в Абхазии. Хотя у меня зреет чувство, будут сплошные августы совершатся в скором времени. За встречу, Эдуард.
С удовольствием поглощая пышные котлеты, Эдди с нежностью вспоминал Милу и её кулинарные изыски. Когда допили водку, рассказали о житье-бытье, посмеялись от анекдотов, Александр Иванович пригласил Эдди покурить на балкон. Татьяна Семёновна сказала, что приляжет и ушла в спальню. 
После они сидели на кухне и пили кофе. Первым начал разговор Александр Иванович:
— Ну, что у тебя за проблемы?
— Я лечу в Америку, моя подруга прислала мне приглашение, все документы в порядке, но у меня кое-какой груз, который хотелось бы провезти, но коно;в нет, — сказал Эдди.
— Не наркотики, надеюсь?
— Что вы, этого и там добра полно — деньги.
— Это проблема, мне бы такие проблемы. Эдик, давай ещё дерябнем, — присвистнул Александр Иванович, достал из шкафа коньяк и поставил на стол.
Они молча выпили, потом ещё и ещё и Александр Иванович, обхватив голову, начал говорить. Его рассказ потряс Эдди. Оказалось Татьяна Семёновна серьёзно больна. Она долго лежала в питерской клинике, ей сделали операцию не давшую положительно эффекта. Медицинские светила советовали ехать в Швейцарию, где успешно лечили это заболевание, но сумма лечения была не подьёмна для Александра Ивановича, он был в долгах.
Александр Иванович заплакал.
— Ты холост, Эдик, не знаешь, что такое потерять столп жизни, любимую жену с которой мы прошли такие трудности, строили планы на старость, дачный отдых с внуками.
— Сколько стоит лечение? — спросил Эдди тихо.
Александр Иванович вытер глаза.
— Тридцать, тридцать пять тысяч зелёных.
— Я сейчас, — Эдди, вышел и вернулся с сумкой. Стуча пачками, он выложил на стол пять. Александр Иванович смотрел на пачки изумлённо.
— Ты кого-то ограбил, убил, оптимист?
— Что вы, не мой стиль. Интеллектуальна работа, без ножа, револьвера и раскалённого утюга, смог доходчиво объяснить одному большому грешнику, которого Всевышний не успел наказать. А я убедил его простым доказательством, что деньги это зло, и отпустил ему грехи. Понятливым оказался подследственный.
— Эдик, я благодарен тебе,и деньги возьму, но не обещаю вернуть скоро, хотя меня и ожидает серьёзное повышение по службе, но жизнь, сам понимаешь, времена скользкие.
 — Ничего возвращать не нужно. Это не плата за предполагаемую вашу услугу. Даже если вы не сможете мне помочь — деньги ваши. Это сердечный порыв, жизнь дорогих людей стоит того, чтобы бороться за неё любыми способами.
С повлажневшими глазами Александр Иванович посмотрел на Эдди.
— Груз большой? — нажал он на слово большой.
—Две спортивные сумки.
Александр Иванович задумчиво походил по кухне, остановился.
— Подходи завтра к мэрии в три часа. Я там буду на совещании, на нём будет решатся вопрос комплектования команды, которая полетит в Штаты, для заключения договора о поставке продуктов питания голодающей Северной столице.
Он накрыл стопку денег рукой.
— Теперь у меня есть деньги и я стопроцентно могу попасть в команду. Прощелыга председательствующий берёт и деньгами и борзыми щенками. Вся команда мэрии будет иметь особый WIP статус при прохождении таможенного контроля. Так что это шанс, Эдди.
В начале третьего часа пополудни Эдди стоял у мэрии.  На небе сияло, радуя глаз, солнце, погода стояла безветренная, лица прохожих повеселели, девушки улыбались ему, он отвечал им радушной улыбкой, лукавым подмигиванием и воздушными поцелуями, девушки смеялись.
Александр Иванович пожав ему руку ровно в три часа, сказал весело: «Прокатило! Летим в Штаты! Ты к своей любимой, а мы в Техас — цитадель мяса и птицефабрик». В кафе они обсудили за кофе с коньяком детали. Вылет делегации должен был состоятся через десять дней, уже забронированы билеты. Александр Иванович сказал, что забронирует Эдди билет на рейс, которым летит делегация, он должен приехать за день-два до вылета, в гостиницу не оформлятся, переночевать у них, в аэропорт они поедут вместе.  Получив багаж в Нью-Йорке, он отдаст ему сумки и они расстанутся.
На следующее утро Эдди возвращался «Красной стрелой» в Москву. В купе ехала мать с тремя детьми разного возраста, до вечера на его коленях дрыгали ножками девочка лет трёх и пятилетний мальчик, истязая глупыми вопросами. Двенадцатилетняя девочка, с которой чудесным образом были сняты повинность развлекать сестрёнку и братика, сибаритствовала на верхней полке. Играла в тетрис и читала книгу и ей только приходилось спускаться, чтобы сводить малышей в туалет. Эдди кормили, мать-героиня, узнав, что он холост, замучила его мудрыми советами по воспитанию будущих детей. Эдди пришлось уступить нижнюю полку пятилетнему Денису. Ночью малыши плакали, мать поила их молоком из термоса, увещевала громко и строго, чтобы они дала поспать дяде Эдику. С чугунной головой Эдди, спустился с полки в шестом часу утра, погладил кудрявые головки Дениса и Танечки и отправился в туалет, из зеркала в туалете на него смотрела мрачная физиономия с мешками под глазами. Он разгладил подглазья: «Я постарел на несколько лет».
Выйдя из туалета, он собрался и вошёл в купе с радостной улыбкой. Её было не трудно изобразить: до остановки поезда оставалось несколько минут. Пришлось ещё помогать семейству выгружаться из вагона. На перроне их встречал худой мужчина, пытающийся радушно улыбаться. Мать-героиня сказала мужу, что молодой человек помогал им в дороге. Мужчина с сочувственным выражением лица пожал Эдди руку. Семейство погрузило свою многочисленную поклажу в тележку носильщика, а Эдди задержался немного на перроне, от греха подальше.
Увидев впереди знакомые ботфорты, он ошарашенно остановился и протёр глаза: «Этого может быть, потому что не может быть! дежавю, наваждение, иллюзия, приведение, призрак, блуждающий атом, следующий за мной».
Он догнал Лилию, тронул за плечо.
— Лилия, ты призрак?
— Красавчик! — она, как родного прижала его к роскошному бюсту, заплакала, поискала в кармане пальто платок и не нашла. Он дал ей свой, она промокнула глаза — под левым глазом виден был припудренный фингал
— Ну, ну, Лиличка успокойся. Что случилось, солнышко?
Она благодарно посмотрела на него, вернула платок.
— Козлы!
— Куда же ты теперь?
— Домой в Невинку.
— А что не прямым поездом?
—  Та шо ты! Я так быстро никогда не бегала! Села на первый попавший. Козлы, козлы!
— М-да. Твой последний ана;басис оказался коротким и прямым по старой доброй дороге домой. Можешь утешится тем, что и у Цезаря были поражения. Дома и стены помогают. Выходи замуж, Лиличка, за простого механизатора, передовика производства, заведёте корову, козу, курочек, огород, родишь деток и проживёте вы долгие годы счастливо в окружении детей и внуков.
— Уто и остаётся, до добра эти хренобазизы не доведут. Давай напоследок согреемся где-нибудь, холодно.
— Ну, уж, нет, — твёрдо сказал Эдди, целуя ей руку, — я тебе приношу несчастья. Быстрым шагом он втёрся в толпу.
— — —
У дома его ожидали алкашы, они были грустны, их было двое.
— Привет, соседи. Отряд не заметил потери бойца?  Завязал дружбан? — спросил он.
—  Завязал, — уныло ответил один, — сегодня девятый день, как завязал. Давай, сосед, помянем Андрея Фомича. Хороший был человек, боевой лётчик, Афган прошёл, орденоносец.
Он достал из кармана стопку пластиковых стаканов, разлил водку, один протянул Эдди. — Спи спокойно Андрей Фомич, скоро встретимся, — сказал он взглянув на небо и выпил. Выпил и Эдди, помялся:
— Давайте хоть познакомимся, я скоро уезжаю далеко-далеко.
— Да мы оба Сергеи, — ощерил беззубый рот один.
— А я Эдик, — пожимая им руки сказал Эдди.
Со щемящим сердцем поднимался он на свой этаж, думая: «Костя Безуглов, Мила, Лилия, неужели я всем приношу несчастья?

35.

Гуд бай, Америка!

В этот раз Эдди удалось купить билет в люксовое купе на двоих. Попутчиком оказался солидный мужчина лет пятидесяти, приветливо представившийся Антоном Игоревичем. Он неспешно переоделся в полосатую пижаму, выложил из сумки на стол термос и книгу без названия в самодельной обложке из сероватой бумаги. «Бережёт книгу, — невольно отметил Эдди, — не хотелось бы, чтобы он утомил меня сегодня учёностью». Попутчик предложил ему кофе из термоса, но он вежливо отказался. А попутчик, налил себе кофе в крышку термоса, просверлил его взглядом и спросил, словно сразу вычислил в попутчике не петербуржца:
— Давно в Питере были?
— Неделю назад.
— Командировки?
 —Пожалуй, командировки, — Эдди стало не по себе от пытливого взгляда попутчика, а тот улыбнулся:
— Развалины Помпеи. Я месяц назад был в Северной столице на конференции. В городе говорят только о хлебе насущном. Ужасное впечатление! Огромный грязный рынок, барахолка, декорация имперского величия, памятник развитому социализму, позеленевшие памятники скульптур. Ещё и зима, сырость, б-р-р-р, хандра людей — пейзаж ещё тот. Вы, Эдуард, или музыкант, или деловой человек из так называемых новых?
— Читаете «Приключения Шерлока Холмса»? — улыбнулся Эдди, касаясь книги попутчика.
— Читал. Не худшая книга из написанных людьми. У вас длинные подвижные пальцы, Эдуард, ухоженные руки, не знавшие по всему молотка и лопаты, такие же музыкальные руки встречаются и у дельцов занятых подсчётом денег.
Эдди стал раздражаться, усмехнулся.
— И ещё у карманников. Мне тоже нравится пересчитывать деньги, когда они у меня появляются. Приятное занятие, но нудное. С музыкой периодически соприкасался, это правда. А вы, наверное, писатель, Антон Игоревич?
— Больше читатель. Вы обижаетесь, Эдуард. Голова чем-то тревожным занята, вам хотелось доехать со своими мыслями, чтобы вас никто не отвлекал, а тут я со своими вопросами. Понимаю, извините, я больше ни буду вас тревожить, — попутчик, взял книгу и прилёг.
Эдди покраснел. Час прошёл в молчании, попутчик читал, иногда отпивая кофе. Эдди прилёг, маялся и тоскливо смотрел в потолок. Такое положение в купе с молчащим попутчиком становилось невыносимым и он достал из сумки бутылку коньяка, лимон, шоколад и лоток с колбасой в нарезке.
— Как вы, Антон Игоревич, насчёт… расслабиться? — посмотрел он на попутчика
Тот оживился, отложил книгу.
— Адекватно.
Выложив из дипломата на стол Бородинский хлеб в нарезке, тонко нарезанные балык и сыр в пластиковых контейнерах, он довольно потёр руки:
— У меня тоже есть коньяк, но нужно вначале посмотреть на нашу производительность.
    Разливая коньяк, Эдди говорил:
        — Производитель на этикетке этого армянского коньяка написал WSOP, но гарантии, что зелье изготовлено не в подвальном цехе какого-нибудь посёлка Вышгород никакой нет. Написать можно, что угодно. Один мой знакомый любовно клеил на бутылках самогона личного производства бумажки с надписью «Никифорофф». Ну и дрянь же был этот «Никифорофф». Оценим буковки на английском?
— Перекрестившись, — рассмеялся Антон Игоревич, — за знакомство, свят, свят, свят.
Выпив, он задумчиво, почмокал губами, рассмеялся:
— Армянский акцент неуловимо присутствует в виде усилителей вкуса. Попробуйте астраханского балыка, натурпродукт от друга. А по поводу брендов хочу вспомнить, что во времена оные наш народ говорил, что на каждом советском дерме стоит пресловутый знак качества. Помните этот пятиугольник с надписью СССР? По мне, это злопыхательство граждан. Много было чего классного и вкусного, а вещи служили годами. Я бывал в Штатах, едал там безвкусную еду в красивейшей упаковке. И вообще всё, как в рассказе Зощенко, где поп говорит, что бога нету — химия все это…
Эдди оттаивал, лексика и манера говорить попутчика ему импонировали. Закусывая, они поговорили о нынешней ситуации в стране. Антон Игоревич был радикально жёсток. Он считал новые порядки коллективной космической аферой Мальчишей Плохишей, фарцовщиков и мошенников, ведущих страну к развалу и деградации. Тема быстро исчерпалась, когда Антон Игоревич сказал, что скоро воочию увидит жизнь в свободной стране и ему будет, что сравнивать и добавил, что время для России сейчас неудачное для сравнений.
— В самом деле? И в какой же стране будете сравнивать жизнь с нашей? — взволновался Эдди.
— Штаты. Пригласили читать лекции по Достоевскому в Колумбийский Университет.
— Зачем им Достоевский при наличии Голливуда, комиксов, сытой жизни, комфорта, машин, Кока-Колы и жевательной резинки? — рассмеялся Эдди.
— Не скажите. Америка страна великих писателей и открытий. Не в пример нам они не жгут книги, трепетно относятся к мировой культуре, изучают, дискутируют, хотят понять других. Простому американцу может быть и нет дела до Достоевского, они может и Фолкнера с Драйзером не читали, впрочем, как и в самой читающей стране комбайнёру не было дела до Розанова, Достоевского и Толстого. Но специалистам американским интересно изучать нашу культуру. И, кстати, платят они специалистам из любой страны хорошо и без задержек. А те же японцы: где Достоевский и где они на своём острове? Однако ж изучают и переводят.
— Рад за вас, — задумчиво сказал Эдди, — чем, интересно буду я там заниматься? Я же одной ногой уже там.
— Как, и вы туда собрались? — удивлённо поднял брови Антон Игоревич. — по какой линии?
— По любовной, — усмехнулся Эдди, — меня ждёт несравненная мисс Джулия.
— Фиктивный брак?
— Не знаю. Встретился с прелестной туристкой из Америки в солнечном Пятигорске в отрогах Машука. Тёплый вечер в Кисловодском ресторане «Замок коварства и любви», ночь любви, переписка, телефонные разговоры, настойчивое приглашение.
— Молодость, — задумчиво произнёс Антон Игоревич, — прекрасная пора жизни, яркие порывы сердца, кипение сердец, взлёты, разочарования, м-да. — светлый лучик поэзии в серой прозе жизни. А позвольте спросить, так сказать, о прозаической части ваших планов жития в Штатах. Есть материальная основа или вы собираетесь жить, простите, за её счёт? Это там не принято, с этим жёстко, жизнь там трудная. У них рациональное мышление, вопрос достатка принципиальный и главный, халявы там нет, но   любителей поживиться любого рода за чужой счёт предостаточно. Меня, между прочим, в Нью-Йоркском аэропорту в мой первый прилёт грабанули вчистую.
Эдди с отчаянием в лице взмахнул руками:
— Не знаю, не знаю! Деньги… есть деньги и не малые, чуть больше миллиона баксов, появилась и возможность провезти их, но как всё там выйдет не знаю. Если честно, мне уже деньги противны, нет радости, ношусь с ними как с писаной торбой.  Я устал пока их добывал, ещё больше устал от подготовки к отъезду, нервы расшатаны. Знаю, вы деликатно не спросите откуда деньги, но уверяю, я никого не убивал и не грабил. Поработал над совестью одного мерзавца, получил его оправдание в долларах, потеряв при этом веру в человечество.
Антон Игоревич пожевал губами, посмотрел на Эдди пронзительно.
— А мисс Джулия знает о вашем, хм-м-м, долларовом счастье, вы знаете чем мисс Джулия занимается, какой у неё достаток, кто родственники? Чем живут?
— С её слов бывшая советская одесситка, папа грек, богатый человек, работает а Голливуде, большой дом. Джулия переживает за меня, твердит, что ждёт, желает удачи, просит быть бдительней.
— Ещё бы! Жених не миллиардер, но как никак с миллионом, мелочь, а приятно, — усмехнулся Антон Игоревич и задумчиво потёр подбородок. — Знаете, я бы в вашем случае поступил, как Одиссей, когда инкогнито вернулся на родную Итаку. Прежде, чем радостно обнять Пенелопу, он разведал обстановку, правда, ему боги помогали. Так поступают мудрые мужчины. Нам приходиться опираться не на Богов, а на нашу поговорку: осторожность головной боли не причиняет. Что я имею в виду? Извините за прямолинейность. Потяните время, после с трагическими нотами сообщите мисс Джулии, что попали в неприятность и лишились денег. Вот тогда бы вы точно узнали бы её истинное отношение к себе. Мы не в романтичном веке Ромео и Джульетты живём, век двадцатый, рациональный и тёмный. Простите, но всё мне кажется шатким. Можно ведь найти коны;, чтобы открыть, скажем счёт в каком-нибудь зарубежном банке, тогда вы бы уберегли свои деньги.
В разговоре они незаметно прикончили бутылку, Антон Игоревич предложил выпить ещё, но Эдди извинился, сказав, что устал и приляжет. Спал от беспокойно, его сосед читал книгу и заснул с ней в руках. Утром, когда они одевались, Антон Игоревич как бы между прочим задумчиво сказал:
— Фёдор Михайлович Достоевский писал, что наличие денег есть высшая свобода, а между тем это в сущности рабство, рабство от денег. И это так же верно, как то, что у медали есть оборотная сторона. Сам писатель всю жизнь нуждался в деньгах, у всех просил и лишь в конце жизни, не став богачом, обрёл покой и счастье в лице верной жены, которая претерпела с ним все трудности и осталась с ним. Тонка грань между молодостью и старостью, Эдик, — миг жизни.  Может быть у вас всё сложится и дай-то Бог, а коли нет? Представьте себе, что целый кусок жизни будет выкинут из жизни. Что вы будете делать в чужой стране, один, безо всякой опоры близких тебе людей, в борьбе за выживание?
Эди хмуро ответил:
— Как вы раздраконили вы меня, Антон Игоревич! Ввели в сомнения и тоску. Я и так в застрял в ней в последнее время, не могу из неё выйти, а теперь и вовсе на молекулы распадаюсь. И это не страх, а предчувствие чего-то смутного, не проявляющегося откровением, болото. Дрянное состояние, дружище.
— У вас, простите, Эдик, остались любимые люди дома? Женщина…
— Дома, как такового у меня нет давно, лучший друг остался. А женщина…лучше не надо об этом. Была…верная, надёжная и любящая.
— Послушайте старого человека. Я столько в жизни ошибок насовершал, а на их исправление было истрачено столько полезного времени жизни. Будьте осмотрительней, эмоции не лучший способ принимать верные решения.
Расстался с ним Эдди у стоянки такси на площади Восстания. На прощанье Антон Игоревич говорил, обнимая его:
— Желаю вам удачи, Эдик, и повторюсь — мечтания не лучший друг мужчины. Будете в Штатах можем увидеться: Нью-Йорк, Манхеттен, университет, кафедра славистики, фамилия моя Каргопольцев. Надеюсь, что у вас всё сладится.
 Эдди посмотрел на него с грустью.
— Спасибо. Все ваши рассуждения точны, головой я их принимаю. Но внутренний голос бунтует. Такой я человек, иду только вперёд. Антон Игоревич, я должен пройти этот путь до конца, маршрут не хочу изменять. В конце концов это интересно узнать, какие ещё фортели может выкинуть со мной судьба. Будь, что будет — это моя жизнь. А миллион…миллион — дело наживное.
— Быть или не быть, — улыбнулся Антон Игоревич, — такой подход часто стоит уважения. До встречи в Нью-Йорке, дружище.   
Погрузив сумки в багажник такси Эдди поехал к Александру Ивановичу. Его встретили, накормили, Александр Иванович приказал ехать в Пулково выкупать билеты и возвращаться к ним, в гостиницу не устраиваться. Эдди с почтамта говорил с Джулией. Сообщил номер рейса и время прилёта. Она была необыкновенно рада, радостно смеялась, говорила, что она сейчас в Нью-Йорке, ждёт его не дождётся, спрашивала, понизив голос до волнительного шёпота, как обстоят дела с грузом. Эдди успокоил её, сказал, что всё должно быть в порядке. Джулия жалобно извинялась, что встретить его в аэропорту не сможет в связи с днём рождения отца, но непременно пришлёт за ним свою машину с водителем, он будет ждать его в зале ожидания с картонкой с его фамилией, зовут его Сэм.
Александр Иванович закрылся с ним в спальне и посвятил в детали плана. Они были просты. Контроль он проходит с сумками Эдди, а тот проходит с его сумкой. По прилёту, получив багаж, он приостанавливается, отстаёт от группы, они меняются сумками и расстаются. После позднего ужина, Эдди рассеянно играл с дочерью Светланы в Денди, спать его уложили на раскладушку в гостиной. Утром он попрощался со Светланой и женой Александра Ивановича. Она плакала, благодарила, дала ему маленькую иконку Николая Угодника. Александр Иванович перекрестился, когда они выходили из квартиры.
В аэропорту всё прошло как по маслу. Персонал аэропорта лебезил перед делегацией хорошо одетых сытых господ, летящих в далёкие края на бюджетные деньги с благой миссией накормить голодный город. Господа были веселы, представляя будущий распил многомиллионной сделки, они улыбались плотоядными улыбками Сатиров красивым нимфам в аэрофлотовской форме, перемигивались между собой лукаво.
Расположилась они в голове салона самолёта, шумно веселилась, хохотали, пили виски. UnitedAirlines кормил, стюардессы сама нежность и предупредительность. Эдди сидел у иллюминатора, рядом с ним устроилась носатая старуха с усиками. Начала она свой рассказ о счастливом внуке Иосифе с того, что горестно сказала: «Йосифвсегда был такой умница, он бы мог стать щикарным скрипачом, вы знаете, во сколько нам стоило обучение?! Но эта Таганрогская шикса, его первая жена, заставила его бросить музыку и пойти в торговлю, боже ж мой, в торговле столько риска для молодого человека!»
О том, как повлияли торговые риски на судьбу внука в СССР, она умолчала и стала рассказывать о том, как он живёт сейчас в Америке. О том, что у него на Брайтон Бич большой магазин, квартира, две машины, счёт в банке, как он щикарноживёт, какая у него дрянная жена американка, до сих пор не научившаяся готовит фаршмак, восхищалась низкими ценами в Америке, горделиво сообщила, что у внука в квартире уборщицей работает свиня негритянка (она так и говорила — свиня!) так она  измеряет объём работ с калькулятором и рулеткой, а к неоговорённому метру уборки не подходит. В конце концов она задремала, но грузно, по много раз, снималась с кресла, как баржа с пристани, для похода в туалет. Возвращаясь, восхищённо бормотала: «Толчок, как у людей, страна, как страна», и засыпала, как ребёнок, пуская губами пузырники.
Эдди смотрел на небо. Лайнер разрезал его со скоростью почти 900 км в час, уже почти два часа они были в полёте. «Сейчас в Нью-Йорке время обеда», — вычислил Эдди, прикинув, что прилетят они в Большое Яблоко ночью. Он представлял себе сколько стран осталось позади, как всё дальше и дальше он удаляется от родины, родных людей, надёжного Витьки, искренней и добрейшей хохотушки Марины, маленького Эдьки, от бессловесной, но такой близкой и милой сейчас Людмилы и злая тоска перехватывала горло, горчило сердце.
 Небо меняло свой свет, оно заметно темнело, когда уже у него сводило спину от долгого сидения, оно совсем помрачнело. Эдди накинул на голову пальто и прижался лицом к иллюминатору — небо сияло мириадами ярких звёзд! Он попытался вспомнить названия созвездий, вспомнил, как учитель астрономии Мамедали Курбанович устроил практический урок, и водил их девятый класс смотреть на низкое южное ночное небо и красочно описывал созвездия. Вспомнил, как мальчики привязывались к девчонкам, травили анекдоты, а после курили на Бакинском бульваре.
Чужие звёзды сияли, миром правила ночь, он задремал, очнулся, когда самолёт шёл на посадку. В самолёте стало шумно, после всех проснулась хорошо принявшая делегация мэрии. Пилот мастерски сел, поздравил пассажиров с прибытием, к самолёту подъехали автобусы. Потягиваясь и разминаясь, пассажиры нетвёрдым шагом ступали по трапу.
В зоне прилёта Эдди видел Александра Ивановича, он тоже видел его, сделав условленный знак, снял и одел шляпу. Когда объявили получение багажа, Эдди остановился недалеко от него. Его сумки Александр Иванович получил раньше него, он медленно отошёл в сторону, поставил сумки на пол, нагнулся, делая вид, что завязывает шнурки. Эдди получив сумки, стал рядом с ним, и поменял сумки.
 На них никто не обращал внимания, толпа возбуждённо толкалась у транспортёра. Александр Иванович крепко обнял Эдди, прошептав: «Мы будем молиться за тебя, Эдик. Звякни, как и что, когда сможешь».
 Оглядываясь, он исчез за спинами людей. «Последний русский, кого я видел, — прошептал Эдди и прошёл на более-менее свободное от людей место, ближе к выходу и увидел крепкого верзилу в костюме с какой-то эмблемой на кармане пиджака, Он держал над головой картонку с надписью: «Welcome, Eddie Murphin!».  Кто-то, извинившись, толкнул Эдди, решительным шагом направляясь к верзиле. К встречающему они подошли почти одновременно. Увидев вблизи этого темнокожего человека, Эдди остолбенело замер: перед ним собственной персоной стоял Эдди Мэрфи в отличном, распахнутом элегантном полупальто, с то самой диастемой в верхней челюсти! Он поморгал глазами — Эдди Мерфи!
 А звезда Голливуда непринуждённо стукнул Сэма по плечу и таким знакомым голосом спросил:
— «Hey, boy, you didn't go to school. Who are you, whom do you meet? You don't know how names are spelled, haven't you seen my films?
Сэм забегал волчьими глазами, затоптался, показывая пальцем на Эдди, промычал.
— Excuse me, sir, I must be meeting this man.
АктёрповернулсякЭдди.
— Are you the same Murphy?
Эдди, краснея, напрягся и довольно прилично ответил:
— I'm from Russia, our last names are similar. I'm Eddie Murfin with an N at the end. I'mafanofyourfilms.
Актёр стукнул его по плечу, хохотнул, показывая свою фирменную улыбку.
— Really? Ha haha! Do they know me in Russia? WelcometoAmerica, brother.
Эдди восхищённо провожал взглядом актёра, к которому приклеилась троица хохочущих красоток, а Сэм, зло пробормотал:
— Fuck! Where did this black clown come from?
Эдди наконец заметил корявый английский верзилы. Ничего не сказал, глянул на него, думая, что таких типичных грузчиков, пересыпающих речь матом, он часто видел дома на складах.
— Went, — сказал на своём славянско-английском говоре Сэм и поднял сумки, крякнув, почему-то удовлетворённо и уважительно, — heavy, motherfucking.
Они подошли к чёрному лимузину, верзила небрежно закинул сумки в багажник, хлопнул капотом, Эдди уселся в уютное кресло. У Сэма зазвонил телефон, выслушав, он передал трубку Эдди. Джулия нежно ворковала:
— Милый, милый, милый, боже мой, ты в Америке! Гости уже расходятся, папа специально остался, чтобы познакомиться с тобой. Мы ждём тебя, милый, люблю тебя, малыш. Всё прошло хорошо, милый?
Эдди ответил, думая: «Чёрт, её больше всего миллион беспокоит. И почему, малыш?»
— Передай, пожалуйста, трубку Сэму, милый, — попросила Джулия.
Сэм односложно бубнил в трубку: «Yes, yes, yes», закончив разговор на Ok, выругался.
Эдди вертел головой, таращил глаза на красочные рекламные билборды. Они ехали по шумным проспектам, мимо расцвеченных ресторанов, клубов, баров, магазинов, отелей, но через некоторое время свернули на узкие улицы, пересекли множество одинаковых кварталов и выехали на трёхполосную автостраду с весело перемигивающимися светофорами, Сэм молчал, задумчиво глядя на дорогу, прибавил скорость, гнал, поглядывая на светящиеся часы.
 Вскоре свернули на скромную двухполоску с огоньками редких домиков далеко за обочиной. У рощицы, за которой невдалеке горела рекламаPetrol и Coca Cola, Сэм остановился. Бросив:«Take a leak», вышел из машины. Клацнули кнопки блокировки дверей, удивив Эдди, он потянул ручку двери — дверь была закрыта! «Боится, что я сбегу? Что за дела?» — возмутился он и выругался. Сэм стоял у рощицы и курил. Рёв дырявого глушителя, а за ним визг тормозов за лимузином, заставил Эдди обернуться, но ничего не увидел: высокая открытая крышка багажника стояла торчком и загораживала обзор! Ещё через мгновенье старый «Форд», рыча, чуть не снеся боковое зеркало, объехал лимузин, из окна показался вытянутый средний палец, ещё через миг автомобиль скрылся за поворотом.
Эдди безуспешно пытался открыть дверь, Сэм вальяжно подходил к машине, закрыл багажник и нажал на пульт, кнопки запора дверейотщёлкнулись.Эдди выскочил из машины, больно ударившись головой об стойку двери, он знал, что выскакивает напрасно — багажник будет пуст. Сэм криво и нагло ухмыльнулся: «Гейм Овер».
 Словно оплёванный стоял Эдди, не в силах что-то сказать, руки сжимались в кулаки, ярость выплёскивалась из него. Сэм отступил на шаг о него, положил руку на рельефно оттопырившийся правый карман пиджака, сказав с южнорусским акцентом:
— Ну, ну, братела, спок, шо ты дёргаешься? Поздно пить боржом, это Нью-Йорк, детка.
Эдди дёрнулся, Сэм выхватил пистолет, отступив ещё на шаг.
— Дёргай-ка назад в Рашку, фраерок, пока жив. Мне приказали не трогать тебя, но если будешь шуметь, ноги прострелю.
Эдди обмяк, опустил руки.
— Ненужно, Семён Семёныч, ни ноги, ни руки, передавай мисс Джулии, что я безмерно ей благодарен за заботу о моём здоровье.
Верзила хохотнул.
— Жулия? Сука сукой, но голова у Юльки одесситки дом Советов. Бывай, братан, и на старуху бывает проруха. Жизнь такая — сёдни ты, завтра я.
Он сель за руль, газанул, взвизгнули шины. Лимузин свернул туда же куда и «Форд». Эдди поднял глаза к небу. Чужие звёзды, свидетели его фиаско, ехидно перемигивались с подругами, словно предлагая им рассмеяться.
И Эдди рассмеялся.
— Кое-что у меня получилось. Всего лишь за миллион долларов я увидел Эдди Мерфи, это, брат, дорогого стоит.
Холодок заползал под дорогое, но тонкое пальто. Зябко поёжившись, он поднял воротник и пошёл к горящей рекламе за рощей. Это была маленькая заправка, хозяин в ковбойской шляпе настороженно его оглядел. Он попросил кофе и сигареты Мальборо. Хозяин подошёл к автомату, поставил чашку под него, дёрнул рычаг, поставил чашку и пачку сигарет на прилавок, не сводя глаз со странного посетителя, невесть откуда появившегося. Эдди протянул ему сто долларов, он придирчиво рассмотрел купюру, отсчитал сдачу и вновь уставился на пришельца со странным акцентом. Допив безвкусный кофе, Эдди спросил, далеко ли до аэропорта. «It's twenty miles away», — не сводя с него настороженных глаз, бросил мужчина.
Эдди поблагодарил и вышел. Шёл, а в голове прокручивалась фраза на английском, которую он много раз слышал в фильмах: «Nothingpersonal. It’sjastabusiness», а за ней на русском: «Мне жаль, что твоя гнедая захромала».
Через какое-то время он увидел щит с надписью «Kennedy airport» со стрелкой и свернул на шоссе. Автомагистраль была пустынна, редкие машины проносились мимо. Рёв клаксона заставил его отскочить на обочину, егообогнал огромный рефрижератор, но стал притормаживать, остановившись далеко от него. Эдди добежал до машины, вскарабкался на подножку, окно приоткрылось. «Kennedy airport», — бросил Эдди, усатый водитель рассмеялся:
—Бакинский акцент не выветривается даже когда говорят на английском. Присаживайся, брат. Я как раз в ту степь товар везу. Меня Гурген зовут.
Эдди забрался в тёплую кабину.
— Каким ветром тебя сюда занесло, брат? — спросил водитель.
— За жар птицей погнался и не догнал. Меня Эдик зовут. Курить можно? — посмотрел на водителя Эдди.
— Кури, брат, пока курится. Говоришь, не догнал? Здесь таких ловцов со всего Света полно. Где в Баку жил, брат?
Эдди закурил.
— На Завокзальной.
— Красавчик, земеля! — восхитился водитель, — Соседи. Я на Чапаева, рядом с парком Дзержинского.  Когда в Баку был в последний раз?
—  Недавно.
— Хреновые года наступили для бакинцев, а я здесь уже десятый год. У дяди жил в Лос-Анжелесе, учился у него ювелирному делу, но жизнь заставила сесть за баранку. Везу мясо в Нью-Йорк из Техаса, — говорил Гурген. Он вспоминал о бакинском детстве, друзьях. Эдди рассеянно слушал, равнодушие охватывало его липкими холодными руками. Понимая, что земляк непременно спросит его, что он ночью делал на пустынной автомагистрали, он остановил лирические воспоминания Гургена, тронув его за плечо.
— Гурген джан, я и суток не провёл в благословенной Америке и возвращаюсь в немытую, которую необдуманно обидел, сказав, прощай. От того места, где ты будешь выгружаться, далеко до аэропорта?
Гурген быстро глянул на него.
— Автобусом можно доехать. Что случилось, Эдик джан?
— Кидалу кинули кидалы, купился на фуфле;.
— Деньги есть у тебя, брат?   
 — Штука баксов осталось, на билет должно хватить.
Гурген с жалостью глянул на него.
— Брат, я часа три-четыре разгружаться буду, после могу проводить тебя в аэропорт, а то будешь плутать, чего ещё может случиться, здесь тебе не Баку.
— Доберусь. Колумб без компаса добрался до Америки, язык, надеюсь, доведёт до матушки России.
Бормоча: «Ай аствац, ай аствац», и с сочувствием поглядывая на Эдди, Гурген въехал в обширную зону складских зданий, ангаров, контейнерных площадок и остановился на стоянке, где стояли десятки грузовых монстров. Эдди протянул земляку руку.
— Спасибо, Гурген, не буду тебя обременять, как-нибудь доберусь.
— Погоди, — сказал Гурген, — Держи мою визитку, обязательно позвони. Выйдешь за ворота, иди налево до автомагистрали, там остановка автобуса. Деньги положи в носки, долларов пятьдесят в бумажник. Тут шантрапа чёрная пасётся, водителей грабят. Если встретятся, сразу доставай бумажник, говори, что это всё, не груби, прикидывайся шлангом. Держи сигареты на запас и зажигалку.
 Они вышли из кабины, Гурген обнял Эдди. Уходя, Эдди оглянулся, Гурген крестил его спину.
Эдди брёл мимо грязных строений, дорога не освещалась, из темноты метнулась к нему троица фигур, взяла в кольцо. Мордатый негр, типичный представитель Голливудских сцен с уличными бандитами, поигрывая ножом, прохрипел: «Money, motherfucking!». Эдди послушно протянул бумажник со словами: «That's all, friend». Голливудский персонаж выхватил из бумажника пятьдесят долларов, бумажник отшвырнул в сторону, повертел купюрой в воздухе, презрительно бросил: «I’m not your friend, white parrot, motherfucking» и троица исчезла в подворотне.
Эдди разбирал смех, он надрывно хохотал, говоря:
—   Я, значит, белый попугай, а нигер чёрный, но так его называть нельзя! Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу, утратив правый путь во тьме долины.Говорят, что иностранный язык лучше изучать с носителями этого языка, но жизнь показывает, что самый быстрый способ — это интенсивный курс с носителем языка в экстремальных условиях.
В автобусе он заснул, его разбудил водитель. Не дойдя до дверей аэровокзала Эдди остановился. Чуть светало, здание сияло огнями, за запотевшими стёклами копошились фигурки людей, огромный лайнер набирал высоту, прощально мигая бортовыми огнями, переполненные автобусы подъезжали к зданию.
Эдди стоял отключившись, люди задевали его сумками, с неудовольствием, что-то говорили. А он сейчас переместился в другое измерение, — он был не здесь и нигде, на какое-то время оказался в зыбком качающемся мареве, а реальный мир исчез, вокруг не было ни души. Горячим потоком в голове проносились эпизоды последних часов. Очнулся он от толчка, мужчина бросив: «Sorry», исчез за дверями.
Эдди вошёл в зал, присел в кресло у искусственной пальмы, закрыл глаза. Голос в голове говорил: «Небеса тебя спасли в очередной раз. Тебе, наверное, в знак благодарности нужно уйти в монастырь. Принять тебя монашеское братство возможно и примет, но как быть с тем, что ты так сильно любишь жизнь во всех её проявлениях? Стать флагеллантом, стоять ночами на коленях, есть капусту и варёную рыбёшку, каятся? Что я там буду делать? Какую-то административную должность я, наверное, смог бы потянуть, например, дежурить на воротах, как апостол Пётр со связкой ключей, или редактировать монастырскую газету «Божья искра. Нет, не моё. Я большой грешник, выхода нет, придётся дожидаться последнего суда на бренной земле. Но, пожалуй, Бог ко мне чрезмерно милостив. Он, конечно, круто со мной обошёлся в этот раз, но чего не стерпишь от любящих родителей! Они же наказуют с добрыми помыслами, вразумления ради. Спасибо, небо, спасибо. Но, как быть с моей тревеломанией, небо? Неужели она опять погонит меня в путь, а небо может, наконец, устать бегать за мной и спасать, махнёт на меня могучей рукой, то бишь дланью. Где лекарство от этой болезни? Так и буду, как вечный Жид, бегать по свету, свалюсь где-нибудь на парковую скамью и испущу дух? Или нужно принять халатную истому, жить, как все: уют, телевизор, мягкая постель с ароматом чистоты, праздники в кругу семьи, рассказы внукам о моей исторической встрече с Эдди Мерфи за миллион баксов… кто я вообще? Какая от меня польза миру? Острил нахватанными пошлостями, забивал баки людям, фиглярствовал, бежал, бежал, бежал. Не от себя ли? От кого, куда? От прекрасных людей, какими прекрасными я их сейчас вижу! Витьку, Марину, Изю, хитренького Юргена, Сергея Романыча, и даже дылду, старшину и придурка Яшку. Отлично сказал в купе филолог словами римского императора: «Весь мир похож на картину, где чёрная краска, наложена на своё место, мир прекрасен даже со своими грешниками». Класс! И я один, как в песне Салливана «Aloneagaine!» Ха-ха, один, как прежде и убит! Убит… но долги раздал. Раздал…чёрт! Господи, а сочинский таксист?! Я же ему обещал иномарку! Не за это ли я наказан! Не поэтому ли я зачем-то оставил заначку в двести тысяч в антресоли московской квартиры? Как человек с чувством долга и чести я обязан исправить ошибку. Мила, Милочка! Людмила, означает мила; людям. Я лечу, лечу, на коленях буду просить прощения!»
Он очнулся. Рассеянным взглядом обвёл зал. Люди входили и выходили из дверей, металлический женский голос сообщал пассажирам и встречающим о прилётах и отлётах, изменениях в расписании Разноплемённый народ в тюрбанах, шляпах, хиджабах, кепках, армейских фуражках, арафатках, кипах, куфиях, косынках, шалях, пилотках, бейсболках, беретах, монашеских шляпах, тюбетейках, фесках, папахах, шапках-ушанках, ковбойских стетсонах, таблетках, банданах,охотничьих шляпах, в сомбреро, задирал головы к световым табло, у касс змеились очереди.
— Гудбай Америка! — рассмеявшись, сказал он, встал с кресла и уверенным шагом пошёл к кассам, расталкивая людей, весело бросая налево и направо: «Sorry.sorry! The Russians are coming … the Russians are coming! I'm from Russia and I need to get back, I'm from Russia and I need to get back, I want to return home».

18 марта 2026.Санкт-Петербург


Рецензии