было, да быльем поросло

Возможно, для чужака оренбургские степи покажутся малопривлекательными, но для тех, кто родился и вырос здесь они имеют свою прелесть и очарование. Стоишь посреди бескрайней степи, над головой такое же бескрайнее, выгоревшее от жары, небо. Взгляду и душе просторно. Никакого движения, никакого звука, разве что одинокий степной орел парит высоко-высоко, высматривая добычу, стрекочут в колючей траве кузнечики да колышет ветерок ковыль. Пройдет волна по ковылю живым серебром, словно степь вздохнула, думая о чем-то своем, вечном. И хочется вдыхать полной грудью этот знойный, пахнущий горечью полынных трав, воздух или затянуть песню, такую же протяжную, грустную. Кажется, что время здесь течет медленно, оно такое же густое, тягучее, как этот пряный степной воздух. Даже деревня в степи выглядит несколько неуместно, какой-то нежилой. И дорога к ней не наезжена, и на кладбище кресты старые, потемневшие от времени. В деревне и в самом деле на улице ни души, даже собаки не брешут. Если бы я не знала где и что искать, то и нашла бы едва ли.

Прямо между домами, на небольшом пустыре, поросшем сорняком, стоит сваренный из металлического листа памятник. Когда-то он был покрашен в голубой цвет: краска давно обсыпалась, ни надписи, ни даты, только небольшая кучка металлолома на квадратном цементном основании.  Долго выжидаю, когда хоть кто-нибудь появится. Вышли две девчушки лет по десять-двенадцать. Обращаюсь к ним с вопросом:
- Вы знаете, кому и почему стоит в вашей деревне памятник?
- А это разве памятник? – они искренне удивлены.
Следующий мой собеседник – женщина лет тридцати пяти – неохотно отвечает, давая ясно понять, что некогда ей тут со мной пустяками заниматься:
- Ну, колодец здесь какой-то был раньше. То ли солдаты в нем похоронены, то ли партизаны. Не помню.
На замечание по поводу плачевного состояния памятника машет рукой.
- Это старый памятник: раньше школьники ухаживали, теперь времена другие.
Да времена, конечно, другие, и ценности кардинально поменяли свое направление – вчерашние герои сегодня вроде как посрамлены, а то, чего прежде стыдились, теперь выставляется на показ, а люди все те же: не учит их ничему история, иваны, родства не помнящие.
Это только на скорый, поверхностный взгляд кажется, что история делается где-то в столицах, в больших городах. А какая история, какие трагедии и драмы могут происходить в маленьком селе на краю света?

Есть в Оренбургской области небольшая деревенька, на карте обозначена как село Камсак, местные жители по старинке называют – Новой деревней. А деревне больше ста лет, но и она была некогда новой. В 1906 году во времена Столыпинской аграрной реформы переселялись крестьяне из густонаселенных районов на новые неосвоенные земли. Вот тогда-то из Днепропетровской области (ныне государство Украина) и отправился обоз в оренбургские степи. Ехали на быках, везя с собой скудный скарб, долгих три года. Во время трудного пути молодые девки и хлопцы женились, рожали детей, хоронили на обочинах стариков и мечтали о привольной нераспаханной щедрой землице. Что увидели они, когда добрались до места? О чем думали? Что пережили? Может то же, что и Тарас Шевченко: “Здесь степи и там степи, да здесь не такие. Рыжие, аж красные, а там – голубые…”. Теперь об этом можно только догадываться. Тем не менее, новый населенный пункт на карте дикой окраины оренбургских степей появился. В связи с этим пришел на ум почти анекдотичный случай, произошедший уже в 50-е годы 20-го столетия: на какой-то праздник районная администрация пригласила старожила деревни. Рассказывая о прежней жизни, он обмолвился: “Когда мы сюда приехали, здесь людей не было, одни киргизы”. Но это уже много позже, а тогда…

Сладкой легкой жизни, о которой мужик не перестает мечтать, сочиняя сказки о скатерти-самобранке да неразменном рубле, нет ни в “ридной Украине”, ни в Оренбургских степях, а потому, те, кто не развернул быков, да не отправился назад (а были и такие) налепили себе глиняных землянок и стали распахивать целинные степи.

 Вся деревня – родственники: не брат, так сват, не сват, так кум. А в семье детей мал мала меньше. Старшие сыновья чуть подросли и сразу в поле с отцом, а девочки – в соседнюю деревню, в чужой дом прислугой. Грушеньке семь лет исполнилось, когда ее отдали в няньки в Старую Домбаровку. Хозяин попался крутого нрава, на оплеухи щедрый, а чтоб по имени назвал – никогда, все пообиднее прозвища придумывал – Козой Ивановной кликал. Сам сидит, чай с баранками пьет, да кусок сахара грызет, а Груше за весь день - хлеба кусок и тем попрекает.

Дитё было крикливое, спать по ночам не давало, Грушенька возле него ночь просидит, все люльку качает, а днем жена хозяйская другую ей работу придумает: то скотину пасти, то двор мести. Как-то по весне велела белье полоскать в речке, а на реке еще лед кое-где не сошел. Выполоскала Груша белье, принесла назад. Хозяйка понюхала: мылом пахнет, послала снова полоскать, еще и за косу оттаскала. Грушенька белье в ледяной воде раз прополоскала, другой и для верности решила корыто помыть: может, от него белье мылом пахнет. Опустила корыто в воду, а ручонки-то от ледяной воды совсем онемели, корыто и выпустила, а оно по реке и поплыло. Груша за ним по берегу. Сначала подвывала от страха, а потом и в голос заревела. На ее счастье мужики на реке коней поили, корыто выловили.

 Улучит Грушенька свободную минутку, убежит по пыльной дороге в сторону родной деревни, присядет в сторонке в ковыле и затянет грустную песню: “Ой, ненько моя, вышня, чи я в тэбе лышня?”. Деревня-то вон, рукой подать, ноженьки бы вмиг донесли. Да знает девчушка: нельзя ей домой, отец за нее деньги вперед взял. Он с братьями там спину на поле гнет, а в свободное время все окрестные деревни обшивает, благо, на всю округу  - один портной. Он хоть платье самое расчудесное на девку может сшить, хоть мужику рубаху, а хоть и тулуп. Вся семья одной мечтой живет: на ноги подняться, хозяйством крепким обзавестись. А потому напоется, наплачется Груша всласть и опять к хозяину постылому подастся.

Десять лет Грушенька в прислугах ходила, многих хозяев повидала. Последний врачом был. Это уже она в городе, в Орске служила. Его всю жизнь добрым словом поминала. Врач человеком интеллигентным был, за косы не таскал, обидными словами не обзывал, даже грамоте научил. В Орске в те времена дела странные творились, непотребные. Власть менялась. Вот антихристы и церковь рушить удумали. Груша стояла на улице и смотрела, как золотую маковку веревками обвязали, да тянуть начали. Она все молитву про себя твердила и со страхом слушала, как бабы голосили. Потом мужики в военной форме прибежали врача спрашивают, мол, человек с лесов упал, расшибся. Хозяин вышел на крыльцо, выслушал их и говорит: “Что господь порешил, то мне рабу божьему исправлять не пристало”. Велел Груше в дом идти, сам зашел и дверью хлопнул.

А потом приехал за Грушей отец. Она уж девкой была – семнадцать лет. Сказал, чтоб домой собиралась. Семья хозяйство ладное справила, скотиной, живностью всякой, инструментом обзавелась. Набатрачились на чужих людей, хватит, на себя теперь работать будут. Это в городе всякие перемены, да потрясения, а мужик как пахал землю, так и пашет.

Да только не долго семейство на хозяйство свое радовалось, добрались перемены и до глухой деревни. Не одна Груша вернулась в родное село из города, вернулся и красный партизан Гаврила Сытник – матушкин брат родной, и другие мужики, которые про новые порядки понаслышаны. И стали эти порядки понемногу прививаться в селе, продразверстку ввели. А Гаврила всегда первый помощник новой власти, он из “сознательных”. Он каждый двор как родной знает: кто сколько посеял, сколько собрал, у кого какая живность имеется. Деревенские мужики, у кого хозяйство покрепче, на него зубами скрипят, да пальцы загибают, чтоб нанесенные обиды не забыть, случая удобного дожидаются. А тут и коллективизация нагрянула. К Груше в дом дядя Гаврила пришел, его как сродственника встречали, а провожали как врага первейшего. Гаврила сказал отцу: “Вступай в колхоз добровольно, а нет, так раскулачим. Завтра корову в общее стадо приведешь”.

Единственный раз Грушенька видела, как отец плакал. Петруху, брата ее, что утоп, хоронили – не плакал, а тут всю ночь сидел в сарае рядом буренкой, и слезы в бороду седую беспрерывно текли и текли. Молча плакал, а потому страшнее это Груше показалось, чем без коровы-кормилицы остаться. Корову отец в стадо колхозное отвел, но Гаврилу на порог больше не пускал и на улице с ним не здоровался, хоть и шурином тот ему доводился.
 
А мужики Гавриле его “сознательности” не простили. Он ведь на всю деревню один-то и был властью. Позвали его как-то якобы помочь теленка из заброшенного погреба вытащить, да в этом погребе палками и забили, а потом через все село волокли и в деревенский колодец бросили. Только мало им показалось содеянного убийства, решили и сынка его, Ваньку заодно убить, чтоб вытравить все семя зловредное. Но Ваня от них в ларе деревянном, в котором разные припасы держат, схоронился. Поискали мужики, поискали, а тут и весь пыл сошел. Только Иван им этого не забыл и долго свою месть вынашивал. Пока мальчишкой был все наган отцовский чистил, любовался им, мечтал врагов своих из него перестрелять, да патронов не было. А потом мать наган в степь снесла и закопала от греха подальше. Но Иван мысли своей не оставлял и исполнил все же задуманное, правда, иным способом. Уже после войны стал Иван управляющим в колхозе, тогда и припомнил старые обиды – отдал убийц отца под суд.
А на месте старого колодца был поставлен памятник. Приходили к нему пионеры со всех окрестных деревень, отдавали дань уважения герою революции, погибшему от рук кулаков. Только времена изменились, и прежние герои утратили свой жертвенный венец борцов за великую идею, история забылась, памятник обветшал…

А напрасно… Это, на мой взгляд, не просто памятник одному человеку (трудно судить: хорошему или плохому), это – памятник всем жертвам социальных потрясений, происходивших и происходящих поныне. Было время, все эти мужики ехали одним обозом, делились хлебом, приходили друг другу на помощь, а потом, по чьей-то злой воле кинулись убивать друг друга. Забылась старая народная мудрость: паны дерутся - у холопов чубы трещат.