Камбала

«КАМБАЛА»
                * Вадим Неславин

Последние дни, засыпая, он думал об одном — чтобы сны длились как можно дольше. Они были замечательные: цветные и спокойные, как утренний туман, пахнущие сеном, свежевскопанной землёй...
Снилась приволжская деревушка, в которой он родился и прожил почти всю свою жизнь. И особо отчётливо снилось детство... Как он, босой вихрастый мальчишка, бежит поутру в сверкающий росный сад, рвёт там румяные влажные яблоки, пьёт парное молоко, ездит с отцом на гумно... Снилась ему и чалая кобыла, на которой он любил кататься, гоня её под гору, к водопою, без седла и уздечки, держась обеими руками за потную гривастую шею... Снились: лес, бахча, рыбалка в камышах и даже кривоногая сука с откушенным ухом...
Просыпался он внезапно, будто от толчка. Всё исчезало в миг, и он с тоской озирал свою чёрно-белую комнату: серый, в трещинах, потолок, выцветшие со свинцовым отливом обои, нехитрую мебель — неуютную, разбросанную, как мусор.
Ему не хотелось ничего менять в жизни — ни в обстановке, окружавшей его, ни в работе, которую презирал... Он почти полностью покорился судьбе и о жизни стал думать, как о чём-то уже свершившемся. Будто толика бытия, отмеренная ему природой, истощилась безвозвратно, как горсть, просочившегося сквозь пальцы, песка.
По утрам он, обычно, подолгу не выходил из комнаты: перечитывал старые газеты, чинил одежду, а то попросту сидел возле окна, наблюдая, как внизу оживает серый пыльный проспект, несутся машины, снуют туда-сюда люди.
К полудню он выходил в коридор и, гулко шлёпая стоптанными полуботинками, шёл на кухню. Там пил чёрный, густой, как дёготь чай и судачил с соседкой, пожилой, как он, одинокой женщиной Марией Львовной.
Разговоры, которые велись ими, были однообразны и ничем не отличались от ежедневных диалогов, случающихся между пожилыми людьми. Это было обычное стариковское нытьё: о погоде, с каждым годом становящейся всё хуже и хуже; о костях, которые ноют; о молодёжи, которая не такая, как раньше; о толчее в магазинах, давке в транспорте; о болезнях; о беге трусцой; о собаках, которых рекомендуют заводить одиноким старым людям, и многом, многом другом.
Напившись до испарины чаю, он одевался и уходил. Мария Львовна оставалась куковать на кухне одна.

Прошёл год, а старик помнил то письмо слово в слово. Текст его был лаконичным и требовательным, как у служебной телеграммы:
"Дорогой папа! — писал Николушка. — Извини, что так долго не писал. Тебе необходимо срочно приехать к нам в К... Хочу, чтобы ты всегда был рядом. Продай дом, имущество. Жена и дочь, твоя внучка, с нетерпением ждут твоего приезда. Позвони из сельсовета в К... по номеру 67-82-40 после 18:00. Надеюсь, ты здоров. Тётке Настасье привет. Целую. Твой сын Николай."
Не смутила старика ни краткость письма, ни его сухость. Ему было достаточно тех главных слов, которые повторялись сами собой: "Дорогой папа! ... Хочу, чтобы ты был всегда рядом... Жена и дочь ждут."
Письмо стало для него панацеей и источником новых дум о сыне. Между строк он почувствовал, как трудно Николушке в городе, что заела его тоска, что мается сын этими годами разлуки, проклиная, быть может, тот день, когда он, наскоро простившись с отцом на железнодорожном полустанке, укатил в город за счастьем.
Разговор с сыном по телефону был таким же скоротечным, как и письмо. Сын предлагал прописаться у него в К... Упирал на то, что ему, отцу, на склоне лет надобно быть подле своих, что, мол, и жена его того же мнения, не говоря о внучке, желающей видеть дедушку рядом.
Упоминание о внучке вышибло слезу из старика, и он пообещал приехать вскоре, но не насовсем, а только погостить.
Как же это — от земли? Шорничать как будет? А хозяйство, какое-никакое, куда? И вообще... — подумал старик.
Зябко становилось на душе при мысли продать дом, бросить всё. Однако не давала покоя собственная неблагодарность — ела, как ржа. Сын старается. Можно сказать, к себе под крыло, на тёплые городские хлеба зовёт. О старости его заботится.
В следующем своём разговоре с сыном почувствовал старик в себе слабину. А когда сын стал опять про внучку рассказывать желающую видеть своего дедушку, и вовсе чуть было не сказал вслух: «Ну да ладно, гори всё огнём!»
После этого разговора и зародилась мысль уехать. А когда поделился он ей с сельчанами, и те стали отговаривать его, она почему-то окрепла... В особенности друг-конюх Алексей и сестра Настя отговаривали:
— Погостить, — говорили, — погости, а насовсем-то зачем? Кто хомут-то чинить будет, да ладить? Тебе одному прародитель такую замечательную профессию оставил.
Но старик только отмахивался:
— К внучке поеду, не видал с рождения. Нянчить буду. Сколько можно одному, да одному?
Настя напоследок обидное сказала:
— Хоть бы уж твой Николушка сам за тобой приехал, раз так.
Как ни продолжали наседать на него сельчане, зажмурился старик, душу в кулак и продал дом.

Сын встретил отца необычайно горячо. Долго звучно целовались в прихожей, даже телефон уронили. Шестилетняя внучка жалась к стенке, с опаской поглядывая на деда. Одноглазый и хромой, он напоминал ей злого пирата в недавнем мультфильме.
Старик увидел, как сноха подтолкнула дочь, и та послушно приблизилась к нему и поцеловала его в щёку. И без того красный лик старика налился свекольным соком, белок единственного его глаза подёрнулся красной паутинкой, и он пустил неожиданную для себя, крупную, как подсолнечное семечко, слезу.
Потом был чай с дороги и тяжёлый ужин с деревенским харчем и водочкой. И был ободрённый спиртным разговор, долгий, не особенно старику понятный.
Запомнились ещё старику в тот день глаза снохи: тусклые, оловянные, и губы, брезгливо опущенные в уголках.

Каждый день он спускался из своей квартиры вниз, заходил в кафе со служебного входа, надевал фуражку с жёлтым муаровым околышем и вместе с напарником Мефодием, таким же, как и он, стариком-калекой, обслуживал посетителей. Мефодий был ядовит и жаден, испытывал сытое удовлетворение жизнью и, в отличие от старика, работой своей был более чем доволен. У Мефодия не хватало двух пальцев на правой руке (были потеряны в детстве на лесопилке), и при ходьбе он припадал на правую ногу. Старик же, наоборот, хромал на левую ногу и был одноглаз.
— Сложить бы нас, — невесело шутил Мефодий, — получился бы один полноценный старик.
Мефодий любил деньги и называл их "шишами", и когда старик называл их «дерьмом собачьим» они ссорились.
— Ежели дерьмо... так давай мне? Не откажусь... Ась?.. Самому, небось, о как нужно... То-то!
Старик молчал. Выходило, что Мефодий прав, а он просто пустобрёх. Его подмывало признаться, но открыться напарнику он не мог.
Чаевые, как ни противился он им, перепадали ему к концу дня неотвратимо. Он нёс их домой жирные, скользкие и ссыпал у себя в комнате в стоящее за шкафом оцинкованное ведро. Каждый раз он при этом испытывал облегчение, будто скидывал с себя грязное, липкое бельё... Наполнявшееся ведро казалось ему символической «чашей унижений», которую ему было отмерено испить до конца дней, неизвестно за какие грехи...
У него появился и мальчишеский азарт — неужто удастся наполнить ведро до краёв?! Он даже поставил это в условие своего решительного шага. Какого? ... Он пока не знал.
Однажды Мефодий объявил старику не без ехидства:
— Ты, между прочим, Николаич, враз в знаменитости вышел. Меня обскакал... Слыхал, как тебя тут посетители-то кличут? Кам-ба-ла! О как!
— Это что же... — старик не знал, что ответить.
— Да рыба это такая, одноглазая вроде как, — с удовольствием пояснил Мефодий.

О том, как он оказался в этой коммунальной квартире, старик старался не вспоминать. Но как ни пытался освободить свои мысли от этого, у него не получалось.
Свою ненужность в доме сына он ощутил на следующий день. Эх, взять бы ему тогда и уехать «по горячему»! А не поехал.
С Николушкой старик виделся теперь урывками. Сразу после смены в таксопарке сын наскоро перекусывал и уезжал по делам на своём подержанном авто. Дел, судя по всему, было много. Иной раз Николушки не было дома и сутки, и двое... Появляясь, он отделывался от отца дежурной фразой: “Как дела?” И ответ вовсе был необязателен.
Лишь дважды Николушка позволил себе большую многословность. Первый раз, когда старика прописали в К..., и второй — спустя несколько месяцев, когда Николушка получил ордер на квартиру.
Лицо его тогда лоснилось, и волосы мокрыми прядями липли к усталому лбу.
— Вот они где у меня. Вот, — говорил Николушка, потрясая кулаком в сторону двери. Он был наполнен какой-то злой радостью.
— Думаешь, просто всё было?!.. Эх... Ничего-то вы не понимаете по своей сельской дремучести. Теперь время другое!.. Счастье светлое ковать надо. Не отходя от кассы, ковать. Просящему да воздастся. Ведь так это записано, где не помню? У-у-у! — Николушка вновь погрозился кулаком в сторону двери. — Я у них её, прям, из горла, вынул... Попробовали не дать, когда все делано как надо! А сколько сил, сколько сил!.. А денег...
Старик заерзал.
— А... — отмахнулся Николушка. — Тебе этого знать не нужно. Разболтаешь или еще, каких глупостей наделаешь по простоте-то своей душевной. Ох уж мне эта ваша простота!
Николушка так глубоко зевнул, что у него щелкнула челюсть.
— Ты не сердись, батя. Лопухи вы все там. Это правда. Я и сам такой был. Сколько жизни попусту потратил с этими вашими сельскими добродетелями?! Вспомнить страшно. Стучался в стены лбом как мотылек, когда другие спокойно входили в двери, на которых было написано: "Посторонним вход воспрещен". Ты понимаешь?..
Не дождавшись ответа, Николушка подмигнул отцу и подытожил:
— А, дремуч ты, батя... В этом и счастье твоё. Честное слово.
Старик не находил, что ответить сыну. Мысленно он перебирал ту канитель, которая предшествовала получению новой трёхкомнатной квартиры. Все эти месяцы Николушка вместе со снохой сочиняли какие-то бумаги. Много бумаг. И все за его подписью. В них надо было просить, угрожать, требовать, ссылаясь на свою инвалидность. Старик подписывал всё не глядя. Дважды сын возил его к нотариусу, там он тоже что-то подписывал... Теперь не упомнить что.
Может, завещание, — думал теперь старик, — много же им по нему достанется. Хомуты, да подпруги — те, что у сестры Насти в сарае валяются, а большего за всю жизнь и не нажил.
Пожить в новой квартире старику не удалось. Причиной тому стал ночной разговор между сыном и снохой...
— Ну что ему с нами? — шептала сноха, и слова её долетали до слуха старика отчётливо, словно и говорились только ему. — Он и сам будет мучиться, и нам жить не даст. Ведь это он на вид... А сколько ещё — один бог знает.
— Замолчи. Какой-никакой, а он отец, — Николушка сказал это довольно резко.
“Какой-никакой…” — подумал старик.
— Что ж я плохого предлагаю? Пусть бы себе комнатку снимал где-нибудь поблизости. Не так уж и дорого… Сторожить бы пристроился. Всё равно делать ему нечего…
Дальше старик не слышал, зарылся в подушки. Сердце колотилось раненой птицей. Заснул под утро. И на излёте сна приснилось ему, будто едет он по метро в телеге, а впряжённый колхозный мерин головой мотает и на людей фыркает. Люди недовольные, расступаются, грозят мерину, а старика как будто не замечают.

Мефодий часто бил ему вопросом в лоб — ядовито:
— Чего не едешь, коль душа томится?.. Брось всё, едь. Шиши тебе не нужны, город не нужен. Сытно слишком!.. Поезжай в глухомань, дрова колоть. Там, тебе гораздо веселее будет.
— Да куда ж я от своих? И сын тут, и внучка… — не обращая внимания на злую иронию напарника, отвечал старик. — А на город я плевал.
— Это, конечно. Сын-то у тебя, ого-го!.. Нужен ты ему, как архиерею чижик. И внучке, дитю неразумному. Брось, Николаич. Не люблю... Стыдно скажи. Ты ведь здесь, вроде как эмигрант… Лучше бы, с меня пример брал. Я второй десяток лет здесь пальтишки бросаю. Пол-России раздел, одел. Деньги у меня есть. При достатке. Телевизор у меня в полстенки. Наслаждаюсь… Я теперь себе все лучшее, импортное покупаю. С водки на коньяк перешел, что получше. Интересно мне жить, хоть и один живу. И жить-то хочется сильней, чем прежде.
"Отжили мы… Зря коптим…" — думал старик на слова Мефодия. Вслух с ним он давно не спорил.

Сын приходил редко. Высыпал на стол дешёвых соевых конфет и вёл наставительные разговоры:
— Не пойму я, что тебе не нравится, отец. Отличное ведь место. Да за такие места, прямо в самом центре, если хочешь знать, люди ещё деньги платят.
— А по мне хуже нет, — отвечал старик. — Пошёл бы куда сторожить, да хрен редьки не слаще. Тоже, какое-нибудь унижение придется терпеть.
— Да, батя, с тобой каши не сваришь. Стыд какой-то выдумал. Неужели приятней хвосты кобылам крутить?.. Чаевые ему не нравятся... То, что тебе их дают, — это форма оплаты труда такая: оклад по ведомости, а остальные наличными. Не привык ты просто, вот и всё. Обвыкнешь. Времена-то новые настают.  Все за деньги!
— Душно мне, — чуть не стонал старик.
— А я говорю — обвыкнешь, спасибо ещё скажешь, — настаивал сын.

Май нагрянул неожиданно — бурный, тёплый и пёстрый, как ярмарка. Старик всё ещё ходил в своём старомодном тяжёлом в рубчик пальто и короткополой шляпе, которую для солидности купил ему сын.
Мария Львовна чувствовала, что в старике бродит смута, и подбивала его на разговоры.
— Всё-таки, что ни говорите, Михаил Николаевич, а в городе Первомай ощущаешь по-особенному: кругом столько нарядных людей, счастливых улыбок. А мы с вами к тому же имеем возможность смотреть народные гуляния не по телевизору, а прямо из окна. Не так ли?
Старик тяжело дышал над чаем и не отвечал.
— Весна — вообще такое время, когда чувствуешь себя совсем по-иному. Мне кажется, мы накануне каких-то значимых перемен. Посмотрите, что теперь говорят на всех углах. Это же новое видение всего!.. И, несмотря на годы, хочется жить и жить. Я даже верю, что сама способна в чём-то начать жить по-иному. Вот брошу есть сладкое, займусь аэробикой. Это смешно, не правда ли?.. И всё-таки наше с вами время отнюдь не прошло.
— Не прошло... На счёт вас — это точно. — отвечал старик, — а мне, Мария Львовна, извините, уж в земельный отдел пора на приём, очередь занимать.
— Какая глупость.
— Да, — подтвердил старик и часто заморгал своим пожелтевшим глазом. — Не вижу я этих прелестей, о которых вы так сладко говорите. Хоть и цветной телевизор, а серое все вокруг... Вот во сне это другое дело. Потому верно и спать мне все больше хочется.
Старик упорно отстаивал свой пессимизм. Мария Львовна, чувствуя, что эту тему развивать бесполезно, искала другую, но разговор, как нарочно, крутился вокруг одного.
— Что ж ваш Николенька? Не заболел ли?
— Делов у него много. Квартиру обделывает... Завтра вот за заказом праздничным придёт.
— Не моё это дело, Михаил Николаевич, но он, мне кажется, у вас не очень-то заботливый сын. Конечно, я понимаю, он сильно занят, ведь молодые сейчас должны встраиваться в новую жизнь... но видеться с отцом раз в месяц это как-то не комильфо. Не по совести точнее.
— Рубли у него в зенках. Не видит ничего, кроме них. Оплёл родного отца, как паук. Книжка ему моя красная нужна, да и...
Старик чуть было не проговорился о чаевых.
— Это ужасно.
— По мне бы он лучше гуляка и мот был, чем вот такой... Дайте-ка, Львовна, чайку ещё.
Оба ненадолго замолчали.
— Скоро праздник Победы... — вздохнула Мария Львовна, чувствуя, что старик крепко и безнадёжно не в духе. — Вы ведь воевали?
— Было дело.
— Я тоже. Служила сначала в роте обеспечения. Полтора года стирала, а потом на радистку училась. Хотели даже забросить в тыл к противнику, но я отказалась. Трусиха. Так и прослужила при штабе армии.
После сказанного оба ненадолго замолкли.
— Пора, однако, — прервал молчание старик, вызволяя из брючного пистона часы на цепочке. — Наплыв сегодня в заведении. Пойду я.

Обычная картина — вход в центральное кафе города был облеплен людьми, не протиснуться. Старик занял своё место за гардеробной стойкой за пять минут до открытия.
Работы в гардеробе мало. Тепло. Знай себе открывай и закрывай дверь. Мефодий до такой степени презирал эти бесплодные летние дни, что заболевая досадой, брал бюллетень. Старик справлялся один.
Но сегодня Мефодий был на месте и скучал в углу, читая "Аргументы и факты".
Впуская первую порцию посетителей, старик вновь подумал о своём решающем шаге, и ему вдруг совершенно неожиданно стало жаль Марию Львовну. "Одинокая она, как и я, жить бы нам вместе, разговоры вести. Хоть и глупая она женщина, но добрая и ласковая..." Едва он закрыл дверь и углубился в свои неуютные мысли, как его побеспокоили. По стеклу кто-то отчаянно барабанил монетой. Мефодий притворился, что не слышит, зевнул и даже закрыл глаза. Старик нехотя покинул гардероб и пошёл выяснять, в чём дело.
Толстенький, низенький пожилой человек с тремя рядами орденских планок по-боксерски пронырнул у него под рукою и оказался в вестибюле.
— Вы что, оглохли? — набросился он на старика, одёргивая с птичьей резвостью полы пиджака. — Не видите?
Тут только старик разглядел на груди низенького звёздочку Героя Советского Союза.
— В... виноват, — сказал старик по-военному, и взгляд его прилип к посетителю. Где-то я его уже как-то видел, - подумал старик, - вроде как даже по местному телевидению, с кем-то уж больно схож, но не понять... И тут словно озарение!.. Лицо эта птичья резвость посетителя вдруг показались ему очень знакомым…
— Лешка! — пронеслось у него в мозгу огненной лентой. — Лешка Карасев!?.. Не уж-то он!.. Почти не изменился!.. Жив?!
Старик лихорадочно собирал в своей памяти портрет далёкого Лешки Карасева. Тот далёкий был такой же юркий. Нет, более юркий, потому что молодой. Теперь в этом пухлом, со складками лишней кожи под глазами лице он, почему-то не напрягаясь, узнавал остроскулое лицо матерщинника Алексея Карасева, которого в разведроте за малый рост все кликали Воробьём. Тот Лешка с трудом вмещался в этого чинного и пузатого, недовольного неторопливостью швейцара, с таким важным видом встряхивавшего полы своего пиджака, будто специально поигрывая золотой звездой.
— Воробей... — слово вышло вязкое, как смола.
   Незнакомец вдруг съёжился и замер, словно ожидая удара. Голова его повернулась на этот раз, как в замедленной съёмке. Он старательно всматривался в старика, и на лице его то загоралась, то гасла едва улавливаемая улыбка. Он замотал головой и проговорил:
— Не узнаю... Плохая память.
— Под Млавой, помнишь? — сказал старик.
Мужчина часто заморгал.
— Как же не помнить. Это там... — он щёлкнул пальцем по звезде. — Было дело... Послушай, ты из артдивизиона? Так?
Покачивая головой, он как живописец, оценивающий натуру, разглядывал искалеченное лицо старика.
— Их тогда авиация на бреющем в лапшу! Мда.
Мужчина вдруг замер, и глаза его в старчески воспалённых веках увеличились и напряглись.
— Егоров? — почти шёпотом сказал он и почему-то оглянулся по сторонам.
— Ты?..  — повторил он не совсем уверенно.
— Я.
Наступила пауза.
— Как это ты? Почему?.. Ведь я же сам видел, что ты... Значит, вот как оно...
Глаза у Карасева заблестели. Он загнул в сторону старика, тот тоже приблизился. Мгновение они ещё смотрели друг на друга и, словно по команде, кинулись друг к другу в объятия.
— Вот как значит, Миша. Вот значит как... — Карасев повторял эту фразу и повторял.
— Ведь тебя-то к герою посмертно хотели было... Да тела твоего не нашли. А ты, значит, вот как брат, взял и выжил. Всем смертям...
— Нет, это не ты, Миша. Не может быть. Через столько лет... — Карасев пустил слезу.
Мефодий ошалело смотрел на обоих.
— Помнишь Резникова?
— Как же... Он мне там в госпиталях снился много раз. Хороший был ротный.
— Убило его, Миша, на следующий день, — Карасев достал пачку дорогих папирос и закурил. — Сейчас мои придут. Я тебя познакомлю. Мы ведь в К... давно переехали. Теперь живу здесь, председательствую в Совете ветеранов. Ты-то как? Вижу. Странно немного…

Трудно было забыть те дни. Воспоминания о них сидели в нем, словно затаясь. Он боялся потревожить их всуе, будто готовил специально для такого вот дня...

В пять часов утра в блиндаж командира разведроты старшего лейтенанта Резникова были вызваны двое разведчиков: гвардии сержант Михаил Егоров и гвардии рядовой Алексей Карасев. Комвзвода усадил разведчиков за стол, на котором дымился в кружках трофейный кофе, и развернул начерченную накануне схему расположения позиций противника. Разговор пошёл о наступлении... Оно было неизбежно. Его ждали.
Каждый раз, укладываясь на ночлег в прелых землянках, разведчики вели разговоры о том, что наступление должно начаться не сегодня-завтра. Но оно все не начиналось. Все томились предчувствием кануна, и сон от того был у каждого чуток и напряжён, как натянутый спусковой крючок.
2-й батальон 412-го полка, занимающий позиции северо-западнее Белашей на левом фланге 108-й стрелковой дивизии, имел уже секретное указание о предполагаемых сроках наступления и готовился к нему с особой тщательностью. К этому обязывала слишком выгодно занятая позиция противника. Немецкая оборона располагалась на возвышенности, и застать её врасплох представлялось делом почти невозможным.
— Проклятые фрицы, к тому же, меняют дислокацию каждую ночь... — сказал Резников. — И в случае, если мы не сможем подавить их огневые точки, потери при наступлении будут неоправданно большими. Ваша задача — каждый раз фиксировать эти точки и ориентиры передавать нам. От вас зависит успех не только всего батальона, но и полка.
То, что предлагал комроты Резников, было рискованно, как и всё в разведке, но шанс на успех был.
Наблюдательным пунктом должен был служить подбитый Т-34. Танк стоял, завалившись на правый бок, всего лишь в четырёхстах метрах от немецких окопов боевого охранения. Надо было только доползти до него, доползти и остаться незамеченными.
В ту же ночь, облачившись в маскхалаты, взяв с собой провизии на трое суток, они уползли в направлении обороны противника. И до утра следующего дня никто не знал о них ничего.

— Помнишь, там, в танке, на вторые сутки тебе вздумалось насвистывать "Трёх танкистов"? — сказал старик.
— А ты за это чуть мне зубы не вышиб, — Карасев улыбнулся и взял старика за руку.
Старик усмехнулся.
— Помню ещё, что днём было ужасно жарко, а ночью до печенок холодно.
— А ещё ты боялся, что у нас кончится вода, а наступление так и не начнётся.
— Да, да... Это помню.

На третий день, на рассвете, едва успев передать предполагаемые ориентиры, они услышали взрывы. Снаряды рвались на немецких позициях. Припав к смотровой щели, Егоров видел, как снаряды ложились точно в цель. Первыми же выстрелами была уничтожена немецкая батарея правого фланга и два пулемётных гнезда. По левому флангу снаряды били наощупь. Воробей орал в рацию, тряс её, но что-то не ладилось... Приёма не было.

Старик до сих пор не помнил, кому из них пришла тогда эта мысль — стрелять из танка... Снаряды были под ногами, и для того, чтобы попасть в цель, надо было только чуть-чуть развернуть башню и бить почти что прямой наводкой.
— Помнишь, когда мы сделали второй выстрел?.. — сказал Карасев. — Я ведь по твоей команде покинул танк, надеясь, что и ты последуешь за мной. Только потом, услышав третий выстрел, я понял, что ты решил использовать весь боезапас... Ты не успел спрыгнуть с танка. Я это видел. Снаряд разорвался у тебя под ногами, взметнув в воздух кусок гусеничной ленты. А потом помню вспышку. Это самого меня контузило, Миша... А теперь говори, говори... Что помнишь сам. Говори!

— Убило, стало быть, Резникова? — переспросил старик. Ему подумалось, что после фронта жизнь обделила его хорошими людьми, такими как Резников или вот, например, Карасев.
— А ведь наша дивизия первой тогда прорвала фронт во всей армии. Этого никто и не ожидал, — Карасев чуть задумался, но вскоре оживился. — Да. Вот и мои идут. Жена и внучка... Куда ты? Познакомлю.
— После смены давай. Видишь, напарник мой сычом смотрит.
— Какой ещё напарник? Хочешь, я улажу всё с твоим начальством? — Карасев осекся и покраснел. Он ощутил горячую волну стыда, словно бы его только что уличили во лжи.

Эту ночь старик не спал. Ему казалось, что встреча, произошедшая накануне, была невероятным сновидением. Она напомнила ему о том, что он, без всякого права забыть, забыл. Ему казалось, что горячие слёзы, которые уронил на его грудь Карасев, когда старик рассказывал о том, как его, контуженного и израненного, подобрали санитары резервной дивизии, брошенной следом в прорыв, предназначались вовсе не для него, а для того далекого и забытого им не по праву гвардии сержанта, которого он теперь так явственно ощущал в себе. Он вспомнил госпиталя и озабоченные лица врачей, колдующих над его искалеченным телом, вспомнил девушку из соседнего села, которая ждала его, но которой он не поверил.
Все вывернулось в нем наизнанку. Он словно переродился, почувствовав молодость и уверенность. Уверенность в том, что в жизни он не последний изгой. Нет! Он тот самый решительный сержант из разведвзвода, в котором тогда, сорок лет назад, в жилах гудела молодая кипучая кровь, сила, ненависть и желание жить.
Красные отсветы зажигали окно. В тишине майской ночи оглушительно грохотали взрывы... Птичий гомон и рокот машин смешивались с гулом, наполнявшим каждую клетку, каждый атом, словно это был единственный в его жизни победный марш.
Он с трудом дождался восьми утра, когда можно было позвонить Карасеву. Телефон и адрес его были на страничке, вырванной из записной книжки боевого друга.
В разговоре Карасев переспросил:
— Значит, два билета тебе до Саратова?
— Два.
— Жди, я сам тебе их привезу.

— Это так неожиданно, — сказала Мария Львовна. Ей казалось, что лицо её пылает.
— Я заказал билеты, их с минуту на минуту привезут — сказал старик, глядя ей прямо в лицо.
— Это так неожиданно, — повторила она. — Так скоро. В таких случаях требуется думать... Впрочем, это безумие.
— Время есть. Это целых десять часов, — сказал он, всё более ощущая в себе решимость.
— Всё это так на вас не похоже. Что случилось? ... Вы прямо помолодели.
— Точно так.
— Как же К...? Как квартира?
— Шут с ними.
Они замолчали. Он смотрел на неё, она — на него.
— Ваша воля отказаться, — старик впервые обратился к Марии Львовне не обыденно, а с каким-то особым пиететом на «вы», — Скажите?
— Нет. Я согласна. Давайте собирать вещи.
После обеда появился Николушка. Он, по обыкновению, отомкнул дверь своим ключом и застал отца за странным занятием. Тот укладывал в свой старомодный фибровый чемодан женскую беличью шубу. От удивления Николушка присвистнул.
— Это что же, батя, в гардеробе, что ли заныкал? — весело сказал Николушка, и тут же испугавшись своей злой шутки подошел к шубе с серьёзным видом, — Ничего шубейка , чья это?.
Старик гневно сверкнул единственным глазом и, не отвечая, продолжал укладываться.
— Ну хватит, хватит. Шуток ты не понимаешь, я знаю.
— Раз знаешь, молчи... Уезжаю я.
— Ну! — Николушка с недоумением посмотрел на чемоданы и сумки, стоявшие в коридоре.
— Давай, батя, книжечку. Отоварюсь, пойду пока, а после поговорим, куда это ты решил вдруг ехать.
Старик развернулся с хрустом в теле. Николушке показалось, будто отец наступил на горсть орехов. Железные пальцы схватили Николушку за шиворот, и его тело, против воли, развернулось и стремительно увлекалось неистовой силой, понеслось по коридору, сшибая чью-то обувь, сваливая на пол пальто, халаты, висевшие на вешалках. Та же сила выбросила его на лестничную клетку.
— Я тебе покажу книжечку! От-то-ва-рюсь! Сволочь родная! — бросил старик фальцетом в раскрытую дверь ошалевшему Николушке. — Чтоб духу твоего не было. Отрекаюсь... Слышишь! Отрекаюсь!
Старик так хватанул дверью, будто в подъезде взорвали петарду. Через тело его словно продернули горячую спутанную струну.
— Вот и всё, — сказал он, выбежавшей на шум Марии Львовне. — Сына прогнал. Совсем один теперь.
Мария Львовна стояла, поджав щеку ладонью, и молчала.
— Ты спускайся вниз с сумками. Жди меня. Я скоро. Чемоданы принесу и пойду такси ловить. Иди, иди... На вокзал меня мой боевой товарищ провожать будет.
Оставалось ведро... Он не знал, что с ним делать. Как и прежде, оно было для него воплощением зла, причиной всех его жизненных неудач. Как жаль, что он не догадался бросить его вдогонку Николушке. Содержимое поблескивало серо-зелёной массой... Перед глазами сразу возникли пухлые, сердобольные руки, двигающие по стойке масляные серо-зеленые монеты. Все эти люди, которых он раздевал и одевал в кафе, показались ему сейчас невероятно чужими и злыми, виновными в том, что он так глупо прожил большую часть своей жизни. Торчал в своей шорной, не высовывался, не переутруждался, прижил с больной вдовой-солдаткой сына, которого теперь выгнал... Ему казалось, что все эти незнакомые люди всегда презирали его, а продукт их презрения — это полунаполненное ведро... «Камбала!» — это всё, что он от них заслужил?!
Он раскрыл настежь окно. Пахнуло смолистым тополиным листом и сырым асфальтом.
Ведро казалось неподъёмным. Старик втянул в грудь воздух и, крякнув, рывком вскинул ведро на подоконник. В позвоночнике что-то хряпнуло, и он почувствовал холодную волну, пробежавшую от поясницы к шее
Внизу, у выступающего козырька входа в кафе, дрожали разноцветные зонты и шляпы. На улице властвовал мелкий, как испарина, пакостник-дождь.
Старик запустил свои крупные ладони в ведро, и, с мыслью о том, что это последняя точка в его городских злоключениях, подбросил вверх первую горсть необычного дождя из монет. Потом ещё, ещё...
— Вот вам, — выплеснув остатки мелочи из ведра, сказал старик и закрыл окно. С тяжестью в груди он сел на край прижатого к окну дивана и впервые за сегодня почувствовал сильное недомогание. Будто под лопатку сунули выстоянную на морозе чугунную болванку. Он посидел, казалось, немного, слушая звуки вокруг. Через стекло слышались визг, крики и свист.
Через несколько минут боль отпустила, и он, оторвав от пола два чемодана, захромал к выходу. Он щелкнул замком, открыл дверь и отпрянул. На пороге стоял высокий усатый милиционер.
— Прошу прощения, сержант Лобов, — представился милиционер. Лицо у него было умное и строгое. — Разрешите войти?
— Разрешаю... — сказал старик, с тревогой угадывая причину появления милиционера. — Только что из этой квартиры совершено злостное хулиганство с угрозой для здоровья и жизни граждан... Злоумышленник, — сержант подозрительно всматривался в лицо старика и продолжал сухим протокольным языком, — выбросил из окна на вход в кафе "Горизонталь" крупную сумму денег в мелкой разменной монете. Трое граждан получили при этом легкие ранения в виде ушибов от монет различного достоинства... Этот гражданин — вы!
— Я им это... назад вернул... Пусти-ка, молодой, я человека жду. На поезд мне надо.
Милиционер загородил выход и захлопнул дверь ногой.
Боль вновь вернулась под лопатку, и старик сел на чемоданы. Он вспомнил, что это, вероятно, осколок, который так и не решились извлечь из него хирурги.
— Пусти ты меня ради Христа, — прошептал он еле слышно. Ему захотелось всё рассказать молодому милиционеру, всё как есть: и что воевал, что старался жить праведно, уважал людей, а Николушка... Так ведь и Николушка был другим. Старику почему-то вспомнилось, как пятилетним, Николушка потерялся в лесу, разыскивая застреленного живодерами соседского кобеля.
— Нет, будем писать протокол, — сухо сказал милиционер и жестом указал старику, чтобы тот прошёл на кухню.
Старик продолжал сидеть, слегка морщась от боли. Боль так и не отпускала. Превозмогая её, он поднялся, и собрался было идти на кухню, как вдруг входная дверь стремительно распахнулась. Повернувшись, старик первым увидел испуганное лицо Марии Львовны.
— Что происходит! —  не успела спросить она как, из-за спины ее выглянул, держащий в руках железнодорожные билеты, Алексей Карасев. Он был одет так же, как и вчера, и на пиджаке его серого сукна поверх трех рядов наградных колодок поблескивала своими острыми лучами золотая звезда Героя Советского Союза.
— Не надо никакого протокола, товарищ сержант, — Карасев вплотную подошел к сержанту, - Как председатель городского Совета ветеранов Великой Отечественной войны, я беру разрешение этого инцидента с моим боевым товарищем на себя и поверьте, все будет по закону.
 На сказанное сержант милиции взял под козырек и со славами:
— Я вас, Алексей Иванович, знаю. Вы у нас два раза в Доме культуры выступали. При вашем поручительстве не могу противодействовать. Так что, желаю здравствовать!
И с этими словами, перекинув свой планшет через плечо, сержант поспешно удалился.

Шел май 1991 года.
И в этот дождливый весенний день старику с непритязательным прозвищем «Камбала» грезилась иная новая жизнь много лучше той, которой жил он с окончания войны до сих пор…

 20 сентября 1985г., Москва               
(в последней редакции от 08.11.2026г.)

* Вадим Неславин - литературный псевдоним подлинного автора произведения: Баскакова Вячеслава Александровича.
Редакторы: Баскаков Вячеслав, Котова(Кирпичева)Ирина