Дрезнер и Кеслер

 Дрезнер и Кеслер
Оказавшись после войны во вновь завоеванном Львове, моя бабка работала терапевтом в поликлинике.
Среди коллег-врачей были две загадочные фигуры: Дрезнер и Кеслер. Они были польскими евреями.  Первая загадка, как они пережили поголовное уничтожение львовских евреев нацистами? Если уезжали, зачем вернулись? Вторая загадка, зачем им был томящийся под властью советов Львов? Положим, и в ПНР был не сахар, но по крайней мере там говорили на их родном польском; там были действительны их врачебные дипломы. В СССР им пришлось учить русский и заочно еще раз заканчивать мединститут. Зачем? В ПНР бывших польских граждан выпускали без разговоров, даже выталкивали.

Один из них был урологом и ухитрялся даже при советской власти иметь частную практику. Пристает к нему фининспектор, Дрезнер (или Кеслер) ему говорит, "Что вы все ко мне ходите? Вот если подхватите триппер или ваш отец не сможет помочиться, тогда и приходите."

Были очень высокой квалификации врачи и в то же время практичные люди. При советской власти, во времена повального и всеобщего дефицита, они не забывали выяснить, чем занимался и чем мог быть полезен пациент. Бабке, не менее практичной, но с более жесткими принципами, они говорили, "Ах, Ольга Карловна, вы совсем не умеете собирать анамнез."

Анамнез
До войны бабка некоторое время трудилась в одной из московских больниц. Был там один молодой врач, любил из себя что-то изображать, с пациентами говорить по-свойски. Вот заходит он в палату, лежит пациент ("больной", как они выражались). Хорошо. Здоровый мужик пожилой, красная рожа, пузо изрядное, борода мужицкая. Молодой доктор спрашивает, "Ну, как то да сё, на что жалуешься, отец?" Мужик отвечает, "Так и так, сынок." Дальше то же самое, доктор - на ты и "отец", мужик доктору тоже тыкает и сынком величает. Доктору совсем не понравилось, говорит, "А ты кем, отец, работаешь?" Тот отвечает, "Сынок, я академик ВАСХНИЛ."

Доктор Теплицкий псих
Во Львове с бабкой работал некто доктор Теплицкий, хороший врач и человек богатырского телосложения. Появились у доктора странности. Например, на трамвайной остановке подходит к девушке и говорит, "Пройдемте со мной, я из КГБ." А потом взял, и собственную мамашу из окна со второго этажа выбросил. Скорая, милиция, мамаша говорит, "Он не при чем, я сама выпрыгнула." Но доктор бушует, на милицию прет. Скрутили с трудом, и что ты думаешь? Шизофрения у доктора. В психушку, естественно, на Культпаркoвскую (так  во Львове это печальное место называется). Лечили, лечили - выходит доктор Тепицкий как новенький. Работает некоторое время в поликлинике, и опять все по новой понеслось, совсем бешеный делается. Так с ним поступили очень гуманно и разумно - перевели врачом-терапевтом на Культпарковскую. Пока все в порядке, он лечит; как болезнь накатит, сразу в смирительную рубашку и в палату. Лучше чем сидеть без дела на инвалидности.

Поморяны
Характер у бабки был жесткий, с начальством, надо думать, не всегда ладила, и вот в 1952 ее отправили на три месяца врачом в глубинку, в Поморяны Золочевского района. Комфорта никакого, даже сравнительно со Львовом, а тогда еще и бандеровцы были. А кроме бандеровцев, было НКВД и подписка на облигации. Проводилась она так: ночью к крестьянам является агент по распространению облигаций, с ним два автоматчика. Подписывайся на столько-то, а не то, сам понимаешь. Подписывались, куда деваться. Если кто удивляется почему на Западной Украине советскую власть не любят, вот пример. А дело было весной.
На следующий день на приeме старая крестьянка жалуется бабке, "Пани, вы старая (это у них такой комплимент, поясняла бабка), вы из Львова (почитался центром разума и цивилизации), посудите сами, откуда у нас весной деньги? Осенью крестьяне и сами бы подписались на заем, без милиции по ночам."
Крестьян поощряли сдавать продукты государству. За сданные яйца и молоко давали особые талоны, на которые в сельмаге давали дефицит. Но многие дефицитные товары не нужны были крестьянам.  Бабка за рубли купила сколько-то талонов, а на них приобрела клетчатый плед, вроде шотландского. Он прослужил лет сорок, не меньше.

Профессор жулик
До войны бабка трудилась в больнице в Сталинграде. Вот приезжает в Сталинград московский доктор наук, профессор. Решил заработать, в сложных случаях его местные доктора приглашают на консилиум, он консультирует - за гонорар, разумеется.  Обычно дело выглядит так: профессор важно сидит, показывают пациента, потом лечащий врач стоя, как мальчик, докладывает свой диагноз и прочее, и московское светило, сделав несколько туманных замечаний, снисходительно одобряет лечение коллеги.  Но выясняется, профессор липовый. Точнее, профессор-то настоящий, но его специальность патологическая анатомия или что-то в этом роде, то есть он никогда никого не лечил.
Так однажды уже одураченный и униженный врач вновь его приглашает на консультацию. Но уже не стоит навытяжку, сидит на больничном белом табурете, рукава у халата закатал, волосатые лапы свои поглаживает.  Ввели пациента. Профессор говорит после осмотра, "Доложите ваш диагноз, коллега." А тот, "Нет, не хочу влиять на ваше мнение. Каков ваш, диагноз, профессор?" И сидит, ухмыляется, волосатые руки поглаживает.

Толстяк
А другой врач в Сталинграде был толстяк и страдал одышкой. Больница была на холме. Вот идут доктора компанией на работу, толстяк еле ползет, останавливается, глазеет по сторонам, вроде пейзажем любуется, говорит, "Ах, какая прекрасная река Волга!" Оттуда вид на Волгу открывался. Так пока наверх доползет, десять раз красоту Волги похвалит. Есть такая прибаутка, жизнь прожить - не поле перейти. Толстяк говаривал, "Поле мне уже не перейти, а жизнь - посмотрим." Это было в 1939 или 1940.