Море на стене...

Выросшая среди равнин и холмов Анжела с детства бредила морем. Ей снились синие волны, крики чаек и солёный ветер, хотя самого моря она никогда в жизни не видела. С отцом они жили на окраине рабочего посёлка городского типа, в старом двухэтажном бараке.

Степан был человеком добрым, тихим, но глубоко несчастным. В посёлке его звали просто «Художник». Когда-то он окончил училище, но жизнь не сложилась, и теперь его таланту находилось применение лишь в оформлении редких вывесок для местных магазинов и выполнении случайных заказов. Свои обиды и нереализованные мечты Степан топил в вине. Пил он часто, но в агрессию это не превращалось — просто становился ещё тише, словно извиняясь за своё нелепое существование. Что до матери, то, по словам отца, она умерла, когда Анжела была совсем маленькой. Как-то девочка с пытливостью ребёнка поинтересовалась, где её могила, но очень быстро поняла, что это, скорей всего, отговорка, а ей как маленькой просто не хотят говорить правду. 

— Пап, а когда мы поедем на море? — часто спрашивала дочка, в очередной раз увидев на экране голубое побережье. Степан смотрел на свои дрожащие руки, на выцветшие обои, прятал глаза и мягко улыбался:

— Обязательно поедем... Вот получу большой заказ — и сразу рванём.

Но Анжела понимала: никакого заказа не будет. Денег в доме едва хватало на еду и на отцовские «чекушки».

Однажды девочка вышла во двор и от неожиданности замерла. Стену их старого дома она не узнала. Вместо надоевшей зелёной краски раскинулось безбрежное, живое море. Синие пенистые волны накатывали прямо на клумбу. А над водой поднималось огромное, тёплое золотое солнце. Прямо по центру картины красовалось окно их кухни.

— Вот тебе море, дочка, — тихо сказал подошедший сзади отец. Он выглядел уставшим, но глаза светились чистой детской радостью. — Если художник не едет к морю, то море едет к нему.

— Плывёт, — смеясь, поправила его Анжела.

— Кто плывёт?

— Ну море плывёт, а не едет.

— Точно, — согласился отец, потрепав дочку по голове.

Осенью Степана не стало — изношенная печень окончательно сдалась. На похороны пришло немного людей, соседи вздыхали и дежурно сочувствовали Анжеле.

Сразу после похорон в бараке поселилась тётя Таня, родная сестра отца. Будучи женщиной практичной и серьёзной, детских восторгов по поводу настенной живописи она не разделяла. Пока оформлялось опекунство, Татьяна деловито распоряжалась в квартире: распродавала скудную мебель и вещи брата, одновременно пытаясь найти покупателя на неликвидное жильё.

Анжела чаще, чем обычно, проводила время во дворе. Осень окрасила девичий виноград на крыльце в сочные красные тона. Листья переплетались с нарисованным солнцем, делая акриловое море живописнее, чем обычно. Наступающая хмурая слякоть была бессильна перед яркими красками Степана, и для девочки эта стена оставалась единственным местом, где папа всё ещё был жив.

В ноябре ударили первые заморозки, а следом повалил густой, тяжёлый снег. Посёлок в одночасье стал белым и монохромным. И только дом Анжелы выделялся среди прочих: со стены по-прежнему дышал свежестью морской прибой, заметный издалека даже сквозь заснеженные ветви деревьев.

В один из таких дней тётя Таня наконец нашла покупателя. Квартиру в бараке отдали за полцены — лишь бы поскорее закрыть вопрос.

— Ну всё, собирай вещи, Анжел, — с явным облегчением сообщила женщина. — Завтра уезжаем ко мне, в райцентр. Там точно будет повеселее.

Утром за ними приехало такси. У самой машины девочка обернулась. На фоне белых сугробов и серого неба папино море сияло как никогда ярко.

Анжела выросла, окончила школу, поступила учиться на океанолога и, конечно, увидела настоящее море. Оно было прекрасным, огромным и шумным. Но каждый раз, оказываясь на берегу, девушка вспоминала залитую солнцем стену старой двухэтажки. И нарисованное папой море.