КиД 13

Родители увезли Алису из дома на три дня в середине недели. Страшно озабоченные, они мгновенно собрали её и сказали, что одна из бабушек очень соскучилась и нужно срочно её навестить. А почему мама всё время плакала — не сказали. Три дня показались Алисе вечностью: соскучившаяся бабушка тоже куда-то пропала, и девочке пришлось общаться с нянькой, которая только и делала, что всё запрещала. Конфеты — нельзя, гулять — нельзя, терминал — опять нельзя. А ещё бегать, топать, отвлекать по пустякам, шуметь. Внешность у няньки была мопсиная: вся фигура в целом, лицо особенно, и зачатки интеллекта такие же. Работала она санитаркой в доме престарелых, видимо, причислив к их числу и Алису.
Тогда Алиса просто скакнула сразу в утро третьего дня. Когда она увидела няньку, на той лица не было: перепугалась до смерти. Её выпученные глаза, казалось, сейчас выпадут окончательно. Родителям Алисы она, конечно, ничего не сказала.
Алиса была на седьмом небе, по дороге домой она трещала без умолку, обращаясь то к одному, то к другому, но родители были чем-то расстроены и говорили мало. Первым делом по приезде Алиса бросилась в кабинет деда, но там было пусто. Часы на столе, изображавшие тройку лошадей, остановились, зато на верхней полке шкафа появилась красивая ваза с именем деда. Но самое обидное: дед, как ей сказали, уехал в командировку надолго, а с ней даже не попрощался.
Дед ходил мрачнее тучи. Ещё бы: вчера он был просто человеком, а сегодня стал призраком, привязанным к бару надёжнее, чем цепью. Теперь он, как и Миллер, может уйти глубже с изнанки, но не может выше. Либо неизвестность, либо жизнь в баре. Ничего не поделаешь: когда-то он сам написал это правило, и оно работает, даже когда его не стало. Закончились прогулки по парку с Алисой.
Алиса, как она там? И словно по волшебству зазвонил телефон. Тот самый таксофон рядом с барной стойкой. Даже отвратительный дребезжащий звонок не мог испортить ему настроение: позвонить сюда можно было только с одного номера — с его «Нокиа».
— Алло! — он даже не замечал, что кричит в трубку.
— Деда, это ты? — сквозь хрипы услышал он родной голос.
— Это я, моя хорошая. Какая же ты умница, что догадалась позвонить! Как у тебя дела?
— Дела у меня хорошо, а когда ты придёшь?
— Боюсь, детка, пока не получится — я далеко сейчас.
— Я скучаю, Деда, приходи скорее.
— Я тоже скучаю, моя хорошая. Ты можешь звонить мне хоть каждый день.
— Хорошо, буду звонить. До свидания, Деда.
— До свидания, детка.
Настроение поганое. Неужели больше не смогу обнять мою ласточку? Если бы знал, что будет так плохо, ни за что бы не согласился на изнанку. Сидеть как на привязи, даже не выйти никуда.
Дед сидел в углу бара, слушал новую пьесу для рояля Миллера и пытался найти выход. Всю жизнь занимался не пойми чем и, казалось, только нашёл себя — и будьте-нате! Всё ведь хорошо было: вон бар какой написал, все персонажи живые. Всё, отписался. И тут его обожгло. Он соскочил со стула и бросился к Миллеру, сидевшему за роялем.
— Дружище, выручай, мне нужны пара листов и карандаш.
Уже через минуту он сидел за столом.
Солнце светило нещадно,
даже в тени не прохладно,
но мне хорошо — ну и ладно.
Пусть зной, пусть жара, солнце жарит —
мне хорошо, и не парит.
Казалось, навек распрощался, с дубовой аллеей расстался, оставил попытки вернуться… Но стоило обернуться, с тоской на судьбу оглянуться — столько лет я не жил, можно просто рехнуться, рехнуться? А может, решиться? Попробую. Вдруг чудо случится?</v>
Дед начал писать — писать так, как он умел, с усердием, какого никогда не хватало. Через час он закончил, отодвинул исписанный лист и произнёс:
— Теперь твоё решение.
Сначала он диктовал миру что делать, а теперь он полностью зависел от его решения. Ждал долго и уже отчаялся и перестал ждать. Он встал и пошёл к стойке, когда заметил краем глаза что-то необычное. Не сразу до Деда дошло, что в окно светит солнце! Откуда на изнанке солнце? Он недоверчиво посмотрел в окно и сел на ближайший диван: за окном шумел город, ходили люди, нещадно жарило солнце.
Старик, всё ещё не веря глазам, подошёл к дверям и вышел на улицу. И его не парила ни изнуряющая жара, ни запах растопленного асфальта. Вообще ничего не было лучше, чем иметь возможность постоять хоть несколько минут под палящим солнцем.
По лицу Деда катились слёзы, но он их не чувствовал.