Любка

Бабе Любе седьмой десяток, она – алкоголичка. Но никто из соседей, даже дети, не называют ее иначе как Любка. Глядя ей в след, когда она тихо бредет по улице нетвердой походкой, они ехидно замечают: «Любка-то опять где-то набралась». Нет, соседи далеко не трезвенники, они тоже не дураки выпить, но они «знают меру», их «праздники» не затягиваются больше чем на пару дней, их семейные сцены не становятся достоянием всей улицы (разве что ближайшие соседи станут невольными свидетелями), и никто из них не валяется на обочине дороги. А вот семейные разборки бабы Любы и ее мужа – деда Леши с интересом наблюдают и ближние и дальние соседи. Дед Алексей выпивает, но не до безобразия и не так часто как его дражайшая половина.
- Дед, - стучит порой сердобольный сосед в низенькое окошечко дома, - иди, твоя Любка возле столба в снегу лежит. Замерзнет еще.
- А-а-а, - дед Алексей встречает далеко не свежую новость трехэтажным матом. – Черт с ней. Может, сдохнет скорее.
Но минут через пятнадцать дед Алеша все же идет и выкапывает Любку из сугроба.
Иной раз, чаще тогда, когда дед Алексей и баба Люба «отдыхают» за бутылочкой вместе, дед «наказывает» свою неблагополучную супругу и вышвыривает ее почти нагишом на улицу. Баба Люба некоторое время неподвижно сидит на обледеневшей дорожке и очумело смотрит на светящееся живым теплом окошко. Потом, кряхтя и бормоча что-то себе под нос, на карачках доползает до двери.
- Тапочки, - кричит она, барабаня в дверь, - т-тапочки хоть дай. Ноги ме-мерзнут.
Стук далеко разносится в ночном морозном воздухе. К окнам ближайших домов прилипают любопытные физиономии соседей. Потеха! Сцена продолжается минут пять. Дед не выдерживает и приоткрывает дверь. Баба Люба пытается втиснутся в узкую щель, но «урок» еще не окончен. Он отталкивает пьяную жену и выкидывает стоптанные тапочки. Баба Люба долго не может встать на ноги, елозя босыми ногами по льду. Наконец она поднимается и надевает один тапочек, второй затерялся где-то в сугробе. Попытки отыскать его в темноте успеха не приносят. Баба Люба прислоняется к шаткому штакетнику палисадника и, поджав одну ногу, долго стоит, покачиваясь и тихо подвывая. Наконец дед Алексей высовывает голову в дверь:
- Заходи!
Но баба Люба уже не в силах оторваться от забора. Дед бесцеремонно затаскивает ее в дом. Представление окончено…
Лет двадцать назад баба Люба была живой румяной женщиной. Весь квартал знал ее как голосистую певунью и хохотушку. Она была неутомима и спора хоть в работе, хоть в веселье. Не Любкой, а Любашей называли ее тогда соседи, и каждый зазывал к себе на именины, крестины, в праздник Первомая, на Новый год. Если она отказывалась, ссылаясь на занятость, на некопаный огород, то соседи всем миром в один день перекапывали ее шесть соток и засаживали картошкой – только уважь, приди на праздник! И она шла.
На гулянке сердечные хозяева ревниво следили, чтобы ее рюмка не оставалась пустой.
- Выпей, Любаша! Не побрезгуй нашим угощеньем. Под водочку-то и голос звонче, и ноги легче.
А муж Алексей подталкивал ее локтем в бок – выпей, уважь…
Год назад дед Алексей умер. Соседи в один голос вынесли Любке приговор: и полгода не протянет – загнется. Некому больше ее в подворотнях подбирать. Но видно силен в ней еще инстинкт самосохранения или просто нет больше необходимости пить со случайными собутыльниками где-то за углом.
Раз в месяц почтальон приносит бабе Любе пенсию. И тогда она оживает. Стоит почтальону скрыться за поворотом, как она следом выпархивает из своего домишки в старой вытянувшейся почти до колен кофте и в тапочках на босу ногу.
- Пенсию получила, - радостно сообщает она соседям. – В магазин сбегаю, продукты куплю.
Лицо ее прямо-таки светится счастьем. В глазах загораются живые искорки, на иссохших щеках появляется румянец - совсем как в прежние годы. Она вся полна радостным ожиданием, вся в предвкушении. В магазине и впрямь баба Люба покупает продукты: крупы побольше, макароны, хлеб. На обратном пути заходит на соседнюю улицу к самогонщице – там подешевле. Самогонщица, зная привычку бабы Любы, подает ей бутылку с мутноватой жидкостью и полную рюмку. За нее плата отдельная. Рюмку баба Люба выпивает не торопясь, смакуя и щурясь от удовольствия, вслушиваясь, как живительная влага обжигает ей желудок, заставляя быстрее бежать старческую кровь. Вот теперь можно не спеша возвращаться домой. По дороге она пробует запеть, но вместо звонкой песни ее горло выдает противный скрежет. Она замолкает, но продолжает тихо улыбаться, шлепая стоптанными тапочками по пыльной дороге и выделывая ногами замысловатые кренделя.
Пенсии хватает примерно на неделю. Неизбежно наступает утро, когда баба Люба просыпается в тяжелейшем похмелье и обнаруживает, что денег больше нет. Она, едва-едва переставляя ноги, поминутно останавливаясь и хватаясь за сердце, идет по соседям от дома к дому.
- Одолжите пять рублей на хлеб, - жалобно просит она, не поднимая глаз. – С пенсии отдам.
Некоторые дают (баба Люба действительно исправно возвращает с пенсии все свои мелкие долги), другие открыто смеются ей в лицо: «Знаем мы твой хлеб!» Через час бабу Любу уже можно видеть бредущей неуверенной походкой к дому. Говорят, собаки на дух не переносят алкоголь, но бабе Любе они почему-то прощают ее слабость. За ней постоянно таскаются все уличные собаки. Даже злобный соседский пес, улизнув от ворчливого хозяина, стремглав несется к бабе Любе, едва приметив ее за поворотом. Он с восторгом налетает на нее, едва не сбивая с ног, и кладет свои здоровенные лапы ей на плечи, лижет старое морщинистое лицо. Баба Люба тихо смеется, треплет пса за уши, что-то нашептывает, дыша ему в морду перегаром и запахом гнилых зубов.
Баба Люба знает: во второй раз денег ей никто не даст. Поэтому на следующее утро она униженно просит самогонщицу налить ей рюмочку: «Дай, Христа ради. Помру ведь!» Та рюмку ей наливает - не хочет брать грех на душу – вдруг и в самом деле помрет. Следующие несколько дней бабы Любы не видно ни на улице, ни во дворе. Соседи то и дело поглядывают на ее домишко; одни с тревогой – жива ли, другие в каком-то злорадном предвкушении – ну, на этот раз точно загнулась! 
Но вот ее седенькая головка и сутулая худая спина в выцветшем халате замелькали в огороде между грядок. «Оклемалась» – ставят диагноз соседи.