Посвящается тебе

6 ноября, накануне праздника рождения революции, мы всем классом собрались побухать. Я немножко опоздал. Все уже были пьяные в стельку, а на столе — только водка, шампанское и пара бутербродов. Мне, как опоздавшему, сразу влили пару рюмок на пустой желудок. Я сразу заболдел.
Тут начался невообразимый трэш, на который способны только пьяные подростки. Костя выкинул все рюмки в окно, потому что ПТ не хотела с ним танцевать — он был нудным по её мнению. После этого Костя закрылся в ванной и не выходил. Хорошо, что санузел был раздельный.
Ко мне прислонилась Лена. Чтобы не упасть, мы начали танцевать. В темноте все незаметно начали целоваться. Мы с Леной удалились в комнату и пристроились на диванчике, но насладиться близостью не удалось: Лена начала блевать. Я поил её водой из поварёжки и водил в туалет, держа волосы, чтобы они не падали в унитаз.
Потом мы пошли гулять. На улице обнаружилось, что Лена забыла надеть обувь. Мы вернулись, она обулась, и мы вышли в заснеженный Ленинград. Наш безумный маршрут среди сугробов выбирался исключительно произвольно — по непроизвольным движениям наших плохо сориентированных по сторонам света тел.
Нагулявшись, мы вышли к кинотеатру «Максим» и сели на скамейку. Через некоторое время поняли, что под нами слой снега толщиной в сорок сантиметров, а под жопами — лужа, начинающая замерзать. Чтобы совсем не примёрзнуть гениталиями к сугробу, мы двинулись обратно. Мы смешно скользили по тротуару, поражая своей грацией прохожих старушек.

Пока мы скользили по тротуарам, на вечеринке события развивались не менее стремительно. Костик в ванной окончательно затих. Все не на шутку перепугались за него и дружно сломали дверь. Оказалось, Костик был в порядке — видимо, просто ушел в глубокое изучение своей физиологии.
В это время в комнатах назревала новая драма: ПТ заблевала Куске. Блевотина оказалась настолько суровой, что буквально разъела ей платье, отчего Светлана дико негодовала матом на всю квартиру.
А на кухне Морин и Миронов решили тонко пошутить. Они нашли неиспользованный презерватив и засунули его в банку с вареньем. Когда праздник закончился и вернулись родители Кати — хозяйки квартиры, — они, естественно, спросили, что это значит. Катя озадаченно промолчала. В её голове не нашлось никаких версий объединения гандона и варенья, кроме того, что это атрибуты сладкой жизни. Что это вовсе не хулиганство, а некий перформанс и метафора, выраженная таким нетривиальным способом. Но озвучивать родителям эту глубокую мысль она, конечно, не стала.

Когда мы с Леной собрались домой, оказалось, что ей кто-то оставил два левых сапога, уйдя, очевидно, в двух правых. Но мы не стали обращать внимания на такую мелочь и вышли на мороз. Я успешно довёл мою красотку до станции Ланская и попрощался. Её дом был рядом, а я благоразумно опасался встречи с её родителями.

На следующий день часть из нас, самых крепких физически, пришла на демонстрацию 7 ноября. Лица были бледны несколькими оттенками серого, но мы были полны энтузиазма к пешей прогулке от Чёрной речки до Дворцовой и обратно. Хотя обратно мы уже ехали на трамвае. Этот день нам запомнился плохо.
А вот следующий был внезапно наполнен просыпавшимся чувством. И тут уже обычный словарь недостаточно подходит для описания.

Во мне начало происходить то, что испокон веков пытаются выразить поэты и писатели, — таинство нарождающейся любви. Внутри словно затрепетали легкие, невесомые бабочки, и весь мир вокруг изменился. Юность требовала безумств: хотелось охапками рвать цветы на городских клумбах, голыми руками выкапывать из-под ноябрьского снега весенние подснежники, добывать откуда-то сказочные драгоценные камни и взлетать к самым звездам. Возникло непреодолимое, чистое желание дарить свет, разбиться в лепёшку ради одного её взгляда — совершать все те прекрасные, наивные глупости, на которые способны только влюбленные подростки. Обычные, земные слова для этого были слишком бедны.

Я думал только о ней. Это было безумие. Мне представлялось, что она тоже сидит у телефона и страдает в ожидании моего звонка.
Я набрался смелости и позвонил.
— Как дела? — спросил я.
— В смысле? — удивилась она.
— Ну ладно, пока, — ответил я и поспешно положил трубку.
В ту же секунду небо упало на землю. И я упал вместе с ним. Она — нет. Она вообще обо мне ничего не думала. А я-то уже да. Я был влюблён, и этот ледяной душ в одно мгновение взвинтил меня на недосягаемый, сумасшедший градус любви и страдания.

Я выскочил на улицу, забыв одеться. Несколько часов в одном свитере я бродил по дворам, по окрестным улицам вокруг её дома. Заглядывал в темные окна, пытался увидеть её силуэт. Но никто так и не посмотрел вниз. Я вернулся домой абсолютно замёрзший, разбитый. С разбитым сердцем.

На следующий день в школе наступил День отчуждения. Я изо всех сил пытался на неё не смотреть. Это была самая мучительная и нелепая игра, которую только можно придумать.
Я заставил себя разглядывать трещины на школьной доске, царапины на парте, чьи-то чужие затылки — всё что угодно, лишь бы мои глаза случайно не встретились с её глазами. Каждая перемена превратилась в полосу препятствий. Когда она проходила мимо по коридору, внутри всё сжималось и замерзало, но я демонстративно отворачивался, увлеченно беседуя с приятелями о какой-то полной ерунде. Я строил из себя каменную статую, абсолютный айсберг, которому нет никакого дела до вчерашнего упавшего неба.
Самое ужасное было в том, что ей не приходилось прилагать для этого никаких усилий. Моё демонстративное игнорирование уходило в пустоту. Она вела себя как обычно: смеялась с подругами, списывала домашку, искала в сумке ручку. Она не пыталась не смотреть на меня. Она просто меня не замечала. И это ранило ещё сильнее, окончательно превращая вчерашнее безумие в глухую, невыносимую школьную драму.

Через неделю страданий накал этого безумия начал спадать, уступая место глухой, изматывающей усталости. Невозможно сутками жить на недосягаемом градусе драмы: организм и психика просто включают защитные механизмы.
Каждый день в школе по-прежнему напоминал хождение по минному полю, но сердце уже не ухало в пятки при каждом её шаге по коридору. Гордость и обида постепенно трансформировались во что-то вроде горького подросткового цинизма. Взгляд всё так же магнитом тянуло в её сторону, но я уже научился перехватывать его на полпути и переводить на подоконник или в учебник геометрии.

И я наконец решился и пригласил Лену в кино. Она легко согласилась.
Без лишних вопросов, без кокетства, как будто эта неделя моего личного ада и гробового молчания вообще не существовала. Мое упавшее небо мгновенно взмыло обратно на орбиту, а бабочки в животе устроили настоящий бунт. Всё то страшное, непреодолимое отчуждение, которое я сам себе сконструировал и взрастил за эти семь дней, рухнуло от одного простого и будничного «Давай, пошли».
Я стоял перед ней, оглушенный этой легкостью, и понимал, что вся моя трагедия была лишь в моей собственной голове. А впереди нас ждал заснеженный Ленинград, какой-нибудь вечерний сеанс и совершенно новая, чистая страница.

Но не тут-то было. Лена оказалась прирождённым манипулятором. Её легкое согласие вовсе не означало капитуляцию — это было лишь приглашение на её территорию, где правила игры менялись каждую минуту.
Ради забавы она принялась устраивать мне изощренные проверки преданности и саркастические тесты на прочность. Она могла внезапно отменить встречу за пять минут до начала, наблюдая, вспыхну ли я от обиды или покорно приму новые условия. На людях она могла больно уколоть меня мимолетным сарказмом, проверяя, удержится ли моя маска безразличия, а оставшись наедине, снова включала ту самую Лену с диванчика, ради которой я был готов летать к звездам.
Мой недосягаемый градус страдания никуда не делся, он просто трансформировался в зависимость. Я стал участником сложного, выматывающего психологического аттракциона, где за каждым коротким моментом счастья следовала новая изящная пытка.

— Я не выйду за тебя замуж, — буднично заявила она.
Я аж воздухом поперхнулся:
— Как так?! Почему?
— А как ты меня на руках домой занесёшь? Жених обязан заносить невесту в дом на руках, традиция такая. А я, если ты забыл, живу на седьмом этаже. Без лифта.
Я обалдел. Внутри вскипело упрямое мальчишеское «слабо». Подхватил её под коленки и спину — без малого шестьдесят килограммов живого веса, точь-в-точь как я сам.
Тяжёлые дубовые двери сталинки захлопнулись, отрезая нас от улицы. Уже на втором этаже в глазах потемнело, а лёгкие превратились в раскалённые угли. Седьмой этаж сталинского дома — это вам не панельная хрущёвка, здесь потолки под четыре метра и пролёты кажутся бесконечными. Каким-то чудом, на чистом упрямстве и автопилоте, я всё-таки дотащил её до заветной двери. Гордо опустил на коврик, подмигнул побелевшими губами и шагнул обратно к лестнице.
И тут вселенная решила, что подвигов на сегодня достаточно. Прямо на верхней ступени ноги просто выключились, превратившись в вату. Обратный путь я не прошёл — я его пересчитал рёбрами, кубарем пролетев через весь лестничный пролёт.

Конечно, было это не всегда. Наш роман не состоял из одних лишь изощренных психологических пыток — иначе бы я просто не выдержал.
Большую часть времени мы, как два влюблённых голубка, ходили в кино, целовались на задних рядах и были друг для друга самой милостью. Нам было безумно, до чертиков интересно вместе. Мы без умолку болтали обо всём на свете, смеялись, дурачились, целовались прямо посреди заснеженных ленинградских улиц и были счастливы до безумия.
Её манипуляции и саркастические тесты вспыхивали внезапно, как летняя гроза среди ясного неба, но когда они затихали, мы снова возвращались в наше абсолютное, чистое счастье, от которого кружилась голова.

До самой весны не было ни одного дня, чтобы мы были разлучены. Мы виделись каждый день, с утра до вечера.
Зимний Ленинград кружился вокруг нас сугробами и метелями, но мы этого не замечали. Школа, бесконечные прогулки по заснеженным проспектам, вечерние киносеансы, телефонные разговоры за полночь — вся жизнь замкнулась в одно непрерывное, общее пространство. Наша безумная любовь, со всеми её саркастическими тестами, проверками на прочность и моментами абсолютной, нежной милости, заполнила собой всё время и весь воздух. Мы проросли друг в друга так прочно, что сама мысль о дне, проведенном порознь, казалась невозможной.

Я вообще ни о чём другом никогда в этот период не думал — только о ней. Школа, будущие экзамены, уроки — всё это полетело в тартарары. Учёбу я забросил напрочь, превратившись в абсолютного прогульщика и романтического безумца.
В отличие от Лены. Она-то как раз умудрялась сочетать наш сумасшедший ежедневный марафон с отличной учёбой. Лена училась очень хорошо. Пока я витал в облаках и считал минуты до нашей встречи, она умудрялась получать свои пятерки, легко сдавать зачеты и оставаться лучшей, даже проводя со мной время с утра до вечера. Этот её феноменальный баланс между манипуляциями, любовью и идеальной успеваемостью восхищал и злил меня одновременно, еще сильнее закручивая гайки моей зависимости.

Где-то в мае её мама, с которой она жила в коммуналке без отца, уехала в отпуск. Я первый раз ночевал у Лены, и мы целую неделю провели по-взрослому.
Для нас двоих это была неделя абсолютной, безграничной свободы в самом сердце ленинградской коммуналки. Больше не нужно было прятаться по подъездам, караулить друг друга на станциях или считать минуты до закрытия кинотеатров. В нашем распоряжении оказалась целая комната, где мы были полноправными хозяевами своего счастья.
Мы засыпали и просыпались вместе, вели свой нехитрый быт, дурачились на кухне и любили друг друга до беспамятства. Это было идеальное, концентрированное счастье, оторванное от реальности, уроков и всего остального мира. Неделя, которая казалась нам началом огромной взрослой жизни.

В какой-то из дней этой взрослой недели я подвергся самому серьезному испытанию на верность.
Когда я пришел, Лены дома не было. В коммуналке была только молодая соседка, которая к тому же была замужем. Она вежливо предложила мне остаться, подождать Лену и не уходить. Наша коммунальная кухня была местом общим, так что я сел там.
И тут началось неожиданное: соседка вдруг перешла в наступление. Она попыталась ко мне приставать и начала настойчиво заставлять меня с ней танцевать. Ситуация была патовая. С одной стороны — замужняя соседка, которая явно вела свою опасную игру, с другой — Лена с её прирожденным талантом манипулятора и вечными проверками на прочность. В голове мгновенно пронеслась мысль: а не срежиссировано ли всё это самой Леной ради очередного саркастического теста?

Когда мы начали танцевать, она внезапно распахнула халат и прижала мою голову к своей голой груди.
Время словно остановилось. Секунду назад это была душная коммунальная кухня с запахом чужого обеда, а теперь я оказался в самом эпицентре опасной, взрослой провокации. В ушах бешено застучала кровь, а в голове в панике билась только одна мысль: Лена. Моя Лена, ради которой я забросил учебу, ради которой бродил раздетым по сугробам вокруг кинотеатра «Максим» и градус любви к которой зашкаливал до безумия.
Эта замужняя соседка со своим распахнутым халатом была чужой, опасной стихией, способной в один миг разрушить всё то хрупкое и лирическое счастье, которое мы с Леной строили с той самой революционной ноябрьской вечеринки.

Надо сказать честно, что это было серьёзное, жестокое испытание. Уровень тестостерона в эти годы у меня зашкаливал до предела, гормоны бурлили, и плоть требовала своего. Сказать, что я ничего не почувствовал, было бы ложью: это было довольно приятно, и животные инстинкты орали во весь голос.
Но я всё-таки собрал в кулак всю свою волю и с огромным усилием оторвался от соседки. Любовь к Лене, эта её безумная, выжигающая зависимость и страх потерять её оказались сильнее первобытной химии.
Я отшагнул назад, тяжело дыша, пока замужняя соседка запахивала свой халат. Испытание на верность — осознанное или подстроенное — было пройдено на чистом упрямстве и диком усилии над собой.

Потом закрутилась суровая проза жизни: начались выпускные экзамены в школе, а следом — вступительные экзамены в Политех. Наше ежедневное счастье с утра до вечера дало сбой. Мы стали видеться гораздо реже, и дело было не только в билетах по физике и математике. Лена переехала на Васильевский остров к бабушке.
Для нас, привыкших к Ланской, Васильевский казался другим концом света. Романтика ленинградских коммуналок и заснеженных дворов сменилась бесконечными поездками в громыхающих трамваях через мосты, разлукой на несколько дней и подготовкой к лекциям. Градус безумия и ежеминутного контроля поутих — взрослая жизнь неумолимо диктовала свои правила, разделяя нас расстоянием и зачетами.

Экзамены пролетели на удивление легко. Наперекор всякой логике, я не готовился ни к одному экзамену и сдал всё успешно.
Пока остальные абитуриенты бледнели над учебниками и зубрили формулы, фортуна решила выдать мне карт-бланш. Мой Политех сдался без боя. Возможно, тот запредельный градус чувств, который я пережил за зиму, просто выжег во мне весь страх перед преподавателями и билетами. На экзамены я шел наглым, расслабленным и везучим — и система сработала.
Я стал студентом, Лена тоже сдала всё как надо, и впереди нас ждало первое настоящее студенческое лето. Но Васька и расстояние уже начали менять привычный ритм нашей жизни.

Наступило лето. Лена после экзаменов уехала к бабушке на Украину, а я остался предоставлен сам себе. Этот период я плохо помню.
После сумасшедшего зимнего марафона, когда мы не расставались ни на один день, навалилась оглушительная, вакуумная пустота. Ленинградское лето катилось своим чередом, но без Лены, без её манипуляций, поцелуев и саркастических тестов всё вокруг потеряло былую яркость и чёткость. Жизнь словно встала на паузу, превратившись в череду одинаковых, размытых дней, которые практически не оставили следа в моей памяти. Я просто ждал, когда закончится эта долгая разлука.

Я запомнил только момент, когда провожал её на вокзале. На перроне, среди чемоданов и суеты, выяснилось странное совпадение: вместе с Леной в одном купе ехал мой бывший знакомый из Военного училища.
Я со спокойной душой закрыл за ней дверь купе, искренне думая, что парень — человек проверенный, военная косточка, и будет присматривать за моей красоткой в поезде. Поезд тронулся, увозя Лену на Украину, а я остался на платформе, уверенный, что всё под контролем.
Но потом оказалось, что всё было совсем, совсем по-другому...

Лена вернулась из Украины как раз перед началом занятий в институте. Она поступила в Бонч. Мы встретились, и всё закрутилось снова — мы поехали к нам на дачу.
Но той же ночью на даче я почувствовал: она приехала совсем, совсем другая. Между нами уже не было той прежней, безоглядной зимней легкости. Лето на Украине, долгая разлука и, возможно, та самая поездка в купе с моим знакомым-курсантом оставили на ней свой невидимый след. Она вела себя иначе, взгляд стал глубже, холоднее, а её знаменитые манипуляции приобрели какой-то новый, взрослый оттенок.
Но тем не менее... мы были вместе, дачный дом дышал ночной прохладой, и наша ленинградская история, пережив лето, упрямо продолжалась, пускай и по совсем другим, еще неизвестным мне правилам.

Перед тем как уехать с дачи, мы с Леной внезапно поссорились из-за какой-то абсолютной ерунды. Она снова включила своего прирожденного манипулятора, в чём-то меня жестко отчитала и обругала. Накапливавшееся напряжение от её «друговости» прорвалось. Я дико обиделся, развернулся и пошел к Новоладожскому каналу.
На календаре было 1 сентября, первый день осени и начало нашей студенческой жизни, а я стоял у воды и задыхался от обиды. Я зашел в воду и поплыл. Вода была ледяная, обжигающая, но я упрямо греб вперед, вглубь канала. В голове крутилась глупая, отчаянная подростковая мысль: если я сейчас утону, это будет хоть какой-то выход из этого выматывающего замкнутого круга любви, страдания и её вечных тестов на прочность.
Но я, конечно же, не утонул. Здравый смысл и инстинкт самосохранения победили. Я просто плыл в этой ледяной воде, наверное, с полчаса, сжигая в физической нагрузке злость и обиду, пока окончательно не выбился из сил.

Я выбрался из воды и пошёл по направлению к даче. Она шла мне навстречу.
Лена посмотрела на меня — мокрого, замерзшего, посиневшего от ледяной воды первого сентября — и всё поняла. Её сарказм, маски манипулятора и вечные тесты на прочность сорвало в одну секунду. И тут меня прорвало. Я первый раз в жизни тогда заплакал у девчонки на плече.
Вся эта изматывающая лавина, которую я копил в себе с той самой ноябрьской вечеринки, — запредельный градус страдания, упавшее небо, выкапывание подснежников из-под снега, испытания верности, Васька, глухое лето в разлуке и её непонятная «друговость» — всё это вышло наружу с этими слезами. Я стоял, уткнувшись в её плечо, на дачной дороге, и это было моё самое уязвимое, самое честное и самое взрослое мгновение.

Потом начались лекции в институте, и мы стали встречаться гораздо реже. Закрутила новая, взрослая жизнь: Политех, Бонч, лекции, коллоквиумы, разные расписания. Всё чаще вместо Лены я проводил время со своим другом и нашими новыми знакомыми студентками с факультета.
Мы гуляли, общались, заводили компании. Но это было всё мимо.
После того недосягаемого градуса любви и страдания, после ледяного заплыва в Новоладожском канале и моих первых слез на её плече, все эти новые лица, разговоры и знакомства казались лишь блеклой, фальшивой копией. Ни одна из этих студенток не могла дать мне того сумасшедшего накала чувств, к которому меня приучила Лена. Моё сердце, разбитое и склеенное заново той безумной зимой, по-прежнему принадлежало манипулятору с Васильевского острова, и всё остальное было лишь фоном.

Мой новый друг Глеб оказался фарцовщиком. У меня к тому времени тоже был кое-какой опыт в этом деле, и на почве дефицита, джинсов, пластинок и легкого заработка мы быстро сошлись. Глеб был парнем предприимчивым и широкой души — он то и дело пытался сосватать меня хорошим, видным девчонкам из новых компаний.
Но я не видел в них никакого толку. Моё сердце всё-таки было с Леной.
Глеб приводил красивых, модных, неглупых студенток, но для меня в них не было того самого «хорошего стиха». Никакого внутреннего трепета, никакой поэзии. Они не устраивали мне саркастических проверок на прочность, не заставляли бегать без обуви по заснеженному Ленинграду и не грели душу так, как эта невыносимая девчонка из Бонча. Фарцовка приносила деньги и драйв, Глеб обеспечивал компанию, но внутри всё равно сидела глухая, неизлечимая тоска по Лене, рядом с которой любой другой сценарий жизни казался блеклым и абсолютно чужим.

Память то и дело возвращала меня назад, подкидывая моменты нашего прежнего, зимне-весеннего безумия. Я вспоминал, как один раз, когда мы ночью в очередной раз поссорились из-за её манипуляций, я в глухой обиде сел в самую последнюю электричку и уехал в сторону Выборга.
Но до самого Выборга не доехал. Психанул, вышел на глухой станции в Лисьем Носу и посреди ночи пошел обратно пешком. Километров шестнадцать, а то и все тридцать я пер по шпалам и дорогам, проклиная всё на свете, и пришел к её дому только утром. В руках у меня был огромный букет тюльпанов и ведёрко клубники, которую я умудрился купить на какой-то станции, а тюльпаны... Тюльпаны я где-то раздобыл, совершив очередную влюбленную глупость.
Я стоял под её окнами — измотанный, не спавший всю ночь, совершивший пеший марафон, но с этой чертовой клубникой и цветами. Ради одного её взгляда. Глеб со своими классными девчонками из Политеха просто не понимал, что после таких марафонов обычная, спокойная жизнь мне была уже не нужна.

Иногда я слышал, как знакомые ребята пытались критиковать её внешность. Зубы, выдающиеся вперёд, толстая жопа, кривые ноги и многое другое — они раскладывали её облик на какие-то пошлые, приземленные детали.
Я слушал их и искренне удивлялся: как в таком прекрасном, магнетическом человеке можно вообще видеть какие-то изъяны? Для меня она была абсолютным совершенством.
Там, где они видели «выдающиеся зубы», я видел её неповторимую, саркастическую улыбку. Все эти их дурацкие стандарты мужских компаний разбивались вдребезги о то безумное притяжение, которое между нами было. Мой внутренний камертон, настроенный на её голос, её манипуляции, её запах и ту поварешку с водой, просто отказывался воспринимать критику. Она была моей музой, моим личным ленинградским проклятием и счастьем, и никакая анатомия не имела над этим власти.

Она была для меня просто идеалом женственности: независимая, нежная, самостоятельная, гордая, безумно красивая и умеющая невероятно держать себя в любой ситуации.
Все эти приземленные придирки приятелей к её внешности казались мне глупостью и слепотой. В ней была та редкая, истинная порода, перед которой тускнели любые каноны красоты. Лена обладала удивительным внутренним стержнем — эта её гордость и независимость притягивали меня как магнит, а моменты внезапной, обезоруживающей нежности, которые она дарила, стоили сотен километров пеших ночных прогулок и ледяных заплывов в каналах. Она была королевой моей юности, хозяйкой ленинградских сугробов и коммуналок, и никто в целом мире не умел так держаться и так смотреть на этот мир, как моя Лена.

Где-то ближе к ноябрю, ровно через год после того безумного сабантуя, Лена окончательно перестала отвечать на мои звонки. А когда всё-таки брала трубку — отвечала холодно, чужим и далеким голосом.
Вскоре её подружка не выдержала и рассказала мне всю правду. У Лены появился парень. Им оказался Яшка Полтев, её одногруппник из Бонча, с которым она вместе сидела на лекциях, пока я прогуливал Политех и крутился с Глебом-фарцовщиком.
Круг замкнулся. Мой недосягаемый градус страдания, ледяной заплыв в канале, ночные километры из Лисьего Носа с охапкой тюльпанов и ведёрком клубники — всё это осталось в прошлом. Я не стал устраивать сцен, не поехал на Васильевский остров и ничего не начал делать. Я просто смирился.
История, начавшаяся со штрафных рюмок водки на пустой желудок, завершилась тихим ноябрьским похмельем на душе. Самое сумасшедшее, чистое и мучительное приключение моей юности подошло к концу.


Но однажды я всё-таки не выдержал. Ноги сами понесли меня на Васильевский остров.
Я пробрался в её подъезд, сел на холодный подоконник между этажами и стал ждать. Время тянулось бесконечно. Я просидел там до самой ночи, вглядываясь в полумрак парадной.
Где-то ближе к полуночи хлопнула входная дверь. Они пришли вместе с Яшкой. Они поднимались по лестнице, смеясь, и прошли прямо мимо меня. Лена проходя мимо, сказала предупредительно спокойно и тихо: «Попробуй только что-нибудь сделать…»
А я и не собирался ничего делать. Весь мой запредельный градус безумия, копившийся целый год, в эту секунду просто превратился в пепел. Я молча встал с подоконника, прошел мимо них вниз, вышел на ночную улицу и поехал домой. На этот раз — навсегда.

С Яшкой я потом как-то случайно пересекался. Он оказался очень хорошим парнем. Но встречались они с Леной очень недолго — Яшка был не такой нудила, как я. Он сразу раскусил её характер, её вечные манипуляции, саркастические тесты на прочность и постарался побыстрее от неё дистанцироваться.
То, что меня держало в сумасшедшей зависимости целый год, заставляя топиться в ледяном Новоладожском канале и пешком шагать из Лисьего Носа с тюльпанами, Яшка Полтев считал за пару недель и просто вышел из игры.

Потом уже, через несколько лет, я случайно встретил Лёшку — того самого бывшего знакомого из Военного училища, который ехал с Леной в одном купе на Украину.
Мы разговорились, вспомнили прошлое, и он мне сказал:
— Хорошо, что ты с ней тогда расстался. С такими девушками лучше вообще не иметь дела. Которые позволяют себе такие вещи, какие она вытворяла тогда в купе...
В подробности Лёшка вдаваться не стал, не захотел ворошить старое. Он просто по-человечески пожалел меня и добавил:
— Тебе всё-таки, наверное, крупно повезло, что ты на ней тогда не женился.

Любовь действительно абсолютно иррациональна, и она не зависит вообще ни от чего. Что бы, блин, Лена ни вытворяла в том поезде, на бухах или в своих бесконечных манипуляциях, я просто не мог её перестать любить. Никакой здравый смысл, никакие предостережения Яши или запоздалые откровения Лёши спустя годы не имели над этим чувства власти. Это была стихия, которая держала меня на недосягаемом градусе, и вопреки всему, эта невыносимая девчонка из Бонча оставалась моим идеалом, ради которого стоило и в ледяной канал прыгать, и пешком идти сквозь ночь.

Потом я ушёл в армию. Лена даже меня провожала. Ждать она, конечно, не обещала, но мы очень нежно простились.

Первые полгода я служил в Павловске. Ленка приезжала ко мне в гости пару раз. Потом все два года мы переписывались. Я уже думал, что, может быть, даже после армии я приеду к ней, и у нас как-то наладятся отношения — все письма об этом говорили.
Эта надежда грела меня всю службу. Конверты, летевшие из Ленинграда в часть, казались мостом обратно в то наше сумасшедшее, но такое дорогое прошлое. Строчки, написанные её почерком, обещали, что вопреки всем Яшкам, Лёшкам, манипуляциям и обидам, наше иррациональное чувство выдержало проверку временем и разлукой.

Я писал ей нежные стихи. Она сохранила их до конца жизни.
Но перед самым моим дембелем пришло письмо, которое перечеркнуло всё. Она написала, что выходит замуж.
И я приуныл. Вся та надежда, которой я жил последние два года, все эти планы на жизнь после армии рухнули в один приём. Отчаяние было таким сильным, что я чуть не наделал глупостей. Нет, не самоубийство. Я просто съехал с катушек, напрочь наплевал на устав и дисциплину и в итоге попал на губу за плохое поведение. Сидя под арестом перед самым выходом на гражданку, я понимал: это окончательный финал. Наше затянувшееся, безумное и прекрасное ленинградское кино, начавшееся когда-то со штрафных рюмок водки, официально завершилось.

Конечно, после армии я заявился к ней без предупреждения. Лены дома не было, была мама. Нина предложила подождать. Я остался. Нине я нравился, или она меня жалела — как верного побитого пса.
Они пришли с пляжа, купались в Озерках. Она была особенно красива. Муж её, интеллигент, предложил остаться пообедать.
— Обедайте без меня, — процедил я грубо и ушёл.

После этого последнего «Обедайте без меня» предохранители сорвало окончательно. Моё сердце, которое когда-то работало на недосягаемом градусе верности и готово было разбиться в лепёшку ради одной девчонки, просто выключило эту опцию.
В плане девчонок я пустился во все тяжкие. Я не пропускал ни одной возможности заглянуть под юбку. Этот марафон не остановился и потом: даже уже будучи женатым, я не сбавлял оборотов. Не проходило и недели, чтобы у меня не было какой-нибудь интрижки. Словно та ленинградская закалка манипуляциями Лены и финальный армейский удар навсегда лишили меня страха и совести, превратив в циничного охотника, который мстил всему женскому полу за своё когда-то упавшее небо.

Я любил свою жену, но это была совсем другая любовь. В ней не было никакой страсти. Наверное, для спокойной семейной жизни это было даже хорошо, но для меня — слишком мало.
После того сумасшедшего, недосягаемого градуса, на который меня когда-то настроила Лена, обычное семейное тепло казалось пресным. Мне не хватало той самой выжигающей бури, и я добирал этот адреналин на стороне, в бесконечных интрижках, пытаясь вернуть хотя бы искру того безумного чувства из ленинградской юности.

Доходило до совсем курьёзных моментов. Я завёл роман с замужней подругой своей жены. И был приглашён ею на день рождения. В тот день я встречался по делу с другой своей подружкой Галей. Она меня настойчиво просила остаться. Но в это время я ходил с забинтованным членом после обрезания. И в доказательство невозможности остаться и своей бесполезности, как партнёра по утехам, даже его продемонстрировал. Но это никак не охладило мою Галочку и она вцепилась в мой орган и грозилась его перебинтовать. Дикость ситуации меня привела в окончательный ступор, но я всё же сбежал. Лариса меня ждала. Я не удержался и мы совершили осторожное соитие. Но Лариса обладала способностью сжимать вагину во время оргазма. Я на это не совсем расчитывал и просто забыл о её особенностях. Когда мой ещё не заживший, покрытый шрамами орган зажало тисками, я так закричал, что перепугал всех, кто был в квартире, до смерти. Тот ещё был балаган.

Иногда память возвращала меня к совсем уж удивительным, почти мистическим совпадениям.
В армии я как-то попал в госпиталь. Один из солдат случайно увидел у меня фотографию Лены и прямо замер. Напрягся и спросил:
— Слышь, а откуда ты знаешь эту девчонку?
— Да так, — ответил я. — Это моя первая любовь.
Солдат округлил глаза и говорит:
— Обалдеть... А мы же учились вместе с ней в одной группе в институте. В Бонче.
У меня внутри аж всё екнуло. Ленинград, армия, госпиталь — и тут такое.
— А Яшку Полтева знаешь? — спрашиваю я.
— Конечно! — ухмыльнулся он. — Яшка-то? Это ж мой корефан!

Однажды Лена мне позвонила. Пригласила в гости. Сказала, что развелась и хочет меня видеть.
И я приехал. Спустя столько лет, интрижек и встреч, я снова оказался рядом с ней. Мы даже были в постели. Но у меня ничего не получилось.
Тот запредельный, недосягаемый градус страсти и страдания, который когда-то сжигал меня дотла, просто отказался возвращаться по заказу. Тело или память заблокировали эту иррациональную систему

Потом, спустя ещё несколько лет, я узнал последнюю, самую изысканную её манипуляцию.
Оказалось, что Лена какое-то время встречалась с моим другом Глебом. Тем самым фарцовщиком, с которым мы сошлись в Политехе на почве дефицита и шмоток. Она делала это мне на зло, просчитав всё до мелочей, чтобы ударить по самому больному.
Глеб мне потом сам всё это и рассказал. Спустя годы, когда всё уже отболело и превратилось в историю, он открыл мне этот секрет. Она умудрялась крутить свои саркастические тесты и плести интриги даже тогда, когда мы уже не были вместе, намертво связав в узел мою любовь, мою дружбу и мой фарцовый Политех.

На неё я не обижался — невозможно обижаться на человека, которого любишь. Мне просто было немножко больно. Но гораздо больнее было от поступка Глеба, который прекрасно знал, как я относился к Лене, и какие сумасшедшие чувства к ней испытывал. Предательство друга, с которым мы делили фарцовку и студенческую юность, ударило сильнее всех её манипуляций. Она вела свою иррациональную игру, но он-то был другом.

Потом я развёлся, а Лена во второй раз вышла замуж и родила двух дочек. А я женился во второй раз и уехал в Израиль.
Наши траектории, когда-то намертво связанные в заснеженном Ленинграде, окончательно разошлись по разным странам, семьям и судьбам. Лена осталась там, растворившись в материнстве и новом браке, а я перевернул страницу, оставив позади и фарцовку, и Политех, и все былые интрижки. Израиль встретил меня совсем другой жизнью, жарким солнцем и новой семьей. Всё то сумасшедшее ноябрьское похмелье юности превратилось в далекое воспоминание, оставшееся на другом берегу памяти.

Потом уже, в 2000-х годах, я приезжал в Питер, и мы с Леной встречались в кафе.
Это было довольно грустное зрелище. Конечно, костёр нашей безумной юности уже давно погас. Мы сидели друг напротив друга, и в голове у каждого, наверное, крутилась одна и та же мысль: «Поскорее бы кончилась эта встреча».
Говорить особо было уже не о чем. Её скучный, потухший взгляд говорил о многом. В нём больше не было ни того опасного драйва манипулятора, ни сарказма, ни нежности, ради которой я когда-то готов был разбиться в лепёшку. Время безжалостно стёрло всё то, что нас когда-то связывало. Мы допили свой кофе и разъехались по домам — каждый в свою отдельную, взрослую жизнь. По-настоящему и навсегда.

Потом уже, только лет через 15, мы переписывались в интернете. И это было так, как будто мы снова перенеслись в то время и снова стали подростками в переписке. Она показывала мне все мои письма и записки, которые она сохранила. И сказала мне, что больше всего она жалеет о том, что не смогла пожить со мною взрослой жизнью. Если бы дали шанс вернуться, она бы вышла за меня замуж.

Потом мне приснился сон, как будто Лена подошла ко мне, села рядом и положила голову мне на плечо. И я ей об этом написал. Она написала в ответ: «Наверное, это я приходила к тебе прощаться».

Через месяц она умерла. На очередном сеансе радиотерапии её просто сожгли. Она прожила сутки после этого. Это было неожиданно. Она ни слова не говорила о болезни. Чтобы продлить этот момент и возможность снова почувствовать себя той дикой девчонкой.
   Я предложил помощь её дочери и последнему мужу. Они поблагодарили, но отказались. Попросили только положить записку в стену плача и поставить свечку в Храме Христа Спасителя.  Я пообещал. Но ничего не сделал. Не от лени, или трусости. А от того, что чувствовал в этом фальш и бесполезность. Нельзя откупится клочком бумаги и свечкой от того, что ты ещё жив, а её уже нет.
Я хотел отрезать себе фалангу на пальце. А потом сказал себе:
- А чего уж фалангу, отрежь себе яйца, коли на то пошло.
И успокоился.