Такая очевидная Тайна

Весна. Сколько их было в моей жизни. А сколько еще будет? Иные весны прошли бледной тенью, другие врезались в память. В молодости, когда весна круглогодично живет в душе, ее приход кажется совершенно естественным. С возрастом, это обновление и возрождение природы воспринимается как чудо, наблюдаешь за ним жадно и с тайной надеждой на то, что нечто похожее может случиться и с тобой.
Питерская весна нечто особенное, со своими особыми запахами и приметами. На улицах и площадях, в окружении дворцов и в глубине обветшалых дворов-колодцев, весна ощущается в воздухе, в посветлевших лицах прохожих, в зябких мини-юбках, облепивших бедра нетерпеливых красавиц, в безуспешных попытках дворников смыть вековую пыль с фасадов домов.
Но даже в мегаполисе наблюдать это ежегодное обыкновенное чудо хочется среди природы.

Ждем-с!
Одно из моих любимых мест – Елагин остров. Здесь, несмотря на холодный ветер с залива, весной пахнет особенно остро. Она, словно, спящая красавица, только-только пробудилась от первого робкого поцелуя солнца, она смущена своей неприбранностью, и томно потягивается, прикрыв глаза пушистыми ресницами верб, но поглядывая сквозь них по сторонам. А ждали ли ее? А рады ли? Она еще не вступила в свои королевские права. Идут лишь первые приготовления: кое-где еще лежит снег в самых тенистых уголках парка неприглядный и серый, как скомканная бумага, и лед цепляется из последних сил в берега прудов и Малой Невки. Знают, что обречены, но упорствуют исключительно из желания досадить. 
Деревья, точно челядь, столпившаяся в предбаннике и нетерпеливо ожидающая раздачи праздничных ливрей – обнаженные и корявые – перешептываются о том, что нынешняя невеста их сиятельного господина могла бы быть и крвше. Уж они-то знают в этом толк! На скольких свадьбах перебывали за свой долгий век!
Первая травка, пробившаяся сквозь прошлогоднюю листву, топорщится в синее небо с отчаянной отвагой острыми иголочками, а тронешь ладонью - она мягкая и шелковистая, словно волосы младенца. Почки на деревьях лопнули, как яичная скорлупа, и из них высунулись зеленые клювики листьев. А совсем вылупиться не решаются. Это, правда, весна? А не погубит ли нас холодный ветер? «Правда! Правда!» - безумным и радостным хором откликаются птицы. «Правда!» - бормочет тяжелый шмель, то ли, забывший за зиму как летать, то ли тяпнувший лишку сладкого нектара первоцветов, а потому постоянно натыкающийся на сучки и ветки. «Весна!» - подтверждает не самая нарядная, но самая прелестная своей «первостью» бабочка. «Весна!» - убеждают крокусы, таращась на мир в удивленном восхищении фиолетовыми глазищами с желтыми зрачками. И этот едва уловимый непередаваемый запах из королевской кухни, щекочущий ноздри и пьянящий предвкушением пира!
Вороны деловито обсуждают обустройство брачного ложа, а вечные приживалки – голуби, пытаются отхватить лакомство, предназначенное синичкам. Но не пролезть птице в маленькое окошечко кормушки!
Их родственники по духу – парковые утки – изображают бурную деятельность – ныряют в прудах, процеживают сквозь клювы талую воду, серебряными зеркалами стоящую в низинах, грузно переливаются с ноги на ногу на берегах водоемов. Но стоит прохожим бросить крошки недоеденной булки, как они с шумом набрасываются, хватают жадно. Халява!
Горожане, согретые первыми теплыми лучами, тоже выбрались в парк и поглядывают в нетерпении на все эти приготовления. Когда же? Когда? «Скоро!» - отзывается синевой отраженного неба Нева. Вот и сверкающая, солнечная дорожка уже расстелена по водной глади.


А весна не торопится, то ли из скромности, то ли из кокетства, обдает напускной холодностью. И солнышко, как испуганный жених, прячется за тучами.
Но проходит неделя. Вот уже лиственницы, облаченные в новые кафтаны, выстроились вдоль дорожек в ожидании тожественной процессии, салютуют острыми пиками макушек в необъятную высь.
Ивы, прикрывшись лишь прозрачным газовым платочком листвы, склонились над прудами, любуются своим отражением.
А люди, словно возбужденные такой откровенной и целомудренной наготой, похватали лодки и неистово гребут, разрезая веслами девственную гладь каналов, и захлебываются адреналином, выстреливая себя в небо на аттракционах.
 Но вот наконец-то!
Эта вечно юная пара, ежегодно вступающая в брак, как в первый раз, с торжеством зашагала по аллеям и площадям, паркам и скверам.

И я там был… Мед, пиво пил…
Не обошла стороной и Павловск.
И показалось, что Павел I, горделиво озирающий окрестности своего дворцового комплекса, вовсе не главный здесь персонаж, он лишь один из толпы восторженных зрителей, забравшийся повыше, чтобы лучше рассмотреть происходящее.
 И грозные львы на ступенях лестницы и у входа царские палаты, жмурятся под ослепительными лучами солнца, томно, как домашние кошки, выгибают облупившиеся под питерскими дождями спины, и загадочно улыбаются каким-то своим львиным мыслям. 
Но самое важное происходит не на дворцовой площади, а там, под сенью деревьев.   Трогательные, нежные подснежники, в белоснежных платьицах и в золотистых камзолах, словно любопытные дети, толпой выбежали на уверенно зазеленевшие полянки и с восхищением наблюдают прекрасную пару, ловят их милостивые взгляды, подставляют головки под ласковые ладони.
Только народившиеся папоротники, словно диковинные инопланетные существа, сконфуженно прячут свои завернутые в спирали волосатые тельца в тени вековых елей. А те пока молчат, не проявляют ни любопытства к происходящему вокруг, ни нетерпения. Нет в этом мире уже ничего, что могло бы их удивить, они все видели, все знают.
Весна рука об руку с солнцем чинно и неспешно проходят к трону. Они одарили всех гостей, всех приласкали. Прозрачная золотисто-зеленая фата невесты, словно дымка, опустилась на кроны деревьев. Но под ней угадывается сдерживаемая страсть, пробужденная горячими поцелуями солнца.

Аллилуйя!
Еще неделя и свадебный пир в разгаре!
Птицы безумолчно поют хвалебные гимны под бодрую барабанную дробь дятла.
 Пчелы, бабочки, комары исполняют свои замысловатые танцы.
 Даже Музы в компании с Аполлоном, давно ставшие придворными бездельниками и забывшие о своем предназначении, внимают этому празднику жизни, чтобы черпать из его источника свое вдохновение.
И, чудится, будто в буйной зелени чащи, играют в веселые игры нимфы с сатирами, а самые отчаянные пускаются в пляс прямо на лесных дорожках, прошмыгивают белками между ног недоумевающих прохожих. 
По водной глади пруда грациозно скользят водомерки, над ними кружат стрекозы.
 У самого берега в прогретой солнцем воде, словно гигантские черные сперматозоиды, кишат головастики.
Скольким из них предстоит стать царевнами-лягушками? И сбросит ли царевна лягушачью кожу?
Весной верится, что все это не только вероятно, но и неизбежно!
 А вокруг пьянящие ароматы.
 Безумствует, кипит белой дурманящей пеной черемуха. И чем больше ее вдыхаешь, тем больше хочется еще и еще.
Вездесущие одуванчики, словно игристое вино, расплесканное опьяненным страстью сиятельным господином, сверкают сочными золотыми брызгами на изумрудном ковре.
И хочется, нежится в этом шелке травы и плескаться, как голубь в лужице, в золотистом вине из одуванчиков.
Березы хлопают от невыразимого восторга в нежные зеленые ладошки. Каждая былинка, мошка, дышит любовью, страстью.
Даже каменный мост изогнулся над речкой в экстазе. Так и замер. И старые ели, напившись хмельной талой воды, вдруг помолодели, зарумянились нежно-зелеными молодыми побегами.
И дремучая сосна, одиноко стоящая на поляне, древняя и мудрая, как мир, нашептала мне свои секреты и приоткрыла завесу тайны всем очевидной.