Клубничный Павлин. Донна Роза! Я старый солдат 8

"Донна Роза! Я старый солдат..." Глава 8

Повисла неловкая пауза. Все промолчали. Все трое. Никто не спросил: «Откуда это  известно?» Все знали. Никто не хотел прикасаться к прошлому. А дядя Кеша готовил свой сценарий по всем законам сцены. Он заранее ловил кайф от финала, который уже созревал  в его голове, по закону жанра.

Алиса запела песенку со своей любимой пластинки, сузыкальной сказки про Алису.

— Я страшно скучаю, я просто без сил.
И мысли приходят — маня, беспокоя, —
Чтоб кто-то куда-то меня пригласил
И там я увидела «что-то такое»!

Дядя Кеша аплодировал, и Алиса поклонилась до земли, а потом решила усилить эффект изящным книксеном. Мы негромко похлопали ей, понурив головы.
— Мамочка, а можно я попозже покушаю? Пусть борщик немножко остынет... Горячее не могу.
Алиса умчалась, не дожидаясь ответа.
— Ну, что, спалила вас малая, а, ребят? — произнёс Иннокентий Зиновьевич усталым, чуть охрипшим голосом. — Как там было у классика, Таня? «Донна Роза, я старый солдат. Я не знаю слов любви». А я-то всё жду, когда же вы проснётесь и снимете свои розовые очки.
Мы молчали, огорошенные столь разительной переменой в самом Зиновьевиче. У меня внутри всё сжалось. Я хотела сказать, крикнуть: «Да кто вы такой? И какое право вы имеете лезть в нашу жизнь? В мою личную жизнь?!»
Но я молчала. Долг гостеприимства радушной хозяйки накладывал табу на любые колкости, грубости, одёргивания.
Из комнаты Алисы голосом Высоцкого звучал зачин песни про антипятов:

«Когда провалишься сквозь землю от стыда-а-а,
Иль поклянёшься — провалиться мне на месте...»
И эти слова были созвучны с тем, что я сейчас испытывала. Стыд. Но не за себя. Самый настоящий «испанский стыд».

Иннокентий продолжил:
— Я не знаю слов любви, Таня, но я знаю слова правды. Я в курсе, ты завтра именинница. Двадцать пять лет. Считай, юбилей. Четверть века. И знаешь, что я тебе скажу? Мы с вами живём в очень мелком и очень пошлом, душном городке. Такая себе маленькая деревня, где все друг друга знают и где никто не может скрыться от завистливых глаз и от шаблонов местечковой морали. И мы с вами — часть этого городка с его сплетнями, пересудами, перетряхиванием чужого постельного белья... И кто же все эти люди? Ведь не только недолюбленные злые бабы, тут и злых мужиков полно. Я тому пример. Да, Таня, я злой. Я очень злой. И не на пустом месте. Эти мелкие людишки мне в своё время сломали здесь жизнь... А в Афгане я потерял не только ногу. Я потерял самого дорогого мне человека. Мою жену. Не законную. Не гражданскую. Не сожительницу. Не по контракту. — Зиновьевич  помолчал. — Я потерял любимую жену. Фронтовую.
Он  встал и  не говоря ни слова, подошёл к окну. Мы сидели, не шевелясь, и тоже молчали.
— Может, налить? — осторожно спросил Серж. — Помянем светлой памяти...
— Налей, — рубанул рукой в воздухе дядя Кеша. — Помянем Алёнку мою, замученную душманами до смерти. Нашего батальонного врача, радистку и разведчицу в одном лице.
Серж разлил водку в три хрустальных рюмки из запотевшей ледяной бутылки. Гостю побольше, а нам — на донышке.
Зиновьевич встал.
— Ну что, помянем, — сказал он негромко. — Не чокаясь. Земля тебе пухом, Алёнушка. Светлой тебе, вечной памяти.
Зиновьевич аккуратно, даже нежно выпил маленькую рюмку «Столичной». Степенно закусил кусочком бородинского хлеба.  Мы пригубили.
Бутерброд с красной икрой Иннокентий брать не стал.
— Так вот, Танюша, Серёжа. Вы уж меня простите, что я со своим ворчанием к вам — в такой день. Знаю, вы и так сегодня замотались. Серёга после ночной так и не отоспался. Да и я, признаться, тоже подустал. Никогда я по стольку в день пешком не ходил. А сегодня — аж два раза. Я ж вообще не на доставке, там только молодые девчата, быстроногие косули... А это я так, сам вызвался. И всё ради вашей этой Лины Золотце. Ради вас. Ради вашей Алисы. Ради вашего чистого и светлого будущего.
Серж потиньку убирал пустые тарелки, стараясь не греметь посудой. Я внимательно слушала. Иннокентий вдруг замолчал, глядя в окно на ветки берёз. Он молчал долго, и мы терпеливо ждали.
— Вы знаете, насколько информированы связисты? — продолжил он. — Вот я вроде простой почтальонишко, шлёп-нога. Придурок контуженный, с ПТСР после Кабула. Пенсия — копейки. Зарплата — меньше, чем у всех. Плчему, я так и не понял. То ли выслуги нет, то ли категория не та. Правда, обещали место завпроизводством, Терентьевна вроде на пенсию окончательно собралась. Так она уже так пять лет собирается. Шансов у меня никаких — вылезти из этой нищеты, из этого почтового ада, из города злопыхателей и доносчиков. А ведь я тоже потомственный атомщик, ЦЭМовец, списанный с основного производства инвалидности. по контузии и  вот эта нога железная.  А группа-то никакая. И ведь я, Серёж, техникум при твоём МИФИ заканчивал. В Обнинске. На одни пятёрки. Думал, дальше учиться пойду.  Не вышло, жить было не на что. Пошёл работать в дом быта, телевизоры чинил.
Я слушала Зиновьевича и ушам своим не верила. Какое преображение! Ещё утром я слышала косноязычного почтальона с его простонародными словечками вроде «евоная барышня», «мотыляться по стране» и тому подобное. И вдруг я слышу грамотную литературную речь хорошо образованного и умного человека.

— И это моих родителей выслали за сто первый километр из Москвы, и обоих с «минусом».  Перед самой войной это было.
— А что такое «с минусом»? — спросила вдруг Алиска, забегая в кухню за укатившимся мячиком.
Серж легко остановил его и отдал в руки девочке.
— Я тебе потом объясню, ладно? Хочешь персик, доча? — спросил он.
— Я — нет, а Дина, наверное, будет, — кивнула Алиса.
(Дина — это её пушистая игрушечная кошка, подарок на четыре года ей от Мигеля, от её любимого «Мигелички»).
Алиса вдруг  бросила жёлтый теннисный мячик дяде Кеше. Шутливо, озорно и ловко, как обезьянка. Кеша молниеносно его поймал. Серж засмеялся.
— Талант не пропьёшь, — сказал он уважительно.
— Эх, Серёга, пропить можно всё что угодно. А тут, скорее, подходит поговорка: «Старый конь борозды не испортит».
— Ладно, товарищи, — махнула Алиса ручкой. — Дина пока спит,  я ей за молочком потом прибегу.
Персик она так и не взяла. Алиска сделала книксен, чмокнула папу в щёку и убежала, придерживая спереди двумя ручками своё длинное принцессино платье.
— За что их выслали и минусовали? — спросил Серж. — Их признали диссидентами?
— Да. Но это сначала. А потом ещё кое-что похуже приписали. А моя мама была простой школьной учительницей. Русского языка и литературы.
«Теперь понятно, — подумала я, — откуда у нашего дяди Кеши вдруг прорезался столь чистый русский язык. И почему он так начитан и образован».
— А отец был учёным и инженером, — продолжал дядя Кеша.  — Так мы с братом и оказались круглыми сиротами. За сто первым километром. Это в Калужской области. Аккурат где сейчас ваш Обнинск.
— Он не наш, — сказал Серж.
— Ну, не ваш, пусть будет наш. Я имел в виду ваш с Линой.
— Тем более не наш с Линой! — закипал Серж.
— Ладно. Ни вам ни нам. Не наш, не ваш. Оборонмаш. Или Средмаш, сами разбирайтесь.
Мне  становилось всё яснее, почему братья-Зиновьевичи попали  с родителями «за сто первый километр от Москвы». Хотя, как и Алиска, я ещё не знала, что  значит «с минусом».  Я собралась было спросить об этом…
Серж сделал мне условный знак рукой: «Потом».
Дядя Кеша попросил воды. Я налила ему компота, не слишком сладкого.
— И что с ними случилось? С вашими родителями? — спросила я.
— Эх, Танюша. Что теперь вспоминать. Отец мой ведь был не простым инженером. И не простым учёным. Он был ядерщиком. Атомщиком, если по-вашему. Я даже свою фамилию не могу вслух произнести. Её «конфисковали» и навсегда похоронили вместе с родителями. А я на подписке.
— А сейчас у вас какая фамилия, можно спросить, дядя Кеша?
— Можно. Чего ж нельзя. Павлин моя фамилия. С ударением на «А». От слова Павел, Павля. В детдоме такую записали. Читала, Таня, у Виктора Драгунского детский рассказ «Англичанин Павля»?
Я  кивнула.
— И я читала! — вставила свои детские пять копеек Алиска. — То есть мне папа читал. Там толстый мальчик Павля совсем английского не знал, а притворялся, что знал.
— Умничка, Алиска. В самое яблочко. Вот и я так. Ничего не знаю, а притворяюсь, что знаю.  А лучше сказать: всё знаю, а притворяюсь, что не знаю.
— Ну, дальше, — тихо попросил Серж. — Беги, Алиска, покорми Дину молочком.
Серж налил ей чашку тёплого молока.
— А привёз нас в детдом наш домоуправ Павля, когда квартиру на Кутузовском забирали, а нас с Гарриком раздетых выставили. Хорошо, хоть на помойку не кинули. Получается, я чей? А ничей. Кто нас привёз, как щенят?  Павля. Значит, я Павлин. И брат тоже. А на сто первом километре мои родители, считай,  и не пожили.
— А как же? — спросила я. — Где они жили?
— А очень просто, Таня. По доносу  приписали тогда отцу измену Родине. И расстреляли.
— Как расстреляли?! — крикнула я в ужасе.
— А вот так, доча. Молча.
Серж подошёл к окну, распахнул его пошире, задёрнув при этом шторы.   —Душно, — сказал Серж.
— Гроза будет,  как пить дать, — предсказал дядя Кеша.
— Давайте перейдём в большую комнату.  Здесь слишком много чужих ушей под окном. Всё же второй этаж.
— Лучше в спальню, предложила я.  В большой комнате – самый  концентрат ушей: окна в двор.
Мы перешли в спальню, где было потише — окна выходили на детсадик и просторный палисадник с нашими цветами.
— Нет слов, — сказал Серж. — Мы понимаем вас, Иннокентий Зиновьевич. Частично, конечно. И мы вам очень сочувствуем. У Тани деда расстреляли в тридцать восьмом.
— Прадеда, Серёж.
— Прадеда. Священномученик он теперь. Церковку его именем  назвали, - ту,  что он на свои деньги построил. В Иркутске портрет его в музеей города висит. Шелашников Василий Николаесия. Второго деда репрессировали в сорок первом — дали десять лет лагерей без права переписки.  А потом в штрафбат сапёром направили. А мои оба деда,  те просто погибли на войне.  Я их так никогда и не увидел. Мамин отец пал смертью героев. Под Обнинском в братской могиле захоронен… Мы с отцом ездили, искали. На стене  — тысячи имён.  А его, видать, пропустили.  По документам дед там есть, а на стене его имени — нет. Забыли, наверно. Писаря… А папин отец, дед Иван, всё же вернулся с войны. Обнял своих. Лёг на кровать и умер.
Вот… мы отчасти понимаем вашу боль, дядя Кеша.
— Эх... Да. Светлой им памяти, нашим родным и близким, героям войны, жертвам террора и репрессий, — сказал дядя Кеша, жестом прося налить.
Серж снова молча налил, и мы пригубили, не чокаясь. Гость степенно выпил.
— Мама ненадолго батю пережила, — продолжил он. — Мне было девять лет, когда мамы не стало. А брату — тринадцать. Детдом... А дальше всё как по нотам. Хорошо ещё, что брат у меня умный, способный и трудолюбивый. Гаррик и сам выучился, и меня выучил, как мог.
— Гаррик — это Феррапонт Зиновьевич, ваш брат?
— Он самый. И что? Гляньте на меня. Ветеран афганской войны с контузией, без ноги, с ранениями. Одинокий. Вдовец. Ни детей, ни внуков. Пятьдесят лет вот завтра уже стукнет. И что у меня за душой?
— Что? — тихо спросила Алиска, незаметно подкравшись к нам в сумеречном свете.
— А нихрена, внученька. Пардон, мадмуазель. Ничего такого. Пенсия грошовая. Тёмная «гостинка» в хрущёвке возле почты. Первый этаж, северная сторона. Ни лучика солнца, ни света — всё застят тополя и сирень. Подъезд с кошачьим ссаньем. Лужи от выходцев из пивбаров с полным мочевым пузырем. Благо им — рядом гастрономы, два пивбара, киоски. И этот бесконечный проходняк . С  утра до вечера — перед моим окошком на работе. С вечера до утра — перед окнами моей берлоги. Работа собачья. Семьи нет и уже не будет.
Но я не к тому веду речь.

— Вы не устали, Иннокентий Зиновьевич? Может, приляжете, я вам постелю на диване.
— Устал, Таня. Ох, как я устал. Но я закончу.


ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

17 октября 2026
Киев.