Шаг девятнадцатый

(продолжение воспоминаний "На пути к себе")


    21 сентября 1969 года согласно с календарём мне исполнилось 30 лет. Чтобы отметить эту дату, у Малахова собрались самые близкие мои друзья, и я насчитал уже 12 человек. Людмила вошла в то же число. А вскоре за этой датой мне пришлось решать ту же проблему, что и с Мурановой. Людмиле тоже позарез хотелось нормальной семьи. И если два года тому назад я был непреклонен, то теперь устои моего сопротивления были ощутимо поколеблены. К тому же Малахов только что женился сам, и я уже чувствовал необходимость куда-то съезжать из его квартиры.
    В Людмиле многое подкупало. Она любила беззаветно. Чтобы от меня не отдаляться и быть ближе к моим кровным интересам, эта девушка наступила на горло своей медицинской песне: пошла на филологический факультет Мурманского пединститута. Теперь в её лице формировалось идеальное содержание писательской жены: она и медик со средним образованием («если ранили друга – перевяжет подруга»), и какой ни на есть, а всё-таки филолог. Трудолюбивая семейная женщина в ней тоже просвечивала. Кроме того, мне просто не хотелось с ней расставаться. Я попробовал заговаривать о гражданском браке, но увидел на её прекрасном лице такую кислятину, что  самому стало стыдновато. И – сдался.
    6 ноября мы расписались. Мне 30, ей 23. Возрастное сочетание тоже было, на мой взгляд, идеальным. В ЦПКТБ я сразу же подал заявление на квартиру. Мне сказали, что дом строится, и однушка в нём нам обеспечена, но пока придётся подождать.
    Ожидали мы поочерёдно в трёх местах. Сначала жили у Малахова двумя семьями, потом снимали комнату, а самые последние месяцы перед получением собственной, жили у моей тёщи, Зои Петровны, которая сама дождалась новой квартиры только что, на несколько месяцев раньше, чем мы.
    И вот, наконец, нам выданы ключи, и мы идём знакомиться с собственным жильём. Наш дом – длинный пятиэтажный светло-серый в полоску, считающийся почему-то экспериментальным – стоит на Новом Плато, возвышающимся над историческим центром Мурманска. Из нашей однушки на пятом этаже – что из комнаты, что из кухни – как на ладошке – площадь Пять углов, за ней железнодорожный вокзал, за ним Морской вокзал и порт, а далее залив, и суда, и сопки на противоположном, западном берегу. Эту картину словно специально  подбирали под мой вкус:

                Из моего окна не вид, а загляденье:
                такая даль видна была ли в День творенья…

    Людмила умеренно разделила мой восторг от раскрывающегося из окна вида, но мысленно уже расставляла нашу несуществующую мебель. В том числе, по-видимому, и детскую кроватку.

    Лето 1970 года в Советском Союзе было омрачено холерой, но именно она (как это кощунственно ни звучит) помогла нам с Людмилой сделать свой первый совместный отпуск незабываемым. 1 октября отменили карантин, наложенный на советское Черноморье, и как раз этим днём начинался наш отпуск. По наводке АБТ, который частенько отдыхал в Пицунде, мы поехали в Абхазию и сняли комнату у грузина Резо Сабанадзе, давнего приятеля Александра Борисовича. Резо заведовал столовой (она же – вечерний ресторанчик) в Пицунде, а жил и вёл хозяйство под боком у Пицунды на территории рыболовецкого то ли колхоза, то ли совхоза. За  комнату мы платили по рублю в сутки, но если учесть всякого рода угощения, исходящие от Резо и его милой семьи, то ещё неизвестно – кто  кому платил. То нам принесут свежайшей жареной барабульки, то с пылу с жару напечённых каштанов, то молодого сухого вина от собственного виноградника, то чачи, которую бабушка Попина тут же при нас и выгоняла из виноградных выжимков. Однажды Резо завлёк нас в свой ресторанчик – по местному обыкновению Сабанадзе считал его своей собственностью – и угостил шикарным ужином с огромными сочащимися купатами  и не менее привлекательными абхазскими винами. Но главное наше везение – это чудесная тёплая солнечная погода все 20 дней октября, пустынные пляжи, на которых изредка попадались только свободно развалившиеся гигантские чёрные свиньи и ещё более редкие человеческие парочки, которым, видимо, повезло так же, как и нам с Людмилой. Мы то купались и загорали, то иногда забирались в горы, чтобы набрать каштанов. Их мы насобирали на целую восьмикилограммовую посылку, которую отослали по своему новому адресу. А ещё, надо признаться, мне на пляже неплохо писа'лось: несколько из тех стихотворений остаются в памяти до сих пор.
    Да, ещё мы выбрали денёк и съездили в Очамчиру, где на военно-морской базе служил срочную младший брат Людмилы Юрий, устроили ему пару часиков гражданского времяпровождения.
    Из Абхазии мы переместились в Николаев, город кораблестроителей, на Людмилину малую родину, откуда она была увезена в Мурманск ещё второклассницей, но тут до сих пор оставались родные дядя и тётя.  Незамужняя тётя Лида работала на почте, а женатый дядя Анатолий настраивал рояли. Здесь нам предстояло не только погостевать, но и купить подходящий самодельный катер, которые в Николаеве строились во множестве. Об этой покупке мы заранее договорились с Ефимовым ещё на Камчатке, собираясь в дальнейшем проводить отпуска на собственном плавсредстве, перегоняя его по рекам поближе к Мурманску. Виталий дал уже и деньги на покупку корпуса. Подходящий двигатель за зиму должен буду приобрести я.
    Из предлагаемых в Николаеве самоделок мы выбрали, по-моему, самый оптимальный для неторопливых путешествий корпус: почти плоскодонный, устойчивый, из бакелизированной фанеры, оклеенной стеклотканью,  наполовину крытый, с готовым рулевым управлением. На носу – огороженное низкими поручнями пространство, вполне достаточное для двух загорающих. Надводной частью будущий катер  напоминал легковой автомобиль. Мы поручили дяде Анатолию переместить корпус поближе к своему дому, и за зиму приобрести двигатель по моему указанию.
    Приятно вспомнить этот отпуск, но ведь отпуска – это только малая часть жизни. Вернувшись в Мурманск, мне вскоре пришлось решать: что дальше делать с основной её частью – с жизнью как таковой.  Разрываться между двумя работами, столь разными по существу, когда каждая требовала если не всего меня, то гораздо больше половины, получалось плохо. Отказаться от стихов, от гуманитарного развития, от освоения литературного мастерства я уже не мог: обнаружив способность к стихосложению, я заполучил и  жгучую потребность, каковой к работе конструктора вовсе не испытывал. Там я уже почувствовал свой потолок, а в стихах, в поэзии, в литературе ещё не знал, не мог узнать. К тому же призвание человека скорее всего находится там, к чему стремится его сердце. Это я сформулировал для себя позднее, а тогда просто почувствовал.
    Рассуждал и по-другому. Если на работу конструктором меня натолкнул всего-навсего главный инженер предприятия, то поэтические способности дал  мне не слесарь Бирюлин и не поэт-модернист  Кузьминский (они лишь помогли обнаружить). Способностями человека распоряжается нечто высшее.
    И я решился. Летом 71-го расстался со своей довольно неплохо оплачиваемой работой. Пошёл в отпуск с последующим увольнением, чтобы  в дальнейшем стать «помощником начальника почтового вагона «Мурманск – Баку», то есть проводником-электриком почтового вагона, на котором  за двухнедельную рабочую поездку тут же  давали почти месячный отдых. Причём, для чтения, обдумывания и даже для бумагомарания, как мне сообщили знающие люди, находится порою  время и в пути.
    Моя тёща, дорогая Зоя Петровна, которая заведовала на судоверфи инструментальным складом и во всём нам помогала – знаю, была крайне недовольна таким  скачком, такой подлостью, такой глупостью с моей  стороны, но Людмила, как настоящая писательская жена, сумела быстренько утихомирить свою маму. А вот тёщин муж Леонид Акулов, боцман тралового флота, за которого Зоя Петровна вышла после смерти отца её детей, – тот сразу меня понял и одобрил.  Он даже в очередном своём рейсе связал для нашего путешествия аккуратный бредешок по типу трала: авось, пригодится.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ