Седьмое

Это не просто день календаря, а особое время года, которое начинается ещё  затемно. Ты встаёшь со своей постели и собираешься идти: завтракаешь тем что оставила тебе мать,  сама уже с ранья убежавшая на работу. Одеваешь вычищенную ею одёжу и достаёшь припрятанный свой галстук. Он  не вполне свеж, а скорее похож на скомканную треугольную тряпицу грязнокрасного цвета. Его мимоходом прячешь в карман до поры  когда  он  понадобиться стать  обязательным атрибутом ученика, хватаешь сумку на ремне через плечо и отправляешься в школу. Вдоль по улице - в сторону  соседнего села. Все эти  твоих каждодневных шесть тысяч шагов в компании со своими сверстниками. Весело и дружно - чего только ни вытворяя по пути.

Но лучше, оставшись одному, взойдя на возвышенность у  старинного кладбища жителей соседствующих селений, увидеть как  далеко, за разрушающейся церквой, вырастают из горизонта сияющие вершины саянских гольцов.

Кто бы предугадал - насколько  же сблизишься ты с ними когда-то?

А пока они - словно тот,  девственно чистый кружевной воротничок на школьном платье вокруг нежной шейки возлюбленной твоей одноклассницы. Может ради только возможности видеть её  ты и ходишь в эту школу - кто же догадывается  об этом наверняка?
В школе же - обыкновенная рутина уроков оживляется приготовлениями к мероприятиям:
День Седьмого Ноября — Красный День Календаря... - звучат в классе слова школяров -Погляди в свое окно:все на улице...
...Красно?
Отнюдь! За окном всё белым бело.
Вот  потому-то весь народ — и млад и стар — и празднует свободу.
Точно!

Это потом что наконец-то пришли  холода, и установился наверняка -  до  самой весны -  снежный покров земли. А значит вот она - свобода.

Теперь нет необходимости ходить по пустеющим полям, набираясь злости от всё никак не откликающихся на твои  - уже вопли! - в пустоту.
-Зорька! Ночка!  - зовёшь своих домашних коров, которых уже давно не выпасает общественный пастух; вот и бродят они где им заблагорассудится, не  всегда надумавшие самим вернуться в свою усадьбу. Так  и обломал бы им рога! Если только найду.

Но как только на эти зорька-ночка! услышишь ответное  мычание, в твоём, вот  только что было сердитом сердце, так и  вспыхивает теплая радость.
Ныне же никого искать не надо. Стоят, голубушки, в стайке, жуют заготовленное им  сено,
 
А в огороде уже убрана и капуста. Крупные кочаны её ещё совсем недавно - по  теплу -    выложены грудой, нашинкованы  светлой стружкой, да рядом и нарезанная морковь краснеет.  Бочка деревянная приготовлена для соленья: нагреты докрасна специально хранимые большие камни-валуны; в полбочки налита колодезная вода - бултых! туда валуны - и забурлила вода, постукивая изнутри себя взрывами пара. 
Сгоряча ещё выливается вода, а саму бочку  накроем чистой холстиной, да и дадим выстояться пока не остынет бочечное нутро. От которого теперь исходит аромат распаренной древесины.  Эту бочку - в погреб зимний, холодный  в соседство с бочкой другой с уже засоленными огурцами. Всё  в неё  укладывается вперемешку: капуста, морковь, пригоршни крупной соли да горстка лаврушки.   Накрываем деревянной крышкой и сверху - валунами - гнёт. Готово! Теперь только зимой нырнёшь, бывало, в погреб с миской. надолбишь  легко поддающейся , хрустящей на зубах, янтарной капусты - чем не еда для человека? В-охотку. Ибо есть ещё и картошка. Да к картошки ещё то - к чему и приближается мой рассказ.

На седьмое появляются у нас на дворе мужики с ножами, приглашённые матушкой для важнейшей миссии. Им надлежит заколоть моего братца, в прокорм которого за  лето сведены мной  заросли крапивы по всей округе. Нарубишь её в корыте в мелкую сочную массу, да добавишь варёной картошки, да присыплешь муки - сам бы ел, да  братцу надо. Его-то успел уже полюбить с той самой весенней поры, когда визгливым поросёночком привезла  матушка в мешке из бурятского улуса. Теперь он на крапиве-то вымахал в здоровенную  свинью, которая  уж и надоела тебе; да вот пришли за её жизнью, и прячется паренёк в подполье, да затыкает себе уши, чтобы только не услышать прощальный  взвизг там, наверху.
Ну вот и всё кончено. Можно тебе и выходить на белый свет. Нет теперь там твоего братца, а  лежит на соломе распростерто успокоившаяся туша, с которой сноровисто работают мастера своего дела.  А воздух вокруг наполняется многообещающим запахом палёной щетины.

Таков уж он, этот примитивный трагизм радости бытия!

Кровь выпущенная в тазик матушка убрала , да из чистого разреза отделяется ей самый лакомый кусок мясца. И она принимается готовить угощение из свеженины. Вскоре уже и аромат вкусноты торопит мастеров. Всё! Туша подвешена на крюке в амбаре, и убойщиков зовут к столу. Но прежде нагретой водой из ковшика сливаю я на руки  мужикам. И с очищенными душой и телом  садимся все вместе за накрытый стол. Матушка, светлая ликом, довольная свершившимся делом. разливает по стаканам доброй её бражки.

- Налей-ка и Витьке - подсказывают мужики - надо вспрыснуть, чтоб хорошо хранилось мясо.

У матушки на глаза набегает тень тревоги с радостью: вот и подрастает сынок, да только бы не пошёл в отца-то своего по этой части.  Напрасны твои опасения, мама.  Всё будет так, как благополучно распорядится нами время.

А пока выпивает твой пионер стаканчик браги и ничуть не пьянеет, а наполняется  тихим удовольствием быть при делах как бы и на равных с этими вот ловкими  мужиками из своей деревни.

Ведь седьмое на дворе - пора перехода к спокойным трудам благостной сибирской зимы. Ибо сделано всё для того чтобы быть уверенным в надёжности своей жизни здесь, сейчас и дальше во все грядущие времена, не впадая там в  экзальтации   переходов к беспросветно бог весть как маячущему будущему.

;09.;11.;2026   7:00